Читать книгу: «Хищные птицы»

Одним промозглым ноябрьским вечером в придорожное кафе «Лесная сказка», окружённое елями, зашла уже далеко немолодая, но всё-таки красотка. Это была сухонькая женщина в тёмном пальто и с песцовой горжеткой на плечах. Оглянув зал, она уселась за стойкой бара, повесила пальто на стул справа, а ридикюль (под цвет платья — сапфировый) оставила на плече.

Посёрпывая американо, она разглядывала немногочисленных посетителей: волочащуюся от стола к столу молодую официантку с пирсингом нижней губы; полусонного, полуседого, полудохлого охранника, болтавшего с мойщицей посуды в окне приёмки; мужика с золотыми — а золотыми ли? — часами, что-то оживлённо обсуждавшего по телефону. Интерьер… От вида силиконовых ковриков на бурых столах с резными ножками уже становилось липко, от бледно-синих обоев с цветочками рябило в глазах. Всё это — под глянцем белого натяжного потолка с малиновой подсветкой. Евроремонтная цыганщина.

Когда бариста — рослый кавказец с бейджем «Милан» — отвернулся, женщина как бы невзначай навалилась на стойку и оглядела пространство за ней. Ничего примечательного.

— Ба, какие волосы! — На стойку облокотился мужчина с залысинами и толстыми жирными усами. Он был поддат и улыбался. — А нос какой! Леди, вы прекрасны… как гарпия! Как же вы залетели в нашу глухомань?

— Да вот, решила остановиться на кофе, — голос её, что скрип древней ивы на ветру.

— Куда держите путь?

— Я возвращаюсь из командировки, меня ждёт муж.

— Ох… Как обидно. Можно хотя бы узнать ваше имя?

— Можно. Алевтина. Алевтина Петровна.

— Какое красивое имя. Приятно познакомиться. Павел, — он ткнул себя в грудь. — И всё же, если позволите, Алевтина, могу я заказать вам десерт? Хотите тортик? Здесь очень вкусные на… на… «Наполеоны», Алевтина.

— Я бы с радостью, Павел, но путь неблизкий. Молодой человек, — она обратилась к баристе, — где тут у вас уборная?

Туалет оказался справа от бара, рядом с дверью «Только для персонала». Женщина глянула в интересную дверь, чтобы почти сразу извиниться перед администратором, мол, перепутала. Однако старая не промах — разглядела сейф у дальней стены. Заперевшись в туалете, она набрала сыночку:

— Охранник один, да и тот — глист. Только бармен здоровый. Эта хреновина в комнате у туалета. Ты скоро?

— Можешь одеваться.

— Ко мне пристал какой-то придурок…

— …Хотел показать свой окурок?

— Фу.

— Прости, мам.

— Американо опять кислый мне навели, собаки. Лучше из автомата. И ещё: там сидит чёрт в синем костюме. У него часы золотые. Кажется.

— Так золотые или нет?

— Сними — посмотрим.

— Хорошо, ма.

Маманя прихорошилась у зеркала. Горбатый нос и вздыбленные волосы — точно, гарпия. Оплатив кофе, она засобиралась.

— Обидно. Обидно, что вы нас покидаете, А-Алевтина.

— Удачи, Павел.

На прощание она выдавила из себя улыбку и поспешила к выходу. В предбаннике её встретил мордоворот в красной балаклаве, которую мамуленька сама связала. Плотный, как гигантская сарделька. Он подмигнул и вошёл внутрь. Разведя руки — две массивные гири, — закричал:

— Дамы и господа, это ограбление!

Подскочившему охраннику детина метким пинком снёс коленку — КРАК — и тот свалился, крича от боли. Бариста Милан перепрыгнул стойку, прихватив бейсбольную биту. Он замахнулся на громилу, но тот перехватил орудие. Повертев биту в руках, сыночка переломал её пополам, словно прутик-вичку, и рассмеялся. Всё-таки не зря он ел много каши. Обескураженный Милан получил по сопатке — БДЫЩ — и приземлился на жопу. Официантка посмотрела на это всё, выронила поднос и с визгом спряталась в туалете. Бандос установил таймер на часах — ближайшая ментовка примерно в получасе езды от них. Отсчёт пошёл.

— Не бздите, мне от вас ничё не нужно, — выдал он, оглядев перепуганных посетителей.

Админ вжался в угол, когда распахнулась дверь. Мордоворот схватил его за шкирку и бросил в центр комнаты. «Ой, какой сейф?», «Ой, какой код?», «Ой, а я не знаю», «Ой, я забыл» — за всё это он получал по ногам, по рёбрам и по лицу, но тайну не выдал. Предпочёл вырубиться.

— Падла.

Грубо выдрав провода, дуболом попыхтел и выдернул сейф прямо с анкерами. Прихватив под мышку писят кило, он направился к парадному, но запнулся о корчащегося Милана и чуть не выронил груз. «Прости, приятель». У входа уже поджидал серый фургон, а за баранкой — мамуленька. Сыночка открыл заднюю дверь и скинул сейф, а сам запрыгнул на пассажирское.

— А часы где?

— Прости, ма. Забыл.

— Ну ты… — сказала она, выжав газ.

Таймер сработал, когда подлецы уже драпали по мосту, который находился прямо за «Лесной сказкой». Товарищи менты опоздали где-то минут на десять.

Разбойники встали у затопленного карьера, на полянке, которую приглядели ранее, и вытащили добычу.

— И как нам теперь его вскрывать, оболтус?

— Ну, так… — сыночка снял маску, выпустив на волю толстую французскую косу до лопаток, — бахнем и всё.

— «Бахнем». Ишь, подрывник нашёлся. Взрывчатка денег стоит. А реанимировать как мы эту штуку будем потом? Мозги-то встряхнёшь.

— Так я ж чуть-чуть, на самый замок. Есть вариант получше? Голыми руками я его только помну. Болгарка, как мы уже выяснили, такие штуки не берёт.

— Ещё бы она брала.

— На кой ты взрывчатку купила тогда? Чё она у нас лежит?

— Мало ли чё у нас лежит.

— Чтобы смотреть на неё? «Ой, какой у меня прекрасный ящик тротила, как я его люблю, какой он замечательный», — да?

— Так, всё, не умничай. И не тротил это, а си-четыре. И не ящик, а кулёк. Пятнадцать тыщ — это не кот наплакал, извини меня.

— Си-четыре, си-четыре… лежит-гниёт у нас в машине.

— Пф-ф… Молись, чтобы там было что-то стоящее, иначе это будет твой последний счастливый день.

— Ой, напугала.

— Молись.

Маманя вернулась через пару минут с катушкой под мышкой и белой массой в пакетике, оторвала от неё часть и передала сыночке:

— На, разминай.

Сыночка сделал из этого пластилина тонкую колбаску и законопатил зазор вокруг замка. Он оттараканил коробку подальше и спрятался вместе с матерью за фургоном. Старая нажала на кнопку, и-и-и…

бум

Замок отлетел куда-то в сторону воды. Сыночка резво подбежал к месту взрыва, а мамка неспешно следом.

— Ну чё там?

— Всё на месте. Смотри, — он демонстративно распахнул остатки дверцы. — Это тебе на вечер. А я пойду пока перекурю. Поем. На палеве постою.

— А я — ковыряй хреновину, ага, в гордом одиночестве, — ну вот так всегда… — Смотри, чтобы не как в тот раз. Иначе… — она погрозила кулаком.

— «В тот раз». Один-единственный раз-то и было, господи. Кровиночку удавить готова. И не хреновина, а фискальный узел.

— Фекальный.

Сидела, значит, мамуленька под закатным солнцем на ступеньке фургона. На коленях её ноутбук. От ноутбука спускался жёлтый патч-корд прямо к устройству для псевдоинкассации, подключённому, в свою очередь, к этому раскуроченному чёрному ящику под ногами. От ящика пара крокодилов прицепилась к фургоньему аккумулятору — такое вот колхозное питание, такая вот коммутация.

Дальнейший процесс кое-как выучен по заметкам папаньки. «Кладезь мудрости нам оставил», — приговаривала мамуленька. Так-так-так… Прошивка чуть ли не со времён Падения, заводской ключ не поменян, примитивное шифрование — в общем, халтура. «Лесочек-лесочек, дай нам грибочек», — комментировал изредка подглядывавший за махинациями сыночка.

Информация ложилась импасто на жёсткий диск, и импасто это, в основном, мусор, конечно, но нашлись и дампы карточек, и биометрия т.н. важных шишек, и даже получилось надыбать некоторые поведенческие профили, что вообще редкость. Забарыжат инфы тыщ на сто. В полночь рассортированные базы появились на просторах местной воровской сети. Доступ тут же раскупили спамеры, дроповоды, вымогатели, корпоративные шпионы, таргетологи, чёрные эйчары и прочие разномастные аферисты, притворщики и мошенники.

А что разбойники? Разбойники провели ночь в дороге, окончательно покинув область ментовских поисков.

Одна за другой сменялись таблички с названиями городов, как и сыновьи остроумные комментарии: Пусторечье — «Пуськоречье», Верхние Нуды — (штробасом) «Мы заехали в титьки», Расщелино — «Комментировать — только портить». За ними сменялись и воровские сети: устройства, соединённые по принципу mesh, протокол — BUCCANEER; десятки, иногда сотни пользователей, ноль — редко, но это совсем в трущобах, где и поживиться нечем. Чёткого маршрута у них не было — только интуиция и старая добрая жажда наживы.

На праздники раскулачили пьянку какого-то там перекладывателя плитки в деловом костюме, но то больше для веселья. Вошли, значит, в зал упитанный Дед Мороз и морщинистая Снегурочка. «Кто делиться не привык, тому дед пропишет втык!» — и-и-и — ХРЯСЬ — посохом по деловой лысине. Остальные покорно сложили в мешок вкусности: шампанское с давным-давно сгнивших виноградников Абрау-Дюрсо, чёрно-красную икорку полувымерших стерлядей и лососей, недешёвые ликёрные конфетки «Полифем», которые, правда, маманька нашла больно ядрёными. Полярную ночь и остаток зимы, конечно, пришлось пересиживать на верхушках терриконовых хребтов (Господи, благослови глобальное потепление, иначе совсем околели бы), соорудив небольшой лагерь. Зато с каким кайфом!

Одну ночь они оба проворочались, постоянно выходя на перекуры. Припасы подходили к концу. Выпив по кофею, они собрали манатки и на рассвете двинулись дальше. Попетляв по шиканам этих поросших насыпей, они таки нашли спуск, но тут сзади фургончика что-то бахнуло, и его понесло. Сына завизжал и впился в дверную ручку.

— Ну не ори мне в ухо.

Маманя плавно сбросила газ и выровняла руль. Описав полный круг по обледенелой дороге, капризная тачка остановилась. Сыночка шумно выдохнул.

— Вот и всё, а ты боялся.

— «Не пристёгивайся, — говорит, — не смеши, я нормально вожу».

— Ой, не умничай. Идём колесо менять.

— «Не умничай», — противным голосом повторил сыночка и вывалился из тёплого салона.

Маманька порылась в жилой части и выкатила на улицу запасное колесо. Детина взялся за борт и приподнял фургончик, держа его, пока мамка не закончила замену. Сыночка отпустил борт — авто со скрипом грохнулось.

— Поаккуратнее.

— Ой, да… — Он махнул рукой.

— Чё «ой, да», чё «ой, да»? Вещь дорогая.

— Тихо. Давай лучше покурим.

— «Тихо». Ну, давай.

Пачка сигарет DOOM, которые в народе прозвали «Думой». Дорогущие, голубые, с Нового года. Последние две. Закурили.

— «Тёмный», — мать прочитала табличку на столбе, в который они чуть не вписались. — Куда жизнь завела.

— «Тёмный». Э-э-э… Ну, светлый, ёпт. Нет у меня каламбуров на этот раз.

— На виды лучше посмотри.

На фоне химозно-рыжего неба силуэтились небоскрёбы с одной особенно высокой башней, напоминавшей вытянутый зиккурат; первые лучи света, падавшие сквозь заводской дым, становились маслянисто-жёлтыми, тяжёлыми; какие-то совсем маленькие домики — верно, жилые хрущи; из водной глади позади-слева — Карского моря — истекали каналы, пронизывая весь город целиком, как метатронов узор. В морозной тишине только двигатель слегка попёрдывал.

— Да-а, — сыночка потянулся.

— Во будет раздолье.

мммм сколько свистнуть можно

оооо сколько свистнуть можно

Не какой-то сраный адресник — establishment shot

Сыночка схватил дырявое колесо и пустил под горку. Оно весело покатилось.

— Эх, хорошо как. Путешествовать со своей дитяткой по стране. На людей смотреть. Каждый день видеть новый пейзаж…

— Из окна провонявшего фургона. Какая херня.

— «Херня». «Вонючий». У меня и такого в твои годы не было.

Вот он… щенок… говна не нюхавший.

— Да сто раз уже рассказывала.

— …Отец придёт с работы, как рявкнет! Мы с братьями прячемся. Царство ему небесное, — она перекрестилась.

— У тебя пепел сейчас упадёт на курточку.

— Ой.

Дурак — он и есть дурак. Ничё не понимает. Плитку ирисок домой принесут — уже за счастье будет. И жуёте всей семьёй эту плитку несколько дней, отрезая тоненькими, почти прозрачными прямоугольниками. Ох. Ах. А потом-то, когда в театре играла… ах… много денег на этом не сделаешь. Так и сгнила бы там, кабы папаньку — мужа, в смысле, — не встретила… Ох, и ему царство небесное!

Спустившись, они свернули на пустое шоссе, по обеим сторонам которого росли ржавые сосны. И разделительные полоски такие раз-раз-раз-разразразразраз и сыночка что-то там про сосны эти говорит вроде блин любит их потому что цвета прикольные и тут как бы некий шлепок как бы в районе брюха. глаза бы раскрыть надо, да?

— Менты, говорю, замели нас! — закричал сыночка.

— Где менты?! — Она попеременно смотрела в зеркала заднего вида — то в лобовое, то в боковое. Пусто. — Ты чё так пугаешь?

— А ты чё ворон считаешь?

— Сердце у меня остановится — будешь знать.

— Извини, я просто не хочу быть намотанным на столб.

— Не смеши… В койку пора, наверное.

— Да мы ведь почти приехали.

— Почти, не почти. Город никуда не денется.

— Да просто… какое-то чувство незавершённости. Водить бы поучила. Я бы довёз, где поприличнее.

— А вот поучу… поучу водить… — Она снова склонила голову.

— Мам!

— А?! Сейчас найдём, где свернуть.

— Вон тот уже свернул.

Сыночка показал на «Волгу», лежавшую между полосами. Авто располовинилось об острое ребро стелы, встречающей гостей города. Под «Волгой» растеклась непонятного цвета жижа. Вокруг — ни души. Мать рассматривала эту сцену уже через боковое, с субтитром: «Объекты в зеркале ближе, чем кажутся». Тачка уменьшалась и уменьшалась, превращаясь в точку.

— Ни мигалок тебе, ни свидетелей, — сказала маман. — Ужасная смерть.

— Думаешь, смерть?

— Думаю, смерть.

Проезжая мимо холмов, они приметили заброшки. От одной, самой крупной, остались только каркас, крыша да пара листов малиновой обшивки. Широкий, высокий, двускатный — какой-то… м-м… арочник. Внутри него фургончик и спрятался. Мать перебралась в койку…

— Всё, не кантовать.

…и захрапела.

И снится ей город Иерихон, и подъезжают они к стенам его, и фургоньи трубы распёрдываются так, что рушатся стены, а пока сыночка от счастья расцветает маками красными и дарит ей этот букетик, выходит человек-червяк и что-то на червивом говорит, да только старая уже не слышит ничего — будильник мешает.

— Горячечный бред, — подытожил сыночка.

— Точно, бред. Он и есть.

Они завтракали прямо на своих койках, что стояли буквой «Г». Под койками этими таилось разбойничье оборудование. Вдоль бортов распределились раскладной столик, бак с водой, шкафчики с повседневной чепухой, мини-холодильник, раковина и пропановая плитка, на которой маманька приготовила спагетти с индюшкой.

— А тебе что снилось?

— Да ничего. Школа.

— М-м-м. И что там, в школе?

— Гонялся за кое-кем. Я только подойду — она пропадёт. Я подойду — она пропадёт.

— Уж не Лида ли часом?

Украла у сыночки сменку в третьем классе, сучка крашена. Маманька всё помнит. Непонятно только, почему не помнит сыночек. У него, наверное, — этот, как его? — стокгольмский синдром! Ах, бедняжка.

— Не скажу.

— Почему это?

— Тебе не понравится.

— Забудь уже эту девку паршивую.

— Сама ты паршивая.

— Ща как дам тебе. Вам всё равно было не по пути.

— «Не по пути». Японский магнитофон. Сложно быть «по пути», когда у твоей мамаши деменция. Лида любила мою улыбку, а не мускулы, ты… старая…