Читать книгу: «Демон нашего времени»

Все истории вымышлены, любое совпадение событий и имён с реальными является случайностью.

Ну как бы.

Пролог

Из заметок Валерии Лапиной, автопутешественницы.

В нескольких километрах от села с названием на букву Ы, которое я так и не смогла запомнить или даже выговорить, стоял придорожный бар у озера под названием Бар у озера.

Удивительно уютное и милое местечко, напоминающее средневековую таверну с их белыми стенами, черепичными крышами, закопчёнными кирпичными трубами и резными вывесками.

Внутри радовал желтоватый свет от десятка свечей и огромной круглой люстры. Деревянная мебель, несколько неизвестных мне гербов, весящих недалеко от медвежьей шкуры, возвращали в лихой XVI век, единственным напоминанием XXI века был бар с необычайно богатым ассортиментом и для нашего времени.

Я села за столик. В меню на меня посмотрели кусочек пирога с дичью и чашечка кофе.

Джинсы, кеды и телефоны немногочисленных посетителей контрастировали с помещением, как если бы бар смешал в себе коктейль времён. Но открылась дверь, и тонкую гармонию веков нарушил парень в чёрном костюме.

Потом рассказывали, что он сбежал из тюрьмы или психиатрической лечебницы, или даже из ада – много потом ходило слухов.

Он потребовал двадцать первый коктейль – бармен такого не знал. Парень зашёл за стойку, в руках замелькали бутылки и прочие предметы: водка, лёд, шейкер, мартини, какой-то ликёр. Набычившийся, вопящий бармен, похоже, ужаса на парня не внушал и молодой человек преспокойно закончил свои дела. В бокал для мартини погрузилась маленькая красная вишенка, и парень уселся за стойку.

Всё в нём было не так. Хороший чёрный и изрезанный костюм, пропитанная кровью белая рубашка, грязный красный галстук, лохматые тёмные волосы, лицо в шрамах и кровоподтёках, число 46 на шее.

Ножка бокала дёрнулась вверх – алкоголь и вишенка исчезли. Парень-46 попросил повторить. Бармен предложил гостю уйти, сказав, что тот не получит двадцать второй коктейль. Это-то молодого человека и взбесило, он стал объяснять, что двадцать второй коктейль ему не нужен – ему нужен двадцать первый и это не номер, а название.

Один из посетителей решил вмешаться – мужчина положил руку на плечо разгорячившегося гостя. Парень-46 перехватил её, повалил бедолагу на стойку и, мамой клянусь, собирался выбить плечо из сустава, но бармен поднял нож. Парень-46 улыбнулся, никакого страха, лишь безумный взгляд. Мужчина-заступник рухнул. Парень-46 наклонился к лезвию. Рука обхватила, дрожащие кисти бармена. 46-й направил остриё себе в грудь, морально парализовал бармена и просто забрал нож.

Он разглядывал нож, а глаза грустные и спокойные как будто говорили, что видели гораздо больше страшного.

Весь бар смотрел, не решаясь пошевелиться или даже вздохнуть. Взгляд 46-го поравнялся с моим. Я опустила голову – волна холода пронеслась по телу, волна мурашек, затем ещё одна и ещё. Он словно видел меня насквозь и знал обо мне всё. Грудь разрывалась от непонятных эмоций. Стало страшно и почему-то стыдно.

Я подняла глаза. Он лишь смотрел, а я описалась.

Резким движением девушка в чёрном выхватила нож из его рук.

Они приехали вместе. И не иначе как из преисподней. Оголённые запястья девушки украшали татуировки, волосы цвета вороньего пера даже при желтоватом освещении играли синими оттенками. Она извинилась и все увидели вампирские клыки и змеиный язык.

Они ушли. А я долго сидела, уставившись в мокрые джинсы, и впервые за полгода позвонила домой.

***

Странные они были. Но по необъяснимым для самой себя причинам к ним тянуло.

Намного позже я открыла небольшую книжку, которую передал мне парень-46, и поняла, что обязана рассказать его историю: то немногое, что он открыл во время знакомства и всё то, что написано в его дневнике.

Пожалуй, на этом я закончу, чтобы смог начать он.

Глава I

Это мой обычный день.

Последний обычный день, когда я жил правильно, вроде как.

Воспоминания близки к послепохмельным – приятные на фоне сегодняшнего самоощущения.

Подъем в 7:40.

Я просыпаюсь в 7:29, к плечу прижимается Билли Боб. За окном: ярко-голубое небо, стремящиеся ввысь многоэтажные здания и разноцветные блики – обещают хороший день. Я закрываю глаза, по лицу пробегают тёплые солнечные зайчики, отражённые от вазы, именуемой также как ваза холостяка, по факту это бонг, приспособленный под цветы. Давно хотел его переставить подальше.

7:40 – звонит будильник. Я встаю. Просыпается и Билли Боб.

Музыка.

По дому разливается приятная мелодия.

Я варю кофе.

Иду в ванную комнату. Если не почищу зубы и не выпью кофе, значит, утра у меня не было. Зубная нить падает в мусорное ведро, я направляюсь на кухню.

Нотки инди.

Землистый аромат, пробуждает полностью, почти. Чёрная жидкость в чашке, отличается от обычного растворимого кофе, как Боинг от Кукурузника. Кофе насыщен, немного напоминает сироп и сам задерживается во рту.

Бодрящий напиток, утренняя почта в телефоне и Билли Боб на моих коленях. Ему нравится крутиться возле меня. Честно скажу, что не помню, как мы познакомились, но вот уже который месяц этот белый кролик живёт со мной.

Нотки Франции – нет, я не в ней, поёт Zaz.

Дальше душ и бритье. В шкафчике над раковиной лежит опасная бритва, кисточка-помазок из барсучьей шерсти, чашечка для взбивания, ремни для правки и прочие мелочи.

Уважаю классику. У меня есть и обычная бритва, но как по мне, так и одно лезвие вполне справляется со своей задачей.

Ноты рока.

После гигиенических процедур я ем наскоро приготовленный омлет с беконом. Билли Боб, как всегда, моя компания за завтраком. Сейчас он жрёт греческий салат. Хорошо устроился ушастый.

Трапеза окончена и мы подходим к комоду. На всех часах в верхнем ящике 8:50.

Билли Боб смотрит в стену, я выбираю часы: корпуса из стали, золота, титана; ремешки различных материалов и расцветок; есть классические и спортивные.

Кожаный ремешок чёрного цвета и круглый корпус из белого золота, водонепроницаемость до пятидесяти метров – всё это родом из Швейцарии.

Нотки хорошего дня.

Я в трусах и носках достаю из шкафа тёмно-серый костюм-тройка, сшитый на заказ.

Музыка наполняет всё.

Мои ноты.

Я надеваю брюки, вставляю чёрный кожаный ремень, просовываю запонки из нержавеющей стали в белоснежные манжеты рубашки.

Выбираю из множества галстуков: широкий чёрный в мелкий серый горошек. Завязываю симметричный узел Виндзор.

Застёгиваю жилет. Накидываю пиджак. Обуваю чёрные оксфорды ручной работы.

Сотни мелочей заполняют мою жизнь.

Я оставляю Билли Боба за главного.

8:59 – выхожу.

***

Доброе утро. Добрый день. Добрый вечер – вот что вы услышите от меня в первую очередь. Вы услышите это сразу, как швейцар откроет огромную дверь, и вы окажетесь внутри отеля, где тут же почувствуете величие этого здания и ощутите себя невероятно маленьким. После ваших первых шагов, к вам подойдёт молодой человек двадцати семи лет, аккуратно подстриженный, гладковыбритый, у него дорогие часы, всегда чистая обувь и превосходный костюм – Добрый день, утро или вечер, – говорю я.

***

– Добрый вечер.

– Не такой уж он и добрый.

– Мы это исправим.

***

Я метрдотель в пятизвёздочном отеле.

Моя работа угождать вам, сделать пребывание здесь не как в сказке, а как в голливудском фильме, вашем фильме. Выбирайте жанр: комедия, приключения, семейный, эротика, порно – я ваш режиссёр.

На самом деле тут мало чего искреннего. Все новички отвечают по бумажке: Добрый день, Иван Иванович. Рады видеть вас. Позвольте порекомендовать… Доброго дня, приятного аппетита, и почешите мои яйца. Прекрасный выбор. Персонал обязан сказать, что гость сделал прекрасный выбор, какую бы чушь тот ни придумал. Например, одно время было модным заказывать на баре джин и просить украсить его долькой огурца. Маленький ликбез: далеко не весь джин в своей основе имеет огурец, но однажды в рекламной кампании определённый джин решили выделить именно этим, и а-ля-оп напиток со свежим огурчиком в украшательствах взял свою нишу. Это не более чем кожура лимона в коктейлях, покусанное яблоко на телефоне, бренд, бред, но коли гость просит, мы нарисуем эту волнистую галочку на его дешёвых кроссовках.

Короче, гость всегда прав – так учат вас. Я учу – гость всегда неправ, но об этом ему знать необязательно.

В любом случае это лишь шоу, в которое играет всё цивилизованное человечество. Если откинуть юношеское бунтарство и вклиниться в эту систему большой шестерёнкой зубчик к зубчику – тут очень даже неплохо.

Хотя бывают и исключения из правил: один гость сказал, что с майонезом лобстер вкусней – он прав, признаюсь.

***

9:20 – я в отеле, готов к утреннему обходу: проверить бар, зал ресторана, каждую мелочь, вплоть до герметичности бутылок в холодильниках номеров – в принципе, я могу ничего не делать, но сегодня есть настроение, плюс нужно держать персонал в форме и не давать им расслабляться. Попутно я приветствую сотрудников.

– Здорова, Илюха. Что за мужик сидит? Предложи ему кофе. – Илья наш консьерж, хороший малый, любит кокаин, проституток и есть взбитые сливки из баллона, боится взгляда чихуахуа.

Гладкая подошва моих туфель, не предназначенная, собственно, для всего, мягко щёлкает по блестящему полу.

– Доброе утро, Ванёк, расстегни нижнюю пуговицу пиджака, – охранник, не курит, не пьёт, любит спортзал и находиться в спортзале. Вечно сидит на чем-нибудь: станаболе, простанозоле, метилтриенолоне. Чувства юмора он не имеет, в отличие от своих барыг, его станабол мятный или апельсиновый и на вид очень напоминает Тик-Так, простанозол выглядит как капсулы простанозола 2006 года изготовления – тут почти всё нормально, метилтриенолон обычная аскорбиновая кислота, тем лучше – здоровей будет.

Номера идеальны – просто армейская дисциплина. Пугает, когда подчинённые ответственней начальства – ну да по фигу.

– Здравствуй. Как твои дела? – это горничная, не помню, как её зовут, что-то очень нерусское: Кюрегей, Кюрей, Кюор-чего-то-там – не помню. Внешне симпатичная девчонка. Ещё ничего о ней не знаю – пока.

По идее, у меня должен быть сменщик, а у диплома о высшем образовании смысл – но кого это волнует?

Мимо проходит стадо напуганных овечек – стажёров, я здороваюсь, но знаю, что завтра уже половины из них не будет. Когда я устраивался такого не было, иначе бы я не прошёл. Сейчас у нас есть менеджер по обучению и постоянные толпы стажёров.

– Здорова, Утюг. Без происшествий? – начальник охраны, огромный и весёлый от природы дядька. Почему его зовут Утюг никто не знает, но называют все и у каждого есть своя теория: кто-то говорит, что это из-за формы его черепа, кто-то, что в 90-е он пытал людей утюгом – эти и многие другие теории рождаются в нашем отеле чуть ли не каждый день и обычно их распространителем является сам Утюг.

Я подбираюсь к ресторану, но сначала бар. На моих глазах бармен торгует из-под полы. Умница какой! Я спрашиваю:

– Что у нас в ТОПЕ?

– Что? – переспрашивает Макс. Что можно сказать о Максе? С утра он любит Кровавую Мэри, по вечерам Маргариту, по пятницам водку, по субботам что-нибудь с Егерьмайстером, и всю неделю спиды. Короче говоря, адекватный Макс – это что-то очень нереальное, тем не менее он всегда в компитенте, всегда трудоспособен и всегда интересный собеседник. Хотя когда-нибудь он сорвётся. Серьёзный разговор у нас ещё впереди.

– Что в ТОП-листе? – повторяю я.

– Ааа… – просекает он. – Привиледжио.

– Много взяли? – спрашиваю я.

– Четыре бутылки за ночь.

Вся фишка в том, что нет никакого из-под полы. И не потому, что об этом знает метрдотель, а потому, что современный человек уже до тошноты прикормлен скидками и акциями. Так как же заставить его проглотить червячка? Сказать, что это немного незаконно. Ох, его глаза сразу загораются. Во-первых, он выходит на доверительный разговор, ведь только он посвящён в этот секрет. Во-вторых, ничем не рискуя, он может купить хорошее вино, по хорошей цене. По хорошей цене для нас.

– Здорова, Антон, – официант останавливается передо мной. – Не томи, что ты хотел?

– Извини, не одолжишь мне пять тысяч?

Я отсчитываю купюры.

– Отдашь с зарплаты. Или лучше с чаевых. Намёк понят?

– Работать лучше?

– В яблочко.

Антон молодой и кучерявый, вечно улыбающийся и витающий в облаках официант, ничего криминального за ним я так и не заметил. Ответственный работник.

После получасового обхода, я на кухне, повар Ара, подаёт мне лосося с бокалом белого вина. Ара наш армянский повар, которого мы часто выдаём за итальянца. Он любит готовить – и готовит, любит выпить пару бокалов за ужином – и выпивает за ужином, обедом и завтраком. Также он любит спорить – и это мне в нём нравится.

Кстати, то что недоедено шеф-поваром, поварами, барменами, метрдотелем, официантами, горничными мы не выбрасываем – остатки с кухни для зеков. Не то чтобы для зеков просто как-то ресторан отеля выиграл тендер на поставку еды в спецприёмник временного содержания по административному наказанию. И теперь мы кормим ещё и бедолаг, отбывающих свои десять или сколько-то-там суток. Однако остаётся еда непригодная и для них. Выбрасываем ли мы её? Нет. В этом мире можно продать всё, ну а если и не продать, то обменять – за городом есть прекрасная свиноферма. И получается, что мы сами отчасти кормим наше будущее мясо. Безотходное производство.

***

С 10:30 до 12:30 бумажная работа. Работа – громко сказано, с 10:30 до 11:00 я действительно занят, а всё остальное время брожу в интернете.

Сейчас отель почти пуст, поэтому до обеда меня никто не беспокоит.

Устав от дел, я направляюсь на кухню.

Ара встречает меня стейком с кровью. Пока я орудую вилкой и ножом, он делится сплетнями. Новость недели:

– Антон увлёкся новой горничной, – говорит он.

В двух словах мы обсуждаем её внешность, его шансы и заключаем пари. Я утверждаю, что через неделю они переспят, Ара предполагает, что нет – в любом случае проигравший спор весь день проработает официантом.

Пообедав и изрядно позабавившись новым пари, я направляюсь в зал ресторана.

Антон сидит без дела.

– Вечером подойди к бару, и попроси у Макса бутылку хорошего вина – это за мой счёт. Только не вздумай выпить его в одиночку, – говорю я.

Он смотрит огромными глазами, слегка приоткрывает рот.

– Спасибо.

– Подарок от метрдотеля, – улыбаюсь я.

***

В холле я натыкаюсь на девушку с чемоданом.

Бездельники, пять звёзд, а она сама пытается справиться со своим чемоданом. Девушка лет двадцати трёх, на ней бежевый пиджак, коротенькие шортики с тонким пояском. Рост 165 – 167 сантиметров с вычетом каблуков, хорошенькие ножки. Сама она стройная и чертовски милая во всём – эти мысли пролетают за пару секунд до того, как я предлагаю свою помощь.

Мы направляемся на улицу, обмениваясь любезностями.

Мимо проходит охранник, и я улавливаю запах спиртного – вида не подаю.

Ожидая машину, мы мило общаемся. Во время разговора, она активно жестикулирует – я нахожу это удивительно привлекательным. Её французский маникюр то и дело мелькает перед глазами.

Машина подъезжает через несколько минут.

Девушка принимает вежливость за флирт, и перед отъездом мы обмениваемся телефонами.

***

В отель я не вхожу – залетаю.

Хватаю за руку Диму-охранника, странно, что я не видел его утром, он пьян в стельку, изначальный запах спиртного преображается в стойкий перегар.

Он немного выше меня и много больше. Здоровый мужик, который упирается, как ребёнок. Еле дойдя до комнаты охраны, я толкаю его внутрь. На диване валяется Ванёк. Я прошу его позвать Утюга.

Как только Ванёк выходит из комнаты, Димон начинает обкладывать меня благим матом. Как ни стараюсь – не могу уловить ход его мысли.

В комнате есть мой шкафчик. В то время как мне пытаются доказать непонятно что, я открываю дверцу и нащупываю рукоятку на верхней полке, мой пистолет – Кольт М1911. В отличие от стандартных образцов эта модель, легче, с пластиковым корпусом и она бесшумна при стрельбе. Я немного приподнимаю пистолет, определяю по весу, что он заряжен. Незаметно для Димы расстёгиваю пиджак и засовываю оружие за пояс.

Димон подходит ко мне впритык, орет, я узнаю, что я пижон, мне всё досталось просто так, я баловень судьбы, и не будь я начальником, он бы меня отделал.

– Иди проспись, – говорю, но он прёт, как Титаник на айсберг.

Тогда я достаю пистолет и направляю ему в живот. Лицо охранника меняется, наглость пропадает, взгляд трезвеет, он отступает.

Кстати, иногда я веду себя как идиот.

Мы стоим молча и смотрим: я на его лицо, он на пистолет. Время идёт, охранник ухмыляется и снова смотрит на меня пьяным взглядом. Думает, не выстрелю.

Пистолет по-прежнему направлен на его живот. Спусковой механизм довольно тугой, поэтому я резко нажимаю пальцем. Мокрое пятно моментально растекается по его рубашке. Я направляю пистолет выше, тоненькая струйка воды бьёт в лицо.

Кстати, иногда я веду себя как полный идиот и да, это водный пистолет.

Я смотрю на мокро-одурачено-злое лицо и не могу удержаться от смеха, но просмеявшись, беру себя в руки и делаю контрольный в голову, после чего пропускаю удар.

Кровь из носа капает на пиджак.

– Хочешь драться? Давай, но зачем мне такой охранник, которого может отделать обычный метрдотель.

– Давай! – кричит он. – Живёшь тут, как в сказке. Трахаешь всё, что движется, пьёшь, соришь деньгами и понятия не имеешь, как живут обычные люди!

Я кладу пистолет на стол, снимаю пиджак, вешаю его на спинку стула. В этот момент вбегают Ванёк и Утюг.

– Вы что творите?

– Будем драться, – отвечаю я, расстёгиваю верхнюю пуговицу рубашки.

– Успокойся, я его уведу.

– Нет, Утюг. Будем драться.

Меня не трясёт от злости, мне плевать на нос, я полностью в своём уме, меня не зацепили слова.

Пьяный боров уже кинулся вперёд, я встречаю его джебом, но он всё равно сбивает меня с ног. И вот я на полу, а он стоит на коленях и разбрасывается ударами по корпусу и голове, я прижимаю подбородок к груди и пытаюсь хоть как-то минимизировать ущерб.

Обрушивается пара кулачных очередей, Утюг спокойно наливает себе кофе и рассказывает Ване, насколько плачевно моё положение.

Я хватаю правую руку своего визави, перекидываю ногу через его плечо, и тут же захлопываю треугольник из своих ног на его шеи. Никто и понять не успел, что произошло, а я уже сжимаю шею соперника.

Утюг рассказывает, что этот приём называется треугольник и он первый раз видит его использование в реальной драке и первый раз видит охранника, дерущегося с метрдотелем, и первый раз видит дерущегося метрдотеля.

Димон продолжает меня колотить, сначала я хочу успокоить его ударом локтя по голове, но вместо этого поворачиваю корпус в сторону, прижимаю его голову к себе, сдавливаю ноги и просто жду. Лицо охранника наливается кровью, сонная артерия зажата, он пытается поднять меня, но теряет сознание.

Я ослабляю хватку. Кровь из моего носа заливает белоснежный воротник рубашки.

Первым слово берёт Утюг:

– Ты самый крутой мужик, которого я знаю!

Вторым слово берёт Ванёк:

– Обалдеть, в жизни ничего подобного не видел, ты его задушил?

Поверженный охранник начинает откашливаться.

Третьим слово беру я и метрдотель пятизвёздочного отеля раздаёт прямые указания:

– Димон – пока не вставай, Ваня – отвезёшь его домой, Утюг – с тобой отдельный разговор.

***

Не знаю, кому в голову пришла идея разместить в отеле тренажерный зал, но я бы пожал ему руку, вероятно хозяину.

Три раза в неделю я посещаю спортзал, а порой два. Не то чтобы здоровый и правильный образ жизни был моим кредо – я лишь держу себя в приличной форме.

– Почему ты его не бил? – спрашивает Утюг, подстраховывая меня на жиме лёжа.

– Не стоит он того, – мне и самому сложно понять – почему. Возможно, потому что мне на моральном уровне тяжело бить людей по морде, быть может, в своём понимании я считал его жертвой, или мне стало скучно, или всё это бред полнейший, а моя философия такова, что к жизни нужно относиться проще – в общем, я запутался.

– Ты самый крутой метрдотель! – говорит Утюг.

– Ты узнал, что у него за праздник? – с трудом произношу я под девяноста килограммами металла над своей грудью.

– Вроде его сыну нужна дорогостоящая операция.

– А почему я не в курсе?

– Узнаю всё в подробностях и завтра расскажу.

– Тогда завтра решим, – говорю я, вылезая из-под штанги, и останавливаю свой взгляд на запачканной кровью белой футболке.

Утюг уходит.

Широкая копия меня сидит напротив. Зеркала в зале немного расширяют действительные изображения. Парень в белой футболке с пятнами крови смотрит на меня. В спину упирается синтетическая этикетка, готов поспорить там самая модная надпись нашего времени – Made in China. Кровь из носа продолжает течь, вырисовывая на футболке свою философию. Я облизываю верхнюю губу, холодный металлический вкус собственной крови не даёт никаких эмоций.

***

17:21 – по пятизвёздочному отелю идёт парень. Его белую футболку украшает красное пятно в виде бессмысленного существования. К нему подходят горничные. Взгляд игнорирует всё. Что-то спрашивает девушка с ресепшна – ей не достучаться. Уши забиты пеленой безразличия.

– Классный прикид, – пробивается Утюг.

– Угу, – без особого энтузиазма бормочу я.

– Начальник домой собрался? А время-то ещё раннее…

– Кто же меня остановит? – спрашиваю я.

– Тут не поспоришь, хорошо быть тобой, – говорит Утюг.

Мой телефон начинает вибрировать.

Для Утюга я выдавливаю улыбку.

– Не забудь про Димона.

– До завтра, – кричит Утюг вслед.

Звонок от Сестрёнка.

– Да, Ева, – беру я трубку и слышу:

– Это пиздец!

Глава II

День 1-й

Неповторимо чёрный ворон летит напротив меня, величественно и спокойно размахивая своими крыльями. Он не отстаёт. Похоже, у меня новый спутник.

Но пути расходятся.

Уже второй час перед глазами мелькают кусты и деревья, изредка появляются поля, огороды и брусчатые домишки.

Я смотрю в небольшую щель в стене.

Поезд продолжает движение.

Купе – дорого, плацкарт – занят, общий – неудобно. А нас никто и не спрашивал, просто загрузили в деревянный гроб на колёсах и ютитесь.

Вагон забит уголовниками.

Как я тут оказался?

Стал таким же.

В вагоне человек сто не меньше. Мужчины в основном до тридцати, хотя есть и старше. Национальности варьируют от начала и до конца: большая часть – русские, как мне кажется; позади меня сидят двое армян и обсуждают какое-то произведение Достоевского – удивительно для этого места; в противоположном углу сидит китаец, внешне похожий на Брюса Ли; недалеко от него спит татуированный цыган; группа тувинцев находится в центре, один из них затачивает болт, остальные балакают на своём. С этими лучше не связываться, отмечаю я на будущее. В конце вагона у 38-литровой фляги с водой располагаются кабардинцы и дагестанцы.

Вот уже который час, сидя на корточках, рядом со мной засыпает якут, падает – просыпается и снова садится на корточки.

За дюймовой щелью проносятся десятки маленьких ручейков.

Я целый день на голых досках, и в голову приходят разные мысли: во-первых, странно, что нас везут на поезде, а во-вторых, интересно какого было ехать во время Второй мировой в таких же вагонах, ведь те, кто в них ехал, знали, что их отправляют на смерть и шансов выжить у них один из тысячи. Мы даже не знаем, куда и с какой целью нас везут, но в то же время в отличие от миллионов невинных людей того времени, мы все виновны, может быть, и не по понятиям улиц, и не перед Богом, но по законам Уголовного кодекса точно.

Мои размышления прерывает, упавший на меня, якут. Я отталкиваю его, на этот раз он сворачивается клубочком и продолжает свой сон.

Я смотрю в щель: напротив нас, меня, не спеша тащатся белые облака.

Прислонившись к стене, я пытаюсь заснуть, попутно думаю, как же там моя сестрёнка.

***

Я просыпаюсь, снаружи темно, внутри соответственно тоже. Воняет потом. Почти все спят.

Кто-то недалеко от меня тихонько бубнит молитву, странно встретить здесь набожного человека, однако, как знать, может, и не странно.

Спина ужасно болит, мышцы ног, рук и шеи не слушаются.

Самочувствие – словно меня всю ночь избивали. Силы и энергию забрала жара, короткий сон не вернул ни того ни другого, а лишь немного помутил рассудок.

Я направляюсь вглубь вагона к фляге с водой, аккуратно пробираюсь через спящие тела, иду по чьим-то ногам, слышу в свой адрес отборную матершину и наконец-то получаю возможность освежить горло. Как бы глупо это ни звучало в моей голове, но жить стало легче.

Я возвращаюсь на своё условное место и пытаюсь заснуть.

Пустой желудок громко бурлит, переваривая только что выпитую воду.

День 2-й

Я открываю глаза.

Прямые солнечные лучи разрезают вагон через его щели. Внутри начинается беспонтовая суета. Поезд стоит.

Несмотря на раннее утро, температура набирает обороты.

Я абсолютно мокрый, как и все здесь. Капельки пота стекают со лба и стремятся попасть в глаза – брови уже не спасают.

Чей-то резкий кислый запах пота практически выворачивает наизнанку.

Возле туалета наклёвывается драка. Крик, глухой удар. На стене остаётся яркое пятно крови, рядом лежит молодой парнишка. Скорей всего мёртвый.

***

Проходит битый час: поезд стоит, мы сидим, пот льётся, воды во фляге нет, атмосфера накаляется.

Кто-то падает в обморок, но никому нет до этого дела.

Ещё немного и весь попкорн сгорит в этой чертовой микроволновке. Взрыв, второй и, наконец, двери открываются. Кажется, нас просят прогуляться по всем кругам ада.

***

Глаза постепенно привыкают к свету. Я не понимаю ровным счётом ничего. Заключённые строятся перед вагонами – все те, кто ещё жив.

Перед нами выходит усатый мужик и, подражая манере речи Иосифа Сталина, проводит краткий инструктаж:

– Первое, вы все говно. Второе, я не хочу копаться в говне.

Заключённых около двухсот человек – все в шеренге по двое. Повсюду крутятся люди в серой форме с автоматами наперевес. Пока я рассматриваю их, пропускаю несколько пунктов инструктажа, но вроде бы ничего важного.

– И самое главное, – говорит усатый. – Четвёртое, вы никто и ничто.

Слова внушают чудные перспективы, а нас грузят в специально оборудованные Уралы, ну как специально оборудованные – со скамейками, кому хватит.

И снова дорога.

***

Как сперма от губ актрисы на кастинге тянутся эти часы, через какое-то время колона встаёт, и нас опять строят.

Место напоминает больницу или даже психиатрическую лечебницу, огороженную четырёх метровой бетонной стеной с колючей проволокой и вышками по периметру.

Усатый мужик начинает всю ту же речь.

Будь это обшарпанное здание отелем, он бы назывался Приютом сломленных.

Манерный монолог Иосифа Сталина прекращается, он смотрит на двух заключённых, которые бегут из строя.

Надзиратели в серой форме переглядываются между собой и смотрят на усача.

Бегущие уже в пятидесяти метрах от нас, за нашими спинами. Народ в строю подбадривает их и улюлюкает.

Пот полностью обволакивает моё тело. Солнце прижимает к земле. Усатый мужик говорит:

– Валите.

Несколько автоматных очередей оглушают меня и всех нас.

Мужик с усами продолжает:

– Смотрите на меня.

Мы слышим крики одного из беглецов. Несколько охранников забегают за наши спины.

Усач говорит. Все смотрят на него. Я не слышу ни единого слова. Крики переходят в мольбу.

Страх сковывает и опустошает тело. Я смотрю на усы, не потому что должен – не хочу поворачиваться назад, не могу себя заставить.

Ну и где же, чёрт возьми, я оказался?

– Делайте, что я говорю, и вы проживёте немного дольше, чем они, – не выдавая ни единой эмоции, заканчивает усатый.

Крик. Одиночный выстрел. Тишина.

***

Нас заводят в здание.

Только внутри я замечаю, что среди заключённых есть женщины. Их выводят вперёд: десять женщин. Выглядят они плохо, дело не в отсутствии косметики, и не в долгой дороге, и жара в сорок градусов здесь ни при чём. Кровоизлияния и припухлости после ударов, синяки, рассечения – почти у каждой.

Моё внимание привлекает кровавая брюнетка. Пряди волос склеены засохшей кровью. Руки, шея, грудь – всё в красных потёках. Когда-то белая майка сейчас цвета кармин. Не думаю, что это её кровь, но меня цепляет спокойная отчуждённость, как будто для неё этого мира не существует или она живёт в своём. Раскачивается взад-вперёд, иногда хлопает в ладоши и, готов поспорить, что-то напевает. Я не слышу.

Женщин уводят.

Мужчины остаются на месте под прицелом десятка стволов.

Из-за двери, куда увели женщин, доносятся крики, приглушённые и прерывающиеся, и тем не менее крики.

Мы по-прежнему стоим на месте.

Задверные визги, вопли и мат не умолкают. А к нам выходят парикмахеры – всё те же надзиратели в серой форме, но с машинками для стрижки волос вместо автоматов.

Десять машинок начинают рычать и нас в порядке очереди вызывают из строя.

С парикмахерской нет ничего общего – нас не садят на стул, не спрашивают как стричь, здесь нет зеркал. Я, как и все, подхожу к надзирателю с машинкой, наклоняюсь, он хватает голову и состригают волосы. Под ноль. Больно, но не так чтобы сильно. Лезвия впиваются в ухо.

Я снова в строю. Пол из деревянной брусчатки частично прогнил. Я наблюдаю: у охраны пять автоматов АК-У, два пистолета Макарова и одна винтовка Драгунова – вероятно, с винтовками стоят на вышках по периметрам стены.

Гудит девять машинок – одна сломалась.

Я еле стою на ногах, организм практически обезвожен, ужасно хочется спать, есть и пить. Чувствую себя сушёной корюшкой, которой скоро оторвут башку.

Воды.

У кого-то находят вшей: то ли головных, то ли нательных, или лобковых – скорей всего головных.

Всем, кто подстрижен, приказывают раздеться.

Набирается сотня голых мужиков.

Один из надзирателей приносит мешок. Надев перчатки, другой сероформенный открывает его. Внутри порошок. Они проходят мимо строя и забрасывают нас этим дерьмом: голова, лицо, спина, мошонка, глаза – обязательно.

Скорей всего, это порошок от вшей, вероятно, годов 90-х. Сказать, что это эффективное средство не сказать ничего.

Глаза слезятся. На губах привкус, даже не знаю, хлора.

Тех, кто продезинфицирован, ведут в дверь, за которой полчаса назад слышались женские крики.

Я выжидаю свою очередь, встаю у стены, и меня поливают из шланга. Вода ледяная. Поэтому и кричали женщины. А эти в серой форме, наши охранники от свободы смеются. Уже их ненавижу.

Мощная струя бьёт по телу. Я чуть не валюсь с ног. Смываю с себя порошок и открываю рот, чтобы попить, вода отдаёт какими-то пестицидами – но мне плевать.

Дальше заключённым вручают непонятного цвета серо-голубое бельё, до ужаса неудобные синие шанхайки, и мы, одетые, идём в следующий круг ада.

***

Женщины уже в помещении. Вдоль стены висят зеркала, рядом стоят стулья и небольшие столики, а мы снова в строю.

– Только не балетная школа, – говорю я.

Народ вблизи пробивает на смех.

– Заткнулись! – кричит надзиратель, и все замолкают.

Нас вызывают по несколько человек с начала строя.

Лысина пред моими глазами вздрагивает. Мужчина падает. Я рефлекторно подхватываю его и аккуратно опускаю на пол.

Похоже, эпилептический приступ. Я наклоняюсь перед ним, придерживаю голову и зажимаю её между своих колен, пытаюсь зафиксировать его руки.

Один из охранников хватает меня за шиворот.

– Ты следующий.

– А он?

– Хочешь лежать вместе с ним?

Я неловко выхожу из строя.

Стоящие рядом спрашивают, что делать.

Идя к столику, я громко говорю:

– Зафиксируйте голову, немного приподнимите, следите за его ртом, он может прикусить себе язык или захлебнуться слюнями, в этом случае слегка поверните голову, возьмите кусок одежды…

Приклад автомата вонзается промеж лопаток.

Я падаю.

Слышу голос охранника:

– Заткнись.

Слышу заключённых:

– Его рот зажат, что делать?

Я вспоминаю предсмертные крики двух обречённых. Быстро нам внушили: кто здесь никто.

– А что вы можете сделать? Молитесь, – думаю я, поднимаясь с пола.

***

Лысый и почти слепой из-за порошка против клещей и слизистой оболочки глаз, я сажусь за очередное испытание – нанесение личного номера.

Что это значит? Если представить тату салон – с ним нет ничего общего. Я не выбираю татуировку, здесь нет эскизов, личный номер бьют исключительно на шею – мой 46.

А ведь это номер того эпилептика – противное слово. Куда же, чёрт побери, я попал?

Номер наносится на левую сторону шеи. Одной и той же иглой каждому заключённому – я молюсь, надеюсь, просто надеюсь, ибо в бога я не верю, чтобы ни у кого из предыдущих заключённых не было сифилиса, гепатита, СПИДа или чего-нибудь ещё. Антисанитария и неумелость здешних мастеров сделали бы даже клеймение раскалённым железом более гуманным способом.

Игла глубоко проникает под кожу.

Слева от меня сидит татуированный цыган, на его шее нет места для личного номера. Охранники, недолго думая, пытаются набить цифры на его лбу, но цыган сопротивляется.

Справа от меня сидит молодой парнишка – он плачет.

Кровь стекает по моей шее.

За спиной стоит мужчина лет сорока и рассказывает, что в его время татуировки ещё что-то значили, сейчас же молодёжь сама не понимает, что царапает на своём теле. В зеркало я вижу, что на его плече факел обвит колючей проволокой – уже выцветшая наколка.

Слева от меня на полу лежит цыган, он без сознания, надзиратель набивает личный номер на его лбу.

Число 46 навеки запечатлено на моей шее.

– Теперь это твоё имя, – сообщает один из охранников и отправляет меня за другими уже готовыми заключёнными.

За следующей дверью седой мужчина с шикарной бородой и аккуратной стрижкой высказывает претензии нашему усатому надзирателю:

– Вы даже не представляете, какого чёрта натворили. Я жду письменного объяснения!

– Да, босс, – непривычно для Сталинской манеры, отвечает усач.

Заметив нас, они замолкают.

Глаза усатого выражают откровенную неприязнь, бородатого необычайную уверенность.

Толчок в спину заводит меня в узкий коридор, затем я поднимаюсь по лестнице и снова коридор.

Меня останавливают перед железной дверью, просят встать лицом к стене – просят это, мягко говоря.

Дверь открывается.

Матрац, раковина, унитаз, окно за железной решёткой и четыре стены – ничего больше.

– Номер люкс, – говорю я. – А номера с видом на море ещё остались? – На что получаю удар в затылок и слышу, как за мной закрывается дверь.

– Должно быть, вы не получили мой райдер? – кричу я.

И что же, мать его, всё это было? Непонятно. Но впереди будет жопа, я уверен.

Пожалуй, вздремну, если получится.

Глава III

День 2-й

От окна до двери – пять шагов.

От левой стены до правой – четыре шага.

От правой стены до левой – четыре шага.

Если идти по диагонали, можно сделать шесть с половиной шагов.

Если идти по диагонали из другого угла, можно сделать шесть шагов и упереться в унитаз.

Если устанешь измерять камеру, можно лечь на матрац. Он покрыт пятнами разного происхождения, поэтому я решаю пройти тест Роршаха. Кляксы далеки от симметрии, но делать особо нечего.

Я разглядываю первое пятно: круглое с большим зазором у края, кто-то пил крепкий чай, оно похоже на Пак-Мэна или на значок Internet Explorer. Я вижу лицо, которое открыло свой рот настолько, что разорвало себя. Ну что же идём дальше.

Второе пятно: коричневое, небольшое, тёмное, выглядит как пятно. Хотя, если присмотреться – это рыба-ёж, или как их там, раздутая как мяч, укутанная шипами и пропитанная тетродотоксином. Я бы сейчас не отказался от этого японского деликатеса, перспектива парализации мышц и остановка дыхания, конечно, пугает. Но кушать хочется. Всё, довольно о еде.

Фугу, блин, вспомнил.

Третье пятно: непонятного цвета, напоминает падающего человека или даже младенца, или он уже упал. Чёртовы пятна!

Следующее: пятно крови или размазанный по матрацу человечек без ног. Что за пятна такие?!

Это занятие уже злит. Я переворачиваю матрац и перетаскиваю его в другой угол, зачем-то. Если двигать матрац, из распоротого шва начинает валиться вата, если заметить дефект сразу, то этого можно избежать, если нет, то в ближайший час можно пинать вату по камере, чем я и занимаюсь.

***

С теменью явился и холод. Всё чёрное и еле различимое – особенно мысли. Чувствую себя котом Шрёдингера.

Надо мной предстаёт яркий прямоугольник. Его свет растягивается по камере, углы стен становятся более ясными. Я подхожу к прямоугольнику, он разделен на мелкие – это дурацкое окно с решёткой и фонарь на периметре, и, похоже, пока кот больше жив, чем мёртв.

Лязг металла заставляет меня вздрогнуть. В двери открывается небольшое окошечко, камера светлеет на один тон, появляется поднос. Металлический звон – и пространство камеры переходит во власть фонарного света.

Я беру поднос и усаживаюсь на своё ложе. Кружка, ложка, кусок хлеба, тарелка и тарелка.

В кружке крепкий, сладкий, холодный чай. В первой тарелке рис. Во второй тарелке что-то непонятно жирное, методом проб я выясняю – это сало, варёное сало в собственном соку, волосы на зубах дают понять, что это не опалённое сало, покрытое щетиной. Пофиг – съем.

Я заканчиваю трапезу, сон отправляет в нокдаун, хочется там и остаться. Фонарь за окном режет глаза, поэтому я перетаскиваю матрац и попутно радуюсь, что будет чем заняться завтра – ватным футболом.

День 3-й

Я сворачиваюсь чёртовым клубочком, колени колотятся друг о дружку. Солнце светит, но всё ещё холодно.

Пробуждает противный металлический звук, не менее мерзкий мужской голос требует поднос. Я просовываю его в маленькое дверное окно.

– Что это за место? – в ответ слышу, как что-то наливается в кружку.

– Из камеры хоть выпускают? – что-то, слипшееся, плюхается в тарелку.

– А книжку можно попросить? – что-то маленькое падает в другую тарелку.

– Ох, спасибо, так приятно наконец-то поговорить с кем-нибудь, – поднос подаётся вперёд и окно закрывается.

Что ж производим ревизию: кусок жареной рыбы, рис, кофе, хлеб, спичечный коробок и сигарета.

Рис как рис только с камнями.

Хлеб как хлеб – без претензий.

Бодрящий кофе напоминает разбавленную в воде землю – ничего такой, пить можно.

От рыбы несёт тухлятиной – в общем, ничего такая, если дышать ртом, есть можно.

Сигарета без маркировки – доверия не внушает.

Коробок спичек – обычный.

Через пару минут, стоя перед унитазом, я осознаю свою ошибку – рыбу жрать нельзя.

Закончив завтрак с заявочкой на анорексию, я принимаюсь за работу.

От левой стены до правой – четыре шага.

От правой стены до левой – по-прежнему четыре шага.

От стены с окном до стены с дверью – пять шагов.

Все стены на месте, чёрт бы их побрал, но я решаю проверить ещё раз.

***

После ватного футбола вся вата находится в одном углу и наступает время для ватного баскетбола. Я усаживаюсь рядом с белой кучей и отрываю маленький кусочек. В моих руках он приобретает идеально круглую форму, ну на глаз.

Шарики летят, куча уменьшается, а я ставлю новый и единственный рекорд: пятнадцать попаданий в унитаз подряд. Посмотрим, смогу ли я побить его завтра.

Обед: сало, рис, хлеб, чай, сигарета – жрать можно. Жру.

***

Как только садится солнце – температура резко падает. На окне лежат две сигареты и коробок спичек, различаю я их смутно и с каждой минутой всё хуже. За окном фонарь, четырёх метровое ограждение и лес. Свет с улицы пробивается в камеру, похоже, скоро ужин.

Я прав.

Бигус. Варёная капуста. Сейчас расскажу, как это блюдо сделать еще хуже: добавить крупы, к примеру, перловки, кость обязательно без мяса и запить компотом со вкусом воды. Ямми!

Глава IV

Что стало начальным пунктом? Когда всё пошло наперекосяк? И хоть убейте, на ум приходит дата рождения. Но чтобы как-то оправдать своё существование, я решаю, что моя жизнь начала делиться на до и после с ювелирного магазина или с неё.

***

Всё случилось так давно, что я и не помню невероятно холодный и долгий январь, скучную ночь, окутанную самокопанием, -желением, -сожжением, -разрушением и всем остальным, преследующим меня до звонка в 00:23.

В съёмной квартире с советскими обоями, как всегда, пахло унынием и протухшей банановой кожурой. Я щёлкнул по закладке в браузере, которая постоянно появлялась в эксперсс-понели. Палец раздавил мошку и размазал тельце по экрану монитора.

Волосы девушки развевались на ветру, а невероятно большие глаза смотрели на меня в чёрно-белых тонах, на улыбку губы не намекали. Красивая фотография, красивая она, и в то же время это огорчало до глубины души и трогало до последнего головного нейрона. Я чувствовал себя сжатым в руке бананом, чьё мерзкое Я сочилось меж пальцев.

Мы все так делаем – заходим на страничку бывших.

Бывший – ныне не состоящий в какой-нибудь должности, утративший прежнее положение, ранее существующий, сломавший хребет твоей морали, твоя боль и разочарование в мире, сидящий в голове, короче, любовь и слезы.

Мы все заходим на страничку бывших. Смотрим новые фотографии, статус, репосты, иногда лайки и, наверное, ищем надежду: на встречу, ответную боль или на собственное превосходство – сложно сказать. Но ещё сложнее признаться, что так оно и есть, тут проще ляпнуть: Каждый день в обеденный перерыв я дрочу в туалете на нарисованные маркером титьки – физиологией делится легче, чем этим вот говном.

Она в выцветшей джинсовой куртке, её русые волосы развеваются на ветру, а голубые глаза смотрят на меня – странно фотография ведь чёрно-белая.

Я не ожидал звонка – надеялся и не мог поверить. Это была она. Я смотрел на телефон, на фотографию и боялся проснуться, спугнуть маленькую надежду, будто мог разрушить все, словно неловким взмахом руки затушить свечу, к которой летел мотылёк.

– Да, – произнёс я.

– А оле тэ.

– Что?

– Да бят а посты а низа!

– Пьяна, чертовски пьяна, а ведь это ещё один человеческий фетиш – звонить по пьяне, – подумал я и спросил:

– Ты в порядке?

– Бят уха йа нису.

Связь оборвалась. Я смотрел на экран телефона, похоже, я опять упал во сне и вернулся в реальность. Телефон завибрировал, я открыл сообщение – фотография.

Голубой заплаканный глаз, ярко-розовые щёки, изрезанные струйками потёкшей туши, растрёпанные русые волосы и огромная синяя труба.

Я поставил чайник.

***

Хотите помириться с любимым человеком?

Прочтите пошаговую инструкцию.

Пусть первый человек приедет ко второму.

Пусть первый человек в смятении ли, в беспамятстве или волнении лизнёт синие качели.

Внимание! Его/её язык обязательно прилипнет (поскольку зима).

Примечание. Второй никогда не должен спрашивать первого, зачем он/она это сделал(а).

Второй человек должен как можно быстрее освободить примёрзший язык первого.

Второй должен отвести первого домой и налить какой-нибудь горячий напиток (в моём случае был растворимый кофе Nescafe – одна большая ложка, без сахара, в чашке со сломанной ручкой).

Второй должен долго смотреть на первого, улыбнуться и попросить произнести – престидижитатор.

Внимание! Вероятней всего, всё что сможет сказать первый: прехстидезелатол. И после этого первый добавит: плидулак – и заплачет.

Второй не должен плакать или смеяться – важно обнять первого и больше не отпускать.

Я обнял её. Поцеловал. И больше не собирался отпускать.

Примечание первое. Второй никогда не должен упоминать об этой истории.

Примечание второе. Второй никогда и нигде не должен упоминать об этой истории.

***

Лишь поэты и глупцы восхищаются бедностью, но поверьте, нет в ней ничего романтичного и высокого. Счастье и нищета – антонимы.

Белый свет повсюду, я как будто оказался в его источнике. Жёлтый блеск переливался оттенками белого и красного золота. Голова шла кругом.

Обручальные кольца не такие уж дорогие, тем более везде висели таблички со словом Скидка: Скидка 5%, Скидка 10%, Скидка 30%. Если бы я играл свадьбу по залёту, на девочке из ПТУ – этот вариант стал моим: пара безвкусных колечек со скидкой 30% – прекрасное начало долгого и счастливого брака.

Мне плохело от обилия золота.

Я решился сделать предложение. Мне нужно особенное кольцо. Классическое кольцо с бриллиантом. Обожаю классику – ничего лишнего. Люблю такие вещи, простые, но безумно завораживающие.

Бриллиант – пожалуй, самая важная часть кольца.

Я посмотрел на кольцо с бриллиантом в 0,5 карата – и сразу понял, что этого слишком мало.

1 карат – уже лучше.

И тут я влюбился с первого взгляда, превосходное кольцо.

Я не мог ни о чём думать, перед глазами камушек в 1,86 карата. В голове лишь она и это кольцо. Я мечтал, чтобы они встретились друг с другом. Я должен был сделать это.

Но.

Мне немного не хватало.

185 320 рублей, кажется.

При данном положении я мог оплатить половину.

Я копил, а толку. Мой розовый мир рушился в ювелирном.

Я вышел, размышляя сколько стоит каждый из моих органов по отдельности. Закурил. Ювелирные всегда вгоняли меня в депрессию, прямым текстом доказывая, что некоторых вещей я не заслуживаю.

Дым словно проходил мимо. Я погрузился в ручеёк самокопания, там на водопой остановились зебры, рядом плавали крокодилы.

– Я всю жизнь ела траву, – подумала зебра.

– Я жил здесь с самого рождения, – пролетела крокодилова мысль.

– А что я собственно такое, полосатый конь?

– А ведь я просыпаюсь раньше всех и часами жду, просто чтобы поесть?

– Это природа, так уж заведено, – подумали животные.

И тут в их примитивном сознании мелькнула мысль – что если это не та жизнь. Навернулись первые искренние за всю историю крокодиловы слезы.

Я же не против жизни зебры или крокодила, мне этого хватало, но появился человек, который лишь своим присутствием зародил идею о чём-то большем, нежели простое существование – и, это не отпускало.

Зебра и крокодил, кстати, углубились в самокопании, их природные рефлексы притупились, и обе зверушки сдохли.

А вообще, хороший психолог мне бы не помешал – но на какие шиши.

Молод я был и дурак.

Я набрал Еву и сказал, что согласен.

Глава V

День 4-й

Приходит еврей к раввину.

– Ребе, у меня проблема: сын ушёл в христианство, крестился. Что делать?

– Ну, я должен с Богом посоветоваться, приходи завтра.

Назавтра тот приходит, спрашивает, что сказал Бог. Раввин отвечает:

– Бог говорит, у него те же проблемы, – я рассказываю анекдот, за железной дверью на поднос падает еда.

Я прошу какую-нибудь книжку, на что получаю любимое варёное сало.

Мерзкая еда, если сравнивать… но сравнивать не с чем.

Каждая частичка кричит, что не хочет здесь находиться. Тело ломает, как если отлучить заядлого курильщика от никотина. Мерзкое ощущение, но разум пытается его облагородить – приплетает великую астральную кару за проступки. Синдром Христа и даже если такого нет – стоило бы придумать, однако же, этому синдрому противоречит простое желание счастья.

Я жру рисовый клейстер с камнями и подкуриваю первую безымянную сигарету.

***

Ночью меня будит плач. Кто-то противно ноет и жалуется на свою судьбу.

Я кричу:

– Заткнись, – и голос замолкает.

Двадцать секунд тишины и стартуют хлюпанье и нытье.

Я снова кричу – всё утихает.

– Кто это? – говорит неизвестный голос почти детский.

– Я, – и тут я окончательно просыпаюсь. – Со мной говорят? Наконец-то человеческая речь.

– Кто это? – переспрашивает голос.

– 46-й.

– А я Миша. 45. Где ты?

– Там же где и ты.

– Если б знал, – говорит детский голос, – что здесь так, то никогда бы не поставил свою подпись.

– А я бы расписался не задумываясь, – отвечаю я. – Меня осудили за убийство, к счастью, за одно, поэтому я кое-как закрыл шкафы с центнерами костей, и признался во всём – точнее, в одном. А ещё нужно было скрыться, и когда прокурор протянул документ о заключении в тюрьме нового типа – я подписал. Плюс этого места и этой самой подписи на этой самой, мать его, бумажке в том, что срок сокращался вдвое, а место заключения оставалось неизвестным и ты исчезал. Но там ещё пару десятков листов было, я не помню о чём – возможно, стоило прочесть. – Ничего этого я не говорю 45-му.

Позже мы находим вентиляцию.

Конструкция наших камер позволяет свободно разговаривать через неё.

День 5-й

И был вечер, и было утро: день пятый (Книга Бытие 1:23).

Разносчик еды подарил мне книжку!

Библия, ага.

День 6-й

Каждый вечер за несколько минут перед ужином, включается фонарь.

И сказал Бог: да будет свет. И стал свет (Книга Бытие 1:3).

В это время у меня в камере открывается театр теней. Львы, черепахи, страусы, собаки – получается довольно жалко.

Я делаю зайчика, если бы он мог говорить, то сказал: убей меня. Но сейчас он рассказывает о знакомом в соседней камере: Михаил Андреевич, восемнадцать лет, брошенный глупой мамой, забытый отцом, не признанный обществом, бедный и несчастный Миша, за что ему такая участь – всё с его слов. Я скажу, за что тебе такая участь, Михаил Андреевич, не каждый ученик одиннадцатого класса приходит на последний звонок с отцовским пистолетом и далеко не каждый выпускник расстреливает в упор преподавателей и одноклассников.

Он убил троих. Троих ранил.

Бедный Михаил Андреевич – постоянно жалуется. Жалуется на свою судьбу. Жалуется мне.

– За что? – его любимая фраза: – За что мне такие испытания? За что я здесь? За что нам это?

– Может быть, – нравится ему чуть меньше: – Может быть, притвориться мёртвым? Может быть, сбежать? Может быть, стоило давать еду получше?

– Почему? – тоже одно из его любимых слов: – Почему у нас нет кроватей? Почему нас не выпускают? Почему нам дают по одной сигарете?

– Ты куришь? – спрашиваю я.

– Я пробовал в средней школе, мне не понравилось. А ты?

Не знаю зачем, возможно, от безысходности я рассказываю:

– Я начал курить, когда на сигаретах ещё не было никаких картинок. Порой я курил, порой нет. Мои периоды курения и некурения менялись так же часто, как выходили новые игры серии Call of Duty и FIFA вместе взятые. В периоды некурения я пробовал и альтернативное получение никотина в организм: никотиновый пластырь – в нём слишком мало никотина, на мой взгляд; снафф – нюхательный табак, коричневый порошок с мятным запахом, хотя сейчас у любого продукта может быть любой вкус и запах; снюс – порционные пакетики, похожие на чайные, родом из Швеции; насвай, в отличие от снаффа, его запах вызывает только рвотный рефлекс. Но пускать дымовые кольца…

Мой рассказ прерывает Михаил Андреевич:

– Почему нас ещё не покормили, может быть, они забыли?

День 9-й

Погода мерзка, как и всегда, как и всегда в этой камере.

Несильный дождь пиксель за пикселем перекрашивает асфальт в тёмно-серый цвет. Серая стена с окном. Бетонная стена слева. Холодная стена справа. Чёртова стена сзади. Хочется прижаться к одной из них щекой и идти, раскрашивая шероховатый прямоугольник красной линией.

Михаил Андреевич по-прежнему жалуется на свою судьбу.

Если бы у голоса был цвет, его стал прозрачным. Прозрачным, как вода. Целебный дождь после долгой засухи. Он начался маленькими капельками, робко падающими с неба, постепенно превратившимися в ливень, со временем перешедшими в противную морось, продолжавшуюся изо дня в день.

По ночам я ощущаю себя под протекающей кровлей, медленно пропускающей прозрачные капельки, которые, накопив свою силу, падают одна за другой, с грохотом ударяются о бетонный пол, постепенно образуя противную лужу.

***

Я слышу, как 45-й смывает за собой.

Слышу, как он плачет.

Слышу, как он дрочит.

Я слушаю его прозрачный голос и вечное нытье.

Как-то я спросил:

– А ты не думал застрелиться сам?

И он замолк.

День 11-й

Несмотря на то что по ночам сильно холодает, погода радует солнечными деньками.

Читаю Библию. Вафуил – смешное имя, а моя новая книга – нет, но чем-то напоминает Игру престолов, единственное, чем занимаются герои – познают друг друга и умирают.

Игра престолов – были там у меня любимчики: Нэд Старк и Серсея Ланнистер.

И карлик, забыл, как его зовут, а у меня тут Вафуил.

В камере удивительно тихо, моего соседа не слышно уже три дня, начинаю переживать за него.

День 12-й

Ем рис и сало.

Вспомнил, как зовут карлика из Игры престолов – Тирион Ланнистер.

Михаил Андреевич по-прежнему молчит.

День 13-й

Идёт пятый день тишины. Загорается фонарь. Я слышу, как 45-й смывает.

– Уже думал, что ты умер, – радостно говорю я в вентиляцию.

– Так и есть, – отвечает он, голос изменился, погрубел. – Твой сосед повесился: снял с себя штаны, привязал их к решётке в окне, встал на свёрнутый матрац, обмотал штаны вокруг шеи и повесился. Возле тела охрана нашла следы спермы. Быть может, он и не хотел себя убивать, а просто решил усилить ощущения или намеревался убить себя и решил умереть в блаженстве. Придурок.

А ведь я всего лишь шутил насчёт самоубийства… глупый Михаил Андреевич.

– А ты кто? – спрашиваю я.

– 45-й.

Новый 45-й сразу начинает рассказывать о месте, в котором мы находимся:

– Изначально в поезд посадили 230 человек, но вышло лишь 218. Рекорд по смертности получил бабский вагон. Дело в том, что из 230 человек было 14 женщин – их посадили в отдельный вагон, а вот мест на мужчин не хватало, и последних 6 закинули к ним. Представь, заходят 6 изголодавшихся мужчин и видят 14 женщин. Изголодавшихся – это я не про еду, как ты понял. – 45-й начинает ржать. Акустика здесь просто шикарная. Его смех пугает. Чувство юмора стучит молотом по наковальне-адекватности. 45-й успокаивается. – Скорее всего, если бы женщины сидели в колонии немного дольше, всё произошло по обоюдному согласию. Но почти все, кто здесь находиться, включая тебя, никогда раньше не были в местах лишения свободы, максимум месяц. Так вот, двое схватили себе по бабе и завалили их на пол. Женщины подбегали, чтобы помочь своим, но мужчины лупили их. Лупили серьёзно и по мордам. Этих дам хоть и сложно назвать ледями, но одно из тел погибших весело 120 килограмм – гора мышц, вот и представь, какого 60-килограммовой бабе, держать удар этого лося. Но дальше больше, у баб оказались заточки. Как только мужики повалили первую партию, одна из женщин перерезала горло насильнику, и началось. В итоге из вагона вышли только женщины. Не все, разумеется.

Приносят ужин. Рис, на этот раз даже без сала.

– Приятного аппетита, – желаю я новому 45-му, но он не обращает внимания.

– В другом вагоне толпа китайцев изрезала негра – выглядело его тело дико, я даже не буду описывать. – 45-й на секунду замолкает. – Кстати, никогда не видел живых негров. А ещё в одном вагоне восемнадцатилетний парень умер из-за открытой черепно-мозговой травмы.

– Это мой вагон, – говорю я, пережёвывая недоваренный рис.

– В этом же вагоне у пятидесятидвухлетнего мужчины был инсульт, он умер. И из поезда вышли 218 человек из 230. Но метки получили 214. Трое были застрелены при попытке к бегству. Один умер во время эпилептического припадка.

– 46 должен был стать его номером, – вспоминаю я.

– И таким образом, – говорит 45-й: – метки получили 214 человек из 230. Понял да.

Я закуриваю.

День 14-й

Мой день начинается в камере. Точного времени я не знаю, местонахождения тоже. На завтрак съедаю тарелку риса.

…а пищею его были акриды и дикий мёд (Св. Евангелие от Матфея 3:4). Акриды – это вроде бы саранча? Значит, у меня всё ещё не так уж и плохо.

 С самого утра включается вентиляционное радио 45-FM.

– Знаешь, что? – говорит 45-й.

– Что? – как будто мой ответ имеет значение.

– В 1971 году был проведён Стэндфордский эксперимент с искусственной тюрьмой. Филипп Зимбардо решил изучить поведение людей в условиях тюрьмы. Двадцать четыре добровольца, не имевших ранее опыт прибывания в заключение, разделили на заключённых и надзирателей. Зэки абсолютно вжились в свои роли, начали ощущать себя, как в настоящей тюрьме, они даже по именам друг друга не называли, про свои принципы, вообще говорить не буду, а вот в каждом третьем охраннике обнаружились садистские наклонности. Эксперимент планировался на две недели, но уже через шесть дней он был остановлен из-за возникших опасных ситуаций. Всего шесть дней продлился эксперимент в Стэнфорде, а у нас тут бесконечно долгая реальность. Рано или поздно мы все сойдём с ума: охранники, заключённые. Хочу сказать, что твой сосед не первый суицидник в этих стенах и не последний. Хотя, это даже ненастоящая тюрьма, так, детский санаторий для убийц.

– Откуда, ты это знаешь? – спрашиваю я.

– Пойми, любой охранник, в отсутствие босса приравнивается к богу, он может делать с заключённым всё. Пёс с ней, с женевской конвенцией. Официально этого места не существует. Представь, что ты можешь сделать что угодно и никто об этом не узнает. Что ты сделаешь? Наверное, всё. С заключёнными можно делать всё, что когда-то было лишь в твоей голове.

Я уже занимаюсь своими делами – рисовый баскетбол.

45-й перечисляет:

– Первым стал 213-й – повесился на пятый день. Второй была девушка, жалею об этой смерти больше всего, она расплавила сигаретный фильтр, заточила его и вскрыла вены – ничего она не понимала. Третий твой сосед.

Голос нового 45-го бурого цвета. Порой он становится коричнево-красным, в эти моменты 45-й строит кирпичную стену, кладя кирпич за кирпичом всё выше и выше, игнорирую любые вопросы извне и оставляя их за этой стеной. Но обычно его голос бурый, прущий вперёд и давящий своей массой словно медведь.

– Через неделю было пять убитых при попытке к бегству, – продолжает 45-й.

– И как это возможно? – спрашиваю я. – Нас даже не выпускают?

– 67-й убит при попытке к бегству, не знаю причину смерти, то ли тяжёлые побои, то ли он задохнулся головкой члена, найденной после вскрытия. В этот же день один из охранников скончался от потери крови. 75-й, 18-я и 40-й также убиты, но уже при менее интересных обстоятельствах.

– Откуда ты всё знаешь? – бросаю я вопрос в стену.

– Это не первый эксперимент, а я здесь давно.

День 17-й

Как же тесно в камере. Угол. Пять шагов. Угол. Четыре шага. Угол. Пять шагов.

45-й спит, только так он замолкает.

Я скучаю по старому 45-му, по Михаилу Андреевичу, порой виню себя в его смерти. Почему я с ним не поговорил? Время подумать предостаточно настолько, что даже самая трезвая мысль обрастает безумием.

Новый 45-й – я конкретно устаю от этого общения. Какая бочка громче шумит: полная или пустая? Бочка 45-го пустеет с каждым днём, а его монологи вёдрами черпают воду, но приходится слушать, потому что он здесь и здесь я.

Бесконечные рассказы лишь изредка переходят в односторонний диалог. Он выматывает уже который день. 45-й кладёт на мои мысли, с его точки зрения – он всегда прав, даже если чего-то не понимает, а не понимает он многого. Его правильная и словно заученная речь превращается в пустой трёп.

Он утверждает, что эволюции не существует, это вынуждает меня на долгий спор – безрезультатно. Следом он утверждает, что Голландия столица Амстердама, но так и не называет столицу Нидерландов.

– 46-й, ты знал, что Байкал самое глубокое озеро на планете, а его размеры сопоставимы с Нидерландами. Прикинь, целая страна в одном озере. По объёму воды Байкал занимает первое место среди пресных озёр. Мне пирожок передали в газете. А ещё его называют морем. Понял да.

Незаметно для меня рассказ о Байкале переходит в историю о Сане Решетникове, который утопился в колодце, том самом Сане Решетникове, с которым 45-й двигался десять лет назад.

Зачем мне это, 45-й?

День 19-й

Ненавижу рис. Непроваренный и хрустящий на зубах. Переваренный клейстер. Горелый с угольным вкусом и запахом. Пресный, как вата. Холодный. С камнями. Ненавижу рис, потому что он рис.

Глава VI

День 22-й

Очередное утро или вечер, говоря другими словами, я всё ещё в вечно серой камере.

Что-то холодное касается моей руки, что-то мокрое. Я вскакиваю с матраца и оказываюсь в огромной луже. Унитаз протекает, струится как фантан на второе августа – вода довольно быстро заполняет пространство камеры.

Я делюсь ситуацией с 45-м и получаю пару бездельных советов: первое, я могу орать, жаловаться, танцевать, вешаться – никто не обратит внимания, второе, я должен ждать, когда принесут разнос с едой.

По камере плывёт библейский ковчег, последнее святое в этом месте идёт по пизде. Книга испорчена. До того как полностью намокает матрац, я сворачиваю его трубочкой и переношу ближе к двери. Воды по щиколотку. В это время 45-й рассказывает, что все, кто находится здесь, прошли жесточайший отбор: психологический, медицинский, плюс отсутствие родственников и только первая судимость.

***

Лёжа на свёрнутом матраце, я нашлёпываю по мокрому полу ритм We Will Rock You и спорю с 45-м о жесточайшем отборе.

Психологическая уравновешенность – сразу нет. Медицинский осмотр – эпилепсия, инсульт, полагаю дальше больше. Первая судимость – тоже не очень верится, но даже если так, можно сделать вывод, что понятий будет меньше, беспредела больше. Неимение близких родственников – верю, в этой фразе акцент ставится, что на нас всем плевать. Хотя я не помню, чтобы меня проверяли, за исключением анкеты на одну страницу.

Вода полностью затопила матрац, поэтому стою по колено в личном бассейне. Неплохая герметичность, хочу заметить. Дверь хоть и просачивает, но довольно медленно. 45-й убеждает меня, что это экспериментальная тюрьма и первые 30 дней предназначены сломать волю, затем следующий этап – совершенно другой, но какой он не знает.

***

Я по пояс в воде.

Интересно, что если дверь не откроют, забавно будет умереть от такой нелепицы. Но логика и стеклянное окно не дают даже намёка на панику.

– Как водичка? – кричит 45-й.

– Холодновато.

– Радуйся, что у тебя в камере нет радиатора, – начинает 45-й. – Или ещё какой-нибудь трубы с горячей водой, всё-таки утонуть поприятней будет, чем свариться заживо. Был у меня случай, точнее, у соседей пенсионеров. Ночью, когда они спали, прорвало радиатор…

Я перебиваю и говорю, что не хочу слушать.

Открывается дверь. Вода сбивает меня с ног. Я поднимаю голову на охранников. Последнее что помню – приклад автомата.

День 23-й

Чувствую под спиной сухой матрац, засохшую кровь на лице, слышу шум, крутящийся, как виниловый диск в ушных раковинах.

Тошнота пробуждает влёт.

Камера по-прежнему противно-серая, но не моя.

***

Я без книги, поэтому лежу и размышляю, каков будет следующий шаг эксперимента. Как вдруг до меня доходит еле слышный женский голос.

Я прислушиваюсь.

– Эй, эй, там есть кто-нибудь? – говорит необъяснимо приятный женский голос.

– Привет, – отвечаю я в уже знакомую систему связи – вентиляцию.

– Ух ты, мужчина! – удивляется голос. – Новенький?

– Нет.

– Вы не знаете, что случилось с моей соседкой?

В голове проносятся все рассказы 45-го за полторы недели, и хоть я не математик, но с уверенностью в 90% могу утверждать, что она мертва – скажу, что не знаю.

– Нет. Не знаю, – говорю я.

– А вы немногословны.

– Возможно.

– Как вы попали сюда?

Я рассказываю, что произошло со мной несколько часов назад. Она усмехается и говорит:

– Прям, картина Княжна Тараканова. Но я спрашивала, как вы, грубо говоря, докатились до такой жизни? Что вы сделали?

– Я расскажу, если ты ответишь на самый глупый вопрос за всю твою жизнь.

– Отлично, мы уже на ты, официальный стиль речи в разговоре снят. Задавай. Кстати, мой номер 21.

– Представь, что ты ромб, – говорю я с полной серьёзностью. – За кого бы ты вышла замуж: за круг квадрат или треугольник?

Из вентиляции я слышу смех.

– Хороший вопрос. Не думала, что меня сможет что-то удивить, – на мгновение она замолкает, – но сначала ты.

Не совсем равносильные вопросы, но почему нет?

Глава VII

Звонок от Сестрёнка.

– Да, Ева, – беру я трубку и слышу:

– Это пиздец!

– Что случилось?

– Не по телефону, быстрей домой!

Я выбежал из отеля.

***

Мотор автомобиля рычал спокойно – я же на нерве.

Светофор – чёрт с ним. Ещё один – и его туда же. Мысли неслись терабайтным потоком.

Вероятно, она встретила наших старых знакомый, а у нас нет добрых старых знакомых, когда-то мы со всеми расстались врагами.

Словно обезумевшие фанаты просвистели шины на повороте.

Быть может, что-то с Билли Бобом, хотя, это вполне телефонный разговор.

Встречная. Встречная. Тротуар, блин!

Возможно, у неё на руках полкилограмма кокаина и его срочно нужно вынюхать – весь. Я бы даже не удивился.

Перед домом я врезался в мусорный бак.

Если она с кокаином – убью её.

***

Я открыл дверь. Ева встретила меня на пороге. Мы молча осмотрели друг друга: мой нос окружала мозаика засохшей крови, белая футболка в красных пятнах, к спортивным штанам и кедам претензий нет; у Евы разбита губа, вечно неоправданно милое личико, ярко-красные взъерошенные волосы, чёрная футболка, джинсы и белые Аирмаксы – вот никогда не разувается.

– Что случилось? – спросил я.

Она отвела меня в спальню.

– Прыгал тут, как косуля от гепарда.

На кровати лежал избитый мужчина.

– Ты его так?

– Хотел изнасиловать меня.

Прикованный наручниками к кровати мужчина смотрел на нас безжизненными рыбьими глазами, его щёки стянул чёрный ремень, а специальное отверстие, приготовило рот к глубокому минету.

– Ещё и игрушки с собой взял, урод, – я схватил вазу холостяка, цветы упали на пол, бонг разбился о его голову, мелкие осколки вонзились в лицо, заострённое горлышко рассекло ухо.

– Мне ремешок понравился, – сказала Ева. – Натуральная кожа, недавно купила.

***

Свет обострил кухонные углы. Хлопнула дверь холодильника. Кубики льда звонко ударились о стекло и постепенно утонули в виски. Я протянул один из бокалов Еве. Она сидела на полу и обнимала Билли Боба.

– Ну, что будем делать с этим чудом? А, братишка?

– Не знаю. Есть сигарета?

– Ты же бросил.

***

Постепенно дым окутал помещение кухни.

Лёд в бокалах потрескался и округлился, намереваясь походить на медуз.

– Всё потому, что у тебя нет сигарет, – как бы оправдывалась Ева. – Я покормила Билли и пошла в магазин. А когда вернулась и только открыла дверь, этот сукин сын, – дальше в рассказе кроме мата появлялись лишь предлоги, – короче говоря, избивала его битый час, но он не сказал ни слова, – закончила Ева.

Виски ударило в голову, и я точно знал, что делать.

– В чулане есть верёвка, – сказал я. – Найди что-нибудь, чем можно прижечь раны, и хватит поить Билли Боба.

***

Кляп и наручники по-прежнему сдерживали пленника, на все вопросы он молчал и смеялся тупым рыбьим взглядом. Нам во что бы то ни стало нужно было узнать, кто эта залётная птичка. Поэтому я заволок его в ванную комнату, пару раз врезал по ходу действия и снял с него брюки.

– Я всё нашла, – Ева осмотрела нас. – Что ты делаешь?

– Хочу секса, – ответил я и стянул его трусы.

Ева бросила инструменты и оставила нас, чтобы налить ещё виски. На полу стоял пустой бокал, вокруг которого прыгал пьяный кролик. Три кубика льда, два пальца виски – это для нее. Два кубика льда, два пальца виски – это для меня. Три пальца виски – это для Билли Боба.

***

Ева протянула мне бокал и встала позади. Я перед пленником. Он болтался над ванной, подвязанный за ноги.

Я сделал глоток. Щелчок зажигалки – Ева подкурила. Я достал из шкафчика опасную бритву.

– Вот как мы поступим. Если ты не заговоришь – я отрежу тебе яйца. Будет больно, но ты не вырубишься, ведь не зря я подвесил тебя вниз головой. Ты будешь чувствовать всё, но это не самое страшное. Если ты всё-таки не сдохнешь от потери крови, а ты не сдохнешь, поскольку я прижгу то, что останется от твоей мошонки.

– Также есть вероятность заражения, – добавляет Ева. – Но подбривать тебя и тратить алкоголь слишком много чести, так что запасись антибиотиками.

Я подношу холодное лезвие к яйцам и продолжаю:

– А самое страшное будет потом, через какое-то время из-за нехватки тестостерона организм начнёт вырабатывать эстрогены: у тебя вырастет сучье вымя, а на бёдрах отложится жир. Ты больше не будешь мужиком. Ты не будешь бабой. Ты будешь хреном с титьками.

Пленник задёргался, я снял кляп. Слюни, сопли и слезы стекали по его лицу. В этот момент в квартире раздался звон, моя рука дёрнулась и лезвие прошло по ноге, капельки крови упали в ванну.

Дверной звонок. Кому я, блин, сейчас нужен?

Пленник орал, что уж греха таить, как резаный. Пока я пытался застегнуть кляп, Ева убежала к двери.

– Там эта сука! – выкрикнула она.

Не может быть. Не может, мать его, быть. Только одного человека она называла с такой конкретикой.

Я обошёл сестру, посмотрел в глазок, и паника охватила меня.

– Откуда эта сука знает твой адрес?

– Я дал.

Я застыл и не знал, что делать. Пятнисто-красно-белая футболка, в руке окровавленная опасная бритва, а за дверью моя жена.

– Я знаю, что ты там? – крикнула она.

– Что ей нужно? – шепнула Ева.

Я мотнул головой. Моя жена просила, чтобы я просто поговорил с ней.

– Спровадь её! – прошипела Ева.

Очередной звонок. Ева ушла в ванную комнату. Я убрал бритву в карман, стянул с себя футболку. Распахнулась дверь.

Она зашла без единого слова и направилась вперёд. И в этот миг в ванной что-то упало, что-то большое, кто-то. Ева тут же выдала своё присутствие обилием ненормативной лексики.

Я отвёл незваную гостью к выходу, а сам рванул к Еве.

Верёвка, на которой висел пленник, порвалась. В собственных слюнях и крови, избитый и изрезанный, с кляпом из секс-шопа, связанный по рукам и ногам лежал мужчина без штанов и со сломанной шеей – он был мёртв. Бледная как смерть Ева выглядела чуть живее.

Мы даже калечить его не собирались, это был блеф чистой воды, но это уже неважно.

В моей ванне лежало мёртвое тело, я с сестрой стояли перед ним, а на нас смотрела моя чёртова жена.

***

Синий белый кролик в очередной раз пробежал мимо меня.

Мы стояли в гостиной и молча смотрели друг на друга.

Мою жену трясло, как обезумевший вибратор.

Ева не отрывалась от бутылки.

Я крутил в руке телефон и вдыхал дым очередной сигареты.

Билли Боб второй раз подряд врезался в Еву и убежал. Она не выдержала.

– Итак, что мы имеем: мёртвое тело, живого свидетеля и пьяного кролика. Ничего не упустила?

– Да нет, – выпущенное дымовое кольцо разбилось о потолок.

Ева гнала дальше:

– И, главное, непонятно что это был за мужик, и что этой курице здесь нужно.

– Я никому не скажу… – промямлила моя жена.

Красноволосая пьяная баба тут же её прервала:

– Да проститутки искренней улыбаются, чем ты говоришь.

– Ев, налей ей выпить, – попросил я.

– Я вам не прислуга, пусть сама наливает.

Мы слышим стучащую о бокал бутылку.

Ева впилась в меня взглядом.

– Я её сейчас ударю, – сказала она.

– Мне кажется, вам лучше обратиться в полицию.

– Я её точно ударю.

Успокойся! – крикнул я.

– О! А давай грохнем её, одним больше, одним меньше. Пару лет назад чуть половину города не убили и ничего!

Билли Боб приступил к изнасилованию ноги Евы. Она пнула его и заистерила на меня:

– И хера ты такой спокойный? Думаешь свалить всё на кролика? Правильно! Нас тут не было, а кролик напился, притащил какого-то мужика, связал и как начал его по-кроличьи.

Зазвонил телефон – это был мой спаситель.

Я практически взял Еву в охапку и вывел из квартиры.

Утюг ждал внизу.

– Прости меня, – сказала Ева сквозь слёзы.

– Всё будет хорошо, посмотришь Европу, а я всё улажу, – я обнял её, посадил в машину и маякнул Утюгу. Автомобиль тронулся. Заплаканные глаза, залитые вискарём и паникой, с болью проводили меня.

Всё плохо. Во-первых, нужно было поговорить с женой, которую я не видел два года, и разговор явно не о том, о чём хотела она. Во-вторых, нужно было избавиться от тела.

Когда я вошёл в квартиру меня встретили лишь труп и, спящий, Билли Боб. Я решил, что с поисками жены только потеряю время, и принялся за тело.

А потом появилась полиция, за их спинами стояла моя жена.

Она хотела развод, как я узнал позже.

Кстати, получила.

Глава VIII

День 23-й

Моя история для 21-й, лишённая некоторых деталей, но тем не менее рассказанная, даёт мне право повторить свой вопрос и сменить тему:

– Представь, что ты ромб, за кого бы ты вышла замуж: за круг, квадрат или треугольник?

– Круг, определённо, – говорит 21-я.

– Хорошо.

– Ответ правильный? – даже через стену я чувствую её улыбку.

– Правильный, ибо с квадратом будет скучно, а треугольник лесбиянка.

– Пообещай, что объяснишь мне при встрече.

– Обязательно объясню. Так за что ты попала сюда?

Но 21-я игнорирует вопрос и заводит совсем другую историю.

***

В поезде я убила одного.

В наш вагон подсадили шестерых мужчин. Через полчаса они решились, эти уроды решили трахнуть нас. Двое набросились, один схватил меня, но за мгновение до этого моя сокамерница передала мне лезвие.

Месяц назад, когда я попала за решётку, она многому научила меня. Один из уроков был, как спрятать лезвие, в тот день она сказала, что когда-нибудь это спасёт мою жизнь. Я тренировалась, изрезала себе всю щеку, нёбо и губы. Лезвие нужно спрятать за щекой и в подходящий момент вытащить языком, зажать во рту и провести по горлу, точнее, по сонной артерии какого-нибудь ублюдка – при определённой практике всё делается довольно быстро.

Меня повалили на пол, я прикинулась глупенькой овечкой. В ушах эхом отдавалось биение сердца, но я знала, что делать.

Лезвие слегка впилось в десну, я чувствовала вкус крови и как будто её цвет. На меня навалилась здоровенная туша, от него воняло. Горло оказалось перед моим лицом. Вот он момент. Кончик языка зацепил и подтянул лезвие. Я дёрнула шеей. Зажатый в зубах металл полоснул сонную артерию. Кровь брызнула в лицо, попала в глаза, в рот. Я сплюнула, лезвие оказалось на полу в луже крови. Тело на мне. В вагоне началась бойня.

***

Моей соседкой через стену стала 22-я, Соня. Мы друг друга не видели, но разговаривали часами, уперевшись лицами в вентиляцию.

На четвёртый день я услышала, как открылась металлическая дверь её камеры, впервые за всё время. Раздался мужской голос и срывающийся крик 22-й.

Я прислонилась к вентиляции: неровное дыхание 22-й, её речь, постоянно переходящая в стон, женские крики, мужские угрозы, пара глухих ударов и снова стон.

Я забилась в угол и обняла свои колени. Тело покрылось мурашками. Чувство беспомощности и ничтожности наполнили организм. Не было страха, но невозможность что-либо сделать бросала в дрожь.

Стон, плачь, крики. Это продолжалось недолго.

Её стон навсегда засел в моей голове, он преследует меня во снах.

Через сутки всё повторилось, а потом на следующие.

Днём я говорила в вентиляцию:

– Соня, Сонечка…

Она проклинала насильника и его единственное яйцо, из-за которого тот оставался мужчиной, но не человеком.

Я пыталась успокоить её:

– Сонечка, Солнышко, ты же у нас сильная…

Она плакала.

Ночью я слышала, открывающуюся дверь и крики. А потом после металлического скрежета не было ничего – Соня смирилась со своей участью и молчала.

На двенадцатый день она замолкла навсегда.

***

Молчание. Тишина. Ничего. 21-я больше не говорит.

А я тут со своими ромбами.

Холодное безмолвие и мрак. Я пытаюсь заснуть.

День 24-й

Стены и пол темнеют с каждым часом и сливаются в единое пространство, став полностью чёрными. По ночам здесь темнее, чем в предыдущей камере, так как ни один уличный фонарь или прожектор не светит в окно, что меня очень радует, потому что видны звёзды.

Полнолуние.

 Обычно я плохо сплю при полной луне.

– Отсюда луна кажется очень маленькой, – доносится из вентиляции, 21-я, приятно вновь слышать её голос.

– Зато всё в порядке с Кассиопеей, – говорю я.

– Хотела бы я разбираться в созвездиях, – говорит она. – Хотя с другой стороны, это лишь доказывает, насколько плоский мы видим мир. Ведь все звёзды разные и какие-то ближе, какие-то дальше, а мы лишь рассматриваем их в плоскости неба.

Её голос цвета морской волны, не мягкий, но будоражащий, немного шумный, но в то же время спокойный и волнующий, стремящийся вперёд словно Aston Martin по тёмно-серому асфальту. Её голос – море, в котором хочется утонуть.

– Я считаю, что Земля спутник Луны, – неожиданно утверждает 21-я.

– Отлично, – думаю я: – первым был вечно ноющий 45-й, вторым никогда не замолкающий 45-й, третьей стала сумасшедшая 21-я.

– Отлично, – улыбаюсь я, глядя на луну.

– Посуди сам, – 21-я полностью уловила сарказм. – Луна лишь вращается вокруг Земли, но она старше, влияет на приливы и отливы, на периодические изменения в определённых болезнях, на рост некоторых растений и на феномен зачатия. Значение луны было признано каждой религией древности, но все почему-то зациклились на том, что она крутится вокруг Земли.

Вау!

– Я плохо сплю в полнолуние, – единственное, что выговаривает мой язык после такой речи.

– Я в таких случаях представляю белого кролика, – говорит 21-я.

– Билли Боба? – думаю я и спрашиваю: – Не овечек?

– Банально, – усмехается 21-я. – Кролик бежит, я бегу за ним, он уводит меня всё дальше, и я засыпаю.

Интересно, под чем она это придумала?

– Алиса в стране Чудес, – говорю я, предполагая, что в нашей сраной стране чудес.

– Да, в сраной стране Чудес, – повторяет мои мысли 21-я.

Позже я узнаю под чем придумался кролик – амфетамин.

День 26-й

– Взгляни в окно, – смеётся 21-я. – Солнце выглядит как глаз Саурона.

День 27-й

– Посмотри на облака, – говорит 21-я. – Их как будто натёрли через тёрку.

День 28-й

У нас праздник – у нас гречка!

Глава IX

– С чего бы начать, – задумываюсь я над вопросом 21-й, о том, как стать метрдотелем. – В городе открылся новый пятизвёздочный отель и, изначально, я устроился туда официантом.

***

Как официант я проявил себя на уровне четырёхлетнего пьяного ребёнка, но каким-то образом отработал месяц, ждал первую зарплату и собирался уволиться.

Накануне окончания смены в ресторане находилось трое гостей: молоденькая блондинка и двое мужчин, один из которых – хозяин отеля. Я обслуживал его столик и случайно услышал разговор, общая идея которого заключалась в том, что друг хозяина хотел развлечься.

Поскольку празднование моего последнего дня началось ещё с обеда, я уничтожил уже не один коктейль, естественно, за счёт заведения. И лишь чудом не спалился, потому что когда открыл рот, был уже в стельку.

– Извините, хозяин отеля и его друг, – сказал я и на секунду задумался, правильно ли обратился: передо мной сидели хозяин отеля и его друг – значит, всё правильно, и я продолжил. – Я ненароком услышал ваш разговор и мог бы предложить свои услуги.

– Молодой человек, несмотря на вашу заоблачную самооценку вы вряд ли сможете удивить нас или что-либо предложить… – начал хозяин отеля.

– А мне даже интересно, – перебил его друг.

– Что бы вы хотели от этого вечера? – произнёс я.

– А что хотят люди в моем положении? – бросил друг хозяина встречный вопрос.

В голове молнией пронеслось: только не предлагай ему накуриться и играть в приставку – я невольно улыбнулся.

– Накуриться и играть в приставку? – не удержался и сказал я.

Друг хозяина засмеялся, как будто только что изобрели юмор. Хозяин отеля на миг улыбнулся, но серьёзно сказал:

– Молодой человек, несмотря на прекрасное чувство юмора, похоже, у вас совершенно отсутствует инстинкт самосохранения.

– А разве у дьявола он есть? – парировал я. – Давайте так, я могу исполнить любое ваше желание.

– И что же взамен, душу? – обратился друг хозяина отеля.

– Моё молчание и двойное жалование, – ответил я.

– Совершенно любое желание? Даже чистой воды безумие? – уточнил друг хозяина.

– Разумеется, – подтвердил я.

– Я принимаю пари, – сказал хозяин отеля. – Двойное жалование в противовес немедленному увольнению. Согласен?

– Добро, – произнёс я и протянул руку.

Рукопожатие разбил друг хозяина.

– Придумай, что-нибудь интересное, – попросил хозяин.

Его друг показал пальцем в правую от меня сторону, там сидела блондинка.

– Хочу её.

 Тут же подхватил хозяин отеля:

– Условия следующие: ты должен подойти к той блондинке, от его имени, – он указал на друга: – пригласить её в номер и если у них всё получится – я повышаю твою зарплату в два раза, если нет – ты уволен.

Сначала я хотел пошутить насчёт получиться ли у его друга, но отказался от шутки ниже пояса и уточнил:

– А разве вы не являетесь заинтересованным лицом?

На что друг хозяина ответил:

– Твоё увольнение не стоит ночи с этой красоткой.

– Логично, – заключил я.

Пожалуй, я всё-таки спалился, что пьян, но игра началась.

Я направился к бару и попросил Веспер. Бармен-Макс не понял ни единого слова.

– ВЕС-ПЕР, – повторил я. – Ты смотрел Казино Рояль?

– Нет.

– Ладно, слушай: возьми коктейльный бокал, две части Гордонс, одна часть водки, и половина части Кина Лиллет или замени другим вермутом, добавь побольше льда, хорошо взбей и укрась кожурой лимона. Запомнил?

– Две части чего? – ответил Макс.

– Макс, да помоги мне, ты что совсем пьяный или, вообще дурак! – его зрачки больше, чем ШБ в кабинете окулиста – всё встало на места.

Я оттолкнул его в сторону и зашёл за барную стойку. Макс же вместо помощи попытался меня выгнать, тогда я схватил его за плечи и мы повернулись в сторону столиков. Хозяин отеля одобрительно кивнул и пренебрежительно махнул рукой – этот жест означал: чёрт с тобой, завтра я тебя уволю. Он не знал, что мне плевать.

Я начал творить: налил в шейкер около 90 миллилитров джина и 30 миллилитров водки – всё на глаз. Под руку попался и сухой вермут, но взгляд застыл на неровной словно выдолбленной изо льда бутылке с жидкостью приятного цвета чёрного чая, это бутылка Камю Джубили, которая тут же оказалась в кармане моих брюк.

Хозяин и его друг украдкой поглядывали на меня, но я не отвлекался, наблюдал за девушкой: светлая блондинка, возраст 21 – 23 года, рост около 165, размер груди второй, гладковыбритые ноги, затянутые в игру света, приняли оранжевый оттенок.

Я добавил 10 миллилитров сухого вермута в шейкер.

Бутылка коньяка, с выдержкой в тридцать пять лет, упиралась в мою ногу.

В шейкер занырнули 5 миллилитров белого вермута.

Девушка попивала тоник с лаймом, хотела заставить нас думать, что она немного подшофе, хотя на самом деле трезва, как стёклышко.

Рядовые официанты неохотно обслуживают таких клиентов и на это есть несколько причин. Девчонки-официантки, в принципе, не любят всяких лярв, но есть и логичные доводы. Во-первых, скудные чаевые, если таковые бывают. Во-вторых, они заказывают чай, кофе, тоник, любой недорогой напиток, но возмущаются как будто их не устраивает проба золота нового унитаза. В третьих, ещё один субъективный довод – они красивы, каждый из парней-официантов хочет познакомиться с ними, но простой официант в их планы не входит.

Расплющенный возле меня Макс, как-то сравнивал таких девушек с Америкой, а мужчин с которыми они знакомились со странами Ближнего Востока, персоналу же досталась роль Китая. Достоинства Китая перед странами Ближнего Востока: у нас много народа, мы выращиваем рис и у нас дешёвые кроссовки, но Америке рис не нужен, дешёвые кроссовки тоже не совсем то, ей нужна нефть. Так эти барышни и сидят, часами попивая одну-единственную чашечку чая, в надежде стать чьим-либо аксессуаром, таким же, как огромный дом, дорогая машина или личная яхта. Вариант-то неплохой на самом деле.

Я наполнил шейкер кубиками льда, что-то около 400 граммов.

Взбил.

К моей ноге прижались свыше 60 тысяч рублей, принявшие чудаковатую неправильную форму коньячной бутыли.

У девушки приятное личико, миниатюрный носик, сильно изогнутые брови словно две радуги расположились над глазами.

Я переливаю полученную смесь из шейкера через стрейнер в два охлаждённых коктейльных бокала. Тонкая спираль кожуры лимона, завершает композицию.

Отпив из одного, я сделал выводы.

Итог: Веспер готов.

Итог: девушка, сама хочет познакомиться с богатым дядей, красивая, не в моём вкусе.

Я отпил ещё немного, поставил нетронутый коктейль на поднос и направляюсь к девушке.

– Это для вас.

– Я не заказывала, – ответила она.

– Это подарок.

– Подарок? От кого?

– От Деда Мороза, с Новым годом, блин! – хотел сказать я, но… – Важно не от кого, а что это?

– И что же это? – её бровь на долю секунды скакнула вверх – хороший знак.

– Это Веспер.

– Веспер?

– Да что ж вы всё время переспрашиваете? – молча пролетела мысль, и я спросил: – Вы смотрели Казино Рояль?

– Даже не знаю.

– Она даже не знает! – повторил я про себя и погнал: – Дело в том, что Джеймс Бонд, надеюсь, этого парня вы знаете. Так вот, он любил лишь одну девушку – Веспер Линд. Во всех фильмах мы помним слова: мартини с водкой, смешать, но не взбалтывать, но в Казино Рояль, появилось исключение, Бонд попросил: сухой мартини в большом бокале, три пальца Гордон, один – водки, полпальца Кины Лиллет, хорошо взбить и украсить кожурой лимона. Бонд придумал коктейль и назвал в её честь. Я скажу вам больше: главное, не то что в бокале, а то, что он символизирует, а именно ту единственную и неповторимую. Но я простой бармен и лишь передал сказанное мне. Надеюсь, что ничего не упустил. – О том, что последние слова Бонда в книге были: эта сука сдохла – я умолчал.

Девушка прервала меня:

– Я думала, ты официант.

– Нет, бармен, – я указал на бутылку в кармане. – Разве официант будет гулять с коньяком в кармане?

 Я наклонился к девушке, показал на друга хозяина отеля.

– Вы его Веспер, – у меня зазвонил телефон. Всё! Концерт окончен. Я шепчу. – А где твоя подружка, которая вечно таскает на себе два лифчика? Ты сегодня одна в смену?

А теперь факт, который знал только я: девушка передо мной – проститутка и должна мне за дурь.

Я шепчу ей на ухо:

– Я вдруг вспомнил о трёх неоплаченных кубах, но могу забыть о них и накинуть пару сверху.

Она закатила глаза:

– Мудак.

– Знаю, – произнёс я. – Это золотой билетик, можешь выдоить его после – мне плевать, но сегодня он твой клиент.

Под мелодию звонка я прошёл мимо столиков с самой идиотской улыбкой, которую только могло выдать пьяное лицо, пролетел мимо барной стойки, где Макс накидывался моим Веспером.

Мелодия уже достала – я взял трубку.

– Да, Ев.

***

Чуть позже подъехала сестра. Ей негде было переночевать. Ещё бы! Самый неприкаянный персонаж в моей жизни, возможно, я в её тоже.

Я мог бы дать ключи от своей квартиры, но срач, потоп в ванной, лужи и напрочь плесневеющий холодильник, полностью раскрывали моё душевное состояние, так что я позвал её в отель, стащил ключи и мы заперлись в небольшом номере.

Ева сбросила с себя кожаную куртку и сняла шапку – вещи оказались на полу по разным углам комнаты.

– Я и забыл, что ты русая.

– Это потому что ты приёмный.

– Сама ты приёмный. Смотрю и тоннели стали больше.

– Да, – улыбнулась Ева вампирской улыбкой.

Нарастила себе клыки, теперь выпендривается. Я рад её видеть.

– Что у тебя приключилось? Почему тебе негде ночевать?

– Поругалась со своим.

– Понятно, – ответил я.

– Хуятно, – передразнила Ева и полезла в свою сумочку. – У меня есть немного кокаина.

– Откуда?

– Ты серьёзно? – Ева выдавила из себя некое подобие смеха. – Да я выгляжу, как ходячая пропаганда тяжёлых наркотиков. – С гордостью призналась она.

– Не надоели эти грабли?

– Кто бы говорил.

– У меня есть коньяк, – сказал я и достал из брюк бутылку Камю Джубили. – Тридцать пять лет выдержки.

– Тридцать пять? У меня даже мужчины такого возраста не было.

Я открыл бутылку.

– Да не ври мне, – приятный фруктовый запах ударил в нос.

– Нет, правда, был тридцати восьми лет, сорока, но тридцать пять – никогда.

– Идиотка, – произнёс я сквозь улыбку.

– Да шучу я, – сказала Ева. – Так ты будешь?

– Давай.

Она запрыгнула на кровать и скрестила ноги.

– Подай мне Мэрилин Монро.

– Кого? – переспросил я.

Она ткнула пальцем. На стене висела большая картина. Из-под стекла за нами наблюдали 50 чёрно-белых и цветных лиц Мэрилин Монро. Я снял картину и положил на кровать перед сестрой. Плоскость тут же оказалась в кокаине.

– Что за картинка? – спросила Ева, делая белые дорожки подарочным купоном Орифлейм.

– Диптих Мэрилин Энди Уорхола, – ответил я.

– Как всегда, всё знаешь. Что ты думаешь об этой картине?

– Думаю, что на ней кокаин.

На цветных лицах растянулись две дорожки каждая длиной в два лица Мэрилин.

– У тебя нет купюры? Я без наличных.

– Кто-то давал сегодня на чай, подожди, – я обыскал карманы. – Вот.

– Сто рублей? Должно быть, ты ужасный официант, – Ева взяла мятую купюру, свернула её в трубочку и занюхала первую дорожку. Я глотнул из горлышка бутылки, мягкий вкус чернослива приятно обжёг рот и согрел гортань. Ева прикончила вторую дорожку и кинулась в рассуждения. – Я думаю, эта картина символизирует то, что не было никогда такого человека под именем Мэрилин Монро, был лишь образ – это цветные Монро и была Норма Джин – это чёрно-белые картинки.

– Норма Джин?

– Ха-ха… – Ева встала на кровать и пустилась в пляс. – Ты не знаешь Норму Джин, 1:0 в мою пользу, вечно знающий не знает, утрись сосунок, Норма Джин настоящее имя Монро. – Ева танцевала, кокаин порошил лица Монро и Джин, я наполнил бокал и протянул ей, тогда она успокоилась, алкоголь устремился по горлу. – А знаешь, очень даже ничего, надо будет всегда такой пить. Тебе сделать дорожки?

– Валяй.

Она организовала пару дорожек на черно-белых лицах Мэрилин и сказала:

– Мэрилин Монро – это миф, такой же как Афродита, не больше. Мэрилин – это всего лишь роль, которую пришлось играть Норме Джин, – Ева протянула свернутую купюру. Я поставил бутылку, взял свои чаевые и прилёг к картине: на меня смотрели 25 Монро, 25 Джин и две белые дорожки. Сестра продолжила: – Что мы знаем о Монро: она была блондинкой, Норма была шатенкой; Монро была красавицей, Норма делала пластические операции; Монро была обольстительницей мужчин, Норма первый раз вышла замуж в шестнадцать, её второй муж избивал её, третий муж писал в дневнике, что ненавидит её. – Ева опрокинула в себя бокал. – Норма была необразованной девушкой, любила выпить, употребляла наркотики. Одно время Монро снималась в фильмах, в другое время Норму поместили в психиатрическую клинику.

Я втянул в себя последние белые крупицы с лиц Мэрилин и убрал картину на стол, сестра наполнила бокал и продолжила:

– Смотри, взять даже цитату из фильма Неприкаянные: С одной стороны, она выглядит наивным и глупым ребёнком, а с другой… Ты видел, как она попкой крутит? Знаешь, как она добивалась этой походки?

– Просвети меня, – я забрал бокал у сестрёнки.

– Она слегка подпиливала каблук на одной из туфель и тем самым добивалась знаменитой вихляющей походки: когда ягодицы соблазнительно трутся друг о дружку, очаровывая сотни мужчин, – Ева непроизвольно для себя сложила губки и задвигала плечами.

– Я, кажется, знаю, что мне сегодня приснится, – сказал я.

– Но главным её даром стала смерть, – вечно Еву не заткнёшь под кокаином. – Именно поэтому мы её до сих пор помним. Все стареют: Лайза Миннелли, Одри Хепбёрн, но ни Мэрилин. Мы никогда не узнаем, как выглядит бабушка Монро, она всегда останется молодой. Вечный секс-символ. Женщина, в которой не было ничего настоящего.

***

Мы сидели на кровати и пили коньяк.

Во рту чувствовалось приятное послевкусие, напоминающее миндаль.

– А помнишь, как в детстве мы думали, что взрослые всё знают? – спросила Ева и вытянула из сумочки батончик Марс.

– Да, – я сделал глоток. – Забавная была гипотеза, пока мы не выросли.

– Ага, – согласилась Ева. – А потом жизнь такая: вы знаете что делать? А мы такие: нет. А она такая: ну тогда, ищите повод прибухнуть и потереться с кем-нибудь гениталиями, и пусть это вас убивает, но довольно о ваших радостях. Мы такие: и это все, блять, радости? А жизнь: ну а хера вы хотели, вы должны страдать, сученьки. И мы типа: а из-за чего это нам страдать?

– И жизнь такая: нате вам упущенные возможности, – подключился я.

– И, кстати, об упущенных возможностях, – продолжила жизнь в лице Евы: – деньги на поесть вы сможете заработать, но если хотите радости собственной квартиры или путешествий, то тогда ваш дед должен забить, чужого деда лопатой и забрать его имущество. Я имею в виду – говорит жизнь: что хера вы сможете заработать честным путём, и чем позже, тем сложнее.

– А ещё у вас будет человек, ради которого вы готовы на все, – продолжает жизнь моим голосом: – его власть над вами будет безгранична.

– Я так понимаю, это не президент, – заткнула Ева жизнь. – Ты ведь о той суке?

– Ну признай, – попытался доказать я. – Что в жизни каждого человека есть кто-то, ради кого мы готовы сорваться в любой момент. В моём случае это…

– Эта сука, – подчеркнула Ева.

– В твоём случае… – начал я.

– Стоп! – сестра закрыла мне рот. – Эта не подъёмная тема, скрытая за семью замками в волшебном банке Гринготтс. Так что, никаких рыжих упоминаний в моем присутствии.

– Я просто хотел сказать, что такой человек есть у каждого, – сказал я.

– А я и забыла, что кокаин вгоняет тебя в депрессию, – ответила Ева.

– Что есть, то есть, – согласился я.

– Не думаю, что у нас было как токовое детство, – сказала Ева. – Но всё-таки одни из добрых воспоминаний именно оттуда, хоть тогда у нас и не было ничегошеньки.

– Да нам ничего и не было нужно, – поддержал я. – В прошлом было хорошо, лишь потому, что в нём оставалось светлое будущее, а теперь прошлого всё больше, настоящее не определено, будущего я не вижу вовсе.

– Да, всё было проще без наркотиков и выпивки, разве что, кроме той, которую мы продавали, но я любила этим заниматься, – Ева избавилась от обёртки с батончика.

– Я тоже, – сказал я.

Ева поделилась кусочком шоколадки. Мы съели Марс и запили его коньяком.

– Я обещаю тебе, всё ещё изменится, – сказала она.

– Как ты можешь обещать? – почти рассмеялся я.

Ева приняла боксерскую стойку, её левая рука отправила воздушный поцелуй, а правая со всего размаху ударила меня по лицу.

– Ну как? Жить стало веселей?! – спросила она.

Держась за нос, я сказал:

– Каково это – быть конченой?

– Очень весело, – ответила она. Мы засмеялись.

Иллюзия сна с самым моим родным человеком продолжалась до потери памяти.

***

Когда я проснулся, сестры не было. Умывшись, я спустился, чтобы получить свою зарплату. Мне дали в два раза больше положенного и записку:

Вы самый ужасный официант, которого я встречал.

Советую купить хороший костюм, подобающий консьержу пятизвёздочного отеля. Поздравляю, теперь это ваша должность.

До того дня я даже не знал, что значит слово консьерж, но костюм купил, и он стал символом моей новой жизни. Кажется, у меня всё налаживалось.

Глава X

День 29-й

Апельсиновый закат, – шепчет 21-я. – И солнце как апельсин.

21-я лучший собеседник за весь месяц. Я говорю с ней обо всём. Она говорит со мной обо всём. Но, не всегда, порой она молчит часами или даже днями, что пугает, особенно если учесть практику с 45-м.

21-я странным и непонятным образом уловила настоящего меня, а я так и не понял, кто она такая, что ещё больше подхлёстывало интерес к ней.

День 30-й

За днём предыдущим идёт день последующий и каждый из этих дней не отличается от своих предшественников ни долей риса, кроме 28-го – тогда была гречка. Всё бы ничего, сюда бы телик и место превратилось в среднестатистический отпуск. Но если верить 45-му сегодня всё изменится.

Сначала открывается дверь 21-й.

Я слышу, без криков и рукоприкладства, тихий, мирный скрип двери туда и обратно.

Через некоторое время открывается моя калитка.

Я снаружи, радуюсь коридору, как ребёнок, ведь впервые за месяц могу сделать больше шести шагов и не упереться в стену.

Спустя долгие серые коридоры, меня заводят в некое подобие операционной, подносят к лицу маску с общим наркозом, и просят сосчитать до десяти.

– Спорим, досчитаю до ста? – убеждаю я охранника и вырубаюсь на семи.

День 31-й

Меня крутит в разные стороны. Мозг вращается в хаотичном порядке и не может понять в каком пространстве находится.

Заставив себя открыть глаза, я оказываюсь на кровати. Напротив на такой же кровати лежит здоровенный мужик. Номера на шее нет – незаключенный, но одежда идентична моей. Мы находимся в камере за решёткой.

Я сажусь и чувствую ужасную боль в груди. В районе сердца маленькая дырочка, как будто оставленная толстой иглой или отвёрткой. К горлу подбирается мокрота, вместе с ней тошнота или что-то похожее на это. Собравшись с силами, я подхожу к решётке: за ней общий блок с сотнями таких же камер.

– Я говорил, всё изменится, – бормочет наглый бурый голос за моей спиной.

– 45-й?

– Вот мы и свиделись, 46-й. Думал, ты побольше, – усмехается он.

– Думал ты поменьше, – улыбаюсь я.

Настолько огромный лысый дядька, что рядом с ним чувствуешь себя ущербным. Он прёт на меня и протягивает руку.

Я сжимаю здоровенную ладонь – его хватка посильнее будет.

– Ну и где мы?

– Всё там же, – отвечает он. – Но в общей зоне.

Я осматриваю новый ареал: людишки за другими решётками, приходят в себя – в глазах откровенное непонимание, все хватаются за грудь, у кого-то видны гематомы.

– Что за чёрт у меня в груди? – поворачиваюсь я к 45-му.

– В душе не чаю, – говорит он.

– А что будет дальше? – спрашиваю я.

– Тем более не ебу, – отвечает он.

Стены по-прежнему серые, но теперь их три. Обед как всегда – рис. 45-й остаётся 45-м, и однажды во время утилизации снарядов его знакомому оторвало ногу…

***

На ужин появляется десерт – маленькая красная таблетка. Милая, на первый взгляд, но к такому меня жизнь не готовила.

День 33-й

Нас выпускают прогуляться по общему блоку. На час. Я знаю, куда идти.

Слева от нашей, расположена камера 43-го и 44-го. Я шагаю в другую сторону. Сердце непривычно колотится, ног я не чувствую, иду по наитию, стараюсь не пересекаться с кем-либо взглядом, и пялюсь на камеры наблюдения раскиданные по периметру. Слепых зон, скорее всего, нет, кроме как за решётками, там за нами не наблюдают, вероятно.

В нужной камере несколько мужчин и две женщины. Мужчины меня не интересуют.

Худенькая брюнетка и крепкая симпатичная блондинка.

Кто же ты?

Нахохленная, как воробушек, брюнетка с книжкой в руках внимательно слушает блондинку, которая рассказывает о луне.

О луне!

Я подхожу ближе, моё присутствие заинтересовывает только брюнетку. Она смотрит на мою шею. Я на её нос: небольшой, прямой, ровный, обожаю такие, на самом деле встретить правильный носик гораздо трудней, чем клёвые титьки или классную задницу. Носик а-ля голубая кровь, в отличие от деревенского курносого, восхищает меня как односолодовый виски в противовес купажированному за пять сотен рублей.

– Поэтому мы появились с луны. Я серьёзно. До нас были и другие расы. Все они вымерли в предыдущий кругах, как умрём и мы, оставив наш опыт, следующему, высшему поколению… – тараторит блондинка.

Это не голос цвета морской волны, а мужики в камере явно не о луне пришли послушать.

Мы с брюнеткой смотри друг другу в глаза.

На её лице появляется пикантная улыбка. Я и в еде не очень-то понимаю это слово, но её улыбка именно такая. Манго, кажется, это фрукт – я забыл, всего лишь через месяц заключения – странные мысли приходят на ум.

– Так почему всё-таки круг? – спрашивает брюнетка с номером на шее 21, перебивая свою сокамерницу и мои мысли.

– Ведь ты же ромб, – отвечаю я.

Все смотрят на нас, как на идиотов.

И правильно.

***

Мы прогуливаемся по блоку.

Другие заключённые тоже гуляют – это как раз то самое слово, пока мы ещё не разобрались, что от нас требуют.

У худенькой 21-й правильный носик, большие тёмные глаза и удивительно ровная осанка.

– Так почему круг? – спрашивает она.

– Я просто хотел задать самый глупый вопрос, – говорю я.

– Ты врёшь, – парирует она. – Не думаю, что вид лихой и придурковатый необходим для моего разумения.

Я хотел узнать её реакцию на полный и логичный бред, что-то типа прощупывания почвы перед дальнейшим диалогом.

– Потому что ты ромб, – говорю я. – Квадрат хоть и похож на тебя, но он до безобразия правильный и квадратный, с ним будет спокойно, но скучно.

143-й, блондинчик, вбивает свои ноги в морду другого заключённого.

– Не вмешивайся, – просит 21-я, мы проходим мимо. – А что не так с треугольником? – 21-я облизывает свои губы.

– Они лесбиянки, – говорю я.

Толпа улюлюкает, в избиение никто не вмешивается.

– Ты это на ходу придумываешь? – спрашивает 21-я.

– Но ведь они почти как ты, то есть, ромб, – оправдываюсь я. – Треугольник часть тебя, добавь второй и получишь ромб, вот они и ищут себе подобных.

– Кто же такой круг? – мы останавливаемся, 21-я смотрит на меня.

– Круг – это я.

Звучит сирена – знак, что пора возвращаться по камерам. Все заключённые расходятся, кроме одного, лежащего без чувств, с разбитым лицом. Охрана не вмешивается – у нас самоуправство.

– Я думала, ты больше и страшнее, – говорит 21-я уходя.

Великолепная осанка.

Я направляюсь к себе. 21-я окрикивает меня:

– Думаю, ты проверял мою реакцию и, судя по всему, она тебе понравилась.

День 36-й

45-й сжимает моё горло. Я сбиваю руку и отталкиваю его пинком. Мы отлетаем в противоположные стены камеры. Глухой звон растекается от затылка по всему телу, я плыву, пропускаю удар и падаю. 45-й хватает меня за ноги и швыряет о стену. Лёжа на лопатках, я бью ногой в пах, вскакиваю с места и ловлю голову, загнувшегося визави. Колено врезается в рожу 45-го – ломает нос, впивается ещё раз. Он наваливается на меня и прижимает всей своей массой к полу. Огромные руки стискивают моё горло. Я оттопыриваю его средний палец и слышу характерный хруст. 45-й орет. Мой лоб дробит его нос. Его ответный удар головой рассекает мою бровь. Кровь фейерверком разлетается по камере.

Да сколько можно!

А можно ещё долго.

***

Всё, что остаётся от камеры в целости – это стены, да и те раскрашены в стиле кровавого экспрессионизма. На нас с 45-м больно смотреть.

Он хотел, чтобы я вымыл камеру, точнее, толчок.

Не, к чёрту!

Слово за слово и его рука оказалась на моем горле.

Спустя несколько раундов мы сидим друг напротив друга и сморкаемся кровью.

***

– Поздравляю, у них на тебя встал, – сообщает мне 45-й, когда к нашей камере подходят двое охранников.

– Поздновато, ребят. Шоу закончилось, надеюсь, букмекеры вас не обидели, – говорю я.

А в ответ тишина.

Меня ведут из общего блока. Толчок в спину. Передо мной тянутся серые коридоры без единой камеры наблюдения. Толчок в спину. Мы останавливаемся перед какой-то нужной дверью. Меня, сука, опять толкают и вот он, служебный туалет.

Небольшое помещение: три кабинки, раковина и зеркало над ней. Пол украшают белые и оранжевые окурки.

– Я зайду через десять минут, ведро и тряпка в углу, – говорит один из охранников на вид лет восемнадцати.

– А сигареткой не угостите? – спрашиваю я.

Охранники усмехаются, но сигарету протягивают и дают подкурить.

За ними захлопывается дверь.

Нет ничего страшнее закрытой двери – кажется, так говорил Хичкок. Ну что ж посмотрим.

Я сажусь на подоконник, сигаретный дым обжигает горло и устремляется в лёгкие.

Похоже, я опять начал курить. Вечно всякие мелочи жизни не дают вести здоровый образ жизни, или сама жизнь не даёт вести себя хорошо. Ева бы сейчас поразмышляла… А у меня другая дилемма: мыть или не мыть. Если я не отдраю туалет, то меня определённо изобьют, если я откажусь и после этого, то меня изобьют ещё раз, и если я не сломаюсь, то меня снова начнут избивать. Вопрос в следующем: у кого больше терпения у них или меня. Как бы с отбитыми почками жить потом мне. А за все дни здесь умер и вовсе не один человек. Да ещё появились эти красные таблетки. И плавно я перехожу ко второму варианту – вылизать здесь все: в блоке узнают, что произошло и мой авторитет упадёт, но на это мне наплевать, а вот охранники поймут, что работать я могу и буду, и тогда я обречён провести ближайшие годы по колено в дерьме. Но когда-нибудь я отсюда выйду – живым.

От первых решений будет складываться дальнейшее здесь пребывание.

Я последний раз затягиваюсь, когда пальцы уже чувствуют тепло сигареты. Бычок летит в унитаз – трехочковый.

Щёлкает дверная ручка. По крайней мере, закрытая дверь – это волнительно.

Заходит один сероформенный.

– Так! – протягивает охранник-малолетка.

Я стою и почему-то улыбаюсь, хотел бы я убрать эту улыбку, но, чёрта с два, не могу.

– Отказываешься? – произносит он.

Я киваю.

– Для тебя, падла, это игра, сука? – блин, смешно говорит, улыбка растягивается по моему лицу. – Слышь, говно, думаешь, это всё не серьёзно, сука. Сначала я выбью из тебя всё говно, а потом ты, сука, его уберёшь.

Охранник вцепляется в мою шею – я машинально сбиваю руку, и кисть уже сжимает его кадык. Другой рукой я достаю пачку сигарет из его нагрудного кармана и отпускаю неудачника.

– Зажигалку, – говорю я.

Охранник-малолетка в оцепенении, медленно тянется к карману брюк. От ширинки к ноге растекается пятно. Он протягивает зажигалку.

Я подкуриваю.

– Ступай, я подожду.

Он медленно и неуверенно пятится, но словно пёс, почувствовавший, что его никто не держит, кидается к двери.

Ждём-с.

Мои лёгкие жадно втягивают сигаретный дым. Я закрываю глаза и наслаждаюсь моментом. Улыбка постепенно сходит. Быть может, это ошибка. Дверь становится страшнее.

Как только окурок касается пола – распахивается дверь. Внутрь залетают трое охранников.

Быстро. Бедняга даже штаны не успел сменить.

И вот чёрт же подери, уголки рта поднимаются, как намагниченные.

Самый здоровый из охранников с чертами неандертальца идёт на меня. Удар в левый висок. В ушах звенит, как после выстрела. Я теряюсь в пространстве и пропускаю следующий удар – лежу на полу и вижу ботинок, наблюдаю словно через камеру, делающую 10 000 кадров в секунду: на штанине расправляются складки, чёрная потёртая подошва приближается к лицу, а я ничего не могу сделать.

***

Вода омывает лицо, голова в горизонтальном положении, я пытаюсь встать – руки скользят по кафелю, меня окунают обратно. Открытые глаза чувствуют воду, она пробивает ноздри. Меня вытаскивают. Откашливаясь, я вижу унитаз и меня рвёт. Хватка слабеет – я поднимаюсь, но голову опускают вглубь унитаза. Кто-то другой нажимает на слив. Кое-как удаётся дышать носом – недолго, меня прижимают сильнее. Вода прибывает. Я кручусь – безрезультатно. Воздуха не хватает, огромный мокрый ком обволакивает горло.

Я теряю сознание.

Знал бы о водных процедурах – вымыл всё, микробов немерено, наверное.

***

Я открываю глаза: потолок того же туалета, охрана вокруг меня.

Как же быстро, узнаёшь о неправильном выборе.

– Стоять, – спокойно произносит, только что вошедший, седой бородатый мужчина с сигарой в зубах.

– Гррр… – я пытаюсь сказать спасибо, но лицевые мышцы не слушаются.

– Хочу видеть его у себя через неделю – живым, – говорит он.

На боковом зрении появляется рябь, в глазах темнеет.

Глава XI

День 37-й

С утра мир кажется немного приплюснутым из-за припухлостей под глазами. Нос, заложенный запёкшейся кровью, почти не дышит. Больно моргать. Губы раздуты вдвое от своего первоначального размера, внутренняя сторона напоминает фарш. Попытка поднять голову заканчивается провалом – кровь пропитала подушку и засохла.

Лишь в фильмах героя после драки хоть на обложку – в жизни иначе. Лицо расплывается в кровоподтёках. Глаза сложно держать открытыми. Если бы недалеко снимали новую часть Властелина колец, на роль самого страшного орка меня взяли без грима.

Я хочу остаться один, но в камере полно народу. На 45-го наезжают местные аборигены. Я лежу лицом к стене, не вмешиваюсь. Кара небесная. Лопочут разные голоса:

– Мы пока просто толкуем, на грубость не переходим.

– Понимание у тебя есть?

– На хер идите все, – говорит бурый голос.

– Да что тут трепаться, это рожа автоматная!

– В дальняке его утопить, и делов.

– Номер-то твой где?

Стена по-прежнему серая. Слизистая носа чувствует незваных гостей. Лоб пульсирует, похоже, у меня небольшая гематома. Голоса повышаются на два тона, врезаясь и в без того больную голову. Дело уже пахнет жареным, как если бы я заказывал степень прожарки medium, а 45-й запёкся на well don, но повар не вмешивается и скоро останутся лишь угли.

Я поднимаюсь. По ощущениям, оторванное лицо остаётся на подушке. Все смотрят на меня.

Давай, кусок мяса, прыгай в мясорубку.

Я говорю, что знаю 45-го с первого дня, а номера у него нет из-за гемофилии – наследственной болезни, при которой нарушается свертываемость крови.

На стене засох силуэт кровавой ёлочки. Лицо 45-го на одну туалетную перепалку свежее моего.

Остаётся попросить красного бархата и гвоздей для крышки.

– Во время нумерации, – говорю я. – Он не принимал лекарств, и нанесение личного номера могло привести к летальному исходу.

Толпа переглядывается. Я выбираюсь из вырытой ямы.

– Отвечаешь за него? – спрашивают меня.

Я киваю.

Дальше общение продолжает 45-й, и через несколько минут толпа расходится.

Всеобщее IQ, как у печеньки, спасает пару изувеченных шкур.

Находится здесь больше невыносимо. Плюс полно свободных камер, одна даже с автономным освещением, не посадят же меня за это. Переезжаю.

***

Вечером на новоселье заходит 21-я. Два дня её не видел, то она самый весёлый человек на свете, а уже через час погружается в свои мысли и не разговаривает сутками, блуждая где-то в своей стране Чудес.

– Я хочу, чтобы ты написал, – просит 21-я.

– Зачем?

– Пожалуйста.

Что ж, аргумент.

21-я никогда не разлучается со своей книжкой, никому её не доверяет и не говорит о чём она, а теперь просит написать в этой книге то, что я думаю.

– Думаю о чём?

– Думаешь сейчас, – говорит она.

Я открываю книгу, страницы желтоватые и пустые, ни одной буквы. Это её дневник, почему-то начатый с конца. Мне достаётся первая страница.

Я вывожу аккуратным почерком: У Двадцать Первой красивый нос – и поднимаю голову в поиске вдохновения, мой взгляд останавливается на светлых волосах 143-го, его пропитанный кровью труп выносят из блока. Я утыкаюсь в книгу и пишу свой Этюд в багровых тонах.

***

У Двадцать Первой красивый нос.

Как выяснилось, это место ещё та жопа мира.

Сначала нет никаких видимых изменений.

Мы пушечное мясо.

Выбор невелик: подчиниться или умереть.

За несколько часов до видимых симптомов, обрушивается апатия всей жизни.

Инъекция.

Всё из-за маленькой дырочки в районе сердца.

Нам что-то ввели.

Если не принять маленькую красную таблетку в срок – смерть приходит быстрее обычного.

Сначала преследует абсолютное безразличие, и с этим уже не справиться.

10 минут.

Жертва начинает потеть. Потеть, как шлюха.

Пот полностью обволакивает тело.

Жертва потеет, как шлюха на исповеди.

Меньше чем за 15 минут организм теряет литр жидкости.

Давление растёт.

17 минут.

От жертвы чертовски воняет.

20 минут.

Из-за лопнувших капилляров – глаза покрываются красным узором.

Жертва потеет, как шлюха-наркоманка ради очередной дозы.

Течёт необычный пот как после утренней пробежки. Он пахнет протухшим белком и мочой. Он вязкий.

Разрушаются секреторные клетки.

30 минут.

Кожа под ногтями слегка синеет.

Сердце бьётся в ритме концертов Slipknot.

34 минуты.

Глаза полностью краснеют.

Нет белков и радужной оболочки, лишь еле заметные зрачки.

У 143-го были голубые глаза. Его тело проносят мимо нас.

Пот приобретает бледно-розовый оттенок.

37 минут.

Пот бледно-красный.

Текут кровавые слезы.

Это экспериментальный препарат.

40 минут.

Пот красный.

И, находясь в борении, прилежнее молился, и был пот Его, как капли крови, падающие на землю (Лк. 22:44).

43 минуты.

Алый пот.

Мы не святые, возможно, великомученики, но далеко не святые.

45 минут.

Жертву рвёт.

Последнее что чувствуют пищевые рецепторы кровь и желчь. Едкий кислый вкус желчи.

47 минут.

Ногти приобретают сине-белый оттенок, как у 13-го и 202-го.

Мы правительственный эксперимент новой формы исправления заключённых.

Порой ногти становятся коричневыми, как у 4-го.

Мы эксперимент – идеальные солдаты или рабы, я ещё не разобрался.

Иногда ногти желтеют, как у 143-го.

Мы эксперимент по исследованию поведения человека.

Сраные психологи!

49 минут.

Происходит отслоение ногтей от мягких тканей пальцев.

Мы никто.

Жертва уже ничего не видит. Она слепа.

53 минуты.

Жертва не стоит на ногах – крутится на полу в диких конвульсиях.

Жертва кричит – не ругается, не молит о пощаде, просто орёт от боли не в силах ничего сказать.

Кричали все 143-й, 202-й, и будут кричать многие.

55 минут.

Тело уже не принадлежит сознанию. Жертва не контролирует его.

57 минут.

Жертва умирает от внутримозгового кровоизлияния.

Самопроизвольное мочеиспускание и дефекация, чаще всего с кровью и чаще всего уже после смерти.

Всё это у нас называется красным часом.

Чётких правил о лишении таблетки нет. Первая смерть была показательной.

День 38-й

Ко мне переезжает 21-я.

Как выясняется не одна. Через полчаса после переезда камеру заполняют незваные гости – в основном тувинцы и якуты.

Ну хоть кто-то здесь подружился. Кстати, с моим распухшим лицом, я мог бы сойти за своего, если бы не сине-зелёны раскрас.

Когда они заходят, мы с 21-й дремлем на койках. Плоский колющий шлепок по лицу пробуждает меня. На 21-й сидит 103-й, его локоть вдавливает шею 21-й в кровать, свободную руку он кладёт на её живот, медленно проводит под майкой, сжимает грудь и наваливается своим телом. Её тяжёлый искрящийся взгляд, мраморным холодом застывает на мне.

Я отворачиваюсь, слышу неровное дыхание 21-й. У входа камеры несколько человек втирают друг другу: биске херек и ашкардыщ-тыдыщь-тыгыдыщ – непонятно ни хера. Я рассматриваю гниющие цифры на шее 62-го, чувствую шершавую заточку у своего горла. Он смотрит то на меня, то на 21-ю, наблюдает, как его подельник лапает её и на мгновение приподнимает острие.

Быть может, все здесь умрём. Вероятность 98,5%.

Я вцепляюсь в кисть двумя руками, выхватываю заточку. Лезвие впивается в гнилую шею, струйка крови бьёт в лицо. Тело падает – повреждена сонная артерия, пёрышко заходит так глубоко, что задевает гортань и застревает. Ковыряясь в шейном мясе, я никак не могу ухватить заточку и сбрасываю с себя труп. Чей-то удар проходит над моей головой. Я вскакиваю с кровати и ухожу от джеба следующего противника, бью его в пах, уклоняюсь от удара из толпы, парирую второй, пропускаю хук и оказываюсь на полу.

Ноги вбивают меня в бетон. Закрывая голову руками, я безрезультатно пытаюсь отползти, заваливаю на себя какого-то тувинца и использую его как живой щит – нас с ним запиныват вместе.

Рядом падает 21-я. Удар ступни режет её лицо в мясо.

Вдруг тувинец, которым я накрываюсь, с силой прижимает меня к полу и улетает.

 45-й!

Он раскидывает их, как щенков.

Дальше ничего не помню.

***

Наши все живы: я, 45-й, 21-я.

У якутско-тувинской мафии дела хуже.

Мы смотрим на то, что смотрим:

У меня мёртвое тело 102-го.

У 45-го – 103-й.

21-я так и не может разобрать номер на теле тувинца с заточкой в шее.

Думаю, нас больше не тронут. Только бы красных таблеток не лишиться.

***

У меня чёртова паника. В камере, где я обосновался, три трупа. А 45-й спокойно приговаривает:

– Это нормально. Их вынести надо и сложить. Мы-то ничего плохого не сделали, на записях всё видно.

Мы вытаскиваем из камеры мёртвых тувинцев.

Я тащу тело за ноги, 45-й за руки, а 21-я рядом:

– Чем займёмся завтра? – Спрашивает она, когда мы с 45-м идём за вторым трупом. – Нет, не подумайте, мы по-прежнему будем заниматься любимым делом – сидеть. Но было бы неплохо заняться ещё чем-нибудь. Например, проверить стадный инстинкт? Как думаете, насколько он развит?

– Ещё один, – говорит 45-й, когда мы бросаем второе тело.

– Хотите я покажу, как это работает? – спрашивает 21-я.

Я беру последнее якута за ноги. Кто-то с блока орет:

– Красный час!

– Это же мартышки, – говорит 21-я. – Обезьянка делает – обезьянка повторяет.

– Всё, теперь по домам. Я договорюсь о, так сказать, помилование, – говорит 45-й.

 Я близок к панической атаке. Заключённых и не за такое лишают красных пилюль.

– Всё будет нормально. Я знаю это, – утверждает 21-я.

– Сорок шесть, мы тебя убьём, – слышу я отчётливо из тувинских камер.

– На хер идите, – орёт 45-й.

– Теперь у меня шрам останется, – говорит себе 21-я. – Но не страшно. Хотя этого я не знала.

Заключённые в блоке подбадривают нас:

– Красный час!

День 43-й

Камеры открывают. Толпа тувинцев не бросается на меня и 21-ю – живём.

У входа останавливается большая лысая фигура.

– Мне тут птичка напела, – говорит бурый голос.

– И что поют соловьи? – спрашивает 21-я.

– Поют, что рис всех достал.

– Больше похоже на чириканье, – добавляю я.

– И поэтому Боссу нужен главный на кухню, на примете у него 96-й, 3-й и ты.

– А зачем это нужно мне?

– Если ты не дурак, то сам найдёшь в этом толк. 21-я он дурак?

Она смотрит на меня. Тёмные глаза пожирают до самого нутра. 21-я улыбается.

– Он определённо забывает, что в драках нужно уворачиваться, но до дурака ему далеко.

– Вот и славно, – говорит 45-й.

– Что я должен знать? – спрашиваю я.

– Босс любит, когда его называют Боссом. На самом деле он странный, разговаривает одними примерами, но мужик умный, так что советую, показать себя здравомыслящим и избавиться от конкурентов – кухня того стоит, – говорит 45-й. – Ладно, пойду поищу себе нового 46-го, бывай сосед.

45-й уходит в направлении камеры с молодым 101-м.

– Спасибо, что спас меня, – шепчет 21-я.

– С тебя свидание, – отвечаю я, почему-то покраснев.

– Давай когда мы будем похожи на людей? – она трогает шрам на лице.

А у меня, по-моему, с рёбрами что-то неладное, и я убил человека – не очень много эмоций по этому поводу. Да и таблеток нас не лишили, а раз 45-й молчит, значит, пока волноваться не стоит.

***

– Мигрень, – кричит 21-я.

– Гипертония, – ору я.

– Нет!

– Да!

Убил бы, но вместо этого улыбаюсь.

Мы наблюдаем за 96-м.

Завтра у меня собеседование на кухню.

3-й чист насколько это возможно для данного места, также к плюсам отмечаю его пятилетний стаж повара.

Устранять я никого не собираюсь.

Вечно красное лицо 96-го, подозрительно озирается на нас. Он морщится, хватается за затылок, спотыкается о ступеньку. Неловкий заключённый шмякается о пол. Вероятно, зрение его подводит.

Ещё я узнал, что Босс любит выпить.

Глава XII

День 44-й

Кабинет отличается от обычного места пребывания, как Газпром от бригады гастарбайтеров. Кожаные кресла, книжный стеллаж, стол из красного дерева, всё как в былые времена – уходить не хочется.

– Сигару?

– Почему бы и нет, Босс.

Седой мужчина моего телосложения с идеальной стрижкой и такой же бородой, протягивает сигару. Худые пальцы поправляют запонки на белоснежных манжетах.

– Давайте для начала сменим стиль нашей беседы на неофициальный уровень.

– Добро, – говорю я, раскуривая сигару.

– Ты когда-нибудь слышал о стэнфордском эксперименте с искусственной тюрьмой?

– 70-е, Филипп Зимбардо. Слышу впервые, – как можно с более невозмутимым лицом произношу я.

– Значит, слышал, – ухмыляется Босс.

– А о Вселенной – 25?

Тут мне придумать нечего.

– Нет.

– Тогда послушай…

***

– 72-й год, Джон Кэлхун. Сначала был создан рай: неограниченный запас еды и воды, отсутствие хищников и болезней, огромное пространство для жизни и размножения. И в этот рай поместили 4 пары здоровых мышей. Они быстро освоились и начали ускоренно размножаться – стадия А.

Босс достаёт из шкафчика две рюмки. Там же стоит дорогая водка, виски и бутылочка Шато Малартик Лагравье.

– На стадии B число мышей увеличивалось вдвое каждые 55 дней, и всё шло, как в сказке.

Он наливает водку.

– Но наступила стадия C. Темп роста популяции значительно замедлился. Сформировалась определённая иерархия. Стало физически меньше места, чем ранее. Появилась категория отверженных мышей, которых изгоняли в обособленные территории. Отличить их можно было по искусанным хвостам, выдранной шерсти и следам крови. Отверженные состояли, прежде всего, из молодых особей, не нашедших для себя социальной роли в мышином обществе. Проблема заключалась в том, что в идеальных условиях продолжительность жизни значительно увеличилась, стареющие мыши не освобождали места для молодых грызунов. Поэтому агрессия направлялась на новое поколение.

Полная рюмка медленно пододвигается ко мне.

– После изгнания психологически сломленные самцы, меньше проявляли агрессию, не желали защищать своих беременных самок и исполнять любые социальные роли. Хотя периодически они нападали на других особей. Самки, готовящиеся к рождению, становились всё более агрессивными, так как в результате роста пассивности среди самцов они оказались менее защищёнными. Однако агрессия не была направлена только на окружающих, не меньшая агрессивность проявлялась к своим детям. Часто самки убивали детёнышей и перебирались в дальние уголки былого рая, становясь отшельниками и отказываясь от размножения. В результате рождаемость упала, а смертность молодняка значительно увеличилась.

Я смотрю на рюмку. Босс рассказывает с холодным выражением.

– Вскоре появилась новая категория мышей, к ней относили самцов, демонстрирующих нехарактерное для вида поведение, отказывающихся бороться за самок и территорию, не проявляющих никакого желания спариваться, склонных к пассивному стилю жизни. Они только ели и пили. Так началась стадия D или фаза смерти. Пассивные самцы и самки-одиночки стали большинством. Средний возраст мыши в последней стадии существования увеличился и значительно превысил верхнюю границу репродуктивного возраста. Смертность молодняка составила 100%, количество беременностей было незначительно, а вскоре снизилось до нуля. Вымирающие мыши практиковали гомосексуализм, дивиантное и необъяснимо агрессивное поведение. Процветал каннибализм. Все мыши погибли. Вселенная – 25 перестала существовать, как и 24 её предшественницы. Ничего не напоминает? – Босс берёт рюмку.

– Пожалуй, всё. Но какова наша роль в этой истории? – я поднимаю свою.

– Вы девианты, чьё существование грозит гибели целой вселенной. Поэтому встаёт сложный и многоуровневый вопрос – как быть? Это непросто принять, но рай должен остаться только для одних, других же необходимо контролировать, притом не простым сводом правил, а внедрением интуитивного подчинения, которое передалось бы следующим поколениям.

– И вы создали свою Вселенную – 25?

– Отнюдь, скорее Чистилище №3.

– Делаете из нас рабов?

– Лишь в некоторой мере, вы сами вольны распоряжаться своей жизнью, я только внедряю рамки дозволенного для первого поколения с наклонностями к девиантному поведению.

Мы выпиваем. Хорошая водка, но я совершенно не хочу здесь находиться.

***

– Для чего я здесь?

– Мне было любопытно на вас взглянуть, – безразлично произносит Босс, наполняя свою рюмку.

– Я один из трёх кандидатов на кухню?

– Вы прекрасно осведомлены, 46-й, но при этом ты худший вариант.

– Я могу попробовать переубедить вас?

– Попробуй, – также безразлично падает на меня и эта фраза.

– Вы слышали когда-нибудь о парадоксе Монти Холла?

– Не думаю, – говорит Босс.

– Позвольте вашу рюмку. И ещё одну рюмку. И графин с водой.

– Ты уверен, что это я тебя позвал к себе, а не наоборот? Ладно, скажем так, тебе удалось пробудить мой интерес.

У меня три рюмки, в одной из них водка, в две другие я наливаю воду так, чтобы Босс не видел, и ставлю перед ним.

– Итак, я предлагаю вам на выбор три рюмки, в двух из них вода в одной водка. Представьте, что водка – это тот самый человек, который вам нужен. Пока все рюмки выглядят одинаково. Вы можете выбрать любую из них, выбирайте.

– Я искренне не понимаю, к чему ты ведёшь, но пусть будет первая.

– Вы выбираете первую, а что, если я дам бонус – информацию, которая уберёт одного конкурента. К примеру, скажу, что у 96-го гипертония и далеко не начальной стадии, вы можете проверить, но результат будет тем же, – я выпиваю рюмку с водой №3. – Теперь перед вами две рюмки, я знаю, что вам нравится рюмка №1, но я спрошу, не хотите ли вы поменять решение?

– Нет, я останусь при своём, – говорит Босс.

– Отлично, – говорю я. – Тогда выпьем.

Он выдыхает и резко заглатывает содержимое рюмки №1. Я поступаю аналогично с рюмкой №2.

– Зараза, вода.

– Не могу сказать тоже, – придурковато улыбаюсь я. – Как только вы остались при своём старом мнении, то автоматически уничтожили шанс на успех, на 66%.

Босс щурится и смотрит на меня с явным недоверием.

– Молодой человек, благодарю за бонус, но своё решение я не поменяю, что же касается воды и водки – тебе просто повезло.

– Хм… Везение? Да нет же, уверяю вас, если бы мы повторили этот эксперимент, скажем, 30 раз, я напился так, как не напивался в своей жизни, а в этом деле, хочу вас уверить, я не дилетант.

– Так продемонстрируй. Я человек неглупый. У нас три рюмки, мы убираем одну ввиду новых обстоятельств – остаётся две, шансы 50 на 50, и роли не играет, поменяю ли я своё решение или нет, а я из тех людей, кто не привык менять принятых решений.

Кто-то напьётся!

Я разливаю воду и водку по рюмкам.

Три рюмки. Одна водка. Босс выбирает рюмку №3. Я убираю рюмку №2 – она с водой. Он остаётся при своём мнении. Мы вместе выпиваем – водка в моей.

Я снова наполняю рюмки. Мы начинаем разговаривать о различных брендах, мой организм отвык от алкоголя и меня несёт, как Еву под коксом.

Дубль три – счёт 3:0.

Я прошу закуску. Речь заходит о Кока-коле.

Дубль четыре – счёт 3:1.

Мы говорим о кокаине, дело в том, что раньше в Колу добавляли листья коки – отсюда и название Кока-кола, те самые листья коки, которые жевали индейцы, те самые листья, из которых впоследствии синтезировали кокаин. Быть может, я просто вспомнил о сестре и разошёлся.

Дубль пять – счёт 4:1.

Мы говорим о Гарри Поттере, потому что Кока-кола профинансировала первый фильм из серии. Наверное, это у нас семейное.

Дубль семь – счёт 5:2.

Мы говорим о премии Оскар, так уж вышло, что все части Гарри Поттера были номинированы на Оскар, почти.

Дубль тринадцать – счёт 10:3.

Мой собеседник не выдерживает.

– Боже, в чём фокус? Я хочу выпить!

– Никакого фокуса, простая математика, – я чувствую, что язык заплетается и в последний раз наполняю рюмки. – Перед вами три рюмки: вы выбираете первую – шанс, что вы угадаете один из трёх или 33%, на две оставшиеся рюмки приходятся два шанса из трёх или 66%, я убираю третью рюмку с водой, но у второй рюмки по-прежнему остаётся два шанса из трёх или 66%, потому что это всё та же ячейка, теперь вы выбираете между первой и второй, но, меняя изначальное решение, вы удваиваете вероятность на успех.

– Нихера не понял! – возмущается Босс. – Но если бы не видел – не поверил. Не предполагал, что кто-то удивит меня здесь и не предполагал, что встречу человека, кому в жизни помогла алгебра.

– Только не школьный курс, – говорю я.

 По-моему, у меня двоится в глазах.

– Ты интересней и наглей, чем я мог предположить.

Босс немного пьян.

Я вообще в говно.

– Позволь сделать бонус и тебе, – говорит Босс. – Слышал, ты неплохо общаешься с 21-й и 45-м. Они не те, за кого могут себя выдавать. 21-я психически больная, она заживо сожгла своих родителей, а 45-й сюда даже не попадал…

Я что-то отвечаю. И Босс зовёт охрану. Больше ничего не помню.

Глава XIII

Это было недостаточно давно, чтобы забыть такое похмелье.

Очнулся я в отеле, в комнате охраны, но как здесь оказался, вспомнить не смог. Виски громко пульсировали, мозг пытался пробить черепную коробку снова и снова. В желудке образовалось некое подобие чёрной дыры.

В голову сквозь боль и страдания пробились две мысли. Что же вчера было? И, кто всё время теребит мои ноги?

Чтобы не поднимать голову я начал с воспоминаний.

***

Уже к обеду меня всё выводило из себя: разбитый бокал, мокрые полы, тугой галстук, чьё-то громкое дыхание. На билетике нервного срыва стояла сегодняшняя дата, я не стал дожидаться начала представления, поэтому сел в машину и поехал куда глаза глядят и сердце скажет.

Путь занял минут пять и вот я уже в винном магазине.

– Документы.

– Что? – постепенно отошёл я от своих мыслей.

– У вас есть паспорт или другой документ?

– Неужели я так хорошо выгляжу?

– Очень даже неплохо, – игриво улыбнулась продавец.

Симпатичная продавец.

Девушка ушла за бутылкой Шато л'Анжелюс или, наверное, за двумя, или я взял три.

***

На выходе я записал в телефоне: Винная улыбашка – и поехал к реке.

***

Пляж, где осталась моя машина, пустовал. Здание, к которому я направлялся, давно забросили, обычно здесь ни души, как и всегда.

Пробравшись через бетонные блоки, я поднялся на второй или третий этаж, сложно сказать, здание настолько не достроено насколько и разрушено. Лестницы без перил, без проступей и подступёнков. Сильный порыв ветра – и я бы распластался на дружелюбной арматуре.

На крыше по-прежнему лежали 500 рублей, прижатые камнем. Я оставил их месяц назад – значит, с последнего визита здесь никто не появлялся.

Надо мной сгущались тучи. Волны удар за ударом безжалостно избивали камни. На берег мёртвой ношей выбрасывались ветки, пакеты и бутылки.

Казалось я находился ни на этом месте, ни в этом теле, ни в этой жизни и ни в этом мире.

Вдалеке сверкнула молния. Волны прибавили в силе.

Как бы я хотел оказаться на середине реки. Меня бы накрыло волной, вода приняла тело и медленно потащила вниз, лёгкие наполнились жидкостью, появились мышечные судороги, кровь начала разжижаться и увеличиваться в объёме – сердце остановилось.

Прекрасный финал.

Но нет.

***

Обычные люди по утрам пьют кофе, я же заправился Алка-Зельтцером.

Щётка прошлась по зубам до рвотных позывов. Вода из-под крана наполнила ладони, да к чёрту, холодная струя ударила по голове. Я застыл до потери чувствительности затылка.

В комнате охраны я снова завалился на диван и откинул белого кролика, который постоянно тёрся в ногах. Возвращаясь в день вчерашний, я накрыл лицо каким-то журналом о суперкарах.

Кстати, о кролике, я не имел ни малейшего понятия откуда он взялся. Нужно было вспомнить что-нибудь ещё.

***

Капля за каплей начался дождь. Молнию сопроводил женский крик. Я спустился по никакой лестнице и направился на отчётливые вопли. Как выяснилось, то были такие же заблудшие души: Ника и Алла, странно, что я запомнил имена.

Все мы не знали как жить, поэтому поехали в бар, потом в клуб, а затем в какие-то гаражи. Я играл на гитаре, хотя играть не умел, следовательно, находился в полнейшем некомпитенте.

Дальше из флешбэков всплывал магазин, где я с Аллой искал нож, зачем-то.

А потом рассвет и наше чудесное появление на птичьем рынке.

Пьяные путешествия – классика.

***

Голова, под навесом из журнала о суперкарах, всё ещё болела и казалась невыносимо тяжёлой. Я чувствовал стыд и алкоголь, продолжавший циркулировать по телу. В ногах копошился кролик.

Распахнулась дверь, кто-то заорал:

– Эти рокеры не могут выступать!

Я стянул журнал, свет на некоторое время выбил зрение.

– Утюг, какого хрена?

Никакой привилегии, как проспаться.

– Нужно строить коммунизм! – каждый слог саморезом врезался в больную голову.

– Чего? – пробубнил я.

– Революция! Вставай! – горланил Утюг. – У нас проблема организационного характера.

– А почему этим должен заниматься консьерж?

– Потому что наш метрдотель, маленькие титьки, может лишь торговать своим личиком. А там твои клиенты.

– Что с ними приключилось? – спросил я и натянул журнал на лицо.

– Они вчера напились.

От меня последовали безынициативные глухие аплодисменты.

– Но они должны выступать через час.

– Так пусть выступают, – протянул я из-под журнала.

– Боюсь, что в таком состоянии это у них вряд ли выйдет.

– Тогда гони их к чертовой матери, – изложил я свою политику.

– А как же свадьба?

И тогда я вспомнил о свадьбе. В отеле, блин. Чьё-то-там звёздное венчание с тонкой заявкой на дальнейшее сотрудничество. И кто, мать его, догадался пригласить этих кретинов.

– Ненавижу их, – сказал я и встал с дивана. Мы направились к номеру. – Кем себя возомнили эти молокососы, получили славу с деньгами и решили, что земля вертится вокруг них? Ну зачем так набираться?

– Как будто о себе говоришь, – заметил Утюг.

– Я другое дело… я… – никто не знал, о чём я пью, я да я. В этой войне мы Север и Юг. Они пили – чтобы было хорошо, я – чтобы не было плохо.

От ответа меня спас белый кролик – я о него споткнулся.

– Утюг, а это кто такой? – возмутился я.

– Боб.

Меня просто бесило его спокойствие.

– И что Боб тут делает?

Кролик бежал за нами.

– А я почём знаю? Ты его сюда притащил, – сказал Утюг.

Мы поднимались по лестнице, в моих руках ёрзал кролик. Каждый шаг казался невыносимым испытанием, виски напрягались и били вглубь мозга. Утюг рассказывал какой-то убогий анекдот про раввина:

– … Бог говорит, у него те же проблемы, – закончил он.

– Сильно я вчера чудил? – спросил я с некой опаской.

– Да нет, припёрся с погнутой банкой бобов, кроликом и какой-то бабой.

Точно! Мы купили бобы.

– И?

– И ничего. Пытался найти открывашку – сильно расстроился, что её не было. Отдал банку своей бабе, вручил ей денег на такси и завалился на диван.

– А откуда у меня этот Боб? – показал я на кролика.

– Откуда? Знаешь, вчера ты уснул не сразу, и раз пять подряд рассказывал одну и ту же историю: ты был на птичьем рынке, увидел кролика, тебе стало его жалко, и ты его купил, а потом решил, что его будут звать Боб и вырубился.

Больше не буду пить.

Вру, конечно.

Мы у нужного номера.

***

Дверь распахнулась, в нос ударил сильный запах перегара, по крайней мере, той части населения, которая вчера не пила.

Пройдясь по номеру, ни одного адекватного человека обнаружено не было.

Барабанщик крепко спал, развалившись в ванной. Басист, в обнимку с минеральной водой, сидел на окне, пришибленный каким-то неистовым грузом апатии. Клавишник и гитарист боролись на руках и кричали о нехватке алкоголя. Вокалист в лицо материл нашу молоденькую начальницу, метрдотеля, которая, в свою очередь, сидела на кровати, с потёкшим макияжем больше походившим на грим Брендона Ли из фильма Ворон.

– Рот закрой! – тут же накинулся Утюг.

– Свали из моего номера! – крикнул вокалист.

Зная Утюга, я встал между ними.

– Помоги, – произнесла метрдотель гортанным голосом.

– Один минет, – сказал я, но повисла такая тяжёлая пауза, что пришлось парировать себя же. – Шучу. Тяжёлое выдалось утро.

– Их нужно как-то откачать, может, Алка-Зельтцер? – Утюг находился в крайнем недоумении.

– Нет, тут нужно что-то покрепче, – ответил я и набрал наизусть знакомый номер телефона. – Доброе утро, родная.

Голова болела, как пьяные футбольные болельщики.

– Действительно? Уже два часа дня? Прости, что разбудил. Слушай, есть чё?

Желудок разъедал себя изнутри.

– Да? Прекрасно. Подъезжай к отелю, тебя встретят.

Мозг словно блендером перемешали.

Утюг находился ещё в большем недоумении, но объяснять ничего не хотелось.

Наш метрдотель, была настолько правильной девочкой, что я старался оградить её от себя в данной ситуации и вообще.

– Моя хорошая, слушай меня: умойся, подкрась свои очаровательные глазки и вставай на ресепшн. Утюг, проследи, чтобы сюда никто не входил, кроме Евы. А ты, моя маленькая, отправишь мою гостью в этот номер.

– Как я её узнаю? – спросила наш метрдотель.

– Ты её узнаешь, – сказал я.

Они вышли. А я отобрал минеральную воду басиста и уселся у окна: изумительный вид.

Голова убивала меня.

Боб прыгал на ковре, рядом с ним упала пустая пластмассовая бутылка.

***

Объяснить горе-музыкантам всю суть ситуации получилось не сразу, но удалось, как раз когда зашла она, валькирия нашего фронта.

Ева, сестрёнка.

Привлечь внимание музыкантов ей удалось с ходу: из-под копны дредов, в ушах виднелись огромные тоннели, одета она была просто, но со вкусом, чёрный цвет в образе доминировал беспрекословно, татуировки на оголённых частях тела говорили о многом, но их смысл могла раскрыть только она.

Утюг захлопнул за ней дверь, и Ева начала без лишних прелюдий.

– Кто пациенты?

– Трубадуры.

– А заплатит кто?

Платить из своего кармана крайне не хотелось. Просканировав комнату, я засек уголок кошелька, торчащий из брюк, висевших на гардине.

– Почём?

– Как всегда.

– Давай пару грамм.

Я отсчитал нужную сумму, остальное положил обратно в кошелёк.

Ева взяла деньги, оскалила свои клыки, и только теперь завела дружеский разговор.

– Выглядишь не очень, опять пил?

– Да, – прокричала моя больная голова.

– Да, – сказал я.

– Сам-то будешь?

– Пожалуй, обойдусь.

– Не против, если… – я не дал договорить и пододвинул журнальный столик к кровати.

– Они угощают.

Ева присела и достала из сумочки маленький пакетик, содержимое высыпалось на стол. Более профессионального разбиения кокаина на дорожки я не видел – идеальные движения.

В армии есть норматив по неполной разборке-сборке автомата Калашникова. Время на неполную разборку оружия – 15 секунд, если бы Ева управлялась с АК так же как с кокаином, то за 4 секунды автомат был в разобранном состоянии, сразу и не верится, но это вполне реально – техничная красота ужасного.

Стоило мне взглянуть на сидящего кролика, как Ева закончила.

Она облизнула палец, прошлась им по свежему следу от дорожки и провела пальцем под верхней губой.

Музыкантики смотрели на неё, не отрывая глаз, и Ева решила нанести решающий удар – её язык прикоснулась к пальцу, поднялся к чёрному ногтю и обнял его. Двойной язык показал ещё пару трюков.

– Кто следующий? – спросила Ева.

Один из музыкантов уселся.

– Ев, кофе хочешь? – спросил я.

– Почему бы и нет, здесь мы больше не нужны.

Перед уходом, я дал последние указания Утюгу:

– Пусть вынюхают остатки и идут выступать. После трёх песен – гони их обратно в номер, не давай больше пить и молись, чтобы к вечеру их отпустило.

***

Мы в комнате охраны.

Я разлил кофе.

– Можно закурить?

– Конечно, – я достал из кармана пачку, протянул Еве одну сигарету и одновременно поставил пустую кружку вместо пепельницы.

– Не составишь компанию?

– Я бросил.

– Зачем же носишь с собой сигареты?

– Для знакомств. Я консьерж. Моя работа, осуществлять и предугадывать желания клиентов, если им нужно посоветовать какой-нибудь магазин, заказать такси или достать билеты – люди без стеснения просят об этом, но если просьба несколько деликатней я не могу просто подойду с вопросом, так как с большой долей вероятности меня пошлют. Курение же помогает завести беседу. С каждой затяжкой мой потенциальный клиент всё больше расслабляется и доверяет мне. А если сигаретой угостил я, это ещё больший плюс.

– Хорошо, что ты бросил.

– Это говорит мне человек под кокаином, – подстегнул я.

– Нет, не в этом дело. Я хорошо тебя знаю, ты начинаешь курить, когда у тебя проблемы, и ты понятия не имеешь, что делать.

Ева сбросила пепел в кружку.

– Выходит, у меня последнее время были одни проблемы.

Ненавижу, когда во мне копаются, особенно если докапываются до самых корней, будь внутри единороги, я бы не парился – но это не так. К счастью, только она заходит так далеко – сестрёнка. Ева – морали в ней меньше, наглости больше. Она родилась розой, но сейчас видны лишь шипы, Ева сама вырастила их, приспосабливаясь к этому миру. Поэтому при малейшем замечании в её адрес, любой тут же резался в кровь. Когда же я видел в ней тот самый нежный цветок, она раскисала и в знак протеста, появлялись новые шипы.

Ева продолжила рассуждения обо мне. – Твоя главная проблема в том, что ты разгадал правила игры в жизнь и узнал, что смысла нет, а раз есть правила пропала непредсказуемость и появились рамки – поэтому ты пьёшь. Но вот скажи, какого это манипулировать чужими эмоциями?

– Осточертело, – ответил я.

– Ничего, женщинам такие нравятся, – Ева затушила сигарету и окурок упал в кружку. – Скажи честно, ты когда-нибудь манипулировал мной?

– Нет, – твёрдо ответил я соврав.

В какой-то из затянувшихся периодов её депрессии, я поспорил с ней на пять тысяч, что она никогда в своей жизни не посмотрит всех фильмов Вудди Аллена и, проиграл, потому что ей нужна была цель, отвлечение, добрый юмор и пять тысяч на какой-то там концерт. Мы были ещё детьми, это был первый опыт в манипуляции.

Мы так и остались: ранимой девочкой и неуверенным мальчиком.

– И чей это, блин, кролик? – спросила Ева.

По комнате бегал белый комок шерсти.

– Это Боб.

– Напился и купил себе кролика? – всё-то она обо мне знает. – Ему бы больше подошло имя – Билли.

– Решим этот вопрос по-мужски? – бросил я вызов.

Ева приготовила кулак, я тоже и мы в один голос протараторили:

– Камень, ножницы, бумага!

У меня камень.

Камень у Евы.

После этого дня я меньше пил, заботился о Билле Бобе и стал метрдотелем.

Глава XIV

День 45-й

Ощущая на себе чей-то пристальный взгляд, я с трудом открываю глаза. На меня смотрит 21-я.

– От тебя вкусно пахнет водкой, – она переводит взгляд на мои руки. – Откуда это?

Я держу бутылку бледно-соломенного цвета, 2012 года выпуска.

Хотел бы и я знать, почему сплю в обнимку с бутылкой вина.

Ну да по фигу.

***

В блоке каждый занят своими делами.

Долговязый 17-й отталкивает от себя тувинца. 45-й отвешивает леща новому соседу, 101-му. 8-й в вольной интерпретации рассказывает о теории струн. Тувинская мафия осыпает 17-го градом кулаков.

Меня с 21-й уводят на экскурсию. Нам вручают красные таблетки и сматывают удочки. Дверь в кухонном блоке заперта на ключ. Мы должны осмотреться и прикинуть что к чему. Больше никого нет.

Вообще-то, это наше свидание.

***

– Алиса? – спрашиваю я.

21-я улыбается.

– Нет.

Мы осматриваем кухню: холодильники, фляги, кастрюли и другие тары, мясо, сахар, различные крупы, консервированные овощи, мешки с картошкой, гнилые фрукты, приправы, дрожжи, соль. Больше всего нас поражает вещь, которую сложно представить нормальному человеку – мешок лаврового листа.

– Катя?

21-я улыбается и молчит.

Ещё мы находим пожарную лестницу.

Проходит несколько часов, ночь принимает свой пост – о нас забыли.

21-я сверху – она первая забирается по ступенькам. Под майкой у неё бутылочка Шато Малартик Лагравье.

Я снизу – карабкаюсь следом и угадываю её имя.

– Кира?

– Ух ты! – говорит она.

– Что?

21-я прыгает в открытое окно.

– Стой! – пытаюсь я крикнуть шёпотом – не выходит.

Я поднимаюсь.

– Бери, – она протягивает ноутбук.

Беру механически. 21-я выскакивает из окна.

Мне не нравится, что происходит. Самая секретная колония этой страны, где двое беспризорных заключённых спокойно лезут по пожарной лестнице. Просто она так захотела.

– Даша?

Из-за нас могут поднять всех или пристрелить без предупреждения, или устроить красный час, но я вижу подошву правого шанхайка, подошву левого, снова подошву правого и поднимаюсь за ней.

– Ксюша?

***

В тихом ночном небе висит маленькая луна. Холодный свет освещает квадратную крышу, на ней два обычных человека, мы.

Улыбка 21-й говорит, что я так и не угадал имени. Она не хочет называть его.

Я вожусь с пробкой, 21-я включает ноутбук, его хозяин не является фанатом музыки или игр – только фильмы:

– Бригада, Убойная сила, Схватка, Лицо со шрамом, Запах женщины, Рекрут, – диктует 21-я.

Звонкий хлопок считается дурным тоном, но, по крайней мере, я открываю бутылку. Мы слышим аромат зелёных яблок и почему-то мокрых камней.

Её глоток.

Мой.

Вино впитывается в кровь.

Сознание затуманивается – это опьянение 21-й.

Я включаю Запах женщины, перевожу полоску таймера на 1:23.

Аль Пачино говорит:

– Какой прекрасный смех.

Я смотрю на 21-ю. Она стоит на самом краю. Хрупкая фигура готова улететь в любое мгновение, но мысли крепко держат её в этом мире.

Аль Пачино спрашивает:

– Хотите научиться танцевать танго?

Я повторяю:

– Хочешь потанцевать?

– Думаю, не стоит, – отвечает 21-я.

– В танго не бывает ошибок – это не жизнь, это просто. Поэтому танго великий танец, если ошибся – танцуй дальше. Ну что, попробуем? – говорит Аль Пачино.

21-я делает большой глоток. Я забираю бутылку, веду её на центр крыши, кладу её руку на своё плечо. Правая рука обнимает её талию.

– С какой? – спрашивает она.

– Что с какой?

– С какой ноги начинать?

– С правой назад, просто слушай музыку, я поведу.

Музыка наполняет крышу. Первые неловкие и напряжённые шаги, превращаются в танец. Я почти отпускаю её и крепко прижимаю к себе. Мы кружимся. Она улыбается. Я жив. Она резко отворачивает голову. Мы летим: быстро, быстро, медленно, медленно – таков ритм танго. Её сердцебиение играет ту же мелодию – я чувствую его. Вся грация мира сейчас в ней и моих объятиях.

Музыка заканчивается – мы замираем. В блестящих тёмных глазах, я вижу своё отражение, вижу себя.

– Мамихлапинатапаи, – произносит 21-я – это означает, что она думает о том же, о чём и я.

Тёплые губы прикасаются к моим. У поцелуя яблочно-абрикосовый вкус и длительное послевкусие.

Мы сбежим отсюда!

***

Хочется взять её за руку и бежать. Не думать о красном часе и четырехметровом бетонном заборе, и о вышках.

Мы точно сбежим, но в традициях Золушки возвращаемся на кухню.

Сначала нужно вернуть ноутбук. 21-я уходит в самую глубь кабинета, чтобы поставить его на место. Темно, чёрт ногу сломит. Я жду возле окна. Разносится щелчок дверного замка.

Страшная закрытая дверь.

– Сюда, – шепчу я.

21-я на цыпочках пробегает вдоль стола, но стул на её пути становится непреодолимым препятствием. Она с грохотом падает, цепляясь за вешалку с одеждой. Лоб ударяется о стол, вешалка сносит кружку и ноутбук. Взрывная канонада звуков ядерным грибом прокатывается в пространстве. На полу 21-я, чья-то рубашка, керамические осколки, стул, ноутбук и вешалка.

Мы замираем.

– Прячься, – бросаю я, и как только открывается дверь, запеваю что: – врагу не сдаётся наш гордый Варяг.

К счастью, в кабинете темно.

Охранника направляет на меня револьвер. 21-я за его спиной, в её руке молоток. Что, блин?

Я как можно громче продолжаю:

– … пощады никто не желает!

21-я укутывает молоток рубашкой.

Охранник кричит, чтобы я замолк, и падает.

Оружие, обёрнутый рубашкой, ударяется о пол.

Похоже, побег планируется раньше, чем я предполагал минуту назад.

Охранник валяется без чувств, это тот самый малолетний засранец, но мне его жаль. Я выхватываю револьвер.

– Он мёртв, – констатирует 21-я, щупая его пульс.

Неизвестное местонахождение тюрьмы, бетонная стена, вышки с охраной, отсутствие красных таблеток. Меня останавливает всё, кроме убитого охранника.

– Где нам взять таблетки? – спрашиваю я скорее себя.

– У меня есть одна в запасе, – шепчет 21-я.

– Даже знать не хочу откуда.

– Но этого всё равно мало, – обобщает 21-я.

– Ебать меня во все щели! – вскрикиваю я, когда охранник кашляет.

Меня трясёт как на электрическом стуле.

– Он по-прежнему мёртв, – говорит 21-я, щупая его шею.

Охранник продолжает кашлять.

– Я понятия не имеет, как определить пульс, – говорит 21-я.

Мы точно не будем его убивать.

Или нет?

Я абсолютно уверен, что не буду никого убивать.

Наверное.

Мы ведём спор. Минуты идут. Нужные пазлы так и не находят места в плане выживания. Картинка не собирается. Правильные мысли исчезают со скоростью падающих звёзд и в никуда.

Я зажимаю его нос, а 21-я засовывает пальцы в его рот.

– Проглотил, – говорит она.

Что будет дальше, мы не знаем.

В блоке ходят слухи, что если неинфицированный человек примет красную таблетку, его ждёт эйфория и потеря памяти, однако, возможно, он одуреет или вырубится, а, быть может, и умрёт – слухи здесь распространяются с невероятной скоростью, но, увы, не точностью и конечная история отличалась от начальной, как Анна Каренина от Колобка, но… Накачать охранника и свалить – единственное, что приходит в наши пустые головы. Вот было бы здорово будь у нас мозги.

Охранник вырубается – мы валим.

Глава XV

День 46-й

О нас вспоминают только утром, за это время дважды проведена ревизия кухонного реквизита, спрятан револьвер и пережито несколько панических атак.

Пока никаких обвинений.

В блоке все по своим местам, до прогулки далеко.

За нами захлопывается решётка. Спёртое напряжение стоит в камере.

– Я будто ведьма в гостях святой инквизиции, – говорит 21-я. – Что скажешь?

– Скажу, что устоявшийся образ диснеевской ведьмы тебе не подойдёт.

– Боюсь, что заточенная принцесса тоже не моё амплуа, – подчёркивает 21-я.

– Ага, – соглашаюсь я. – А если о планах насущных – валить надо. Но пока я не придумал как. Поэтому будем приспосабливаться.

– И? – спрашивает 21-я.

– Самогонный аппарат.

– В любой непонятной ситуации делай самогонный аппарат, – смеётся 21-я.

– Сахар, дрожжи и вода.

– Наша лучшая еда, – подхватывает 21-я.

– С ингредиентами проблем нет. А вот реквизит стоит поискать. Сейчас бы оказаться под Челябинском, на трассе М-5 – самый большой выбор самогонных аппаратов на любой вкус, цвет и объем.

21-я целует меня в губы.

– Прекрасное было свидание, – говорит она.

– Надеюсь, не последнее, – отвечаю я.

– Или одно длиною в срок, – её оптимистичная грусть.

***

Вечером на огонёк заходит 45-й.

– Слышали новость про охранника?

Сердце набирает обороты. Мы с 21-й переглядываемся и мотаем головами.

– Нет, – говорим в один голос.

– Какого-то охранника нашли вчера накаченным нашими таблетками.

– Ужас! – отыгрывает 21-я.

Адреналин выдавливает из ладоней все соки.

– Он жив? – спрашиваю я.

– А то! – говорит 45-й. – Очнулся только под утро.

21-я прикусывает нижнюю губу. Я скрещиваю руки на груди. 45-й спрашивает:

– Угадайте, что он сказал?

– Интересный опыт, – отшучиваюсь я.

– А наверное, – говорит 45-й. – Он сказал, что таблетку его заставил проглотить демон моряка с двумя голосами. Ну не бред? А?

Аж от сердца отлегло.

– Ну да, – неловко подтверждает 21-я.

– Так что? Сколько человек нужно на кухню?

– Два человека на заготовки и раздачу, четыре повара, включая меня, два человека на мойку, плюс небольшой наряд на ночь. Итого: от восьми до двенадцати, но нужно ещё пристреляться.

– Есть кто на примете? – спрашивает 45-й.

– Есть один нюанс: я задумал открыть некий бизнес в этих стенах.

– Мы открываем бар! – не выдерживает 21-я.

– Чего? – переспрашивает 45-й у меня.

– Думаю начать с сахарного самогона ибо пока сахар в избытке, в дальнейшем можно перебазироваться на картофельный, рисовый, свекольный или самогон на фруктах а-ля французская водка. Также видел на кухне шафран, быть может, получится бюджетное подобие Рэд Лэйбл или что-нибудь ещё из Дьюти Фри. Остаётся соорудить самогонный аппарат. Тары, змеевик и трубки – с этим проблем возникнуть не должно. В любом случае для перегонки браги подойдёт и обычное ведро.

С каждым словом сила притяжения всё больше действует на челюсть 45-го.

– Мы откроем бар! – повторяет 21-я.

45-й игнорирует её восторг.

– Ты непохож на самогонщика, – говорит он.

– Нас с сестрой воспитывала тётя. Её заработком была продажа самогона. Я с сестрой занимался доставкой, а когда тётя умерла, занялся всем, пока не перешёл в другую область, – рассказывать об этом не хочется и я замолкаю.

– Думаешь, дело выгорит? – задаёт вопрос 45-й, изучая меня, будто видит впервые.

– Да, но нужны определённые люди – не работяги. Я, ты и 21-я уже в деле. Как там твой новый сосед?

– 101-й? Мальчик-одуванчик – идеальный вариант.

– Хорошо, на его счёт подумаем, хотя удобно, что вы в одной камере. Ещё я предлагаю камеру 7-го и 8-го.

– Этот дебил и чёртов псих, нет уж, – заявляет 45-й.

Из дальней части блока доносятся звуки разлетающегося лица, но мы уже привыкшие и не обращаем внимания.

– Приведу пример. Ты слышал когда-нибудь о Максимилиане Факторовиче? – говорю я.

– Нет.

– Был такой поляк. Ты когда-нибудь слышал о Максе Факторе?

– Нет.

– Это один и тот же человек.

– 46-й, будь проще! – огрызается 45-й.

21-я берёт в руки невидимую кисточку для туши, рот приоткрывается, ресницы хлопают – она делает вид, что красит глаза.

– Я понятия не имею, что это, – говорит 45-й.

21-я всплёскивает руками.

– Напомни в следующий раз не играть с тобой в шарады.

– Какие шарады? 46-й, ты же не тупой, вот и давай наберём таких, как мой 101-й, не борзых и работящих.

– Безусловно, – говорю я. – Но…

– Максим Факторски, да? Батька твой что ли?

– Косметолог, бизнесмен. Ты не видел рекламы с супер-пупер щёточкой для ресниц?

– Не помню, может быть.

– Был такой еврей, – продолжаю я.

– Так кто он поляк или еврей?

– Польский еврей, а ещё он жил в России, точнее, в Российской Империи, но не суть. Важно то, что он эмигрировал в Америку, и, обосновавшись в Лос-Анджелесе, занялся производством косметики. А теперь вопрос на десять тысяч, как эмигрант стал самым популярным визажистом Голливуда? Ведь были и другие компании.

Из дальней части блока доносится тувинская тарабарщина и русский мат, он здесь всегда русский вне зависимости от национальности. 45-й пялится в потолок и говорит:

– Ну, у него была лучшая косметика.

– Нет.

– Ладно, продолжай.

– В те годы большую часть бизнеса контролировала мафия. И она убедила Голливуд пользоваться услугами только Макса Фактора. Киношникам пришлось покупать, другие компании разорились, мафия нажилась, а Фактор стал знаменит.

– И к чему это все? – бубнит 45-й.

– А смысл в том, что крайне сложно построить бизнес одному. Либо мы заручаемся поддержкой 7-го и 8-го сейчас, либо они или кто-нибудь другой начнут душить нас потом.

Камера и весь блок окунаются в тишину.

– Делай, как считаешь нужным, – нехотя соглашается 45-й.

21-я растягивает улыбу и шепчет:

– У нас будет бар.

Наверное, у неё своё представление обо всем этом.

***

Камера 7-го и 8-го больше обычной, внутри помимо стандартных вещей находится письменный стол, книжная полка, кресло и мольберт. Когда я подхожу, оба хозяина и их гость заняты: худощавый 8-й что-то мастерит за столом, его бледное лицо с правильными чертами изображает полную сосредоточенность, 7-й с лицом бешеного бульдога вбивает кулаками какого-то заключённого в пол.

– День добрый, – приветствую я всех.

– А, 46-й, заходи, – подзывает меня 8-й. – Ты по делу или просто так заглянул?

– Вообще-то, по делу.

8-й привязывает к полуметровой верёвке несколько лезвий.

– Есть такое понятие – немотивированная агрессия, но в нашем случае она является мотивированной, – говорит 8-й, прикрепляя один конец верёвки к палке на манер эстафетной. – А если оттолкнуться от того, что агрессия – это зло, получается немотивированное зло, тогда должно быть и добро, а оно тоже может быть мотивированным. Изо дня в день люди лижут задницы своему начальству: смеются над их глупыми шутками, приносят кофе, потакают всем прихотям – что это, если ни мотивированное добро? Выходит, не всё такое уж и чёрно-белое, поэтому между добром и злом, я выбираю зло. Логичнее выбрать зло.

Кажется, я не ошибся.

– Сложно парировать, столь конструктивные аргументы, – говорю я.

– 46-й, ты прирождённый политик, – кивает 8-й и привязывает к другому концу верёвки болт.

7-й прекращает избивать парня с номером 15 и замечает меня.

– О, привет, 46-й, – он пожимает мне руку.

– Неплохая вышла плеть, – показывает нам свою работу 8-й.

– Канает, – довольно произносит 7-й.

15-й стонет в углу камеры.

– За что вы его? – спрашиваю я.

– Лично я за глупость, таким лучше сразу объяснить политику партии для дальнейшего взаимовыгодного сотрудничества, – на последней фразе 8-й повышает тон, обращаясь к 15-му.

– А я за то, что он пидор, – говорит 7-й.

8-й встаёт из-за стола.

– Уверяю к моим претензиям это не имеет никакого отношения, – 8-й подводит меня к мольберту. – Что скажешь? Увлёкся искусством, когда ходил под парусом.

С листка бумаги на нас смотрит одинокая банка томатного супа фирмы Кэмпбелл.

– Немного Энди Уорхола, мне нравится, – говорю я.

– Забирай, кто здесь оценить.

– Уорхол тоже был геем, – кричит 15-й.

– А нет, есть один оценщик, – говорит 8-й. – Полагаю, это все его познания.

7-й с воплем налетает на 15-го, 8-й спокойно продолжает:

– А Элвис Пресли был натуралом, ты тут при чём?

– Да! – кричит 7-й, размахивая кулаками.

– Я не понимаю таких людей, которые сравнивают себя с кем-нибудь известным по одному признаку. К чему? Если, к примеру, Мадонна начнёт курить, и ты начнёшь – то будешь таким же крутым, как она? Да вряд ли, ведь так? – обращается 8-й ко всей публике.

– Не нравится он мне, – говорит 7-й, сидя на 15-м.

– Вот видишь, – говорит 8-й. – Сколько мы тебя знаем? День – два, а ты уже нам двоим не нравишься. 46-й, он тебе нравится?

– Вообще-то, я здесь по делу, – говорю я.

Глава XVI

День 47-й

Молчаливый 101-й на вид только закончил восьмой класс, в его глазах читаются все эмоции, обычно это страх. 45-й лежит на койке, 101-й стирает его носки.

– Тук-тук, – говорю я.

– Какие гости без охраны, – приветствует меня 45-й. – Как дела с твоими психами?

– Они с нами. Ты тоже 101-й.

– Стирай давай. Заулыбался он, – бросает 45-й. – Кто ещё?

– 3-й, с остальными договорюсь сегодня.

45-й зевает.

– Побыстрей бы, задрал этот рис и изжога. А за 3-го уверен? Твой бывший конкурент на кухню.

– Он не знает, что им был, так что…

– Только давай без Максимильянов Фаровичей, – перебивает 45-й и кричит: – что ты уши развесил! Стирай. Понял да.

– Выйди, – говорю я 101-му. – Нам 45-м нужно поговорить.

101-й смотрит на соседа.

– Что вылупился? Слышал, что старший сказал? – бубнит 45-й.

101-й проходит мимо меня, глаза говорят:

– Спаси.

– Не дрочил бы ты парня, – говорю я.

– Да он тупой, как валенок, что тебе с него?

Я смотрю на развалившееся по койке тело.

– Нет, серьёзно, 46-й. Я тебя уважаю, но таков мир, не бери на себя много.

Я вздыхаю.

– Ладно. Вокруг да около ходить не буду. Откуда ты?

– С Барнаула, я тебе не рассказывал?

– Я не об этом.

45-й поднимается с кровати и смотрит по сторонам.

– Всё думал, когда же ты спросишь.

– И?

– Я переведён с предыдущего проекта.

– Допустим, – говорю я. – Откуда такие связи с охраной?

– Так и они оттуда.

– И что случилось с тем местом?

– Как там твоя 21-я любит? – 45-й хватает себя за горло, задыхается и отыгрывает смерть. – Я о шарадах. – Добавляет он.

– А почему у тебя нет номера?

– Так далеко там не заходили.

– Сможешь достать телефон?

– Едрить меня нежно, – шепчет 45-й. – Это запрещённая вещь номер один, даже у охраны есть ограничения. Тебе он зачем?

Мимо камеры проходит хоббитоподобный 200-й.

– Мужики, шнурков не будет?

– На хер иди! – орёт 45-й.

– Ладно, – без лишних слов понимает 200-й.

– Шнурки тоже под запретом, как и любой вид оружия, вы что белины все объелись?

– Побег, – говорю я шёпотом.

45-й замолкает. Мы смотрим друг на друга.

– Как? – спрашивает он.

Я говорю как можно тише:

– На территории есть одно место, где она просматривается только с одной вышки, туда можно выйти с кухни. Я должен знать сколько там человек и какое у них оружие, ещё мне нужно выяснить откуда берутся таблетки. И телефон – обязательно.

45-й смотрит в стену, практически слышно, как мозг взвешивает факты. Я жду.

– Если бы я услышал это от другого, то послал его, – наконец говорит 45-й. – Не знаю, почему верю в тебя. На всех вышках по одному человеку с СВД, у каждого по десять патронов. С остальным буду разбираться.

Я собираюсь уходить.

– Кстати, – вспоминаю я. – Ты знаешь, где мы?

– Ясен хер, – говорит 45-й.

День 48-й

Первый день на кухне начинается, как Весна Вивальди.

Всё спокойно и заранее распланировано. Каждый занят своим делом. Порой не хватает ножей, но и без них дела идут. К завтраку всё готово.

Когда на кухню заваливаются две сотни заключённых, настроение меняется на Лето Вивальди.

Долгая раскачка отступает, нас захватывает суета, мы носимся с тарелками и кастрюлями. Мат летит с разных сторон. Полы жирные от разлитого масла – 101-й замывает пятно, но без видимых результатов и без моющего средства, его просто нет. 94-й отрезает кусок своего пальца и заливает тёртую морковь кровью.

Завтрак заканчивается. Окрылённые победой практически без потерь мы движемся под Осень Вивальди. Всё спокойно и слажено, но мы не успеваем. Я бегаю по кухне и толкаю бездельников, мотивации им явно недостаёт, а любимая фраза: перекур. Обед подаётся с задержкой, но в пределах плана. 7-й вырубает какого-то заключённого во время раздачи, но к этому я непричастен. Обед заканчивается. Даже в этом месте летят комплименты.

На кухне ад, не иначе. Наступает Зима Вивальди. Большую часть времени мы тратим на уборку, хотя должны заниматься готовкой. 45-й эксплуатирует 101-го и ничего не делает сам, я ставлю его на нарезку мяса – работа идёт быстрее. Но мы ни черта не успеваем, паника и обида охватывают меня. Несмываемый слой жира на всей посуде замедляет процесс, но он ползёт и, как мне кажется, к ужину мы готовы. На раздаче выходит так, что нет нарезанного хлеба, но в режиме реального времени проблему решает 21-я.

Заканчивается ужин и наступает тишина. Насыщенный выдаётся день. Моя команда без сил. Я набираю ночной наряд.

Идёт череда бесконечных вопросов.

– А ножи можно заказать?

– 46-й, ты моющее попросишь?

– Почему я?

– Сколько чистить картошки на завтра?

Я задумываюсь:

– Возьмём количество людей, поделим на одну порцию и примерно почистим, – говорю я.

Дальше меня интервьюирует охрана по поводу списка нужных вещей:

– Зачем столько моющего? Это тебе не ресторан.

– Без него никак, – отвечаю я.

– Так, с солью ясно. А доски с гвоздями зачем?

– Ковчег буду строить.

Шутка не проходит.

– 46-й, ещё один такой ответ и я порву список.

– Для поддонов, чтобы продукты не портились, – говорю я.

– Ножей ни много? – спрашивает охранник.

– А картошку чем чистить? – парирую я.

– Ложками, – не шутит он. – И последнее, зачем столько дрожжей?

– Булочки будем печь.

В середине ночи, вымотанный, я подхожу к кровати, голова падает на подушку и наступает утро.

День 62-й

Все поздравляют друг друга с Новым годом или Рождеством.

21-я с самого утра напевает:

– I wish you a Merry Christmas…

Если не ошибаюсь, сегодня октябрь и за окном идёт первый снег.

Всё бы сейчас отдал за лёгкое пальто, наушники и возможность выйти наружу. Обожаю пройтись в метель, особенно по центру города. Мне нравится эта суета и волшебное спокойствие первого снега. Когда человечество и природа сталкиваются, я не могу сдержать улыбку: летняя резина прокручивается на месте, снежинки кружатся в зимнем танце, люди в спешке перебегают дорогу, хлопья снега приятно щиплют лицо, дворники достают большие лопаты, школьники и студенты играют в снежки, машины сбиваются в кучи – и всё вокруг становится сказочно кокаиновым.

Таким моментам нужно радоваться, если умеешь.

21-я дарит мне часы.

У всех заключённых хорошее настроение, несмотря на место в котором мы находимся, ведь I wish you a Merry Christmas and a happy New Year!

– Персиковый закат остановил этот день, – говорит 21-я.

День 76-й

– Абсент.

– Трактор.

– Ром.

– Море.

– Егерьмайстер.

– Рот.

В камеру заходит 21-я. Мы с 7-м сидим на кроватях друг напротив друга.

– Текила, – говорю я.

– И что вы делаете? – с интересом спрашивает 21-я.

– Один, – парирует 7-й.

– Играем в слова, правила такие же как, и в Города.

– Вы что идиоты?

– Ну да, – отвечает 7-й и обращается ко мне: – тебе на Н.

– А разве текила заканчивается ни на А, когда один начинается на О, – возмущается 21-я.

– Я уже привык, – говорю я и называю новое слово. – Настойка.

Сегодня запланирована первая дегустация. Мы ждём вечера. Камеры не закрываются второй день, и заключённые спокойно передвигаются по блоку в любое время. Ужин будет громким! Мы ждём 45-го, 8-го и 101-го с моим продуктом. А пока:

– Архангельск, – говорит 7-й.

– Коньяк, – откликаюсь я.

– Клаустрофобия, – подхватывает 21-я.

***

– Как думаете, из чего эти таблетки? – спрашивает 7-й.

– Понятия не имею, – говорю я.

– Поговаривают, что они радиоактивные с определённым периодом полураспада, чтобы их действия хватало на сутки. Вы когда-нибудь видели, чтобы у человека выпадали ногти? Это радиация, точно говорю.

– Любопытная теория, – заключает 21-я. – А мне другое интересно: почему камеры перестали закрывать, и изначальное решение о совместном мужском и женском блоке.

– Скорей всего, для наблюдения за нашим поведением, – предполагаю я. – И скажу больше, мне кажется, от этого будет зависеть, что делать с нами в будущем.

В камеру заходит 101-й, его глаза наполнены тревогой, в руках две литровые банки превосходного самогона. За ним подтягиваются остальные.

– Вам не кажется, что мы зря это затеяли, – неуверенно мямлит 101-й, пока я разливаю самогон по кружкам.

– А сам ты за свою правильность сюда попал? – обрезает его 7-й.

– Довольно, – останавливает всех 8-й. – Первые электрические вибраторы появились на десять лет раньше, чем пылесосы, и на девять, чем утюги. Человечество всегда выбирало удовольствие, каким бы оно ни было. Так что нечего удивляться. За удовольствия!

Лязганье железных кружек разносится по блоку. Мы заливаемся и все морщатся. Улыбка остаётся только на моем лице – а недурно получилось.

– 101-й, дуй за соком, – с кислой миной говорит 7-й.

***

Когда появляется запивон – всё веселеет. Начинается, конечно же, с монолога 8-го о мультифруктовом соке, единственном который нам привозили на кухню.

– Если я хочу апельсиновый сок – я беру апельсиновый, если вишнёвый – беру вишнёвый, мне нравится чувствовать реальный вкус того, что я пью, а нам дают сочетание полувкусов, я не чувствую апельсина, ананаса, яблока – вместо этого получается какой-то непонятный дешёвый полувкус…

Вторая кружка самогона подавляет монолог.

***

Растёт шкала по Цельсию и Фаренгейту, повышается градус в крови, рождается хорошее настроение. Мы вспоминаем тёплые деньки, например, наш первый день в поезде. Ещё выясняется, что все здесь за убийство, агенты два нуля, блин, и, оказывается, 7-й держал свиней, 45-й коров, у 101-го была собака, у меня кролик, у 21-й Барби, а у 8-го яхта.

– Потому что нет ничего более, превышающего просторы человеческой свободы, как своя яхта в открытом океане.

Неожиданно для всех, язык развязывается у 101-го.

– Сначала я пошёл в школу, потому что так положено. Затем университет, потому что так сказали. Потом армия, потому как что-то задолжал отечеству. После я устроился на работу, потому что так принято. Но никто за всю мою жизнь не спросил, чего хочу я, а я хотел заниматься музыкой, и однажды у меня получилось настолько, что я бросил всё, чтобы быть счастливым. Но люди этого не поняли, по их мнению, всё должно происходить так, как оно происходит и никак иначе. Поэтому я здесь.

Выстрадав историю, 101-й уходит от нас – короче, засыпает на кровати. 7-й недолго думая, зачем-то жжёт спички. 45-й решает, нужно ли ему в туалет.

– Знаешь, что я делаю, когда не льётся, а надо, – говорит 7-й, сжигая очередную спичку.

– Ну и?

– Представляю Ниагарский водопад.

– Почему именно Ниагарский? – спрашивает 21-я.

– Я не знаю других.

– А как же водопад Виктория? – настаивает 21-я.

– Да, кажется, слыхал о таком, но я его никогда не видел.

– А Ниагарский стало быть видел?

– Нет, но я его представлял.

– Всё, я пошёл, – говорит 45-й.

***

Самогон улетучивается. Постепенно основная мысль в теориях 8-го заводит нас в рассуждения о машине времени.

– Я бы убил Гитлера, – говорит 8-й.

– Как благородно, – замечает 21-я.

– Но на тебя не похоже, – добавляю я.

7-й в это время рисует угольками от спичек те самые усы на лице 101-го – классика.

– А что бы сделал ты, 7-й?

7-й вытирает пальцы и любуется своим произведением.

– Я бы вернулся в прошлое, нашёл себя настоящего и сказал: убей этого парня – настоящий я взял первый попавшийся камень и забил паренька до смерти, потом настоящего меня повязали, он бы просидел десять лет в колонии строгого режима, а когда вышел, то воспользовался машиной времени, вернулся в прошлое и отомстил за сломанную жизнь, подошёл бы к себе молодому, и сказал: возьми камень и забей того парня. Потом бы я молодой отсидел десять лет в колонии строгого режима, а когда вышел, вернулся в прошлое, нашёл себя младшего и сказал: возьми камень…

– Так, так, так, – прерывает его 21-я. – Ход твоей мысли нам ясен.

– На уровне абсолютной глупости и гениальности, – отмечает 8-й.

– А ты серьёзно убил бы Гитлера? – спрашивает 21-я.

– Нет, я бы втёрся к нему в доверие и лишь на пике диктаторства убил его – инсценировал смерть, перед этим заставив написать завещание, в котором говорилось, что я его приемник. И вот представьте, человек, который знает все переломные моменты в истории: Сталинград, Нормандия, появление ядерного оружия. Я бы объединил весь мир.

Я разливаю остатки самогона по кружкам, 8-й несётся дальше:

– Идею Гитлера понять легко: одна раса, одна держава, один правитель – единство. Это сейчас мы считаем его исчадием ада – пропаганда, не более. Но если бы выиграли нацисты, пропаганда велась с их стороны. Вот возьмём хотя бы другого немца – Отто фон Бисмарк, Железный канцлер. Он перебил всю раздробленную Германию и объединил её. Кто он после этого – да молодец, по меркам историков, но единственная разница между ним и Гитлером в том, что один победил, а другой проиграл. При победе не судили бы Гитлера, не судили бы и меня.

– Мудак, – негромко произносит 21-я, но слышат все.

– Я?

– Да, ты! Ты бы всё равно проиграл. Гитлер с его идеей просто офигенен, – сарказм этой фразы чуть тише самой фразы. – Но любая тварь, когда её собираются убить, срать хотела ради чего это делается: блага, идеи или мира во всем мире. Нет ничего опасней человека, зажатого в угол, который просто хочет жить. Это тебе необходимо придумывать планы, мать его, Барбаросса, а человек хочет просто жить, и нет никакой другой идеи, способной собрать столько же людей.

8-й поднимает уголки своих губ, 21-я улыбается в ответ, а в камеру заходит 45-й.

– Там одному человеку объяснить нужно кое-чего.

– О Гитлере? – неуверенно спрашивает 7-й.

– О жизни? – с интересом произносит 8-й.

– О каком Гитлере? Дерьмо, говорю, нужно из одного придурка выбить.

– А-а-а… – в один голос произносят 7-й и 8-й.

– Сами справитесь? – я искренне не хочу выбивать из кого-то дерьмо.

– Да, троих хватит, – говорит 45-й.

– Ну, на посошок и топайте.

***

– А что бы сделала ты с машиной времени? – спрашиваю я 21-ю, когда остальные уходят.

– Ничего. Я бы ничего не смогла сделать.

О нет, я знаю этот блестящий, наполненный грустью взгляд – сейчас Алиса замкнётся и отправится в свою страну.

День 112-й

Это моё обычное утро.

Я просыпаюсь, когда Спанч Боб на наручных часах показывает 5:45. В блоке темно. 21-я спит, я обнимаю её, тихое мурчание обещает хороший день.

– Просыпайся, соня.

– Опять не угадал, – шепчет она. – Это не моё имя.

Мы встаём. Минус семейной жизни в камере: смежная спальня, туалет и коридор – сначала неуютно, но привыкаешь.

5:58 – решётку открывает охранник с лунным лицо и кратерами на коже.

– Здорова, Олег. Опять в ночную пахал?

– И не говори, уже не помню, когда дневной свет видел. Завтра поменяюсь, – отвечает охранник.

Собираются работники кухни.

– Здорова, 45-й.

– Привет, 101-й.

– 46-й, 21-я.

– Долбанное утро.

– Привет, Алина.

– Привет, ребята.

– Холодно сегодня.

– 3-й, тебя ждём.

– Всё? Все?

– Да, босс, погнали.

6:04 – мы останавливаемся в коридоре и ждём, когда охранник откроет дверь. На ночь кухню запирают.

Бригада разбредается по кухне. Меня встречает 8-й.

– Вода греется, картошка почти вся гнилая, так что хватит на раз, – говорит он.

– Как 132-й и 94-й? – спрашиваю я.

– Молчаливые, но как работники ничего.

– Ночная смена, на выход, – выкрикивает охранник.

Поскольку все обязанности расписаны, а вода ещё не кипит, я падаю покемарить.

7:30 – в меня врезается чей-то кед.

– Барин, гости прибыли. Разрешите простой челяди вздремнуть! – отыгрывает 21-я.

– Да что челядь, – говорю я – Извольте и вы, сударыня, подремать.

Я целую её и направляюсь в зал, вдогонку мне прилетает шлепок по заднице.

В зале на звон ложек, накладывается фон бубнения – всё как всегда.

Тувинец Серёга не притрагивается к еде и что-то теребит под столом.

– Серёга, ты что делаешь? – спрашиваю я. По-русски он не очень хорошо разговаривает.

– Щило, – произносит он и демонстрирует тонкий крюк.

– Умница, – говорю я. – На тебе яблочко.

Он берёт его.

– Спасибо.

– 46-й, чё рожа опять опухшая? – кричит 100-й, размерами эдак с 45-го.

– Да с тебя пример беру, Новорузов, – отвечаю я.

Он кивает, что ответ принят, и говорит:

– После обеда подойди, дело есть.

На этот раз киваю я.

214-й откровенно плачет над тарелкой.

– С тобой-то что? – спрашиваю я.

– День рождения, – выдавливает он.

– Старость не радость, – шучу я. Передо мной молодой босой парень. Давать ему что-либо не имеет смысла – в блоке всё равно отберут. – Я тебя сегодня в ночь запишу.

214-й вытирает слёзы. Не хочу рассусоливать с ним эту тему и иду на кухню, но дорогу преграждает 84-й. Он падает передо мной, пытается подняться, руки дрожат, от штанов на полу остаётся мокрый след, красные глаза возвращают меня в тюремную реальность.

Красный час.

День 113-й

Мужчины, которые любят сэндвичи с жареным сыром, чаще занимаются сексом, чем те, которые не любят.

Всё идёт своим чередом. Период красного часа становится редкостью. Изо дня в день мы решаем мелкие проблемы здешнего существования.

Водка хорошая была. Тот редкий случай, когда уважаемому крепкому напитку требуется совсем другой антураж.

Мы продолжаем готовить самогон, пить самогон, продавать самогон заключённым и охранникам.

Арнольд Шварценеггер: Я больше ничего не должен доказывать.

В этом месте у меня есть семья, не в стандартном понимании.

45-й мой заместитель и подручный. Он недолюбливает 21-ю, да и, вообще, всех. Единственный к кому он прислушивается – я. В его обязанности входит связь с охраной и поставки из внешнего мира. Важный криминальный талант.

7-й и 8-й мои капореджиме или капитаны. Они руководят двумя группами наших людей на кухне.

При встрече с медведем постарайтесь не совершать резких движений, не есть из его миски и не спать в его кроватке.

101-й просто на подхвате, ярко выраженный интроверт без лидерских качеств, но вопреки мнению 45-го, довольно умный, что помогает координации на кухне.

Открыть и разлить. Одиннадцать важных правил и рекомендаций опытных самолье, как выбирать вино и пить его с удовольствием.

21-я почти всегда рядом, она мой консильери – советник, о затюремной жизни которой я так ничего и не смог узнать, но зато мог довериться ей полностью.

Пригласите шефа!

Я же занимаю почётную должность крёстного отца, избавившего всех от надоевшего риса и поднявшегося на еде и самогоне.

Помимо нашей семьи, есть и другие, одна из самых влиятельных под главенством кабардинца Новорузова, он же 100-й и следит за порядком в блоке. Мы с ним стараемся не пересекаться в сферах влияния, тем самым сохраняя паритет.

Польская красавица Магда Фурман выглядит отлично всегда.

Я смотрю на чёрно-белые снимки идеальных форм польской модели и получаю по шее от 21-й.

– Ау!

– Тебе заняться нечем?

Она забирает у меня из рук Playboy, который я зачитываю и засматриваю не первый час.

– Ну это же сентябрьский номер, – оправдываюсь я. – Как раз собирался прочесть новый рассказ Полный Папец называется.

21-я качает головой – оправдания вялые.

***

Я беру дневник 21-й и записываю:

День 113. Получил по шее от своего консильери, за то, что смотрел голых тёток. У нас всё хорошо. Всё, кроме побега. Узнал от 45-го местоположение тюрьмы, но связи с внешним миром нет. Ещё выяснил, что красные таблетки выдаёт Босс и только он имеет к ним доступ в каком-то-где-то за дверью с распознаванием отпечатков пальцев. Вот такие дела.

День 144-й

Я постоянно в поисках новых рецептов и торчу на кухне, однако сейчас в окружение досок я занят забиванием гвоздей.

21-я зависает со мной, уткнувшись в свой дневник.

Рядом с нами 7-й разводит Серёгу Хомяка на блок сигарет за банку самогона.

Я не прислушиваюсь, но аргументы доходят чётко:

– Так не канает… напрягся что ли… за базаром следи… вали отсюда.

Как только 155-й по кличке Хомяк уходит ни с чем, 7-й обращается к нам.

– Кому её толкнуть?

21-я отрывается от дневника.

– По-моему, дагестанцы хотели взять пару банок.

– Правда?

– Да точно тебе говорю, – серьёзно произносит 21-я.

Я отрываюсь от молотка и гвоздей, она подмигивает мне и продолжает давать наставления:

– Ещё возьми с собой сало. Скажешь, что оно под водочку очень хорошо.

Без лишних слов приободрённый 7-й берёт две банки, кусок сала и, пританцовывая, идёт к выходу.

Я смотрю на 21-ю. Она смеётся взапой, хлещут слезы, руки в разные стороны вытирают глаза, смех оказывается заразительным.

– Ты ведь знаешь…

– Ну подумаешь, не пьют они, юродивого не тронут.

Мимо нас проходит 45-й.

– Да жрут они сало, в одиночках почти всё жрали, – бросает он и уходит по своим делам.

– Ладно, – успокаиваюсь я и возвращаюсь к инструментам.

– Зачем ты возишься с этими поддонами? – спрашивает 21-я.

– Если присмотреться, – говорю я. – У меня выходит складная лестница.

21-я улыбается.

– Ты лучший. Кстати, оставь немного фруктового самогона, нужно будет извиниться перед 7-м.

День 275-й

Я с 21-й молча смотрим на 101-го. Он сидит в нашей камере, непривычно бледный даже для себя, полностью погружённый в свои мысли и с пустотой в глазах.

Сегодня у него бой с 214-м. По воле 100-го так иногда решаются спорные ситуации.

К 101-му подходит 7-й.

– Драться раньше случалось?

– Да.

– И когда же в последний раз?

– В седьмом классе.

– Победил?

– Нас разняли, думаю только это меня и спасло. Потом дрался в пятом. А считается дракой, если тебя просто избили?

– Помню свой пятый класс, – закатывает глаза 7-й. – Волнуешься?

– Да, немного. Нет, сильно. Меня всего трясёт.

– Протяни руку, у меня есть кое-что для тебя, я порой принимаю это, чтобы немного успокоиться.

101-й протягивает руку, 7-й насыпает в ладонь горстку неровных шариков болотного цвета, больше похожих на маленькие колбаски.

– Что это? Пахнет ужасно.

– Знаю, но я не нюхать тебе дал. Возьми другой рукой свою нижнюю губу и потяни вперёд…

В камеру заходит 45-й.

– Ладно, – говорю я. – Мне пора.

– Всё будет хорошо, – кивает 21-я. – Я за ними пригляжу.

***

Я и 45-й на кухне, будь это сотый день мы бы делали вид, что готовим, но это день двести семьдесят пятый, поэтому мы сидим за столом с банкой самогона.

– Это вы? – спрашивает детский голос из темноты.

– Нет, – говорю я.

– Да, – перебивает 45-й.

Из тени выходит охранник-малолетка.

– Вы принесли?

45-й протягивает сжатую ладонь.

Охранник кладёт на стол маленький чёрный кирпичик.

– Давай, сука, – его одежда пропитана потом.

45-й разжимает кулак и в потной руке оказываются две красные таблетки.

– Бывай, – говорю я.

Мы с 45-м сидим, потому что официально числимся в наряде и закрыты на кухне до утра. Охранник уходит без слов.

Когда шаги сливаются с тишиной 45-й заводит свою шарманку.

– Что б я брался прятать и прикрывать этих трупов до выдачи таблеток, да ни в жизнь…

Меня терзает увиденное, с этим охранником я познакомился ещё в служебном туалете, затем накачал его красной таблеткой и теперь он здесь. Хочется верить, что на его жизнь я влияю минимально – но вот не верится.

Я кручу в руках мобильных телефон, 45-й разливает самогон по кружкам и, как всегда, что-то рассказывает:

– … в общем, я сижу у этого егеря, ем мясо, выпиваю, мужиков слушаю. Понял да. А они рассказывают, как охотиться и тому подобное. Я их слушаю, мясо уплетаю и вдруг у меня лицо начинает гореть, а сам весь чешусь. Так они мне говорят, ты это мясо больше не ешь – это, мол, тигр. У него в мясе то ли витамина C много, то ли ещё чего…

Быстро он напился.

– Можешь узнать у охраны насчёт гитары? – обрываю я.

– Зачем?

– 101-му хочу подарить, пусть играет.

– Не понимаю, чего ты с ним возишься, – 45-й опустошает очередную кружку. – Да и 21-я что-то много о себе думает, ходит вечно со своей книгой, голову задирает. Что она там пишет?

– Говорит, что правду.

– Хотя хороша чертовка. Я бы ей засадил…

– Полегче, – говорю я.

– Да нет, – протягивает 45-й. – Я же о внешности говорю и на твоё не претендую. Понял да. Ну и не даст мне такая, я большой и однояйцевый. Я лишился одного яичка и с тех пор только любуюсь женской красотой. У меня всё рабочее, но уверенности нет и злюсь на весь мир. Ладно достану я гитару. Но за что со мной так? Я постоянно думаю, что я должен делать и как быть с тем, что сделал.

45-й выпивает остатки самогона из банки, и голова падает на грудь.

21-я говорила, что у насильника её соседки были те же приметы. Этот факт многое объясняет, но ещё больше вводит меня в ступор. Кусочек гнильцы капает на душу, но я не собираюсь разглашать его. Счастье остальных в неведении пусть я останусь барьером их спокойствия, во всяком случае пока.

Я тяжело вздыхаю. Пальцы пробегают по единственно знакомой комбинации клавиш.

– Алло.

– Ева, как же я рад слышать твой голос…

Глава XVII

День 282-й

Олег лёгким движением пальца отпускает птицу-камикадзе – 16-й уровень Angry Birds пройден, на экране планшета выскакивают три звезды. Его напарник спит. По правилам, они должны находиться на посту вдвоём, но, по уже давно сложившейся традиции, в ночь дежурят по очереди. Второй бокал фруктового виски согревает гортань и как кажется остатки души, а ведь всего-то и нужно было что продать старенькую гитару за пять литров виски. Изображения на мониторах статичны везде, кроме одного – в центральном блоке творится что-то из ряда вон и Олег будит напарника.

– Что? Три часа уже прошло? – сквозь сон ворчит охранник.

– Нет, ты должен это увидеть.

Напарник неохотно подходит к мониторам. Несколько минут они молча смотрят.

– Бунт?

– Не похоже.

– Что они задумали?

– Глянь, это верёвка?

– Похоже на то.

– Беги к дежурному.

– Думаешь, стоит?

– Олег, это верёвка, твою мать!

***

Все наши за исключением 45-го, у нас с 21-й в камере.

Речь идёт о птицах. О птичках, блин.

Каждый называет свою любимую.

101-й – пингвин, потому что нельзя судить о птице по умению летать, однажды пингвин нырнёт в воду и удивит всех, как удивил 101-й победив в честном бою 214-го.

7-й – орёл, потому что он большой и сильный.

21-я сразу добавляет факт об орлах:

– Спариваются на лету.

Моя ты хорошая.

– Кондор, – протягивает 8-й.

Интересно, какая моя птица? Точно не орёл и не пингвин, и даже не воробей, не знаю. А утконос – это же млекопитающее? Хотя неважно.

8-й что-то рассказывает – никто не спорит, ничего не говорит и не перебивает его.

– Колибри, – называет свою птицу 21-я.

Колибри, маленькая колибри. Почему?

Ответ не заставляет себя ждать.

– Если взять её за крылья, она умрёт – сердце остановится. Это единственная из всех птиц, которая может летать не только вперёд, но и влево, вправо, назад. Она маленькая, её никто не замечает, но она живёт.

21-я…

Теперь я должен назвать свою птицу.

Я не знаю.

– Не знаю, – говорю я.

21-я предлагает нам представить:

– Всё человечество, можно сравнить с попугаями. Китайцы – это жёлтые волнистые попугайчики. Индейцы – красные лори. В Голливуде чаще всего встречается расфуфыренный вид – ара красный. Деревенские жители представляют собой совиных попугаев.

– И кто же мы? – спрашиваю я.

Она смотрит мне в глаза.

– Тебе досталась роль – кеа, оливковый цвет оперения и сильно загнутый клюв, как у орлов. Живут эти птички в Новой Зеландии и Австралии. На протяжении всего своего существования они питались ягодами, фруктами и мелкой живностью, совсем мелкой. Но вот европейцы, это я уже о людях, дожив до XVIII века, открыли последнюю страницу меню, и на десерт там оказалась – Австралия. При покорении новой земли они брали с собой все: закон, оружие, технику, животных. Одним из привезённых животных были овцы. Сейчас в Австралии самые большие стада овец в мире, а несколько веков назад ни одна овца даже не ступала на эту землю.

Мы смотрим друг на друга.

101-й и 7-й сводят и поднимают брови, на лице 8-го, как всегда, в таких случаях, появляется заинтересованная улыбка.

21-я продолжает рассказывать:

– При забивке скота, изготовлении овчины и прочих издержках производства, кеа наткнулись на мясо овец, хотя наткнулись не совсем то слово – они стали им питаться. Ягоды из их рациона, конечно же, не ушли, но при любой возможности они ели мясо. Некоторые взрослые Кеа стали охотиться на овец, благодаря своим огромным когтям и загнутому клюву они раздирали кожу овцы и, уцепившись когтями, разгрызали рану клювом. Живой пример переадаптации, – заканчивает мысль 21-я.

Свою теорию излагает 7-й:

– Люди как страусы.

 Всеобщее молчание, тишина, мысль закончена.

– Неплохая теория, – говорю я. – А теперь о побеге.

Все здесь, уже давно грезят этой мечтой на уровне религиозных фанатиков.

– Нам предстоит повторить историческое событие – войну с эму, – говорю я.

– Эмо?

– Кого?

– Эму?

– С кем?

– Му!

Говорю:

– Всё та же Австралия. 1932 год. Несколько солдат с пулемётами и десятки тысяч эму, это такие большие птицы наподобие страусов. Они поедали и портили посевы фермеров, и тогда на помощь пришли военные. Допустим, мы кеа и улетим, но остальные заключённые – это эму. Их расстреляют, как тех страусов. Однако сейчас никто не пойдёт на побег в роли страуса, если будет знать, что через сутки он умрёт. Сраные красные таблетки. Нам нужно внушить им, что есть шанс. Необходимо пустить слух, что есть антидот и можно выжить без красных таблеток. Чтобы сбежать – нам нужен бунт.

Непривычно громкий гул в блоке, обрывает подробности плана, что-то происходит, заключённые вылезают из своих камер, атмосфера революции.

Заглядывает 45-й.

– Новая ступень развития – уже устраиваем показательные суды.

Мы выходим из камеры, медленно пробираемся через толпу, 45-й ведёт нас к центру событий.

– Скорее самосуд, – говорит 21-я.

Процессом руководит 100-й, расхаживает медвежье-королевкой походкой и говорит о преданности, власти и подчинении. 99-й стоит на табурете и умоляет:

– Новорузов, Новорузов, пожалуйста, – ноги подкашиваются, он трясётся, как в приступе эпилепсии, но петля на шее и желание жить держат тело в вертикальном положении.

Часть собравшихся улюлюкает, у кого-то на лицах читается откровенный ужас, но большинство плевать хотело на суд для них это как рекламная пауза в промежутке дел.

100-й самый влиятельный из всех заключённых. Одно невыполненное поручение или неправильное слово и суд будет над тобой. Единственный, кто ему не подчиняется: я и мои ублюдки – но даже при этом с его мнением приходится считаться, потому что я сдал былые позиции из-за планирования побега.

Мы смотрим. Я не вмешиваюсь – никто не вмешивается. Всё как в цивилизованном обществе, только там это называется толерантностью, а здесь расшифровывается, как не лезь ни в своё дело, короче, всем срать.

100-й показывает большим пальцем в пол словно находится на гладиаторских играх. 21-я сжимает мою руку. Сутулый 175-й выбивает табурет из-под ног 99-го. Верёвка стягивает шею. Высота небольшая – шейные позвонки остаются в целости. 99-й вертится в петле. Лицо каменеет в агонии. Глаза сильно вылезают из орбит, и мы видим, как из них вытекает жизнь. Он умрёт не сразу.

Нет никакого желания смотреть. Я ничего не смогу сделать. Погано.

Я увожу 21-ю.

До этого такой показухи не было, раньше у косячников просто забирали таблетку, но с тех пор как количество заключённых уменьшилось на треть, охрана пристально следила за индивидуальным приёмом таблеток.

***

– Что нам делать? – спрашивает Олег, указывая пальцем в монитор.

– А что мы можем сделать? – бросает риторический вопрос заспанный дежурный. – Уже ничего, даже если бы мы их остановили сегодня, они сделали это завтра. Что касается наказания, мы могли бы лишить их таблеток, но кого? Всех? Не мы контролируем это место, а они.

– Разве так должно быть? – спрашивает напарник Олега.

– А откуда я знаю, это не мой эксперимент. Должно ли так быть, наверное, нет. Но скажу вам одно, мне неплохо платят, вы тоже получаете свои деньги, нам не платят за рассуждения, каждый делает свою работу, остальное не наше дело.

День 283-й

Сегодня я освобождаю себя от кухни, работа давно налажена настолько, что нет необходимости находиться всем. Хочется в кой-то веки не пахнуть столовой. Я беру карандаш и дневник 21-й.

Мы создали государство внутри государства – некую независимую страну со своими законами и порядками. Государство (страна) внутри ещё государство (тюрьма), в котором, в свою очередь, находится ещё одно государство (блок с заключёнными). Впрочем, всё как и везде, будь то город, отель или любая семья, только у нас всё очевидней.

За вчерашнюю показательную казнь двоих заключённых приговорили к красному часу: 175-го и Раздватри, все звали 123-го именно так, ко вчерашнему он отношения не имел, но сегодня умрёт. Остальные заключённые лишены привилегии свободного передвижения и смогут выйти из своих камер только во время прогулки, кроме рабочих по кухне. О вчерашнем всё.

***

Каждый последующий день похож на предыдущий и, казалось, что ничего не меняется…

Я смотрю на свои чёрные кеды и белые шнурки.

Но если взглянуть далеко назад – всё стало другим.

Взять хотя бы иерархию с обувью. Босые заключённые – опущенные в нашей среде, прав и возможностей у них не больше, чем у рабов. Заключённые в стандартных шанхайках уже считаются за людей, но по необходимости должны исполнять все виды работ и поручений. Если обувь извне и без шнурков – можно не работать, командовать теми, кто ниже по статусу и наказывать их, но когда возникает серьёзный конфликт с кем-либо таким же, то власть имеет только обувь извне со шнурками – это неприкасаемые, таких в блоке человек 5 – 6. Были хитрецы, которые просто покупали себе обувь, но так это не работало, если ты не мог за неё ответить.

Я закуриваю.

Изначально в день нам выдавали три сигареты. Сначала я не курил – на вторые сутки сдался. Мне хватало трёх сигарет, но потом нас переселили в общий блок, и сигареты перестали быть просто сигаретами, они стали валютой нашего маленького государства. Их не было слишком много или мало, а инфляция контролировалась простым курением этой же валюты. Постепенно я стал одним и самых зажиточных заключённых.

Я стряхиваю пепел в кружку.

Но это лишь солнечная сторона земли, потому что мрак захватил наш разум. У всех нас ехала крыша. Обычно это процесс неконтролируемый, ты не выбираешь в кого сходить с ума, ты просто становишься им. В нашей ситуации мы стали теми, кем нас хотели видеть.

Я подкуриваю вторую сигарету и тушу бычок от первой в кружке.

Лучше всех себя чувствовал 8-й. Полагаю, потому что он был психопатом, человек без принципов, без моральных ценностей и с весьма извращённым мировоззрением. С нашей первой встречи он ничуть не изменился.

Я затягиваюсь как можно сильнее.

7-й тоже чувствовал себя в своей тарелке: немного пюре, стейк с кровью, приправить насилием, запить самогоном. Словно гепард, оказавшийся в стаде антилоп, он ощущал своё превосходство и взрывался доказывая его, но каждодневный стресс ломал хищника и он всё больше вживался в стадо, забывая, кем был. Теперь единственная агрессия, которую проявлял – подзатыльники в адрес 101-го.

45-й. Он ненавидел всех и готов был убить любого, только потому, что был среди этих всех. 45-й не боялся смерти и хотел умереть, но в этом не признавался даже себе и поэтому искал её в каждом. Единственным от чьей руки он хотел погибнуть был я, тот, кто завоевал его доверие.

Я прижимаю сигарету к кружке – полоса дыма становится тоньше и исчезает.

101-й. Скромный, неуверенный в себе парень, совершенно неприспособленный к этому месту. Если бы не я 45-й давно его извёл, но даже моего вмешательства не хватало, чтобы избавить 101-го от побоев и унижений. Он был пуст и лишён личности, в его глазах я отчётливо видел смерть. Но победа над 214-м предала ему сил. Надолго ли?

Я наливаю в чистую кружку одну часть самогона и разбавляю его тремя частями мультифруктового сока.

21-я подобно лилии, выросшей во Франции, но переброшенной в холодную тайгу между сосен – она увядала. Улыбка всё реже появлялась на её лице. 21-я всё чаще уходила от меня, уходила в себя, и лишь на пару часов в день или даже в неделю возвращалась к нам, танцуя и радуясь, как маленькая девочка, но в остальное время что-то страшное творилось в её сознании.

После первого глотка я понимаю, что мне противен этот вкус.

Во мне бурлило вечное чувство злости, перемешанное с отчаянием и залитое нехваткой свободы. Набирал обороты собственный двигатель внутреннего сгорания, наполняющий организм излишком энергии, которая сдавливала дыхание и стремилась на волю, как табун диких лошадей.

Хочется заснуть, но мыслей слишком много.

И самое страшное – мы настолько привыкли к этой жизни, что уже не представляли себе другой.

Это место убивает нас. Я часто думаю о Вселенной – 25. Возможно, все мы умрём, нас изначально посадили в ад или, а что если сам Бог наблюдает за нами, быть может, мы и есть его Вселенная – 25, всё человечество в целом – и он смотрит, смеётся и думает, что же на этот раз пошло не так. Но он не вмешивается. Точно так же как Босс не вмешивается в наше государство – мы лишь его эксперимент.

Глава XVIII

День 295-й

Я и 21-я готовим персональный обед на всю нашу большую семью, обычно это редкость, но так сложились карты.

Сегодня у нас борщ.

Вода с мясом уже кипит.

Я чищу картошку. В нашем мире встречается только квашеная капуста в каких-то непонятных банках, поэтому чтобы борщ не кислил 21-я промывает капусту.

– Что меня удивляет, – говорю я, – так это бюджет, обычно в подобных местах столько на продукты не выделяют.

21-я бросает капусту в кастрюлю с мясом.

– Какое твоё фирменно блюдо? – спрашивает она.

– Когда-то у меня хорошо получались булочки, самые дорогие во всём городе, тесто было не пышным, выглядели они неаппетитно, но я посыпал их сахарной пудрой.

21-я чистит свёклу и спрашивает:

– Они были с гашишем?

Я мою картофель и отвечаю:

– Нет, на самом деле нечто хуже – спорынья.

***

Моя тётя владела ржаным полем, но долгое время за ним никто не следил.

Оказавшись там, в глаза сразу бросалась больная рожь. Позже я узнал об этом всё.

Фиолетово-коричневые наростки – это спорынья. Паразитический грибок. В основном встречается на ржи, хотя бывает на ячмене, пшеницы и дикой траве. Спорынья ядовита. Ядовита в обычном состоянии. Ядовита в муке из такой ржи. Ядовита после выпечки. Из-за этого всё и началось, точнее, из-за её свойств: в малых дозах она вызывает галлюцинации.

***

Я нарезаю картофель, 21-я мелкой соломкой режет свёклу – её пальцы розовеют с каждым новым кусочком.

***

Я перемешивал заражённую муку с обычной пшеничной. Процедура походила на разбодяживание кокаина.

Первый раз было страшно. Состав спорыньи очень неоднороден, а смертельная доза для человека около пяти грамм. Испечь булочки несложно, но вот найти подопытных.

***

Я бросаю нарезанный картофель в кастрюлю и чищу лук.

***

Первым мою выпечку попробовал соседский кот – это была случайность. Я жил в частном доме с настежь отрытыми дверьми. Он стащил одну из булочек. Когда я увидел – котяря доел половину.

Кот тщательно вылизывал себя, но за этим я не заметил ничего странного. Через час с подопытным происходило что-то неладное: шерсть стала дыбом, обычно тоненькие зрачки расширились, из пасти стекала слюна. Ещё через полчаса, он боялся всего, бегал от меня и своей тени. Через три часа он убежал – не уследил я за ним.

***

Обмокнув нож в воде, я режу лук. 21-я наливает в сковороду масло и высыпает свёклу. Плиту она ставит на медленный огонь.

***

С утра я искренне обрадовался, встретив кота в добром здравии, и решился попробовать сам.

Сначала ничего не происходило, вероятно, из-за маленькой дозировки.

Через час я заметил, что свет от окна неестественен. Дальше понеслось, сложно объяснить, что со мной происходило.

Мне стало страшно. А что если меня не отпустит? Хоть бы отпустило, пожалуйста. Что если я умру? Прямо сейчас. Боже мой, как же меня взяло. Бог? Нет, я не верю. У меня стрельнуло в боку. Не верю. Бок било словно током сильнее и сильнее. Допустим, я поверю, и что, сразу попаду в рай из-за страха перед смертью и насильственно-притянутой верой, нет. Боже такой я тебе не нужен… Ужас обволок моё сознание, и я ничего не мог поделать. Немного погодя я сказал себе: Бога нет, есть лишь смерть, жизнь и мой бессмысленный монолог – страх прошёл, я видел мерцающие образы и размышлял, погружённый в эйфории.

К вечеру я нашёл бета-тестеров.

***

21-я добавляет пару столовых ложек томатной пасты в сковородку. Я натираю морковь.

***

Я выбрал троих студентов, потому что про них ходили слухи, как о заядлых травокурах, которым, в принципе, всё равно чем убиваться. Я остался, чтобы посмотреть на реакцию своего кулинарного творения. С собой у меня были: активированный уголь, несколько банок Рэдбулла и бутылка Егермайстера – два последних для меня.

Первый час прошёл спокойно, но вскоре всё изменилось. Вели они себя не буйно. Сначала почти все испытывали чувство страха: у кого-то это прошло, у кого-то нет. Один из подопытных считал людей в помещении, то есть нас троих – он потратил на это несколько часов.

Эйфория. Небольшая беготня по квартире. Абстрактные разговоры.

В общем, всё прошло неплохо, насколько это может быть с галлюциногенами.

И я стал кондитером.

***

Я обжариваю лук с морковью. 21-я снимает с плиты свёклу.

***

Булочки продавались хорошо, чертовски хорошо. Насколько я знал, от них никто не умер.

Сначала никто не умер.

Перед продажей я говорил одно и то же:

– Лучше не мешать выпечку с алкоголем, не есть больше одной за раз и не принимать во время беременности.

Как-то мне сказали, что булочки помогали от мигрени – головные боли после приёма значительно уменьшались.

***

Лук приобретает золотистый оттенок. 21-я высыпает в кастрюлю свёклу, я поджарку.

***

20 апреля я и Ева должны были поехать на день рождения к нашему общему другу. Как только я сел в машину, сестрёнка указала пальцем на часы, которые показывали 16:20. Она спросила: чую ли я, чем пахнет. Ещё бы: во-первых – дата, во-вторых – время, в третьих – запах, пропитавший салон, в-четвёртых – её убитый взгляд, в-пятых – папироса, оказавшаяся в моей руке.

Заиграла музыка.

Запели Глупые треугольники.

Завалило меня небом.

***

Я спрашиваю:

– А мы соль добавляли?

21-я незаметно подкрадывается, её волосы проходят по моей щеке.

– Я понятия не имею о соли, – шепчет она.

***

Мы с Евой ехали несколько часов, попутно убиваясь снова и снова, пока не заблудились. Быть может, мы заблудились, потому что были накурены, неуверен.

– Знаешь, я нашла новый рынок сбыта, – сказала Ева. – Вахтовый посёлок – они там что-то строят и получают зарплату. 300 человек, которым некуда девать деньги и свободное время – это бомба! Я зашла в вагончик к трём мужикам и, угадай, что я сделала? Правильно! Я их накурила. Один выглядел, как обычный деревенский мужик, второй – конкретная деревенщина, а третий был рыжим. Я их накурила до второго пришествия! И стоило приглядеться, как первый имел сходство с премьер-министром – в основном он рассказывал анекдоты, второй казался вылитым Тилем Швайгером – молчал почти всё время, а рыжий был похож на филина. Так вот, этот филин предлагал продавать сигареты в их посёлке. Смотри: курит 90% вахтовиков, а это 270 человек, предположим, в среднем пачка на рыло, то есть 270 пачек, в блоке 10 пачек, в пачке 20 сигарет, значит, в блоке 200 сигарет, в итоге – 5400 сигарет на вахтовый посёлок в день, а это очень много блоков в неделю.

– Что? – спросил я, помогая Еве корректировать курс автомобиля.

– Именно! – ответила Ева. – Именно это я и спросила. И угадай что? Он не знал, никто не знал. Никто из всех нас, включая филина, не знал, зачем он считает… Блин, тогда это было смешней, но я вот что подумала, даже если рыжий придумал, как заработать деньги, то чем хуже мы? Спрос рождает предложение, а не наоборот. Мы же неплохие, просто бедные и хотим кушать. Диэтиламит лизергиновой кислоты.

По-моему, мы больше не ехали.

– Диэтиламид лизергиновой кислоты, – повторил я про себя и задумался: – ЛСД. Я же не химик. У меня нет никаких связей – практически никаких. Нет начального капитала. И ещё огромная куча всяких нюансов. Всё слишком сложно. Я не смогу.

Я обкурен.

– Хорошо, – сказал я, единственное, что смог выговорить.

До места мы так и не доехали.

Потом я понял, что это дерево.

Дерево, воткнувшееся в наш капот, стало причиной остановки.

***

Я целую 21-ю. Она отступает, слегка прикусив мою нижнюю губу.

***

Порой от булочек не было никакого эффекта, но увеличивать дозу я боялся, из-за этого не повышал и цену. В принципе, для жизни мне хватало – до тех пор, пока я ни решил жениться, ни зашёл в ювелирный и ни позвонил Еве.

Я согласился.

Настала пора достать стремянку и подняться на уровень повыше.

Самая большая проблема заключалась в том, что ни я, ни она понятия не имели, как получить эту диэтиламид лизергиновую кислоту.

Я продолжал печь булочки, но в то же время дом тёти стал лабораторией.

***

Мои губы обволок тонкий слой слюны.

***

Частичная экстракция, осаждение, кристаллизация, разложение, отчистка и многое другое.

Через месяц мы синтезировали лизергиновую кислоту, а через неделю добавили к этим словам диэтиламид.

В школе у меня была тройка по химии, но я стал разбираться в ней, не хуже Менделеева, хотя у него вроде в школе дела тоже не очень обстояли. Я узнал кто такой Хофманн и повторял его эксперименты.

***

Я беру 21-ю за руки – она ускользает от меня.

***

Мы научились готовить ЛСД, после принялись за активное производство.

Сначала нас несильно заботила о стерильности и всё прочее. Постоянные отравления и пожары стали обыденностью.

В какой-то период мы обзавелись домашним животным. Паук в углу комнаты изначально был обычным, потом его паутина стала до безупречия идеальной, затем он свихнулся и вскоре сдох.

Мы много курили во время производства: порой выходили, иногда курили в помещении.

Перчатками мы не пользовались, из-за чего кислота, попадая на руки, впитывалась в кожу, и мы частенько находились под мухой.

В общем, курили, варили ЛСД, галлюцинировали и смотрели музыку.

После трёх запоротых партий подряд мы решили отнестись к этому серьёзней.

***

21-я снимает с себя одежду.

***

Дом походил на лабораторию: ультрамикровесы, нагревательные плиты, многоканальные дозаторы, вытяжки, перчатки, фартуки, склянки и прочее. Мы получали самый чистый продукт во всей стране.

ЛСД реально помогает при мигренях. Это происходит потому, что диэтиламид лизергиновой кислоты блокирует выброс серотонина в мозгу.

Я продавал кислоту и как лекарство. Меня даже просили сделать негаллюциногенное ЛСД. Но, извините, я не фармацевт, бромо-ЛСД почти никому не нужно.

***

Я подхожу к 21-й. Её ноги обвивают меня.

***

В какой же момент всё пошло наперекосяк?

Сначала мы продавали сами.

Все делали вид, что не замечают, чем мы занимаемся – мы делали вид, что не замечаем, что они замечают. Люблю современное общество.

Один раз ЛСД купила женщина лет пятидесяти для сына, и ни потому что у него был день рождения или ещё чего-то-там. Она хотела образумить его единственно действенным способом, по её мнению. Без его ведома она дала сыну ЛСД, а потом пояснила значения видений, с библейской точки зрения. Сын действительно образумился, по её мнению.

***

21-я обхватывает меня бёдрами.

***

Через какое-то время нас заметили. От местной перцоты отделаться было несложно.

Самодельная взрывчатка, один Макаров, один револьвер, пару дерзких выходок и нас не трогали, однако, пришлось пожертвовать большой суммой, чтобы замять собственный беспредел.

Одна доза – две капли. Мы использовали мармелад, выбрав его из-за моей репутации кондитера, порой использовали рафинированный сахар, но остановились на почтовых марках, как на самом удобном посреднике галлюцинаций.

***

Лоб, шея, живот 21-й покрываются испаринами пота.

***

Позже на нас вышли парни посерьёзней.

Я боялся, что опять придётся прибегнуть к насилию, но они сделали предложение, от которого невозможно отказаться. Они хотели покупать наш продукт большими партиями и сами распространять его – от нас требовалось не задерживать производство и варить больше.

***

21-я шепчет мне на ухо, пытается, не может.

***

О нас говорили шёпотом. Мы стали легендами своего города.

Прелесть ЛСД как наркотика – память не страдает, можно видеть чёрти что, творить чёрт знает что, но наутро воспоминания не исчезают. Ещё один плюс – нет такого факта, как смерть человека из-за передоза ЛСД. Смертельное количество, конечно, есть, но кто будет жрать кислоту ложками?

Минус ЛСД как наркотика – неадекватность, как и от любого галлюциногена. Для человека под героином в порядке вещей несколько часов смотреть в стену, но под кислотой он может напасть на кого-нибудь, броситься под машину или спрыгнуть с крыши. Такое случается.

***

Мы с 21-й падаем.

***

Слишком дорого – это понятие ушло из моей жизни.

Действие ЛСД не дольше двенадцати часов. Повторно принятая доза лишь капля в море, по сравнению с первым приёмом – практически никакого эффекта.

Через месяц производства у меня появился хлоропромазин. Он купирует действие ЛСД, но за всё время никто им так и не воспользовался, только я, да Ева пару раз.

Ржаное поле разрослось вдвое. Несколько человек следили за ним уже без моего ведома.

***

21-я одевается – она очень красивая, но наши демоны так и не познакомились. Я лежу на полу.

***

Нас стали обворовывать.

Помимо нашего ЛСД, на рынке сбыта появились булочки и чистые наростки спорыньи, но те, кто их продавал, не знали точной дозировки – начали гибнуть люди.

Как-то мне домой привезли такие булочки. Они хотели знать моё мнение по этому поводу: нужно было найти утечку – к счастью, за парнем, продававшим эту дрянь, уже следили.

***

– Хочешь что-нибудь сказать? – спрашивает 21-я.

– Нет, подавай борщ, я выключу свет.

***

Выйдя из квартиры неумелого барыги, я выяснил всё необходимое.

На моём телефоне высветилось три пропущенных. Голос жены казался нервным. Она говорила, что с ней что-то происходит, что-то непонятное.

Я забыл убрать булочки!

Пока я ехал, мою голову насиловал нескончаемый поток мыслей.

Может, дать ей хлоропромазин? Какая же концентрация в тех булочках? Хлоропромазин? Она же беременна! Нет, он может стать причиной выкидыша – зараза! Спорынья уже сама по себе является причиной, большая доза вызывает спазмы матки.

Идиот. Идиот. Идиот!

***

Я находился в больнице несколько дней кряду. Плод спасти не удалось. Сначала я был весь в себе и возле её палаты. Я с болью смотрел на неё, но постепенно стал обращать внимание на местный колорит: больницу переполняли людьми.

Мимо проходили десятки больных с почерневшими пальцами рук и ног, встречались люди без пальцев, провозили больных в конвульсиях. Дикий голод сопровождал каждого из них.

Неужели эпидемия бешенства.

В одной из палат я увидел мальчика. Чуть ниже его колен болтались атрофированные мышцы, слегка обтянутые почерневшей кожей, из остатка мышц вылезали две голые кости. Я застал его во время перевязки. Он плакал.

– Самопроизвольная ампутация, – сказал врач после.

Никто не говорил, что это за болезнь, но я уже понял – эрготизм. Эпидемия пришла с моего поля.

Но как все эти люди могли заразиться?

Мышцы обмякли, когда осознание происходящего вдарило по мозгам, и всё встало на свои места. Спорынья размножалась, заражая новые территории, частных полей ни у кого не осталось, но поля хлебобулочных компаний оказались в относительной близости.

Я позвонил Еве:

– Не ешь ничего мучного.

– Да я и не…

– Хорошо, – сказал я и побежал к машине.

В коридоре промелькнули: чьи-то почерневшие ноги, беспалая рука и тот мальчик без ног. Я услышал голос врача:

– Время смерти – 16:52.

Меня вырвало.

***

Из машины я набрал Еву.

– Нужно уничтожить лабораторию! – была первая фраза.

Я рассказал ей о больных, о том, что рано или поздно на нас выйдут, о том, что мы убили сотни людей.

***

Я смотрел на звёздное небо.

За городом виднелась каждая звёздочка. Некоторых из них нет – они погибли, но мы до сих пор видим их свечение. Возможно, уже ничего нет, а мы смотрим на запоздавший свет и тешим себя мыслями, что всё по-прежнему хорошо. Но вместо когда-то яркого светила уже давно образовалась чёрная дыра.

Звёзды замерцали и постепенно исчезли из виду. Их перекрыл дым, горящего поля. Огонь словно голодный хищник поглощал всё без исключения.

Я стоял на самом дне своей пропасти во ржи и жёг поле.

Ева уничтожала лабораторию.

Мы кинули всех и просто растворились.

Я пропал в однокомнатной квартире за три тысячи километров от родного города.

***

Я разбит.

Разбит полностью.

Я смотрел в зеркало: двухдневная щетина, красные глаза из-за недосыпания, алкоголя и травы.

Я пытался позвонить ей, но единственное что слышал – гудки.

Бессонница – это то, что спасало от снов, которые убивали больше чем что-либо.

Смысл жизни исчез, осталась лишь ничтожность.

С утра я пил воду из-под крана. Задалбливал косяк. Звонил ей. Перед глазами мелькал образ безногого мальчика. Телефон радовал лишь гудками.

В зеркале отражалась: четырёхдневная щетина, мешки под глазами, убитый взгляд.

Я налил полный бокал виски и впервые за всё это время дозвонился до неё, представил лицо и невольно улыбнулся. Она не хотела меня видеть и говорить со мной, я прекрасно её понимал: это даже не из-за продажи ЛСД – я убил её ребёнка, своего и нашего. Она у своей мамы, с ней всё хорошо, но телефон больше не отвечал.

Зеркало не радует: волосы хаотично торчат, в бороде пух и какие-то крошки, лицо похоже на выжатый лимон, который окунули в ведро с помоями.

Я допил виски из горла бутылки. По новостям крутили репортажи из больниц и рассказывали о какой-то неизвестной болезни.

– Это эрготизм! Эрготизм! Спорынья, мать её дери! – кричал я.

Пытаясь себя оправдать, я думал: а был ли очаг эпидемии моим, почему компании не отбирали рожь, почему это замалчивалось, как вышло такое количество жертв – но всё перечёркивала моя бывшая семья, я был полностью виновен.

Я звонил с разных телефонов, пытался поговорить с главврачом, с каким-нибудь врачом или медсестрой, хоть с кем-нибудь – меня не слушали.

– Это эпидемия эрготизма, первая за последние сто лет в России, – сказали по новостям.

Я готов был взорваться, уничтожив всё живое и накрыв радиоактивным облаком без права на новую жизнь.

Я смотрел в зеркало и не понимал, как со мной ещё люди общались – верно, не общались. Я увяз в дерьме: убил сотни людей, своего ребёнка, чуть не убил жену, сжёг миллионный бизнес – никто не хотел запачкаться.

Я искал чем бы закинуться до обеда. По всей квартире валялись бутылки: Джек Дэниэлс, Джим Бим, Джонни Уокер – в другом месте в другое время эти парни оказались бы прекрасной компанией, но тогда это были единственные имена, которые могли меня вытерпеть.

Моё отражение не узнало себя.

Я давил мутные кристаллики в порошок.

А потом позвонила она. Чтобы я не мучился она открыла правду: она знала из чего эти булочки и знала, что так будет. Она сказала, что ей жаль и повесила трубку.

Я подбирал алюминиевые банки с пола. Они пусты. Я бросал их. Я пуст. Осталась лишь оболочка без единой светлой мысли. Меня наполняла злость ко всему человеческому, ненависть пожирала изнутри. Я ненавидел себя.

Я пытался зажечь пепел в бонге – противный дым отдавал пластмассой.

Я хотел убежать от реальности. Мысли о самоубийстве преследовали. У меня не хватило духу закончить всё раз и навсегда. Я выбрал самый медленный способ – убийство собственной личности.

С утра я добавил пару капель ЛСД в воду.

Позвонила Ева: с ней всё в порядке – первый приятный разговор за последние месяцы.

Я добавил щепотку реги в сигарету, вытащил фильтр зубами и убивал себя.

Через полупустой стакан водки я смотрел на часы, слышал бой курантов и осознавал, что сейчас Новый год. Я мечтал выйти из этого кошмара и заснул рядом с пустым стаканом.

Я сходил с ума. Всё повторялось изо дня в день, я погряз в дерьме и устал жалеть себя, но не мог остановиться.

Замученный, обтянутый кожей скелет смотрел на себя в зеркало и говорил, что нужно возвращаться к жизни.

Быть может, стоило найти работу и начать общаться с людьми.

***

Я пил пиво и пережёвывал Whiskas, больше еды в доме нет, да и откуда взялась кошачья чёрт её знает. Я закончил писать:

Образование: читал книжки.

Опыт работы: варил и продавал.

Личные качества: депрессивен.

Вредные привычки: курение, алкоголь, наркотики.

– Идеально! – подумал я, добивая девятую банку пива.

Я никогда не работал, но теперь это жизненно необходимо.

Приняв душ, я оставил воду включённой и пошёл в аптеку. Приятная женщина улыбнулась и спросила, не нужна ли мне помощь. Мои глаза бегали по прилавку в поиске сильных антидепрессантов или обезболивающих.

Название таблеток тут же вылетело из головы, я вышел из аптеки и заглотил полпачки.

Я презирал себя за то, во что превратился.

Ноги быстро устали, я ощущал лёгкую эйфорию и молил Бога о смерти, но он не слушал, потому что его нет.

Моя голова тяжелела, во рту застыл ужасный таблеточный вкус, в области шеи я чувствую непонятные ощущения, глаза закрывались.

– Мужчина, мужчина.

Я уснул, облокотившись на светофор, и был жалок, по-настоящему жалок в тот период.

Быть может, я был в жопу обкуренным нариком, портящий всем жизнь и неспособным нести ответственность.

Картина Мунка Крик – вот что я чувствовал.

Примерно через год как сгорело поле, я устроился официантом, но прошло ещё очень много времени прежде, чем я смог вылезти из выгребной ямы, но от запаха избавляться было трудней.

***

Я смотрю на лампу, перевожу взгляд на стену, вспышки остаются перед глазами.

Я выключаю свет.

Глава XIX

День 296-й

– У тебя спина в крови? Что-то произошло? – расспрашивает меня 21-я.

– Да.

– И что же? У тебя словно крылья выдрали, будь ты ангелом.

– Примерно это и произошло, – говорю я и падаю на кровать.

Как только голова касается подушки, сознание возвращает меня в прошлый день.

***

В ночь на кухне планируется: чистка картошки, разгрузка продуктов, уборка и прочие мелочи. Остаёмся: я, 26-я, 45-й, 94-й и 101-й. Но машины с продуктами нет – выходит, половины дел тоже.

После плотного ужина все, кроме 26-й, немного выпивают и набрасываются на картошку.

Примерно в час ночи я прохожу по коридору к двери, чтобы получить красные таблетки как ответственной за наряд по кухне.

Малолетнеподобный охранник отдаёт красные таблетки, и я ухожу.

– Стой, там, сука, четыре таблетки, – говорит он.

Я останавливаюсь. Дверь закрывается изнутри.

– Одну таблетку мы потеряли, что сейчас будет на кухне – ваше дело. Мы вмешиваться не будем.

Я слышу удаляющиеся шаги.

Ага как же, потеряли!

Я захожу на кухню: здесь все – сажусь на пол, облокачиваюсь о железный стол, щёлкаю спичками и тоненькая ниточка сигаретного дыма устремляется вверх.

Обычно молчаливый 94-й рассказывает о самоубийствах.

У меня 4 таблетки. Нас 5.

Я знаю этих ребят не так давно, но уже достаточно.

Они ещё не знают, что таблеток 4.

Я мог бы стать мучеником и пожертвовать собой. Сейчас, ждите.

Кто-то должен умереть.

Чёрта с два кто-то из них решится пожертвовать собой, хрена с два собой пожертвую я.

Нас пятеро: 26-я, 45-й, 94-й, 101-й, я – мы чистим картошку, и эту ночь переживут не все.

Я смотрю на беззаботные лица свои друзей по несчастью, размышляю: кто же из них достоин смерти, кто не достоин жить, быть может, и я.

26-я, Алина. Мало кто знает, что она беременна. Примерно на втором месяце, так мне сказала 21-я.

Я цепляюсь за слово – беременна.

В левом кармане 4 таблетки.

Острый выступ стола вдавливается в спину, но я не встаю и ещё сильнее упираюсь в него. Боль нужна мне, чтобы оставаться в своём рассудке и продолжать чувствовать хоть что-то.

Неожиданно для себя в голове появляется образ Христа, я пытаюсь отогнать его и вспоминаю фильм Мартина Скорсезе Последнее искушение Христа – это единственный его фильм, который я не смог досмотреть, не понял я главного героя. Конечно у Скорсезе есть фильмы как: Бешеный бык или Таксист – с невыносимыми персонажами, но я мог их понять, что же касается Христа уже не Скорсезовского, я в него никогда не верил, предполагал, что такой человек существовал, но отрицал Бога и, следовательно, святость Иисуса. Помню, в возрасте пяти – шести лет рассуждал, что Иисус вовсе не воскрес и придумывал разные теории: инсценировка смерти, подкуп, слухи, клиническая смерть… Обычно эти мысли сопровождались панической атакой и бессонницей.

Сигаретный уголёк ожёг мой палец. Я отбрасываю бычок.

А что бы сделал Иисус? Сначала бы превратил воду в вино, но это сделал и я, слава самогонному аппарату. Потом бы он раздал таблетки, а сам умер в дикой агонии, наш смиренный и покорный Иисус, готовый молча терпеть всё то говно, которое с ним происходит. Но я не он и уж точно не воскресну.

Кровь течёт по моей лопатке. В кармане 4 таблетки.

Довольно о Христе – я не Ричард Докинз и не собираюсь писать Бог как иллюзия. Я готовлюсь к убийству кого-то из нас всех, включая меня.

94-й, смазливый паренёк лет двадцати шести, не очень разговорчивый или улыбчивый. Я ничего о нём не знаю.

– Мама, прости, я сильно запутался, – говорит 94-й. – За эту фразу я получил 193 рубля, но обычно текст несколько длиннее.

Я цепляюсь за слово – ничего.

В правом кармане у меня револьвер – не помню, как взял его, разве я вставал?

Тот самый револьвер, который мы с 21-й отобрали у охранника, когда заставили его проглотить красную таблетку. Чёртов бумеранг событий!

Я перебираю друзей по несчастью.

101-й всего лишь мальчишка с тяжёлой жизнью в этих стенах.

Я цепляюсь за слово мальчишка. Подкуриваю сигарету и зачем-то спрашиваю:

– 94-й, как ты сюда попал? – обычно заключённые не любят говорить об этом, но алкоголь их меняет.

– Вы даже не представляете насколько тяжело некоторым людям выразить свои мысли, особенно в записке и если это их последние слова. Вот, кстати, моя работа – я писал предсмертные записки. Первое правило при работе с самоубийцами – оплата вперёд. Я был последним пунктом на другом конце провода, который отделял их от смерти, но я никого не отговаривал, выслушивал, убирал всё лишнее, и, если хотите, для меня это было своего рода самым искренним искусством.

94-й рассказывает, а я опять в своих мыслях.

45-й. 45-й. 45-й… Что я могу сказать о нём? Я давно его знаю. Он предан, как никто. Он верит в меня. Он мужик, каких ещё поискать. Возможно, слишком много он. А ещё со слов 21-й, я почти уверен, что он бывший охранник, замучивший её соседку. Убить из-за этого просто сотый уровень подкаблучника. Но в то же время это его грех, который нельзя простить, вот только здесь все грешники.

Я цепляюсь за фразу: давно его знаю. Да, блин, это же 45-й! Ничего объективного.

– У меня был лучший друг, – говорит 94-й. – Его звали… а к чему здесь имена? Вы даже не знаете моего. Назовём его 99-й, как раз номерок свободный.

– Падла! – кричит 45-й. – Порезался.

Он отбрасывает нож и наливает себе самогона.

– Однажды 99-й попросил стать его предсмертным другом. Ну знаете, убрать наркотики и секс игрушки, написать записку, – продолжает 94-й. – Но я ошибся. Он сказал, что болён и просил убить его, когда придёт время. Не сразу, но я согласился и лишь спросил, как он себе это представляет. Пристрели меня – сказал он: только не в голову, целься в сердце, подойти как можно ближе. Он не хотел, чтобы я попал в лёгкое. А если честно, в идеале 99-й видел свою смерть так: он обкуренный до усрачки, трахает какую-нибудь девицу и в тот самый момент, когда вот-вот всё должно закончиться, пуля пронзает его сердце, он падает на девицу и умирает – чудная картинка.

В моем сознании появляется картина Климта Поцелуй и первое слово, которое приходит на ум – убожество, мне никогда не нравились его работы, но это означает, что он непонятен для меня, не более. Я подношу зажжённую спичку к сигарете.

94-й, расскажи о себе что-нибудь хорошее, – думаю я, но 94-й не собирается этого делать, он продолжает:

– В своей жизни я давал лишь одно обещание, и решил исполнить его на сто процентов. С пунктиком обкуриться проблем не было. А пистолет мне дал сам 99-й. Но пунктик касающейся девушки вызывал крайние затруднения. Найти девушку готовую перепихнуться несложно – проституция и всё такое, то ли дело найти девушку готовую переспать с живым мертвецом, который будет умирать на ней. И Уголовный кодекс нашей страны тоже несовершенен, нам запрещено убивать своих друзей, даже если они попросят. Да и как это девушке объяснить?

Лучше бы не спрашивал – думаю я.

– Время пришло в небольшой комнате мини-отеля. На полу валялся бонг и даже тусклый свет ламп резал глаза. Я ушёл, как только появилась девушка, и ждал в соседней комнате. Я сотни раз общался со смертниками, слушал их и провожал в последний путь, но так близко меня не было никогда. Через некоторое время девушка начала постанывать. Она не знала, что я собирался: зайти в комнату, подойти к ним впритык, выстрелить 99-му в сердце и, держа её на мушке, ждать, пока он умрёт, а потом пристрелить и её, как свидетеля. Они меня не заметили, я направил пистолет в спину 99-го, в то место, где находилось сердце. Несмотря на мои предположения нажать на спуск оказалось легче, чем я думал, словно стрелять в мешок. Пуля вошла в бледную спину и осталась там, он рухнул на девушку. Я навёл на неё ствол. И только тогда осознал, что его больше нет. Из глаз покатились слезы. Я упал на колени. Стащил тело с девушки, он не дышал. Я обнял его. Когда в комнату ворвалась полиция, я всё ещё держал тёплое тело в своих объятиях. Мне казалось, что прошло лишь несколько секунд. Я не помнил, как убежала проститутка, не помнил, как полиция оттаскивала меня, всё это мне рассказали потом.

На щеке 94-го застывает слеза.

26-я закрывает своё лицо грязными руками.

45-й протягивает 94-му кружку самогона и наполняет ещё одну.

Только не плачь!

94-й плачет.

Так, отбросить эмоции. Я должен выбрать. Сегодня во мне умрёт хороший человек. Во мне постоянно кто-то умирает. Существуют моменты, когда приходится кого-то убивать в себе. Мне было лет восемь, когда погибли родители – в тот день во мне умер ребёнок, когда умерла тётя – скончался мой внутренний подросток. Был день, когда во мне умер романтик и дни, когда во мне разрушили веру, утопили надежду и зарыли любовь. Очень давно я убил себя настоящего.

Сегодня во мне погибнет хороший человек, такова жизнь, нам приходится хоронить прекрасных людей внутри нас, но в то же время рождается кто-то новый, более приспособленный к этому миру ебанутый на всю голову больной ублюдок.

5 человек. 4 таблетки.

Самопожертвование – что если оставить хорошего человека в живых, но умереть самому по-настоящему. А кто есть я? Что я сделал в своей жизни? Я не могу вспомнить. Мертвец, который размышляет.

И что такое самопожертвование? Слово, которое придумали те, кто выжил, чтобы не испытывать угрызений совести, ведь он сам – никто его не просил.

Я достаю револьвер. Один патрон остаётся в барабане. Остальные я кладу в карман – этого никто не замечает.

В восьмом классе у меня был револьвер, и мы играли с сестрой в русскую рулетку. Только ствол прислоняли не к виску, а направляли в сторону бутылок. У нас был свой секрет, если в барабан засунуть один патрон и крутануть его, под действием собственной силы тяжести патрон окажется снизу. Мы немало собрали денег с местной шпаны при помощи этого фокуса. Рекорд четырнадцать осечек подряд, при условии, что барабан перекручивается каждый раз.

Я смотрю на ни о чём неподозревающих людей, бухающих и чистящих картошку. Я не жду, что кто-нибудь из них скажет: Поганенько у меня получается жить, пристрелите, блин, меня – нет, такого не будет, все хотят жить.

Что бы сделал 8-й? Немного поразмыслил и убил кого-нибудь. А я вот туплю.

Хорошо, что здесь нет 21-й. Я бы отдал ей таблетку, а сам сдох – точно знаю. Быть может, самопожертвование существует?

Я задумываюсь, кто я такой, чтобы решать: Господь Бог ли, дьявол?

Довериться воле случая самый ужасный вариант. Единственное в чём уверен: я не убью Алину, у 26-й ребёнок, детей убивать нельзя и плюс простая арифметика, два в одном – никакого смысла. Всё это звучит настолько глупо в моей голове, что я невольно улыбаюсь. Похоже, становлюсь психопатом.

Ребёнок должен жить.

Я подкуриваю очередную сигарету, потому что знаю, как всё будет:

Я встану и скажу, что у меня 4 таблетки, и тут же меня засыплют вопросами, но своего решения никто не предложит. Я не дам времени на рассуждения, ибо оно ничего не даст, каждый хочет жить и у каждого лишь один аргумент – хочу. Господа, примите волю случая! – крикну я, резко крутану барабан и защёлкну его, место патрона останется загадкой. Я поднесу револьвер к виску, наберу полные лёгкие воздуха, закрою глаза.

По теории вероятности у того, кто стреляет первым больше всех шансов остаться в живых, но тогда я об этом не думаю – я уже подумал.

Мысль, что, возможно, это последние секунды жизни, пронесётся со скоростью молнии.

Щелчок.

Если щелчок.

Мой рот непроизвольно откроется, какое-то время я не смогу вдохнуть или выдохнуть – воздух застрянет в лёгких.

А потом я направлю револьвер на 94-го.

Щелчок.

Если щелчок.

Следующим будет 45-й.

Если его мозги не разлетятся по кухне, я направлю револьвер на 101-го. И если услышу щелчок, то прислоню дуло к своему виску.

Есть картина Демон сидящий Михаила Врубеля, теперь я понимаю её как никто. Наблюдатель увидит лишь парня, не совсем обычного, но без демонической атрибутики: ни рогов, ни хвоста, ни крыльев, ни пламени вокруг – всё это издержки кинематографа и видеоигр. На самом деле, демон – необязательно зло, иногда их считают падшими ангелами или некими духами, божествами, чем-то высшим, кем-то с предназначением непостижимым обычному человеку. Для меня демон – это человек, который делает выбор настолько страшный, что его душа умирает, но глаза выдают, и если окунуться через них в сознание, можно увидеть ужас и демона, обитающего внутри, понять всё, что знает он и больше не быть прежним, в этом мире можно увидеть меня.

А что если проглотить свою таблетку, а они пусть сами разбираются.

Нет – улыбаюсь я.

Я знаю, что делаю.

Как говорится: ни пуха и к чёрту.

Я встаю. Кровь демоническим рисунком украшает спину.

Я говорю, что у меня всего 4 таблетки. Гора вопросов обрушивается на меня. Я закрываю глаза, пытаюсь понять каждый или хотя бы один, но ничего не выходит. Указательный палец касается губ – я прошу тишины. Повторяю, что у меня лишь 4 таблетки, и достаю револьвер.

Кожа сморщивается на лбу Алины. Глаза округляются. Руками она прикрывает рот.

Во взгляде 101-го читается страх, он мутнеет и стекает каплей по щеке.

Лицо 45-го не выражает ровным счётом ничего.

Брови 94-го ползут друг к другу и опускаются, на переносице появляются складки. Мышцы лица напряжены настолько, что он при всем желании не смог бы их расслабить.

Я не кручу барабан револьвера, потому что знаю, кто сегодня умрёт.

У меня четыре таблетки, одна пуля, нас пятеро. Эту ночь переживут не все. Выбор один, как умереть: пуля или инъекция.

– Если у кого-то есть предложения то, пожалуйста, говорите.

С трубы падают две капли и разбиваются о бетонный пол. 101-й тяжело сглатывает. И больше ничего – гробовая тишина.

– Я не даю времени на рассуждения, ибо оно ничего не даст: каждый хочет жить и у каждого лишь один аргумент – хочу.

Я собираюсь стрелять, но не успеваю… на меня бросается 94-й с ножом.

Револьвер падает.

Я хватаю кисть обеими руками. Он кричит:

– Хочешь убить меня?!

Я бью ногой в область мошонки. Кисть расслабляется и складывается – нож падает. 94-й заваливается на пол, я пинаю его в грудь.

26-я и 101-й превращаются в статуи. 45-й улыбается.

94-й стонет, лёжа на полу, плачет, пытается что-то сказать, но захлёбывается в собственных соплях, слезах и эмоциях.

Я поднимаю револьвер.

94-й подбирает нож. Острие вонзается в мою ногу. Я кричу и бью рукояткой по роже, ещё и ещё пока он не падает, изуродованный в фарш. Нож торчит из моей ноги.

Я направляю револьвер.

– Последнее слово? – говорю я.

– Все там будем, – отвечает 45-й.

Красное пятно медленно растекается по штанине, вокруг ножа.

94-й лежит в моих ногах и плачет.

Звук выстрела проносится по зданию, раздаётся эхом. Кровь брызжет на стену. Кусочки костей и мозги порошат бетон. Огромное тело 45-го падает.

Я вынимаю нож, хлещет красная струйка.

Говорю:

– Вставай, 94-й, и молчи, что здесь произошло. Все молчите. 45-й сделал это сам.

Философы говорят, что в смерти взрослого человека нет ничего особенного. Ребёнок, которым он был когда-то, умер давным-давно. Дерьмо всё это!

Я выбрал 45-го, потому что знал его лучше других. Он не был достоин смерти от меня, но в этом мире его ничто не держало. Возможно, это самый неправильный выбор за мою жизнь.

В голове проносится – лучше бы умер 94-й.

Конечно же, этот ублюдок всё расскажет. Они все расскажут. И 45-й умрёт не героем, а жертвой.

Я же… Я не собираюсь ни перед кем отчитываться. Поступил ли я хорошо – вряд ли, плохо – наверное, правильно – да, в своём понимании я был прав.

Я избавил их от выбора и чувства вины. Теперь все их эмоции будут направлены на ненависть ко мне.

А я? Что я? Буду козлом отпущения.

Глава XX

День 297-й

Говорил же, прогнать самогон дважды!

Я пьян.

День 298-й

Я пью.

День 299-й

Я пью.

День 300-й

Я спускаюсь по ушной раковине, как по винтовой лестнице. Белый кролик-проводник оставляет после себя маленькие красные следы. Я иду по кровавым отпечаткам. Ноги прилипают. Ушастый останавливается, из белой мордашки вытекает глаз и катится в ночь. Я бегу за глазным яблоком, за мной ливитирует кролик. Окровавленный кроличий шарик ударяется о босую женскую ногу. Девушка поднимает его. Худенькие пальчики подносят ко рту кроличий глаз, и его зажимают чертовски белые зубы. По нижней губе стекает красная капелька. Радужная оболочка её глаз еле отличима от зрачков, в них отражаюсь я. Она запрокидывает голову – пряди угольно-чёрных волос после взмаха слегка прикрывают лицо, отдельные волосинки прилипают к губам, уголки рта рождают улыбку. Девушка облизывает кроличий глаз и аккуратно возвращает блестящий шарик законному владельцу. Белый комочек шерсти удаляется в темноте.

Меня ослепляет молния. Я и новая спутница оказываемся в центре грозы. Угольно-чёрные волосы наэлектризовываются, каждая волосинка оживает, закручивается в диком танце и устремляются в меня. Волосы обволакивают горло – я задыхаюсь. Случайная искра взрывает тонкие щупальца волос – я горю, ныряю внутрь себя, тону в багровой жидкости и остаюсь один.

Пространство белеет. Я стою в белой комнате, чувствую умиротворение и спокойствие, но меня что-то гложет и это что-то сводит с ума. Я засовываю пальцы в рот и вырываю уздечку языка, с подбородка бурлит кровавый водопад, кисть разрезают красные ручейки…

Я просыпаюсь в холодном поту. Мне сложно понять, где заканчивается и начинается реальность, проснулся я или, наоборот, заснул.

Больше не буду пить! Или спать, или есть – всё что угодно, только бы не видеть этого снова.

Ну на фиг.

Нее.

День 301-й

Едва я открываю глаза в камеру заходят: 21-я, 101-й, 7-й и 8-й.

– У кого-то день рождения или уже первое мая? – никто не отвечает. – Интервенция, да?

– Да, – серьёзно протягивает 21-я.

– Интервенция, – повторяю я и сажусь на кровать.

Небольшая пауза – стандартная в подобных ситуациях.

Молчание прерывает 7-й:

– Кончай бухать, придурок злоебучий.

– Полегче, – мямлит 101-й.

– А ты, вообще, заткнись.

– 7-й, закрой свой рот, – перебивает 8-й.

– А то что?

8-му достаточно лишь посмотреть на 7-го. Слово берёт 101-й:

– Спасибо, что не убил меня. Я знаю, моё мнение для вас не так важно…

7-й похлопывает 101-го по щеке, тот бьёт его в живот и эти двое вцепляются друг в друга. Они как-то необъяснимо сдружились за последние несколько дней: своеобразной дружбой – и подобное стало обыденностью. Поэтому никто не обращает на них внимание.

Пока 7-й и 101-й дубасят друг дружку на полу, 8-й решает высказаться:

– 46-й, ты убил 45-го. И что?! Сколько я тебя знаю, ты только и занимаешься тем, что людей мочишь. По-моему, ценность человеческой жизни слишком переоценена, – 8-й обращается ко всем. – Что такое убийство? Способны ли вы преодолеть этот порог? Вы-то способны, но всё, что вы там напридумывали у себя в голове полная чушь. Представьте какого-нибудь сукина сына, которого нужно убить. Ваше колено на его шее, вы плотно прижимаете голову придурка к полу, в руке электродрель, которую вы подносите к его виску. Сначала кожа применяется, затем сдирается верхний слой, появляется кровь, сверло идёт дальше, кровь окружает маленькую дырочку вокруг сверла, дрель упирается в кость. Ваша жертва ещё жива – вы ещё не убийца. Вы слегка надавливаете, толщина виска небольше пяти миллиметров, дрель дёргается, но вы держите её, и тут – БАХ! Сверло махом пробивает висок, впивается в мягкие ткани и полностью погружается в череп – вы вытаскиваете его. Из небольшой дырочки хлещет букет крови, шматки плоти вперемежку с капельками крови разлетаются в разные стороны, они пачкают ваши брюки, пол, стену. Кстати, сначала выключайте дрель, потом вынимайте. И вот вы встаёте, что произошло? Да вы стали убийцей, великая граница, обрисованная вашим воображением, преодолена, и, оказывается, что она не толще пяти миллиметров человеческой кости. Лично я бы убил…

21-я не даёт ему продолжить:

– Я понимаю, что алкоголь – это твой морфий после ранения, но вспомни, как мы пили на крыше ради удовольствия. Пить нужно, чтобы было хорошо, когда пьёшь, чтобы не было плохо – это неправильно.

– Ну-ка все заткнулись! – кричит 7-й слезая со 101-го. – Послушай, мужик, я не собираюсь указывать, как жить, ты и так умнее меня будешь, но не губи себя и нас. – 7-й замолкает, глаза закрываются и подобно грому разносится отрыжка.

– Ты пил? – спрашиваю я.

– Ага.

– То-то я чувствую запах. Постойте, хоть кто-нибудь из вас сейчас трезв?

– Мы выпили несколько кружек со 101-м, – говорит 7-й и глаза 101-го подтверждают его слова. – Пойдём ещё накатим.

Они уходят. Я смотрю на 8-го.

– Твоя женщина, – говорит он. – Достала вишнёвый сок, не сраный мультифрукт, а вишню. В соотношении один к трём с твоим самогоном – это божественный нектар.

21-я опускает глаза.

– Я выпила с ним кружечку. Ну, две.

8-й что-то прокручивает в голове и тут до него доходит:

– Блин! Они весь сок выпьют! – он срывается с места.

В камере остаюсь я и 21-я.

Она садится рядом.

– Эти парни те ещё дебилы, но они волнуются за тебя. Возможно, больше за себя, но они в тебя верят.

– А ты?

– Я? – её голос обрывается. – Я непросто верю…

– Дамочка, вы пьяны.

– Определённо…

Глаза 21-й блестят и смотрят не на меня – смотрят глубже. Я обнимаю её.

– Побег на этой недели.

День 302-й

Итак, что мы имеем? – спрашиваю я себя, сидя в камере, и опустошаю стакан самогона с вишнёвым соком в соотношении один к трём.

Ингредиенты для побега:

Связь с внешним миром – 1 шт.

Бунт – 1 шт.

Палец Босса – 1 шт.

Красные таблетки – много, в идеале.

У меня почти есть связь, вот только недавно телефон сел – ищем зарядное устройство. Однако Ева уже ждёт сигнала в ближайшей деревне.

Бунт – нужен для отвлечения внимания, чтобы отвлечь охрану, вечно снующую по коридорам, а заключённые станут мишенью для расстрела патронов с вышек, как начать этот бунт, я понятия не имею. Но есть и хорошие новости: слухи о целебной инъекции, которые мы распространяем – теперь религия нашего маленького государства. Людям нужно во что-то верить. Жизнь без таблеток, заключённые верят, что инъекция в этом здании, а воля, совсем рядом. Нужно лишь подтолкнуть их к Крестовому походу, чёрт знает как.

Мои знания о местонахождении красных таблеток стремятся к нулю – даже не стоит думать о килограммах пилюль. И ко всему прочему, палец Босса в недосягаемости.

101-й что-то кричит мне.

– Что? – одурманено произношу я.

101-й не произносит ни слова, хватает меня за руку и ведёт к толпе в центре блока. Я, полностью ошеломлённый, семеню за ним.

Заключённые смеются, аплодируют, кричат:

– Вмажь ей, – и. – Сиськи, сиськи покажи!

Видать, знатный сыр-бор. Давно их такими не видел, либо за этими зрителями показывают мюзикл Чикаго, либо стриптиз.

Грузная блондинка, 20-я, вцепившись в волосы 21-й, крутит её, как кассету магнитофона на карандаше. 21-я размашистыми ударами бьёт соперницу по корпусу и получает коленом в лицо.

Двумя шагами я оказываюсь перед ними и апперкотом вырубаю 20-ю. Она падает оловянным солдатиком, клочки чёрных волос остаются в сжатых кистях. Я обхватываю 21-ю и увожу от раззадоренной толпы. Оно не вырывается, плюётся кровью и кричит:

– Оттащите эту стерву в камеру, но если какой-нибудь сучий потрах попытается её трахнут, я собственноручно его прирежу.

Толпа кричит и окружает нас:

– Кто ж тронет бабу 100-го.

– Красный час.

– 46-й, тебе хана.

– А мне срать! – огрызаюсь я.

При выигранном бое – мы бежим, как избитые псы.

– Я думала, ты не бьёшь женщин, – шепчет 21-я.

– Есть одно исключение, когда кто-то бьёт мою женщину.

– Я бы её сделала.

– Конечно, – говорю я, добираясь до нашей камеры.

Глава XXI

День 302-й

Камеры закрываются.

Кровь хлещет из носа, он сломан с небольшим смещением в сторону.

Я замачиваю полотенце в холодной воде и отдаю 21-й.

– Ну вот лишилась самой сексуальной части своего тела, – бубнит она из-под полотенца.

– Не могу ни согласиться, – отвечаю я.

– Теперь ты меня бросишь? – доносится глухой вопрос.

– Выключи бабу, – говорю я.

– Так ведь я она и есть, – 21-я убирает полотенце, кровотечения нет.

– Нет, ты другая…

– Вправь его…

– Я не делал этого раньше.

– Вправь! – просит 21-я.

Вообще-то, она права, хотя скорей всего и с сотрясением. Если не сделать этого сейчас – всё опухнет до невправления.

– Попробую.

Рука дрожит. 21-я морщится при лёгком прикосновении.

– Давай на счёт три, – говорит она. – Раз.

Вниз, в сторону.

– Сука, – стонет 21-я.

Кровь бьёт, как напор пожарного гидранта, заливает рот, подбородок, грудь. Я отвожу, трясущуюся руку. Нос на своём месте.

– Спасибо, – еле слышно произносит 21-я.

***

Я прошу 21-ю рассказать свою историю.

Она говорит:

– Эта корова слишком тупа, чтобы молчать, и слишком назойлива…

Я прерываю:

– Начни с начала, я хочу узнать, что было с тобой до тюрьмы.

Она начинает:

– В старших классах…

Я снова прерываю:

– Нет, начни с самого начала. Пусть это будет первое твоё воспоминание.

– Мне было года три или ещё меньше, мы с папой пошли в зоопарк. Я почти ничего не помню, лишь: львов, розовую сладкую вату и папины усы.

21-я улыбается. Я прошу:

– Продолжай, вспомни что-нибудь хорошее.

***

У нас был свой дом, где каждая стена и досточка сделаны своими руками.

Раньше я любила пасху. Мы всей семьёй готовились к ней: мама пекла куличики, я и папа раскрашивали яйца. Каждый год папа специально для меня ездил к своему другу и привозил несколько утиных яиц – они немножко больше куриных, но крепче, поэтому я всегда выигрывала. Папа рисовал на жёлтых куриных яйцах глаза и улыбки – первые смайлики в моей жизни. На лиловых утиных яйцах моей рукой появлялись кривые мордашки.

Как-то я узнала, что есть такая кукла – Барби. У меня никогда такой не будет – сказала я. Одевайся – ответил папа. Я натянула поверх колготок шерстяные штаны, надела шапку, шубу, рукавички – при папе всегда нужно было ходить во всем тёплом. Он обул меня, обмотал шарфом и мы куда-то пошли, по детским меркам не иначе как за тридевять земель. Тем же вечером мы пили чай: я, мама, папа и Эмили.

Ещё папа подарил мне дневник. На первых страницах я рисовала котят, кроликов и птичек.

Когда мне было семь, мы всей семьёй поехали к дедушке загород, но так и не добрались.

Я сидела в больнице и ждала. Ко мне подошёл врач, его огромные глаза пугали меня: у твоей мамы травма спины, произошло смещение позвонков, что вызвало компрессию спинного мозга и его сосудов.

У отца был отёк мозга – через три дня он умер.

Я плакала. В детстве я всегда плакала, когда ничего не могла сделать. Много плакала.

***

Моим воспитанием особо никто не занимался. Но я запомнила случай, когда мы с мамой были в магазине, продавщица угостила меня печенькой с джемом – она знала, что денег у нас даже на еду не водится. Я съела печеньку, и продавщица спросила, хочу ли я ещё, да – ответила я. Продавщица ушла в подсобку, а мама присела передо мной: просить некрасиво – сказала она – нечего унижаться перед этой сучкой, тебе не нужны ничьи подачки. Вторая печенька мне даже в горло не лезла.

Я благодарна матери за эти слова.

После смерти отца мама держалась. Недолго.

Она подсела на наркоту.

В свои восемь я была полностью предоставлена сама себе.

Я начала вести дневник и описывала всё, но когда жизнь стала однообразной и невыносимой, я писала то, что со мной будет. Сначала только хорошее, но постепенно оно превращалось в плохое, затем приобретало оттенки радостного и вновь наполнялось грустными цветами.

***

В младшей школе меня часто били.

Эй, твои родители наркоманы.

У тебя СПИД.

Глупая сова с большими глазками, что ты забыла утром? Обернись, посмотри на нас. Ищешь мышей, чтоб поесть.

Я пожаловалась лишь однажды – мама не поверила. Я дралась или меня избивали, или я просто плакала.

***

Единственной моей подругой была Эмили.

Как-то я сидела на улице и что-то рассказывала ей, а недалеко от нас играла девочка. Я глаз не могла оторвать от её кукол: белокурая с длинными волосами Барби в блестящем платье, Кен в чёрном смокинге, и их розовая машина Кадиллак Флитвуд, точно такой же, который Элвис подарил своей матери – я читала в журнале. На моей Эмили вместо платья платок, перевязанный бечёвкой, правый висок выбрит – из-за когда-то запутавшейся жвачки, левая бровь, щёки и ноги изрезаны шрамами – они появились после того, как мы спасались от соседской собаки.

Барби с длинными волосами и её трахаль Кен подъехали к Эмили. Они смеялись над ней.

Я хотела врезать той соплячке, но подошла какая-то женщина со связкой бананов. Она осмотрела нас: какая славная куколка. Я узнала её, она дружила с моей семьёй до смерти отца.

Женщина протянула банан девочке, та демонстративно сняла кожуру и, явно переигрывая с его вкусовыми свойствами, съела. Но, возможно, мне так показалось, потому что я не помнила их вкус.

Женщина спросила: Доченька, хочешь ещё? Дитя кивнуло. Её мать достала из сумочки перочинный нож, острие прошлось по верхушке банана – кусочек немногим меньше детской ладони предназначался мне, остальную часть взяла девчонка.

Спасибо – сказала я.

Зависти не было, но в тот день мне на примере показали, что означает социальное неравенство.

Банан я так и не съела, принесла домой и оставила на столе, вскоре он испортился.

***

Через год после папиной смерти мама вышла замуж. Примерно в это же время она подсела на всякую дрянь, названия которой я выговаривала с трудом, да ими никто и не пользовался, я даже считала, что всё это чьи-то друзья: Гера, Федя, Афганка, Витёк, Настя и другие уроды. Но даже для ребёнка я уже кое-что знала.

Сначала были кодеиносодержащие препараты от боли в спине. Затем на некоторое время появилась нелегальная партия викодина, но доктора Хауса из мамы не вышло. Она курила марихуану, как Роберт Дауни старший и младший или другие миллиарды людей. Пробовала ЛСД, как Стив Джобс, к примеру. Когда боли в спине усилились сидела на морфии, как Эдит Пиаф или Михаил Булгаков. Употребляла кокаин, как многие: Зигмунд Фрейд, Мартин Скорсезе или Стивен Кинг. Однажды я видела, как она смешивала метамфетамин с героином, Генрих Бёлль, лауреат Нобелевской премии по литературе, сидел на метамфетамине. Курила чистый мет, Адольф Гитлер употреблял первитин – это аналог метамфетамина. Эти бессонные недели на метамфетамине. Но её жизнью управлял героин, в общем, она была, как Уильям Берроуз, только книжек не писала, да и рядом она не стояла ни с кем из них, ни в прямом, ни в переносном смысле, потому что они стали известны не из-за наркотиков, а скорее вопреки.

Нет скучнее людей, чем наркоманы. Я убедилась в этом лично. Они живут в своём времени, которое условно разделяется от прихода до прихода – ничего более в этой жизни их не интересует.

Ещё был метадон.

Она хотела завязать.

Я хотела в это верить.

***

Раньше на кухне стоял большой холодильник, полностью забитый продуктами. Когда отчим переехал к нам, то хранил в нём разную дрянь: пакетики с насваем, марки ЛСД и так далее. Вскоре появился холодильник поменьше, кто-то принёс его на погашение долга, большой же холодильник превратился в шкаф для наркотиков – там было всё, кроме еды.

За мной абсолютно никто не следил. Из-за перепадов маминого настроения она то лупила меня, то лезла обниматься, но большую часть времени не замечала, а отчим как будто и не знал о моём существовании.

В моменты прилива любви мама часто рассказывала о дедушке, говорила, что он очень хороший и добрый, но она с ним уже давно не разговаривала.

Я ходила по своему дому, как призрак.

После школы я не торопилась возвращаться и большую часть дня шаталась где-нибудь в городе.

Также я продолжала вести дневник, но самое интересное: всё, что я когда-то написала начало сбываться. Я не знала, когда это произойдёт, но то, что это случится была уверена, и оно происходило, порой на следующей неделе, а иногда через год. Я пыталась писать только хорошее, но у меня не получалось.

Дома я читала журналы: National Geographic, Rolling Stone, Vogue, Playboy, Esquire, The Theosophist, журналы по медицине, фармацевтические, психологические, музыкальные и многие другие.

Когда-то отчим хотел сделать на этом деньги, но ничегошеньки у него не вышло, однако, сеть журнальных киосков осталась. Хотя сеть не самое подходящее слово – их было два. И в них продавали наркотики, да не какую-нибудь местную дурь – эксклюзивные наркотики. Но продавали тоже не самое удачное слово – в киосках затаривались бегунки, а вот они уже и распространяли товар.

Вместо сказок на ночь я читала статьи из всевозможных журналов. На самом деле это было не так уж и плохо.

***

Раньше я любила пасху. В старших классах ничего святого от этого праздника не осталось.

Я лишь хотела купить яиц, покрасить их и побыть с мамой, ведь мы договаривались. Она тогда сидела на героине, но всё же оставалась моей мамой. Я пришла из магазина: на заблёванном кухонном столе вусмерть пьяный отчим трахал мою мать, которая плевать хотела на всё, у неё приход. Отчим смотрел на меня и улыбался. В тот день я стащила кокаин и пошла в клуб, чтобы напиться до потери памяти – потому что хотела доказать себе, что нет ничего святого в этом празднике, нет, вообще, ничего святого.

***

Что касается отношений с парнями. Ничего серьёзного у меня никогда не было. Сначала я думала, что просто не нашла своего принца, но после этих свиней, крыс, сволочей и моральных уродов – я решила, что дело во мне. Я загонялась и если встречала порядочного человека, просто не хотела портить его жизнь присутствием сумасшедшей наркоманки во втором поколении с приводами в полицию.

Что касается отношений отчима с мамой. Это он подсадил её на наркотики. Ночью из соседней комнаты я слышала: как он бил её, как они ругались, как он жутко материл и трахал мою мать. Я плакала. Мама же всегда защищала его.

Что касается моих отношений с отчимом. Первые лет шесть он меня не замечал: девочка не ела два дня – плевать, девочка выбила палец – всё равно, девочка пришла домой пьяная в тринадцать лет – без разницы. Он стал обращать на меня внимание, когда у меня начались месячные и появились первые лифчик. Я ловила его взгляд на ногах, на груди, на себе. Я чувствовала, что он смотрел, когда ходила по дому. Противное чувство.

***

Каждая мысль проявляется внешне, если на ней сосредоточиться. То есть, мы строим будущее в своей голове ещё до того, как оно случится. И, по идее, можем придумать только хорошее, но если долго о чем-то думать, то оно само собой независимо от тебя приобретает другое значение и с этим уже ничего нельзя поделать. Так писался дневник.

***

Однажды я вернулась домой очень поздно: отчим избивал маму, а когда заметил моё присутствие, сказал, что я такая же сука, как и она. Я подбежала к маме, раздроблённые носовые кости запали внутрь, кровь лилась не переставая. Я знала, что к врачу она не обратится и навсегда останется с изуродованным носом.

Отчим схватил меня за руку – я попыталась вырваться. Он навалился, и мы упали на пол. Я посмотрела на маму и на пару секунд задумалась, под чем она, кроме героина: узкие зрачки и судорожное дыхание – а не всё ли равно. Мать крикнула: Неужели эта сучка лучше чем я? Она кричала мне в лицо, брызжа слюной и кровью: предательница, Иуда, шлюха.

Моя грудь вдавилась в пол, с выдохом отчим всё сильнее прижимал меня, каждый последующий вдох становился меньше. Я брыкалась изо всех сил. Скрюченные пальцы впились в бедра, ногти содрали кожу, он стащил с меня джинсы. Я не кричала – в нашем чёртовом доме это бессмысленно. Стринги впились в тело и порвались. Мать орала: давай трахни её. Отчим спустил штаны, в этот момент я вырвалась и побежала на кухню – он за мной.

Я схватила нож. Острие оградило от него. Отчим снял с себя трусы и бросил в меня. Мать что-то крикнула из зала. Я всё равно тебя трахну – сказал отчим и медленно пошёл. Я не смогла даже пошевелиться. Он выбил нож и повалил меня. Лопатки плотно прижались к полу, я пнула его и поползла прочь. Вдруг дыхание оборвалось – волосы больно потянули голову и лицо с силой врезалось в пол.

В ушах, как что-то материальное, застрял дикий гул. Кровь с рассечённой брови капала на линолеум, возможно, это была и не бровь – лицо онемело и потеряло чувствительность, но я чувствовала отчима, он вдавил меня в пол – я выдавила крик.

Следующие десять минут мозг вырезал из моей памяти. Было ли это десять минут или длилось целую вечность, я не знала. Я находилась не в себе и как будто наблюдала со стороны. Моя душа смотрела на истязаемое тело и ей было плевать.

Когда отчим слез, под столом я увидела нож – сознание вернулось, но была ли эта та самая я что и раньше.

Я отползла и схватила нож. Отчим натягивал трусу. Я ударила. Он закричал. Я продолжала бить. Он завалился на пол, держась за лицо. Лезвие разрезало его ладони, когда он закрывался. Я била снова и снова, пока не упала без сил.

На кухню зашла мать – в мою сторону полетела кастрюля. Что ты наделала? – прокричала она и открыла большой холодильнику.

Нож глухо ударился о пол.

Меня трясло.

Отчим кричал.

Мать села за стол с охапкой какой-то дряни.

Меня вырвало.

Мать перетянула руку жгутом, на вене отчётливо вырисовывалась точечная дорожка.

Отчим стонал.

В её руке шприц, там слишком много – это её золотая доза.

Мать вколола всё.

Я сидела на полу в луже крови и собственной блевотине.

Отчим заливался матом.

Мать не двигалась.

Я выбежала из кухни, голова кружилась. В ванной комнате я умыла лицо. Там же в шкафчике лежало пара косячков. Я подкурила один, надела джинсы, собрала рюкзак в своей комнате и вышла в зал. Отчим ходил вдоль стен с ножом в руках, он ничего не видел и споткнулся о журнальный стол. Я затянулась и выпустила белое облачко.

Цельная картина пропала, только отдельные детали: валяющийся и орущий отчим, кровь, много крови, весь дом в нашей крови, моей, маминой, отчима, особенно его, погром на кухне – я видела лишь отдельные предметы, валяющиеся не на своих местах, лужи блевотины и крови.

У матери передоз. Я знала, что доза слишком велика. Она тоже знала это.

Мама уже давно стала для меня человеком крайне неприятным. По-своему, она была умной, весёлой, интересной и всегда оставалась взрослым ребёнком. Но удача отвернулась от неё и с каждым днём мама затухала, заставляя себя ненавидеть, за это она ненавидела себя больше чем кто-либо. Я же ненавидела её за то, что в ней видела себя, а в её жизни своё будущее, и я заставила себя ненавидеть её. Но на самом деле я её очень любила.

Всё это уже написано в моём дневнике, но даже зная будущее, я не была к нему готова.

Наверное, душа навсегда покинула моё тело – я решила покончить со всем и открыла баллон с газом: один, второй, третий. На столе лежал первый номер Playboy с чёрно-белой Мэрилин Монро на обложке. Я запихнула его в тостер, прошла мимо, ослепшего отчима, вышла из дома и закрыла за собой дверь – кусок сломанного ключа остался в замочной скважине, чтобы дверь больше никогда не открылась.

Я села на лавочку напротив дома и просто смотрела, втягивая в себя приятный дым – меня уже не трясло.

Подошла соседка и спросила: Что это за крики? Кричал отчим, он лишился зрения, но, возможно, учуял запах газа и пытался выбраться – этого я не сказала. Я хороню своё детство – ответила я.

Взрыв.

Всё полетело к чертям собачьим. Из окон выскочили языки пламени. И в этот момент я засмеялась – то ли марихуана подействовала, то ли я и вправду была рада, а, возможно, меня накрыл психоз.

Я ушла до приезда полиции, прыгнула в какой-то вагон, какого-то поезда и уехала в какой-то город.

***

Вскоре я нашла дедушку. Он сказал, что не знал моих родителей.

***

После годового скитания меня поймали.

Был суд. Прокурор оказался хорош.

Он описывал, как я скрылась с места преступления.

Адвокат писал СМС: Зая, скоро буду.

Прокурор говорил про аресты за пьянство и наркотики.

Зая, мать его дери.

Прокурор упомянул о моих чудесных родителях.

Чудесными они были, когда оба сидели на кокаине, первую неделю.

Я словно нацист на Нюрнбергском процессе. Я одна. И все грехи достанутся только мне.

Я встала.

Прокурор утверждал, что я убила свою мать.

Судья попросил меня сесть.

– Маму я не убивала. Она умерла от передоза, – крикнула я.

Судья попросил охрану удалить меня из зала.

Меня схватили подмышки, а я кричала:

– Вы искажаете мою историю, сволочи.

Так я оказалась в тюрьме.

***

– Я редко живу прошлым, порой появляюсь в настоящем, но меня никогда не отпускает будущее, – говорит 21-я. – Мне всегда было наплевать, что обо мне скажут, но сейчас на волосок от смерти, я не хочу, чтобы обо мне думали, как о психопатке и убийце. Ведь кроме воспоминаний ничего не останется. Я не хочу, чтобы после моей смерти все почувствовали облегчение. Расскажи эту историю, расскажи о себе и почему ты делал то, что делал, упомяни обо мне, пусть люди узнают нас настоящих. Не скрывай ничего.

Мы сидим в нашей закрытой камере и смотрим в серую стену.

– 21-я, – обращаюсь я, но речь обрывается сама собой. Знаю, что хочу сказать, и несмотря на то, что я в этом уверен – выходит не сразу: – 21-я, я люблю тебя.

Из дальних камер доносится затяжной мокрый кашель.

Мы сидим и смотрим в бетонную стену.

– Сложно было? – спрашивает 21-я.

– Признаться, да, – говорю я.

– Тогда я тоже попробую. 46-й, я… – в горле у неё, как будто пересыхает. – Вот блин! 46-й, я люблю тебя.

Мы сидим в обнимку и смотрим в настоящее.

– Допиши, – говорит 21-я. – Допиши этот дневник. Расскажи в нём всё.

– Я обещаю.

***

21-я засыпает у меня на коленях.

И я впервые открываю дневник с той стороны, где она писала свою историю.

Нужна кушать памидоры. Чиста проста поприколу 21 взял у тебя таматный сок. 7. – написано корявым почерком.

Перелистнув:

Я в красном. Это ничья страна и никакая земля. Мы в океане. Я не нашла Мессию, но встретила нечто большее. Он хороший, даже лучше, чем прекрасно сидящий на нём костюм, только он об этом ещё не знает. Почему свадьба? – спрашиваю я себя. Потому что я женщина :)

Не уловив из этого ровным счётом ничего, я перелистываю на предыдущую запись вперёд, ведь 21-я писала с конца.

Мы все освободимся. Я должна найти своего Мессию. Понятия не имею, как узнаю его, но уверена, что пойму сразу. Ведь он будет особенным, и как человек особенный, его будет забавлять серьёзность происходящего, он будет сомневаться во всём и каждом, даже в себе, но не в своих действиях, ведь внутри него живёт демон, которого я помогу выпустить.

Я откладываю дневник, потому что совесть не позволяет читать дальше и ни хера непонятно.

Бросаю взгляд на 21-ю. Она спит. Мой тёплый комочек грустного счастья.

Я смотрю в стену.

Глава XXII

День 303-й

Чтобы не возникло новых конфликтов и просто от греха подальше, я отправляю 21-ю на кухню. Сам остаюсь в камере и размышляю о 100-м.

Ответных действий пока никаких, но эти стены помнят всё, так что надеяться на забвение не стоит. Отработать залёт мне нечем, кроме как сдачей кухни, но она нужна для побега и поддержания меня на плаву. А Новорузову для полной власти не хватает именно этого звена. Похоже, вчера была объявлена война, быть может, из-за провокации, но это уже неважно.

Как только отрываются камеры мне на ухо приседает 8-й.

– У меня есть одна теория.

– Вот так неожиданность, – говорю я.

Заключённые строятся пред камерами, начинается утренняя поверка. На фоне остальных 100-й выделяется лишь размерами, сам он спокоен и ничего враждебного не выказывает, пока.

– Отбрось сарказм, – просит 8-й. – И скажи тебе нравятся фильмы ужасов?

– Нет.

– Почему?

Охранник с чертами неандертальца перечисляет заключённых.

– Мне не страшно, а ужасы по определению своему должны пугать. Всё равно что смотреть комедию не имея чувства юмора. Но…

– Именно! – тычет в меня пальцем 8-й.

– Что именно?

– Задумайся, почему тебе не страшно?

– Я видел дерьмо и пострашнее, а фильм лишь история, пусть страшная, но история, которая меня не коснётся, но…

8-й прерывает:

– Теперь позволь я расскажу, почему тебя устраивают комедии или другие жанры.

У нас определённо есть проблемы посерьёзней, чем теории о кино, но это же 8-й.

– Продолжай, – киваю я.

– Да, это истории, и они могут вызывать радость, вплоть до смеха, сочувствие, но по большей части пробуждают интерес, подталкиваемый любопытством. Я прав? Конечно, прав. По кинопредпочтениям можно многое рассказать о человеке: хобби, интеллект, отношение к жизни.

– 46-й, – громко произносит охранник.

– Я! – кричу я.

И 8-й продолжает:

– Кому-то нравятся комедии, что ж все любят посмеяться. Кому-то драмы – такие люди обожают страдать из-за несчастной любви или тяжёлой жизни, вот только их останавливает собственное благополучие, нет у них времени для героической завязки с наркотиками, но два часа в день на нереальную боль уделить можно – и отстрадать всё, чего не хватает. Так работают и другие жанры: кому-то не хватает любви, страха, героизма, приключений, мотивации и так далее. А теперь ответь, если в боевике появятся любовные сопли, фанаты боевиков разозлятся? Разумеется! А если бы в твоем фильме что-то пошло не так? А если в фильме Босса что-то пойдёт не так? Нужно убедить его в том, что в божественную комедию вторгается, юмор про пердежи.

– Ка-а-ак? – протягиваю я, находясь в пространстве минимальной конкретики.

– Забудь всё, что я тебе сказал, – говорит 8-й. – И ответь, что такое кино? Иллюзия в чистом виде! Нет никакой жизни по ту сторону экрана, лишь набор постоянно меняющихся кадров, на которые наложен звук. Картинка, картинка, картинка, звук – всё остальное создаёт воображение. Если ты понимаешь, о чём я.

– Мать твою, 8-й, – не выдерживаю я. – Ты забыл, что вчера было?

– Именно! А теперь мы поговорим о 21-й и о ситуации в целом.

– 8-й, – громко произносит охранник.

– Я! – кричит 8-й и обращается ко мне. – Все отношения – это игра. Пока конец неблизок – наслаждайся, но чем раньше ты поймёшь, что в каждой игре есть победитель и проигравший, тем быстрее сможешь оценить ситуацию. А она такова: либо ты ведомый, либо ведущий. Вся простота в том, что ведомый всегда в проигрыше.

Заключённых строем отправляют на завтрак. За моей спиной не замолкает 8-й.

– Чем дольше игра, тем проще запутать ведомого. Что ещё важно знать: ведомый должен думать, что он ведёт эту игру, иначе он сдастся или попытается стать ведущим. Нужно чтобы он принимал идеи ведущего за свои. Он должен быть полностью убеждён, что контролирует обстоятельства. Но как быть, если осознаешь, что ведомый – это ты. Не паникуй! Ведущий в восторге от игры не меньше тебя. Он подсел на неё. Твоя задача полностью проникнуть в его голове, чтобы он не мог отличить реальность от вымысла – твоего вымысла, который реален в его голове. Подумай обо всех: 100-м, Боссе и особенно 21-й.

– 8-й, хватит, – прошу я, но он меня не слышит.

Мы подходим к раздаче. 7-й накладывает нам.

– Как дела? – спрашиваю я.

– Порядок, никто не бузил, – говорит он. – А хотите кору расскажу?

– Позже, – отвечает 8-й.

– Рассказывай, – умоляю я.

– Нет, давай потом, – парирует 8-й.

Мы идём к столу с подносами в руках.

– Вот ты знаешь много картин, так?

– Так, – отвечаю я.

– Ты видел картину Влюблённые Рене Магритт.

– Не вживую. Но при чём здесь это? – говорю я, когда мы садимся.

– Вы с 21-й полностью объясняете этих чудиков с наволочками на головах. Вы же ничего не замечаете вокруг и самих себя не видите, как и не знаете имён друг друга. Сними с головы мешок и взгляни трезво. Тебе не кажется, что от неё лишь беды? – Я молча ковыряюсь в своей тарелки. 8-й говорит. – Она сумасшедшая, все так считают, а ты превращаешься из взрослого рассудительного человека в дурака. Ты ведь всё ради неё сделаешь? Но кому это нужно, кроме неё. Она лишь играет и использует тебя. Допустим, что ты возомнил себя львом. Она твоя львица и вы создали прайд, но теперь ты должен противостоять атакам других львов, чтобы подтвердить право быть с ней. И однажды тебя убьют, но после этого она не будет заботиться о тебе или горевать, она будет с тем самым львом, убившим тебя. Я не совал нос в вашу природу, пока мы не дали Новорузову повод для объявления войны. Поэтому считаю своим долгом, снять с твоей головы все тряпки и показать полную картину, а она такова: с бабы спросу нет и отвечать придётся тебе. Но с неё нет спросу, как с человека, а не вещи.

– Нет, аппетита, – говорю я и бросаю ложку.

– Я тоже не голоден, да и 3-й опять переборщил со специями, – говорит 8-й.

Мы возвращаемся в блок.

– Быть может, в чём-то ты и прав, – не выдерживаю я. – Но есть и другая сторона.

– Мне нравится та, с которой я прав, – подчёркивает 8-й.

– Отлично, давай поговорим на твоём языке. Хватит рассуждать, как трусливый француз.

– Мне уже интересно, – улыбается он.

– Итак, во время Второй мировой войны Франция не вела активных боевых действий. Сейчас я утрирую, но французы просто сдались, немцы просто оккупировали Францию, и так было до прибытия союзных войск. Однако после освобождения вся народная ярость выплеснулась наружу, но не на фашистов, а на французских женщин, которые имели связь или подозревались в ней с немецкими солдатами. Женщин обривали, раздевали, рисовали на телах свастику, клеймили, обливали помоями, водили в таком виде по улице и расстреливали – необязательно в этой последовательности. А теперь скажи, так должен вести себя мужик? Сдаться без боя, прятаться, а после того как всё решится, обвинить женщину. Тебе самому не смешно?

– Мне? Даже очень, – говорит 8-й без единой эмоции.

Мы подходим к моей камере. Другие заключённые тоже возвращаются с кухни. Мимо проходит смазливый 94-й.

– Парни, я такое писал, отчего мурашки покрывали всё тело, но вас слушаю и охуеваю! – говорит он.

– Спасибо, – отвечает 8-й. – А теперь иди, пока 46-й не пристрелил тебя за свои идеалы.

Он уходит. Я сажусь на свою кровать. 8-й встаёт над душой и продолжает:

– Ты говоришь о морали, а я о выживании. Но не любовь правит миром. Знаешь, что самое страшное в жизни?

В камеру влетает 101-й с ошалелыми глазами и кричит:

– Вы уже знаете?!

– Мы уже всё знаем, – отвечает 8-й.

– Что происходит? Почему… – тараторит 101-й.

– Что ж попробую объяснить, – говорит 8-й. – Видишь ли, всё началось с большого взрыва.

– Чего?

– Большого взрыва.

– Какого ещё взрыва?!

– Большого, – повторяет 8-й.

– Да что ты несёшь? – срывается 101-й.

– Я всё объясню, что, по-твоему, самое страшное в этой жизни?

– 7-й, – говорит 101-й.

– Нет, нет, нет, – возмущается 8-й. – Парень, может, и не первый красавец на районе, но…

– 7-й, – повторяет 101-й.

– Ну вот. Опять. Ты спешишь.

– 7-го убили, – тишина болезненным осознанием заполняет камеру. – Так что происходит?

– Что? – повторяет 8-й. – Наша 21-я превратилась в Елену и развязала войну. Греки с Ахиллесом, троянцы с Гектором. Началась война. Будет махач. И почему? Почему никто не отвечает на простой вопрос?! Разве я так многого прошу? Всего лишь ответить, что самое страшное в жизни!

Я сижу на кровати. В десяти сантиметрах от лица пролетает табурет, разлетаются щепки, звон оглушает меня. Я на мгновение теряюсь.

– Его Артём звали, – говорит 8-й, смотрит на меня и на брошенный им табурет.

– Кто это был? – спрашиваю я 101-го.

– Тувинцы.

– Сами бы они не догадались, – говорит 8-й. – Что скажешь, 46-й?

– Полагаю, да.

– 100-го убивать будем? – спрашивает 101-й.

– Погоди, – осеняет меня. – Кажется, я знаю, что делать.

– И?

– Ответить стоит, но 100-й имеет влияние почти на всех заключённых…

***

Хищным зверем выходит ночь, тёмный дух проникает в каждый уголок блока.

Холодная тень проходит мимо моей камеры – её видят все.

В бледном лунном света мелькает мужская фигура, большой ржавый гвоздь в кулаке и шея с номером 8.

В блоке тихо, как никогда. Я слышу дыхание 21-й и своё сердцебиение.

8-й скрывается в тени у камеры тувинцев.

– Просыпайся, – произносит его голос.

Можно только представить, что там творится.

– Спокойно. Не двигайся, – мягко говорит 8-й. – Плохая привычка – спать головой к выходу. В пяти миллиметрах от твоего глаза гвоздь, не бойся, я крепко его держу, но также крепко могу и опустить. Так что слушай.

Я полагаю, что 8-й смог найти путь от кухни до общего блока и сейчас угрожает тувинцу. Мне искренне интересно, что творится у него в голове, потому что ни о чём подобном мы не договаривались.

– Слушайте все! – повторяет 8-й. – Похоже, вы окончательно запутались, если решили убивать кого вздумается. Сбились в группы и возомнили себя прирождёнными убийцами. Глупцы. Вы не опаснее стада овец, потому что как только появился хищник – вы замолкли, ведь природу не обманешь.

Если голоса имели цвет, сейчас бы мы видели белый. Упавший как снег на голову тувинца, запорошивший весь блок, заставивший каждого уловить тишину этого места. Белый ахроматический цвет, его можно получить смешением красного, зелёного и синего спектральных цветов. Сложный цвет, уникальный по своей природе, близкий к солнечному свечению. Голос 8-го, словно холодный свет, пробивается через темноту в наши сознания и освещает всё в своём цвете.

– Что самое страшное в жизни? – спрашивает и сам же отвечает 8-й: – Страх – не зря же он так называется. Как если бы я спросил, что самое куриное в этом мире? Конечно же, курица! Любой тварью управляет страх. Эволюция и инстинкт самосохранения подарили нам этот дар, и теперь вся жизнь сплошной страх. Вы страшитесь проспать работу и попасть под машину, боитесь стать калекой и остаться без денег, вас пугает вероятность быть непонятыми и идея потери близких, вас ужасает смерть и напрасно прожитая жизнь. Из-за страха вы делаете всё: соблюдаете все мыслимые и немыслимые правила, какими бы абсурдными они ни были. Вы приспособляетесь ко всему и лишаетесь собственного Я, чтобы растянуть никчёмную комфортную жизнь ещё на пару лет. Взять даже тебя, тувинец. Ведь ты лежишь и слушаешь меня, хотя тебе это не нравится – причиной тому не гвоздь, причиной является страх.

Еле слышное лопотание прерывает 8-й.

– Туповатые вы, – говорит белый голос.

Мерзкий крик, разрушает холодную белую пелену и превращается в стон.

Вспышка света обрисовывает фигуру 8-го. Звук выстрела бьёт по барабанным перепонкам.

8-й направляется к другой камере.

Визги разрезают помещение, заключённые, словно загнанные на скотобойню, мечутся по камерам. Выстрел – на один визг становится меньше. Выстрел – ещё тише. 8-й идёт к следующей жертве.

Мольбы о пощаде, молитвой врезаются в бетонные стены. В углы камеры вбиваются двое обречённый. 8-й направляет револьвер. Выстрел освещает ужас на лицах забитых заключённых и силуэт 8-го. Очередной выстрел оставляет за собой мёртвую тишину.

8-й уходит.

День 304-й

Мне во что бы то ни стало нужно поговорить с 100-м. Но из-за выходки 8-го, сегодня никого не выпустят даже на кухню.

21-я поёт. В блоке тоскливое молчание, заключённые прижались к решёткам и слушают первое сопрано.

Нужные мысли всегда так печальны

И крутятся, словно виниловый блин.

И так надоели шумящие звуки,

Которые снова бормочут слова.               

Все с искренним уважением внимают голосу цвета морской волны, на лицах открытым тексом расписаны эмоции. 21-я проводит алюминиевой ложкой по железным прутьям.

Прошу тебя, не тони,

Ведь кто-то же должен доплыть.

За морем появится дом,

Не бросай желание жить.

Охранник с проблемной кожей подходит к нашей камере, чтобы выдать таблетки. Мы тут же проглатываем их. 21-я в очередной раз пробегается по железным прутьям, как по клавишам фортепиано.

Не ныряй пока в небеса,

Тебе рано ещё тонуть.

За морем появится дом,

Сохранив желание жить.

Глаза охранника наполняются печальными бликами, он облокачивается о решётку и наклоняется как можно ближе к нам.

– Что такое, Олег? – спрашиваю я.

– Вас заказали.

Ложка падает из рук 21-й. Звон быстро затухает.

– Кто?

– Не знаю, – шепчет Олег.

– Я слышал, нас выпустят завтра, тогда я решу эту проблему, – говорю я.

Лицо Олега говорит, что не решу.

– Всё произойдёт ночью, сначала откроются две камеры, а потом ещё одна – ваша. Это… это… э… т… всё.

Он уходит.

Олег неплохой малый, часто выручал нас, но с характером ему не повезло, он не для этого места.

 Я смотру на 21-ю, она пожимает плечами.

***

Мы вешаем простыню на решётку.

Наполовину пустая кружка наполняется сигаретными окурками, превращаясь в подобие песочных часов, которые отсчитывают наше время.

Я расшнуровываю кеды и переобуваюсь в тюремные шанхайки. 21-я вываливает на стол упаковки спичек. Я связываю шнурки между собой, закрепляю их на выключателе, чтобы свет включался с дальнего расстояния, и семь раз проверяю незамысловатый механизм.

Дрожащие руки 21-й спичка за спичкой отделяют головки от соломки – растёт тёмная кучка пыли на вырванном листке дневника.

Я выкручиваю лампу, оборачиваю полотенцем и несильным ударом разбиваю о стол. А чтобы немного успокоить 21-ю говорю:

– Наш будущий дом должен быть на берегу озера или моря, а из трубы обязательно должен валить дым – без камина никак.

Она улыбается, как будто описано с её мыслей.

Я выковыриваю гвозди из сломанного табурета и бросаю их в коробку к паре гаек и битому стеклу.

***

Кружка-часы больше чем наполовину в окурках.

21-я продолжает потрошить спички и говорит:

– Я вижу, как перед работой подбегаю к тебе на цыпочках и завязываю галстук. Только я не умею, но ведь это неважно.

Я разбираю всё, вообще всё: кровати, табурет, раковину, кеды.

21-я говорит:

– Пообещай, что мы поженимся, – смотрит на меня и улыбается, левая бровь слегка приподнята, в тёмных глазах играют блики.

Она прикусывает нижнюю губу.

– Я обещаю.

***

Кружка-часы полна, крайний упавший в неё окурок ещё испускает седую ниточку дыма.

Мы устанавливаем непонятной наружности мешок, плотно обмотанный полиэтиленом и обклеенный разорванными стельками, на место лампы.

Наводим в камере порядок и снимаем простынь.

***

Кровати стоят впритык друг к другу у дальней стены.

Время около двенадцати ночи. Я прислушиваюсь к каждому шороху. Все камеры по-прежнему закрыты.

Меня потряхивает. 21-я же, наоборот, чувствует себя спокойно и даже что-то мурлычет.

Мы лежим под матрацами.

– Не бойся, – шепчет она. – Сегодня мы не умрём.

– Ведь ты не знаешь, когда это произойдёт, – бормочу я.

– Верно, – убаюкивает голос цвета морской волны. – Но мы с тобой ещё не поженились, а значит, сегодня мы не умрём.

Её тёплая рука нащупывает мою холодную.

Интересно, она действительно всё знает или сумасшедшая, или с ума схожу я.

***

Металлический грохот.

Ещё такой же.

Дыхание 21-й.

Еле слышные шаги усиливаются в бегущий табун.

Моё дыхание.

Негромкий щелчок и металлическое лязганье в нашей камере.

Палец, обмотанный шнурком, пульсирует.

Главное, не упустить момент.

Шаги разносятся по камере и в моей голове.

Я дёргаю шнурок.

Дребезжащий гул. Матрац пробивает насквозь и рядом с моим лицом впивается гвоздь. Стены гудят после глухого хлопка.

Я скидываю матрац. Он горит. Горит всё.

Бомба оказалась больше зажигательной, чем осколочной.

Пламя пляшет повсюду, где только может ухватиться: на шматках полиэтилена, прилипших к потолку, на банке консервированного томатного супа, нарисованного 8-м, на спичечных палочках, разбросанных по углам.

Это сотворённый мной ад. Жарко? Приветствуйте хозяина.

На коленях вытанцовывает татуированное горящее чучело и размахивает молотком. Я бью в нос, чуть ниже выбитого номера 47, и поднимаю инструмент. Перешагиваю через истекающего кровью 135-го. Он неопасен – нежилец.

111-й цел. Я бегу на него и пинаю между ног, слышу, наполненное болью: у-у-у – и молоток сверху вниз врезается в череп. Тут же 133-й сбивает меня с ног, моё оружие растворяется где-то в тени камеры, а его кулаки с пулемётной скоростью размазывают меня. Наши лица вписываются друг в друга, растекается тёплая густая жидкость и 133-й больше не двигается.

Я скидываю с себя тело и сплёвываю чужую кровь. 21-я вытаскивает молоток из головы 133-го.

Горящие матрацы освещают камеру жёлтыми тонами. Наши силуэты однозначно впечатаются в память блока.

У кроватей вопит 47-й.

Я нащупываю липкую деревянную рукоятку, 21-я отпускает её. Я иду на стоны. Частично обгорелый, татуированный цыган замирает. В его глазах отражается огонь – в моих тоже. Я целюсь в номер 47 на его лбу.

День 305-й

Наступает День-Д.

Пока суета не улеглась и открыты камеры 21-я отправляется на кухню, я к 100-му.

Иду медленно. Колени потряхивает.

Судя по всему, долго я здесь не проживу так или иначе.

Глава XXIII

День 305-й

С утра на кухне, как всегда, тихо.

21-я никогда не видела его таким подавленным – 8-й с трудом откусывает от зарядного устройства неподходящий разъем соединения с телефоном. Оголяются красный и чёрный провода.

– Довольна? – спрашивает он, втыкая зарядное устройство в розетку.

– Чем? – резко отвечает 21-я.

– Тем, что развязала войну?

– Ты не лучше.

8-й снимает крышку телефона и вытаскивает аккумулятор.

– Всё время забываю, красный – это плюс или минус? – он прижимает проводки к аккумулятору телефона и аккуратно вставляет его на место. – Я сделал то, с чем не мог справиться 46-й. Есть вещи, которые прощать не следует, а он этого не понимает.

– Заряжается? – спрашивает 21-я.

– Заряжается.

– Очень давно с ним случилось кое-что страшное, – говорит 21-я. – Он потерял интерес к жизни, но остался добряком. Но 46-й скорее глотку любому разорвёт, чем предаст меня и вас.

– Ты много ошибаешься, – качает головой 8-й. – Соглашусь, что-то засело в его памяти и 46-й не может с этим жить, поэтому он и решает чужие проблемы, потому что со своими ему не справится. Одному точно, а он всегда один, даже когда с тобой. И если признаться, все мы этим пользуемся. Посуди сама, затеял бы он побег, не будь тебя?

С грохотом падающей посуды, на кухню вбегает 94-й.

– Много предсмертных записок написал сегодня? – без энтузиазма интересуется 8-й.

– Что происходит в блоке? – меняет вопрос 21-я.

– Все ждут боя. 46-й и 100-й дерутся сегодня вечером, даже половина охранников придёт посмотреть.

– Смело, – говорит 8-й. – Один за всех, да, 21-я? Какие ставки на нашего дохляка?

– Три к одному, не в его пользу.

21-я в момент бледнеет до состояния снежной бабы.

– А что если ты ошиблась, – говорит 8-й. – Что если нет никакого дневника с предсказаниями, вдруг это просто тетрадь с записями, чтобы спрятаться от внешнего мира. Тогда 46-й не Мессия и нет в нём никакого демона и ты просто загубила парня.

– Откуда ты всё это знаешь? – дрожащим голосом произносит 21-я.

– Да прочитал, не парься.

– Мы должны попасть в блок, – умоляет 21-я.

– Не выйдет, – говорит 94-й. – Из-за вчерашнего все перемещения под строжайшим надзором.

– Успокойся, – безразлично говорит 8-й.

– Нет, ты же пробирался туда! – кричит 21-я.

– Не днём и тогда это было впервые, – без единой эмоции выговаривает 8-й.

– Мы должны…

Кулак врезается в челюсть, и 21-я падает после удара 8-го.

– Позови 101-го, – говорит он. – Что-то меня тошнит. Пусть присмотрит за ней, по-другому она бы не успокоилась.

***

Группа охранников заходит в общий блок. Оружия при них нет, впрочем, это стандартное правило. Они останавливаются в центре, на том самом месте, где когда-то был повешен 99-й.

Постепенно к ним присоединяются заключённые и встают неподалёку. Но даже в окружении целого блока убийц охрана чувствует себя спокойно, ведь пойти против надзирателя – это то же самое, что купить билет на красный час. Маленькие красные таблетки по-прежнему управляют этим местом.

Все заключённые, за исключением нескольких человек на кухне, находятся здесь.

Самопровозглашенный конферансье 88-й разогревает толпу, которая выстраивает живой Колизей.

Слух о бое 100-го и 46-го разносится со скоростью света, поэтому все здесь и ждут зрелища. Они предвкушают бой, как если бы на пике своей формы вышли Майк Тайсон и Мухаммед Али, но наш бой реальный и насмерть – два короля сойдутся в гладиаторском поединке.

– Господа, небольшое количество дам и петухи. Сегодня творится история. И эти события переживут всех здесь присутствующих! – выкрикивает 88-й.

В центр импровизированной арены выходит Новорузов. Толпа погружается в тишину, каждый ждёт слов, а он кивает.

Тут же полдесятка удавок затягиваются на шеях и дюжина заточек вонзается в серую форму.

Ещё не все понимают, что происходит, лишь малая часть – но никто не представляет, что будет дальше.

Под хрипы умирающих охранников слово берёт 100-й, чтобы всё объяснить.

Это наш план. Хлеба и зрелищ. Бунт. Толпа сможет отомстить за всё, сможет получить вакцину и забыть о таблетках. Ту самую вакцины, которой никогда не существовало, и тот самый бунт, который нужен лишь для отвлечения внимания. Это мой план.

***

После получасовых убеждений, Олег наконец-то решается отвести меня к Боссу, предварительно удостоверившись у него же в своей правоте.

Я иду за серой формой, без наручников, строго за его спиной. Доверие.

Надеюсь, по пути нам никто не встретится. Долгий, размером в жизнь коридор, не хочет заканчиваться.

Мерцают лампы.

Я сказал ему про бунт. Наверное, он уже начался, но они об этом не знают, надеюсь.

На самом деле, это даже не план Б, а скорее импровизация чистой воды.

***

В кабинете всё по-прежнему: огромный книжный стеллаж, массивный стол из красного дерева, ключи от кабинета на нём, прилежно причесанный Босс с его седой бородой сидит в кожаном кресле.

Олег закрывает за мной дверь и остаётся ждать снаружи.

Я заваливаюсь в кресло напротив Босса.

– Знаете, – говорю. – После нашей встречи я часто думал о Вселенной – 25.

– И? К чему же ты пришёл в своих рассуждениях? – нервно кидает Босс.

Начну издалека в манере 8-го и моей, чего уж греха таить. Побешу его.

– Кажется, была такая тюрьма Алькатрас, – говорю я. – Какое-то время, заключённые мылись только в тёплой воде, а кормили их весьма недурно – и всё потому, что тюрьма находилась на острове и для побега нужно было иметь хорошую физическую форму, ну и быстро привыкнуть к холодной воде, чтобы добраться до материка. А теперь о реальности: вы изначально посадили нас в ад, и всё, как всегда, за исключением одной маленькой мышки, которая знает, что скоро всё закончится с её или без её участия. И что, по-вашему, она будет делать?

– Хватит! – взрывается Босс.

Я не обращаю внимание.

– Любая живая тварь, будь то мышь или человек, срать хотела ради чего её хотят убить и, осознав, что она загнана в угол, будет драться за свою жизнь, – я улыбаюсь, потому что это не мои слова. – Нет ничего опасней человека, который жаждет свободы, хочет жить, и ему некуда отступать.

Босс бьёт кулаком по столу.

– Ты хотел рассказать о бунте? Когда он начнётся?!

– Уже.

Я заполняю лёгкие воздухом, хватаю голову Босса обеими руками и на выдохе бью его о стол. Лоб звонко врезается в красное дерево – в этот же момент открывается дверь. Одним прыжком я оказываюсь перед Олегом и валю его хуком с правой. Босс приходит в себя и тянется к шкафчику в столе, я отпинываю его – он ударяется головой о стеллаж и застывает. В себя приходит Олег. Схватив первую попавшуюся книгу, я набрасываюсь на него, бью без фанатизма, но останавливаюсь, когда ребро книги окончательно сбивается в макулатуру, а Олег теряет сознание.

Я прошу у Олега прощения, надеюсь, что он свалит как только очнётся. Однако, времени нет, поэтому я фиксирую пальцы его правой руки и одним движением выкручиваю их до характерного хруста, затем беру левую руку и повторяю движение.

Через пару месяцев или даже раньше будет как новенький, если уберётся отсюда.

Олег по-прежнему в отключке, а Босс опять тянется к ящику в столе. Я бросаюсь к нему и снова отпинываю.

В верхнем ящике лежит пистолет.

– Повернись к стене! – командую я, приближая ствол к его глазу. В это время распахивается дверь, и в кабинет вбегает охранник с чертами неандертальца. Наши глаза встречаются, и как только он бросает руку к своему автомату, я жму на спусковой крючок. Тело падает возле Олега. Босс поворачивается в мою сторону. Я вновь нажимаю на спуск. Пуля впивается в стену – кусочки штукатурки бьют в лицо Босса.

– Не глупи, – спокойно говорю я, это лишь внешнее спокойствие. – Сейчас ты отведёшь меня к складу с таблетками.

– Тебе не выбраться, – усмехается он. – И ты не убьёшь меня, только я могу открыть его.

– Ты можешь и не провожать, но тогда мне придётся отрезать твои кисти, потому что я не знаю, какой именно палец пригодится для отпечатка.

– Выходит, 45-й кое-что успел рассказать перед смертью, – говорит Босс.

Я беру ключи со стола, быстро стягиваю с охранника автомат Калашникова и перекидываю его через плечо – всё это время Босс находится на мушке. Я сжимаю его горло и поворачиваю бывшего Босса к двери.

Как только мы выходим, я заваливаю его, колено прижимает шею к полу, а я закрываю дверь на ключ.

– Веди! – командую я, хватая Босса за волосы и поднимая с пола.

– Какого было убивать 45-го, зная, что он охранник и насильник? Приятно?

– А я и не знал, просто БАХ и всё, – говорю я и толкаю Босса в спину.

Коридоры длиною в смерть даже не думают заканчиваться. К счастью, никто на пути не встречается.

– Ты знаком с таким понятием, как гебефрения? – спрашивает Босс.

– Бла-бла-бла! Зубы не заговаривай, – бросаю я и вдавливаю пистолет к позвоночнику – мы идём быстрее.

Пот окружает мой лоб, капает с подмышек.

Жизненно важный и смертельно опасный путь заканчивается перед дверью с распознавателем отпечатков.

Большой палец проходит сканирование – замок издаёт короткий писк.

Я толкаю Босса внутрь и закрываю дверь. Включается свет – меня ослепляет. Абсолютно белая комната со встроенными шкафами по левой стене и сейфом в правом углу. Чувство умиротворения и приближения к цели перемешиваются с навязчивой паникой. Пистолет тыкает в затылок Босса. Он открывает сейф. Нужно быть готовым, что там есть оружие. Дуло пистолета контролирует каждое движения Босса. Бесшумно отворяется металлическая дверь – пространства сейфа завалено прозрачными пакетами до упора забитыми красными таблетками.

Наконец-то! Я на секунду закрываю глаза и расплываюсь в собственной улыбке, лишь на секунду.

– Упаковывай, – говорю я.

Босс открывает шкаф: перчатки, десяток костюмов, плащи, галстуки, несколько пар туфель и серая форма охранников. Босс вытаскивает большую спортивную сумку и скидывает в неё пакеты с таблетками. На глаза мне бросается аптечка, он упаковывает и её.

Застёжка-молния сжимает сумку. Босс бросает её наотмашь и накидывается на меня, широко раскинув руки и растопырив худые пальцы. Я готов к этому фокусу: уклоняюсь, бью ногой в бок, одновременно хватаю правую руку и наношу удар рукояткой пистолета по голове.

Время до темноты ещё есть, именно в ночь мы выберемся наружу. Босс валяется на полу. Я связываю руки и ноги его же галстуками. Смотрю в шкаф… когда-то костюм стал символом моего спасения.

Глава XXIV

День 306-й

Ночь берёт шествие. На кухне трещат лампы накаливания, тусклый жёлтый свет сопутствует мучительному ожиданию. Никакой суеты, никто даже не собирается готовить.

21-я штудирует дневник, тарабаня пальцами по столу.

8-й в необычном для себя молчаливом состоянии сидит у окна, прислушивается к шуму на территории и обтирается влажным платком.

26-я, Алина молится, тихонько бормоча в дальнем углу.

94-й и 101-й нарезают панические круги.

Никто не произносит ни слова.

На лестничную площадку падает сумка. Следом с верхних этажей ада выныривает демон. Он поправляет ремень автомата Калашникова, висящего на плече, подхватывает сумку и выходит на свет. Чёрные дерби ступают на кухонный пол, складки расправляются на прекрасно сидящем чёрном костюме, белая рубашка выделяет красный шелковый галстук. 46-й улыбается и проводит рукой по своим тёмным волосам.

21-я подскакивает и тихонько бежит на цыпочках к самому дорогому ей человеку. Они замирают перед друг другом. Она поправляет галстук и утыкается в его плечо.

***

– Уже пора? – в очередной раз спрашивает 94-й.

Никто не отвечает, ведь за последние полчаса это самый популярный вопрос.

– Было только четыре выстрела, – шепчет 8-й.

– А у охранника на вышке десять патронов, ждём до трёх ночи и выдвигаемся в любом случае, – бормочу я.

8-й дёргает предохранитель автомата и продолжает смотреть в окно.

26-я, 94-й и 101-й превращают хаотичную ходьбу в осознанный маршрут, который по-прежнему не выходит за кухню.

Я обнимаю 21-ю. Она не отпускает меня из своих рук. Мы сидим на полу, облокотившись о металлический стол.

Скоро всё закончится.

Мы между жизнью и смертью, но скоро маятник качнётся.

Осталось совсем немного.

Объятия 21-й останавливают время. Мы живы и мертвы одновременно.

Щелчок замка не предвещает ничего хорошего. Двери распахиваются.

На кухню, как два испечённых тоста, выпрыгивают вооружённые охранники, за ними заходит Босс с автоматом в руках.

Я толкаю 21-ю за стол и прижимаю к полу.

Босс открывает огонь, охрана следует его примеру.

Выстрелы взрывают помещение.

Яркими вспышками пули дробят лампы, курочат мебель, врезаются в стены.

В ушах застревает звон и чечёточный бой выстрелов.

Пули разрывают тело 94-го.

8-й смотрит в окно, перед ним разлетается стекло, брызжут куски штукатурки и падает 94-й.

101-й хватает нож и бросает в противников. В лоб охранника врезается рукоятка. На секунду канонада выстрелов затухает и возобновляется вновь. Шматок плоти отлетает от лица 101-го. Пули решетят 26-ю в пемзу.

21-я вскрикивает и хватается за ногу.

Пули разрезают пространство вокруг нас.

Я высовываю пистолет из-за стола и стреляю вслепую на поражение. 8-й поддерживает меня очередью из автомата.

Противник отступает за дверь.

Отчётливые крики в коридоре провоцируют выстрелы на себя.

Босс с охраной бежит. Их преследует толпа заключённых.

Бунт!

***

Тюрьма под властью заключённых, но наружу никто не стремится – пока нет трофеев. Вышки по-прежнему опасны.

Кухня раскурочена, её освещает одна, качающаяся на проводе, лампочка.

Я нахожу в аптечке просроченный сироп от кашля, в его составе есть кодеин – это должно притупить боль. Я заставляю 21-ю выпить весь бутылёк.

26-я и 94-й мертвы.

На 8-м ни царапинки, но вся одежда насквозь пропитана потом.

101-й обматывает бинтом, кусок своего левого уха.

– Моё имя…

– Не говори, – обрываю я 21-ю. – Скажешь, когда мы выберемся.

21-я сидит на полу, я колдую над её разорванной ногой.

– Всё плохо? – спрашивает 101-й.

– Всё хорошо, – говорю я.

Всё очень плохо.

Пуля задела тазобедренную артерию. Водопад Виктория жалко отсасывает у кровеносного извержения Фиаско. И почему все думают, будто я знаю, что делаю. Я боюсь всего, но никто и ничто не даёт мне права даже на минутную слабость.

Нужно найти и зажать артерию. Пальцы слипаются и скользят в крови 21-й. Она сжимает зубами трубочку эластичного бинта.

Все ждут героя – человека, который приведёт их к победе, но я не герой, я даже не пытаюсь им быть, с радостью бы подождал такого человека, но его нет, и на его место встаю я – но я не он, даже близко, просто больше некому.

21-я держится неплохо, нашатырный спирт не даёт ей потерять сознание. Её пальцы впиваются в моё плечо.

Хочется забиться в угол обнять колени и заплакать. Понятия не имею, что делать дальше, но пусть у остальных будет уверенность в следующем шаге. Пусть она будет у 21-й.

Я нащупываю и зажимаю артерию и даже не представляю, какую боль чувствует 21-я. Сироп должен подействовать минут через пятнадцать после употребления, насколько могу судить.

Неожиданно для всех 21-я выкрикивает.

– 8-й! Пожени нас!

– Я? Сейчас? По-моему, она обдолбалась, – говорит 8-й.

– Что ты чувствуешь? – спрашиваю я у 21-й.

– Боль, помутнение в сознании, тошноту и дикое желание стать твоей женой, – на лице появляются миллисекундные вспышки боли. – 8-й, ты же ходил под парусом – ты капитан, у тебя есть право…

8-й перебивает её.

– Мы не в море, дура ты…

Теперь 21-я прерывает его, а я тем временем работаю над её раной.

– Есть международный договор, по которому на территорию, не принадлежащую какой-либо стране, распространяются морские законы. Мы в месте, которого не существует. Мы в море говна. Мой дневник сойдёт за судоходный журнал – сделаешь в нём запись. Сегодня я умру, – мы пытаемся перебить её. – Просто сделай это. – Говорит она.

8-й смотрит на меня, я на 21-ю, её огромные глаза впиваются в меня, в них я вижу: себя, боль, любовь, страх, уходящую жизнь – я вижу всё. Мы оба понимаем.

– Ты обещал, – шепчет 21-я.

На моих глазах наворачиваются слезы.

– Не надо, – шепчет голос цвета морской волны.

Я киваю 8-му, и он тут же начинает.

– Дорогие друзья. Сегодня мы собрались здесь, чтобы связать узами брака две некогда одинокие души. 21-я согласна ли ты…

Автоматная очередь прерывает его речь. На пол падает охранник. 8-й стоит с направленным на него автоматом.

– Блин, это было обязательно? – вопит 21-я.

– Ну, он просто выбежал, пленных мы не берём и…

– Хорошо, хорошо, продолжай.

– 21-я согласна ли ты взять 46-го в законные мужья. Быть с ним в здравии и горе, хотя в вашем случае обычно в горе, пока смерть не разлучит вас, а произойдёт это довольно скоро. Ты согласна?

– Да.

– 46-й, согласен ли ты взять эту истекающую кровью красотку…

И снова очередь выстрелов прерывает его речь. Рядом с мёртвым охранником падает заключённый.

8-й пожимает плечами.

Заключённый стонет во весь голос.

Одиночный выстрел разносится по кухне и оставляет за собой тишину. Гильза звонко ударяется о пол и замолкает.

– Хватит уже людей убивать! – кричит 21-я.

8-й приоткрывает рот для ответа, но передумывает, посмотрев на 21-ю.

– Продолжать? – спрашивает он взглядом, она кивает. – 46-й, берёшь ли ты 21-ю в жёны, будешь любить, беречь, ну и так далее?

– Да.

– Черканите, – говорит 8-й и протягивает нам открытый дневник с ручкой.

– Тут пустая страница… – говорю я.

– Я потом впишу, – уточняет 8-й.

Мы расписываемся, оставляя на странице красные отпечатки.

– Властью данною мне вами, при свидетеле 101-м, объявляю вас мужем и женой. 21-я давай сюда свой дневник – документально запечатлею ваш союз. 46-й, можешь поцеловать жену, да побыстрее, а то кровью истечёт, так и не узнав радости поцелуя мужа…

– Заткнись уже, – шепчу я, и убираю прядь волос с лица 21-й.

***

8-й закрывает дневник. Его щёки разрезают кровавые слёзы.

101-й понимает, что побег никому из нас уже не нужен, перекидывает сумку с таблетками через плечо и сгребает поддоны – сборную лестницу.

– Рад был знакомству, – говорю я.

– Я тоже.

21-я кивает.

101-й оставляет один пакет с таблетками на столе и исчезает в ночи за окном.

– Удачи, – говорит 8-й.

Слабый голос цвета морской волны пытается утешить меня.

– Помнишь, ты рассказывал мне о Мэрилин Монро. Её жизнь оборвалась в тот момент, когда должна была прекратиться, чтобы сделать её по-настоящему великой. Всё заканчивается тогда, когда должно закончиться – ни раньше, ни позже. Поэтому самая известная повесть о любви Ромео и Джульетта, но мы не они, чтобы умирать так глупо. Не убивай себя, расскажи нашу историю. Мы не хорошие и, возможно, даже не плохие, и пусть люди услышат нашу историю.

Я обнимаю её.

Худенькие пальчики нащупывают и сжимают мою кисть, а 21-я тихонько напевает мне на ухо.

Нужные мысли всегда так печальны

И крутятся, словно виниловый блин.

И так надоели шумящие звуки,

Которые снова бормочут слова:

Прошу тебя, не тони,

Ведь кто-то же должен доплыть.

За морем появится дом,

Не бросай желание жить.

***

21-я умерла. Всё стало бессмысленно.

Я не хочу отпускать её и по-прежнему обнимаю.

8-й стирает розовый пот со своего лба и говорит:

– Она знала, что так будет. Это уже написано в её дневнике. Всё, за исключением последней фразы: он освободит всех, кроме себя.

Всё теряет смысл – всё, кроме смерти. Кроме себя? Да будет так.

Я встаю, вытираю глаза окровавленными ладонями и выхожу из кухни, подобрав пистолет мёртвого охранника.

Бесконечным лабиринтом тянутся мрачные коридоры, лишь единственная мысль освещает путь – убить.

Пространство равномерно заполнено спёртым воздухом. Внутри ничего. Гниющая сущность затупленных эмоций движется вдоль бетонных стен.

Из громкоговорителей доносится голос Босса.

Не знал, что они есть, но это хорошо, значит, Босс в комнате охраны и я знаю его примерное местонахождение.

Шумящие динамики говорят:

– Все запасы красных таблеток находятся у 46-го. Он украл их и лишил вас завтрашнего дня.

В общем блоке слышна стрельба, отовсюду доносятся приглушённые крики.

Босс говорит:

– Тот, кто убьёт его и принесёт сумку с таблетками, получит откатывающую инъекцию и право на свободу. Охрана вмешиваться не будет.

Моя же ложь начала работать против меня: нет и не было никогда такой инъекции. Её просто незачем было придумывать. Красные таблетки стали нашей религией. Мы буквально молились на них. Серьёзная провинность и ты попадал в ад, притом не в какой-то мифологический, а самый реальный красный час. Но если есть ад, необходимо было придумать и рай. Сейчас туда мог попасть любой, кто убьёт меня.

Не стоит даже пытаться что-то объяснить, я билет из ада, и возможный билет в рай.

В одном из коридоров лежит обезображенное мёртвое тело моего бывшего повара, 3-го.

Иду дальше.

За углом встречаются двое заключённых, я не задумываюсь: стреляю в горло одному, второму. Они захлёбываются собственной кровью.

Я поднимаюсь по лестнице.

Выскакивает долговязый 17-й – выстрел. Тело падает.

Свет мерцает. Полумрак окутывает смертельный коридор.

За спиной раздаются шаги. Что-то вонзается в бок. Электрическим разрядом боль разносится по телу. Я падаю, одновременно направляя пистолет на противника. Босой 214-й увидев, что я вооружён, оставляет торчащую из меня рукоятку и бежит прочь.

Пока что я один, прикусываю манжет пиджака и выдёргиваю инородный предмет. Скрипя зубами о ткань, я чуть не теряю сознание, но нахожу силы встать. Окровавленная заточка падает на пол. Я поднимаюсь, опираясь о стену, и иду к своей цели.

Красная нить растягивается по бетонной стене, кровавый след тянется за мной по коридору. Я подхожу к предполагаемой комнате охраны. Медленно открываю дверь, держа наготове пистолет. На меня падает швабра, я теряю равновесие и заваливаюсь на пол. Внутри никого – это подсобка. Значит, следующая дверь.

С разных концов коридора доносятся крики, достаточно приглушённые. Я поднимаюсь.

Иду дальше, облокотившись о стену.

Я поворачиваю ручку следующей двери, приоткрываю её на пару сантиметров, вижу удивлённое лицо охранника-малолетки и нажимаю на спусковой крючок, струйка крови порошит мою руку. Я вваливаюсь внутрь, точный выстрел убирает усатого охранника. И я попадаю Боссу в плечо, из его рук выскакивает пистолет.

Похвально, что он не убежал с тонущего корабля, но это неважно, я хочу покончить с ним и со всеми Вселенными.

Я иду на него и прислоняю дуло ко лбу.

– Я не отрицаю, что заслужил смерти, – стонет Босс. – Но вот вопрос, заслужил ли ты жизни? Ты ведь немногим лучше меня, скольких ты убил и ради чего? Я ради высшей цели, ты же ради своих принципов. Мы с тобой уже мертвецы…

Я шепчу ему на ухо:

– Возможно, ты прав, давай посетим ад вместе.

Я прислоняюсь своим ухом к его, держу его голову, наши виски плотно прижаты друг к другу. Я подношу пистолет к своему виску.

Выстрел – убьёт двоих.

Палец слегка придавливает спусковой крючок.

Я глубоко вдыхаю.

Никаких мыслей.

Выстрел.

Пуля дробит кость, проходит мягкую оболочку и вылетает с другой стороны, образуя после себя огромную дырень.

Всё в крови.

Тело Босса падает.

Я стою на месте и не могу пошевелиться.

Я не нажимал на спуск, поэтому оборачиваюсь. Передо мной стоит пропотевший собственной кровью 8-й из дула его пистолета поднимается паутинка дыма.

– Последнее в её дневнике: он освободит всех, кроме себя, – совсем тихо произносит он. – Человек никогда не будет свободным по-настоящему. Свобода – это смерть. Сделай её свободу ненапрасной, исполни последнее желание.

Он передаёт мне пакет красных таблеток, телефон и дневник. Я засовываю пистолет за пояс.

Из последних сил 8-й выставляет меня за дверь.

Крепко прижимая рану, я иду от стены к стене обратно на кухню. Гул от выстрела из комнаты охраны разносится по коридору – я вздрагиваю.

Это был мой Мессия!

На пути никого нет.

Дойдя до кухни, на меня выходит 100-й с автоматом. Лампочка шатается из стороны в сторону, играя нашими тенями.

– Это правда? – спрашивает он.

– Нет, – говорю я.

– Не верю, – отвечает 100-й и предлагает: – Как насчёт честной битвы?

Рука отводит автомат в сторону.

Пистолет, мушка, лоб, спусковой крючок. Голова 100-го откидывается назад, внутренности разлетаются за его спиной.

Я последний раз смотрю на 21-ю и выбираюсь через окно, бегу к ограждению. Раздаются отдалённые выстрелы. Я вижу перед стеной лестницу из поддонов, спотыкаюсь и падаю. Рядом лежит сумка с таблетками, потухший взгляд 101-го смотрит на меня.

Моё тело разрывается от боли и усталости. Я чувствую холод земли. Смотрю на звёздное небо. Звёзды тускло мерцают, смотрят на меня и молчат.

Сдавливая в кулаках боль, накопившуюся за всю жизнь, я с трудом поднимаюсь. Встаю, потому что я обещал, хватаю сумку и карабкаюсь по лестнице.

Моё время ещё не пришло.

С невыносимым страданием я перебираюсь через ограждение, разрывая костюм и лицо о колючую проволоку, и бегу.

Бегу между деревьев.

Бегу и не чувствую ничего.

Бегу вдоль дороги.

Набираю Еву и бегу дальше.

Ко мне приближается дальний свет фар. Я пытаюсь поймать ниточку жизни и падаю лицом в землю.

Эпилог

Из заметок Валерии Лапиной, автопутешественницы.

На следующий день после событий в баре, я проезжала небольшой мост и заметила под ним чёрный автомобиль. Не знаю что именно, но что-то очень сильное пробудило мой интерес. Остановившись немного поодаль, я распознала ту самую парочку из бара. Мне стало жутко и даже страшно, но любопытство пересилило.

Девушка с волосами цвета вороньего пера сидела на капоте и что-то поджигала у своих ног. Парень в изрезанном костюме стоял на каменном уступе, держал в руках небольшую книжку и смотрел куда-то вдаль.

Сначала я подошла к девушке. Она заговорила первая:

– Привет, солнышко. Ты, скорее всего, заблудилась? А я, кажется, обдолбалась, хотя нет, я точно в мясо. Кстати, будешь?

Она протянула дымящийся бонг. Я вежливо отказалась и девушка развалилась на капоте и задремала. Возле моих ног пронёсся белый кролик, который бежал к парню. И я решилась подойти. Тихонько подкравшись и встав за его спиной, я вдруг поняла, что совершенно не знаю, с чего начать разговор. Но и он начал первым:

– Чудесный закат, не правда ли?

– Да, пожалуй, – согласилась я.

Возникла пауза, но, отнюдь, ни неловкая, ведь закат был и вправду чудесным.

– Ваша подруга в порядке? – неуверенно спросила я, остановив тишину.

– Да, в полном, – уверенно ответил парень. – У вас, случайно, нет при себе ручки? А то моя закончилась.

– Да, – я протянула ему свою.

Он уселся на камень, открыл книжку и начал писать, затем остановился и жестом предложил мне присесть.

– Я был метрдотелем, – сказал парень.

***

 Солнце практически зашло за горизонт и растеклось по реке.

– Словно рождение красивейшего цветка, с лепестками из искренних лучей, – сказал парень.

Нас окликнула девушка.

– Братишка! Нам ехать пора.

– Нам пора, – повторил он, посмотрел на меня очень грустными глазами и протянул книгу.

Последнее, что я успела спросить, это то, как называется его книгу.

– Просто прочти, – сказал он. – И назови, как посчитаешь нужным.

Они уехали, а я осталась сидеть, пока солнце полностью не скрылось за горизонтом.

P.S. Лучше бы спросила, как его зовут.