Читать книгу: «Ночь между июлем и августом»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Литературно-художественное издание

Редактор: Аглая Топорова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Татьяна Мёдингер, Ольга Смирнова

Верстка: Андрей Фоминов

Дизайн обложки: Holystick

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Д. Золотова, 2025

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Вино и хлебный нож

Рита сунула палец меж губ, тщательно промазывая их помадой. По поверхности пыльного зеркала расплывалось алое пятно её рта. Всю остальную Риту – русые волосы сероватого оттенка, бледное лицо, начинающееся узким прыщавым лбом и кончающееся треугольным подбородком, блёклые глаза цвета талого снега – видно было гораздо хуже. Рита улыбнулась отражению – не так, как в жизни, а как хотела бы в жизни, – и хищно красный рот напротив её взгляда изогнулся, дрожа. Рита потянулась за тушью, чтобы сделать себе взгляд под стать этому рту – и вдруг что-то тяжело упало в соседней комнате, а затем мужской голос – несомненно, голос Марка – произнёс на выдохе: «Т-твою м-мать!» И потом ещё: «С-сука!»

Рита не почувствовала, как разжались пальцы, но тушь как-то проскользнула меж них, и ковёр впитал звук и растекающееся пятно темноты.

Она была не одна в квартире – в чужой квартире. В Лилиной квартире.

Аккуратными мелкими шажками Рита добралась до двери и, приоткрыв её, вероломно скрипучую, в половину тела, протиснулась в коридор. Выкатиться из него на лестничную клетку столь же бесшумно у неё бы не вышло, и потому Рита просто замерла, отупелым взглядом обводя нежилую, отдающую металлом гладкость современно отремонтированных стен, скользкий даже на вид кафель на полу, всей поверхностью радостно отражающий электрические блики, чистейше белый и чистейший… но тут взгляд запнулся о маслянисто блестящее алое пятно посреди чиста пола. Пятна было два. Пятна было три. Пятна было… пятен было много. Неровной, но отчётливо сложившейся дорожкой, точно хлебные крошки в сказке, они тянулись к двери кухни. Дверь пришла в движение, казалось, едва стоило Рите это понять, и она застыла, покорно позволив дверному проёму раскрыться и исторгнуть в коридор Марка.

В руке Марк сжимал нож. Нож был ал, и алое капало с него, продолжая плавную линию неровными беспорядочными мазками. Пахло ржаво и солоно, и оттого брыкалась тошнота в Ритином горле, просилась наружу.

– Рита? – спросил Марк, и его брови приподнялись: они единственные казались живыми на маске неподвижного в остальном лица. – Ты к Лиле? Она сегодня на вечеринке, ты же знаешь.

– Я забыла, – сказала Рита, заставляя себя глупо улыбаться, растягивая губы клоунски, до боли, – но теперь, кажется, вспомнила. Ты же тоже вроде должен быть с ней? Привет, Марк.

Марк мягким движением передёрнул плечами, скрытыми за свитерной толщей. Свитер был уютный, из тех, что любят называть «уродливыми», хотя они празднично-прелестны – зелёные ряды тщательно провязанных ёлочек на синем фоне зимней ночи. Свитер тоже успел несколько пропитаться алым – на синем не было видно алого, было видно только, что синий цвет по краям набух и налился загустевшей темнотой. Но Рита знала, что это оно – оно, алое.

Давай, скажи это, скомандовала она самой себе внутри своей головы. Ну? Кровь.

– Я не пошёл, – столь же мягко, неестественно спокойно сказал Марк. – Лиличке хотелось повеселиться как следует, я бы только мешал. Красивый макияж.

Только тут Рита осоловело вспомнила о своих выкрашенных в кричаще-красный губах.

– Спасибо, – почти на автомате выговорила она. – Красивый нож. Ты… ты готовишь что-то, да?

Он резво задвигал улыбающимся, соглашающимся ртом, и Рита почувствовала, какое облегчение задышало в нём. Лицо ожило и налилось румянцем довольства.

– Это для Лилички, – сказал он так, точно держал во рту нечто необыкновенно сладкое. – Я немного разлил вино, прости за беспорядок. Читал в интернете, как открыть вино ножом.

Рита вторила его смеху. Внутри у неё всё дальше и дальше разверзалась ледяная полость.

У вина не бывает такого маслянистого блеска. От вина не бывает такого запаха. Только последняя дурочка поверила бы ему насчёт вина. К счастью, Рита считалась последней дурочкой. Только потому, скорее всего, она до сих пор оставалась жива.

– Хочешь, подождём её вместе? Проходи, пожалуйста, в зал, я принесу тебе вина.

Рите, наверное, стоило отказаться – но тогда Марк мог бы что-то заподозрить. А в руке у него по-прежнему был нож.

* * *

Первым был запах: гель для укладки и духи, залитые в углубление её длинной белой шеи. Потом были струи пышных, эффектно завитых волос, стекающих от её щеки прямо к Лилиной, ниспадающие в Ритину тетрадку с конспектами. Не решившись отодвинуть чужие волосы своей рукой, Рита полуобернула голову и наконец увидела Лилю.

– Тань, я с тобой посижу сегодня? – Даже изо рта у неё, казалось, пахло чем-то сладким, кружащим голову: розами и кремовыми розочками на пирожных.

Рита, сутулясь, кивнула и даже не решилась поправить, что она не Таня, а Рита. Таней звали другую невзрачную девочку с их курса – волосы у неё были другого оттенка русого и глаза были серыми по-другому.

Лиля села рядом с Ритой и завтра, и послезавтра, а на третий день даже запомнила наконец, что её зовут не Таня.

Лиля была немного постарше Риты, и не только потому, что вышла из академа, но и потому, что долго, как она объясняла, искала себя. В ходе своих исканий она сменила три факультета в двух вузах, а также успела несколько месяцев пожить в сёрферском лагере на Бали, где удалённо управляла бизнесом по росписи менструальных чаш и в конце концов прогорела. Все девчонки в группе слушали эти рассказы разинув рот, не только Рита – но Рита, возможно, разевала рот шире всех, так что в скором времени они с Лилей стали подругами.

Лиля водила Риту по барам и кофейням, покупала цветные коктейли, такие же разноцветные латте, которые стоили столько же, сколько день Ритиной редкой подработки. Говорила – пожалуйста, пей. Рита – спасибо, пила. Иногда, если у Лили не было разгрузочного детокс-дня, они ещё и ели: итоговая сумма обычно получалась больше Ритиной ежемесячной социальной стипендии.

Ещё Лиля водила Риту по музеям, галереям, спектаклям и операм, специальным кинопоказам, концертам очень андеграундных групп с плохо поющими вокалистами, всевозможным паблик-токам или опен-токам, Рита так и не запомнила, как это правильно называется. По итогам Лиле обязательно хотелось обсудить увиденное – Рите же, как правило, сказать было нечего.

– Н-ну… – с трудом выдавливала она из себя, – прикольно.

Иногда оказывалось, что оценка прикольности в данном случае неуместна, и Лиля долго читала ей лекции о том, как правильно понимать искусство.

– Нет, ну ты же как-то поступила на бюджет, – вырвалось у неё однажды. Лиля, хотя у её родителей определённо хватило бы денег и на платное, сама была на бюджете и считала это главным критерием интеллекта.

– По квоте, – пришлось Рите признаться. – Я сирота.

Лилины губы издали длинное «Ооооох» и ещё некоторое время беззвучно шевелились по инерции. С тех пор она относилась к Рите с ещё большим участием и даже о впечатлениях больше не спрашивала, а сразу начинала лекцию – образовывала. Лиля очень старалась быть доброй и каждый день побивала новый рекорд доброты. Рита была её тренажёром.

Лиля настроила автоматическое списание денег с карточки на десять благотворительных фондов и, так как деньги на карточке лежали всегда, даже не замечала этого. Лиля сдавала старую брендовую одежду на переработку и ежемесячно покупала новую, ещё более брендовую. У Лили были наращённые крепкие ногти, напитанные лосьонами волосы, выбеленные зубы, выровненный цвет лица. Ещё у Лили были собственная квартира и муж, и оба обстоятельства поначалу поразили Риту до глубины души.

Квартира была не съёмная, даже не в ипотеку – полностью своя, в полном объёме оплаченная Лилиными родителями. Муж тоже был настоящий, не сожитель, не гражданский – как положено, были свадьба с белым платьем, загс и тамада: Лиля говорила об этом, с презрением полупряча глаза за веки. Потом – медовый месяц в Гонконге: у Лили до сих пор во всех соцсетях на юпе стояли фотки, где она и Марк обнимаются с гигантской Минни-Маус в гонконгском Диснейленде.

Марк – это Лилин муж и был. Его волосы вились и волнами спускались к плечам, подбородок пополам делила чёрточка-ямочка. Кожа его правильно овального лица казалась совсем розовой, как детское мыло. Выглядел он как ровесник скорее Риты, чем Лили, хотя на деле был старше их обеих.

Кем Марк работает, Рита не очень точно представляла – какой-то менеджер, проджект или продакт или среднего звена. У него был гибкий график гибридного формата – это значило, что потенциально каждый его рабочий день мог начаться сколь угодно рано и продолжаться сколь угодно долго и ещё его в любой момент срочным голосовым сообщением могли вызвать в офис, хотя формально он вроде как в любой день мог предпочесть удалёнку.

В те дни, когда удалёнка оставалась удалёнкой, Марк умудрялся заниматься помимо работы и домашними делами. Готовка и уборка были целиком на нём – Лиля выросла в квартире, в которую регулярно наведывался клининг, до замужества либо питалась в ресторанах, либо заказывала доставку. Жила бы так и после замужества, но Марк сам уговаривал: «Ну ты сама подумай, к чему так тратиться каждый день? Давай лучше подкопим и ещё куда-нибудь съездим, на свои. В Дубай, а?»

Они с Лилей любили друг друга с киношной силой, как любят друг друга парочки в общественном транспорте, раздражающие всех, кто не они. Тыкались ртами, склеивались телами, впутывали пальцы друг другу в волосы и извивались ими там, вжимались кожей в кожу и тёрлись, помечая друг друга своим запахом. Марк варил Лиле бульон с дрейфующей по тарелке половинкой яйца, варил кофе и пытался рисовать на пене сердечко, но выходило всегда хаотичное месиво линий, по которому можно было гадать, как по кофейной гуще. Лиля покупала Марку подарки на подаренные папой деньги и сразу заставляла примерять эти галстуки, часы, солнцезащитные очки, дизайнерские панамы в стиле Grandpa core, и делала фотографии, и сразу выкладывала в соцсети с хештегами #моймуж, #модныймарк, #мурк, #любимка, #мужскаямода, #male_fashion, #семья, #любовь. Она звала его Мурк, он её – Лиличка, нежно-нежно, как Маяковский.

У Риты иногда в голове не укладывалось – как это так вышло, что у одногруппницы, пусть и на пару лет старше, уже есть муж? Не просто парень, с которым она съехалась – а самый настоящий, взаправдашний муж, и после пар и посиделок в баре или кофейне она едет в собственную квартиру к собственному мужу, и они планируют семейный бюджет, путешествия, лет через десять – детей?.. Это казалось то чем-то ошеломительно прекрасным, то нелепым, как затянувшаяся игра в кукольный домик.

У Риты тоже, конечно, были отношения – сначала в девятом классе, потом на первом курсе. С её первым парнем она стала встречаться, когда он потрогал её за грудь – это само по себе совсем не было приятно, но приятен был тот факт, что у Риты есть грудь, её можно увидеть и даже ощутить: такой же приятный трепет она ощутила не в теле, но в уме годом ранее, когда какой-то лихо промчавшийся мимо старшеклассник на бегу шлёпнул её по заднице. После случая с грудью они с тем парнем щупали друг другу языками внутренности рта, и это тоже приятно было только умом.

Второй парень тоже больше не говорил, а трогал. Его рука постоянно лежала на Ритином колене, бедре или кисти – так человек, едущий в метро с чемоданом, постоянно придерживает его, обозначая: это моё. И Рите нравилось быть его, иметь на себе бирку его ладони. Ей нравились полные раздражения взгляды, всегда сопровождающие слипшиеся парочки в таких ситуациях. Эти взгляды ненавидели её – зато они её видели. Наедине, в постели, когда видеть её мог только он, Рита чувствовала только усталость от его тяжёлого тела.

Теперь, на третьем курсе, Рита знала уже для себя, что не любила ни одного, ни другого. Она любила иллюзию любви – когда что-то, что не ты, вторгается вдруг на территорию твоего тела, и ты сама копошишься в чужом и присваиваешь его себе, без запроса и без вопроса, по праву владения, и все вокруг видят и завидуют. Рита знала это, потому что всегда завидовала сама – и до своих отношений, и между ними, и после, и даже во время них, если ей случалось вдруг где-то быть одной, без парня. Глядя, как другие целуются на эскалаторе, обжимаются в вагоне трамвая, Рита испытывала одновременно отвращение к ним, стыд за своё одиночество и жгучую, злую зависть. Хотелось уничтожить каждую. Хотелось быть каждой.

Испытывала ли она подобное, глядя на Лилю и Марка? Об этом она запрещала себе думать. Лиля была её подругой, лучшей, потому что на данный момент единственной, а Марк… Приятелем, может быть.

Такую квартиру, как у подруги и приятеля, Рите тоже, конечно, страстно хотелось бы иметь. Всё здесь завораживало её: мертвенно-бледные стены холодного цвета кафеля, злой электрический свет, неестественный, как в зубном кабинете, мебель будто только из мебельного магазина, будто за столом никто не ест, на диване никто не сидит, на кровати никто не спит ни в одном из возможных смыслов.

– Да ну, здесь же всё неживое, – сказала как-то Лиля в ответ на очередные Ритины восторги. – Без души. Сюда можно людей взамен «Икеи» водить.

– «Икея» живее, – сказала тогда Рита, и это был не комплимент «Икее». В городе, где Рита росла, «Икеи» не было – но были толстые белые каталоги с тонкими, хрусткими белыми страницами и бесконечными рядами одинаковой белой мебели на них. Именно эти каталоги, которые раздавали бесплатно распространительницы с неулыбчивыми лицами, сформировали Ритин вкус и представление о богатстве. Это, в сущности, в её случае было одно и то же.

И Лиля, и Марк пытались одно время по мере сил овеществить и тем самым одухотворить своё неживое, нежилое жильё: Марк расставлял по полу вазы, по вазам – пучки цветов, Лиля заполняла зияющие полости полок недопроданными расписными чашами, развешивала по стенам написанные цветными ручками аффирмации. Потом оба сошлись на том, что вышла пошлость, и вернули квартире её мертвенную чистоту от любых проявлений индивидуальности.

Рита любила проводить здесь время. Она вмерзала в окружающую белизну, замирала на скользкой бежевой коже дивана и завороженно вглядывалась в лицо гигантского телевизора. Он включался в этом доме исключительно для неё: ни Лиля, ни Марк телевизор не смотрели. Рита тоже, конечно, этим не занималась, когда приезжала в родной город к бабушке. Но у Лили-то в квартире было совсем иное дело – качество изображения на плоском и длинном прямоугольнике казалось не хуже, чем в кинотеатре, а самое главное – там были кабельные каналы, штук двести каналов, непросмотр которых ежемесячно оплачивал Лилин папа. «Чтобы всё как у людей», – говорила про это Лиля тем же тоном, что и про загс и тамаду.

Рита по такой логике была нелюдем – о кабельных каналах она бессильно мечтала всё детство, но оставалось только слушать рассказы везучих одноклассниц да забегать раз в пару месяцев к кому-нибудь из них в гости и присасываться глазами к экрану, пока не выгонят или не вызвонит мама. У каналов были удивительные названия, напоминавшие по звучанию марки иностранных шоколадок – только шоколадки хотя бы можно было купить. Jetix, Nickelodeon, Cartoon Network, Gulli. Когда Рита выросла, все мультики, которые там шли, конечно, уже можно было найти в интернете, а интернет стал дёшев и быстр. Она пробовала, но это было абсолютно не то, как новогодняя ёлка в мае.

– Я, наверно, очень вас стесняю, да? – спросила как-то Рита у Марка, когда он по настоянию Лили вышел проводить её до метро, потому что Рита опять засмотрелась до темноты, а Лиля всегда за неё волновалась, как за непутёвую младшую сестрёнку. – Торчу у вас как идиотка с этими мультиками.

– Совсем нет, – голос у Марка был как один из его свитеров: мягкий, тёплый, но с едва ощутимой шершавинкой. – На самом деле я даже знаешь что скажу? Я тебя понимаю. Честно. Я сам в детстве мечтал о кабельном. Одноклассники у меня смотрели аниме по каким-то каналам, у меня таких не было. Я покупал пиратские диски, чтобы хоть как-то быть в курсе и влиться в компанию. Все карманные на них спускал. Не влился.

Рите захотелось сказать ему что-нибудь сочувственное, но она так и не смогла придумать что. Сама она всегда была влита во все компании – там её беззлобно терпели.

– Я бы и сейчас сел посмотреть, – Марк приостановился у входа в метро, продлевая момент откровенности. – Но как-то глупо себя чувствую, не знаю. Ощущение, что Лиличка не поймёт. Вот ты, Рит, – ты совсем другая. Ты не стесняешься никому никем показаться, ты просто такая, какая есть. И оставайся такой, хорошо? Не слушай никого, не позволяй себя переделывать ни под чьи стандарты. Даже если… Ладно, я что-то много болтаю, а уже так поздно и тебе надо ехать, да? Ты прости.

Он неловко приобнял её на прощание бесконечно длинной рукой. Рита смотрела ему в подмышку и дышала его едва уловимым запахом.

Лиля тоже совсем не была против Ритиных мультиков – она этому умилялась, как если бы Рита была лет на десять младше и заскакивала к ним домой после школы. Лиля дала ей запасные ключи, Лиля сказала – приходи в любое время. Даже если нас нет дома, ты слышишь? Включай телевизор, включай что угодно. Наш дом – твой дом.

Рита слышала. Даже если их нет дома.

В какой-то момент она стала приходить со своими ключами, только если их гарантированно не было дома. В какой-то момент она стала уходить раньше, чем кто-либо из них вернётся. В какой-то момент она впервые ушла отсюда, унося с собой в сумке невесомый тюбик помады и увесистую коробочку теней. Она знала, что Лиля подарит, если попросить. Но в том-то и дело, что по какой-то странной прихоти сознания ей принципиально не хотелось просить.

В какой-то момент всё пошло не так. Ужасно, ужасно, ужасно не так.

* * *

И вот теперь Рита и Марк – муж Лили, убийца Лили, – сидели бок о бок на скользкой спине дивана, и телевизор отражал их бледные напряжённые лица сквозь слой пушистой пыли.

– Включить? – спросил Марк, и его голос был так близко от её кожи, что левая, сопряжённая с его телом половина шеи покрылась крупными, ледяными, как градинки, мурашками.

Рита неуверенно кивнула – нет, не кивнула, просто подбородок дёрнулся, как у паралитика. Тело затекло, сдавленное страхом.

Телевизор щёлкнул, моргнул и показал мутно-серых парней в майках. Экран рябил, будто в телевизоре у Ритиной бабушки. Мутные майки пели что-то старое, иностранное, неуловимо знакомое.

– Сейчас переключу, ты на каком обычно смотришь? Прости, я сам не помню.

– Не надо, – выдавила Рита остатки голоса в воздух. – Хорошая песня, я её раньше слышала. По радио.

– Я тоже, – отозвался Марк – Рита ощутила, как его тело, иллюзорно расслабленное, откинулось спиной на спинку дивана. – Я когда-то много слушал радио. Что-то как из другой жизни, да? – Молчание длиной в два испуганных Ритиных вдоха. – Я иногда включаю этот канал, когда дома один. Как у тебя мультики вот, да. Только я бы, наверное, не смог включить при Лиличке. Она не знает.

Парни пели, потом показывали почему-то каких-то плавающих рыб. Потом рыбы плавали между парней. Рита отупело смотрела в тупые рыбьи глаза и чувствовала себя ей, бессловесной, неуместной.

– Выглядит, как будто я жалуюсь, да? – он, кажется, повернул к ней свой разделённый ямочкой подбородок, но у Риты не было ни сил, ни смелости ответить тем же. – Не подумай, Рит, правда. Ты же знаешь, как я люблю Лиличку. – Да уж, внутренне содрогнулась она. Чересчур хорошо знаю. – Но я с ней как будто постоянно должен быть… не совсем собой. Кем-то, может быть, лучше, чем я. Может, это и было бы чрезвычайно хорошо для меня – быть таким человеком. Но что поделать, я не родился им… Рит, ты пей, не стесняйся. Я налил нам обоим, нам с тобой.

Рита слепо потянула руку к бокалу. Там, конечно, могло быть снотворное, или яд, или… Страшно было пить, но и не послушаться было страшно. Рита сделала длинный тёплый глоток. Подождала немного. Она не умирала. В телевизоре мутно-серые парни обнимали чучело кролика – или игрушку, может быть. Рите хотелось верить, что игрушку. Ей не хотелось думать ни о чём мёртвом.

– Вино прекрасное, правда? – заметил Марк. – Это Лиличка научила меня его пить. Научила, собственно, тому, что это – прекрасное вино. Но знаешь, – он подержал вино во рту, посмаковал, проглотил и после этого продолжил: – но знаешь, я читал где-то об одном исследовании. Там дегустаторам, профессионалам, дали отгадывать, где дешёвое вино, а где элитное. Они не могли догадаться. Вкус вину придаёт его цена.

Рита не представляла, к чему это он клонит, и неотрывно смотрела в телевизор. Там, как назло, показывали рекламу.

– И с этим, – Марк мотнул в сторону телевизора головой, – то же самое, я думаю. Почему он так притягивает нас с тобой? Потому что в детстве у нас такого не было. Такое было у богатых.

– Лиля же не счита…ет себя богатой, – вставила всё же Рита голосом, вдавленным в грудь, еле осмеливающимся высунуться. – Она на это обижается же, ты же знаешь.

– Да, – согласился Марк, тоже задумчиво глядя на экран, на рекламу. – Всё зависит от того, с чем сравнивать. У всех богачей есть друзья ещё богаче их. Лиличка… не совсем понимает, что даже в Москве не любая семья может позволить себе купить квартиру не в ипотеку. Она говорит – ну, они же копили… и продали квартиру бабушки… Такие бабушки тоже не у всех есть, знаешь ли. – Его лицо опять обернулось к Ритиному. – Извини, я правда не жалуюсь, ничего такого не хочу сказать. Я просто… не знаю. Иногда я об этом много думаю.

Из-за этого он её убил? Из-за денег? Из-за квартиры? Холодным железом проворачивались у Риты в голове эти мысли, которых ей не хотелось думать. И скользили между ними другие, думать которые было ещё страннее и невыносимее, – а разве он не прав? А самой Рите разве не приходило всё это на ум? Она хлебнула ещё вина: горячая горькость втекла в горло.

– Я просто почему-то очень тебе доверяю, – Марк вертел свой опустевший бокал за ножку между пальцев, и пальцы казались длиннее ножки. – Дело даже не в том, что ты милая, хорошая, что я к тебе привык. Мы просто… примерно как земляки, что ли.

– Но мы же из разных городов, – вставила Рита только чтобы поддержать свой статус дурочки. На самом-то деле она почти понимала, что он хочет сказать.

– Все немосквичи в Москве – земляки. Но вообще я имел в виду – как если бы, знаешь, мы с тобой говорили на одном языке, а с Лиличкой переходили на иностранный… Мы его хорошо знаем, может быть. Но учили мы его уже во взрослом возрасте.

Рита молчала, не зная, что лучше с точки зрения безопасности – продолжить показательно не понимать или подтвердить, что это сходство ему не померещилось, что оно отозвалось в ней… И ведь это была бы правда. Его мысли могли бы быть её мыслями, если бы она умела думать подробно и долго. Если бы не запрещала себе думать.

– Ты, наверное, голодная? Кто знает, сколько нам тут ещё сидеть… Давай принесу тебе хлеб хотя бы – тыквенный, бездрожжевой. Лиличка его очень любит.

Рита побоялась его останавливать.

Марк вышел, и она подумала – вот сейчас она может выскочить из комнаты, добежать до коридора, а там – до входной двери… Но потом она подумала, что Марк из кухни намного быстрее сможет добраться до неё, чем она – из комнаты до коридора. Так что Рита продолжила сидеть и прилежно разглядывать мельтешащего на экране Майкла Джексона в белой шляпе. Про эту песню она когда-то в школе смотрела видео со смешной расшифровкой текста: «Аню ели волки, поедай нас, зачем, волки…» Она не двинула ни одной частью тела, за исключением глаз, поневоле вынужденных моргать.

Может быть, было и что-то ещё, что заставляло её оставаться.

Марк вернулся, кажется, очень быстро – она не успела бы добежать – и нёс рыжеватый куцый хлеб, ощетинившийся семечками, на большом белом блюде. Тут же на блюде был и нож – тот самый нож, только чисто отмытый, блестящий не от крови уже, а от собственной серой гладкости. Рита старалась смотреть на что-нибудь другое, но смотрела всё равно на нож, на странные мелкие зазубринки, тянущиеся по его нижней части, как оборки по подолу платьица.

– Какой интересный, – сказала она, чтобы хоть как-то оправдать свой повышенный интерес к ножу. – Я такого раньше не видела.

– Это специальный хлебный нож, – пояснил Марк, ставя блюдо прямо на диван. – Лиличка любит всё специальное. Я не стал уж сам нарезать, отрежь себе сколько хочешь.

Специальный нож вошёл в специальный хлеб легко и хрустко. У меня в руках нож, у меня ведь в руках нож, думала Рита всё то время, что у неё в руках был нож, и поскорее поспешила отложить его в сторону, к самому краю блюда. Марк мог бы в два счёта дотянуться до него, если бы захотел, – но пока что он никуда не тянулся. Из телевизора тянулась медленная, длинная музыка.

– Знаешь, Рит, я очень устал, – говорил Марк, пока Рита перемалывала на зубах хлебную мякоть, скрытую за кожей корки. – Не от работы, на неё-то наплевать. Эта квартира на меня давит, я как грязное пятно в ней. Как будто если станешь по ней в семейниках ходить, сами стены тебя осудят. Умный дом, умный домофон, умный чайник – один я тупой. Пылесос этот тоже вот умный – забавная штука, конечно… И пылесосит, и моет, и сам себя в угол ставит, когда всё сделал. Я сам себя тут иногда чувствую таким пылесосом.

Его речь казалась бессвязной то ли от вина, то ли от подавленных эмоций: они будто кипятились где-то глубоко в нём, а до Риты долетал лишь пар. И тем не менее именно сейчас она яснее всего понимала, что он имеет в виду. Она не обращала больше внимания на телевизор. Она смотрела только на Марка.

– И соответствуй, всё время соответствуй, иначе найдётся пылесос поновей, более умный. Саморазвивайся давай, духовно совершенствуйся – как с работы приползёшь, руки болят, спина затёкшая, так давай и совершенствуйся. А то окажется, не дай бог, что ты не смотрел Годара, не читал Бодрийяра – как ты потом этими глазами, не смотревшими, не читавшими, ей в глаза взглянешь? Что первично, сознание, бля, или бытие? Боль моя в жопе первична, а уж чем она там порождена – бытием, сознанием, – это уж не мне разбирать, а тем, у кого есть деньги на то, чтобы у него было время на то, чтобы философствовать о такой херне… И господи, будь они хоть реально богатые, как вот ты говоришь! Такие-то редко встречаются, места знать надо, а вот эти – духовно богатые, физически небедные – повсюду, куда ни плюнь.

Рита подумала о Лиле, о том, как она кидала в личку файлы с книгами, которые обязательно нужно прочитать, и Рита открывала их и не понимала каждое третье слово, и не было времени на то, чтобы вникать, потому что нужно было готовиться к экзаменам или отвечать по подработке матерящимся мужикам добрым техподдерживающим голосом. И как Лиля спросила, в каких странах она хотела бы побывать, и Рита сказала – в Турции, в отеле, и Лиля стала смеяться, открывая большие белые зубы. И как Лиля никогда не рассказывала родителям, что Риту зовут Рита: отвечала на их звонки и говорила с вялым равнодушием – ну, я тут с девочкой. Она думала всё это и ощущала в своём теле крепкую, давно родившуюся злость.

– И вот так и машут они своим духовным богатством, – продолжал Марк, застыв меж диваном и телевизором, точно ещё один предмет интерьера, – подкараулят тебя, настигнут – и ну духовное богатство демонстрировать. А кто им для этого нужен? Точно не другой духовно богатый, они друг об друга аннигилируются. Мы с тобой им нужны, Рит, – нищие духом и кошельком, пролетарии умственного труда. Из нас можно лепить человека, но, конечно, недолепить – как им иначе чувствовать своё превосходство? Поставить галочку в трекере добрых дел – норматив выполнен. Ты думаешь, я её не любил? Любил, твою мать! Да я тапочки ей в зубах носил! И не дождался ничего, кроме подачек за сотню долларов – на тебе платочек, на свитерочек, пусть весь интернет знает, как я тебя люблю. Да ты для меня хоть раз что-нибудь сделай – для меня, а не для интернета, не для эго твоего! Нет, это мы не можем, это мы не умеем, этому нас мама с папой не научили – сами не умеют, квартирами и Гонконгами от любви откупаются.

Но он убил её, продолжал пищать какой-то голосок на отшибе Ритиного сознания. Убил её ради страховки, ради этой квартиры. Он сделал то, что сделал, что бы он ни говорил, и говорил-то он одно враньё – и не любил он её, и идей никаких таких у него не было, это он специально сейчас для Риты навертел или, может, для себя самого. А Лиля была её подругой – лучшей, единственной. Она столько сделала для Риты и не требовала взамен ничего, кроме благодарного взгляда снизу вверх. Она…

– Ты плачешь? – спросил вдруг голос Марка над самым ухом, и только тогда Рита это поняла. Он стоял теперь над ней, плечо нависало над плечом. Рита нащупала рукой руку и утопила всхлипы в его шерстяном рукаве. – Ну вот, довёл тебя до слёз. Прости, прости, я подонок, прости… Не слушай меня, не надо. Я пьян, я чёрт знает что несу.

– Я… я не знаю, – пробормотала Рита, и шерсть съела её слова. – Мне так тебя… мне так себя…

Он приподнял её лицо за подбородок и сцеловал всё непроизнесённое с её губ. Никто их не видел и не мог увидеть, но Рита дрожала и едва могла дышать – такого не было у неё ни с первым, ни со вторым. Может быть, подумала она, это оттого, что мне страшно – но, когда страшно, не бывает скучно. Он толкнул её на диван, навалился тяжело, как два одеяла, – опрокинулись бокалы, алым залили белую нечеловечью кожу мебели, и Рита не боялась больше, только обрывисто, быстро думала.

Не о Лиле – она пыталась чувствовать скорбь и не могла, как в тот день, когда мама умерла и Рита смогла расплакаться только от мысли, что все накопленные ей и бабушкой Рите на Москву деньги пойдут теперь на мамины похороны. Только одну мысль о ней Рита ворочала в глубине сознания – она стала, стала наконец лучше Лили: она была жива, а Лиля нет. В ней был хлеб Лили, под ней был диван Лили, на ней был муж Лили. На самом деле Лиля не была умна. На самом деле Рита всегда была умнее её. Иначе Лиля не выбрала бы себе подругу, которая будет воровать её вещи, и мужа, который её убьёт.

Она думала о том, как он был прав, всегда, во всём, и если бы она умела думать сама, то думала бы точно так же. Он напрасно считал её дурочкой – она не дурочка, теперь он поймёт. Она тоже думала о нём не так, как нужно. Она считала его тенью Лили, таким же снисходительно добрым без настоящей доброты, высокомерно умным без ума. Но на самом деле он был тенью Риты – она узнала это только что, он, должно быть, ещё не знал, – чёрным чётким контуром, который её серенький силуэтик отбрасывал на белую стену чистейшего, трупно-холодного кафеля.

– Давай танцевать, – выдохнула она едва освободившимся ртом. – Я хочу. Я слышала эту песню по радио.

Они танцевали лёжа. Облепив его руками, обвив ногами, вжимаясь щекой туда, где предположительно было сердце, Рита позволяла ему колыхать и гнуть её тело в такт льющимся с экрана звукам саксофона. Рита видела краем глаза, как девушка в белом платье лежала на мужчине в белом халате, а тот лежал в кровати, в тёмной и алой комнате, и она обнимала его тело, а он обнимал её голову, и её нос улёгся поверх его носа. Музыка втекала через уши прямо в мозг и делала голову тяжёлой и мягкой. От Марка пахло дезодорантом, вином и кровью, и ямочка посередине его подбородка углублялась, когда он улыбался ей.

– Ты знаешь… – начал он в какой-то момент и не договорил. Рита долго ждала, пока он доскажет фразу, а потом поняла, что она закончена.

– Ничего, – сказала она. Она не задумывала двусмысленности, так вышло само и вышло хорошо, потому что она сама не знала, что именно хотела сказать.

Из-за музыки они не смогли услышать это загодя, ещё из коридора – но скрип отворяющейся двери они, конечно, уже услышали. Рита отпрянула с полувздохом страха. Марк оцепенел.

То, что вползло в комнату, не могло быть Лилей, уже не было ей. В рыжих волосах засохли кровавые коросты, из беспорядочного месива ран исходили, перепутываясь между собой, алые дорожки. Бледное, искажённое от усталой боли лицо с усилием приподнялось, и глаза с кровоподтёками и потёками туши увидели Риту – по-настоящему, первый раз в жизни. Бывшая Лиля ничего не пыталась сказать и в любом случае не смогла бы – рот был заткнут платком, который она дарила Марку в прошлом месяце (#мужскаямода #модныймарк #мурк). Но её взгляд был криком.

Марк всё ещё был заперт в ступоре и не увидел вовремя, как Рита встала и потянулась к отодвинутому на край дивана большому белому блюду, где лежал хлеб и не только хлеб.

Нож вошёл легко и хрустко, добравшись до мякоти внутреннего мяса, спрятанного под коркой старых ран. Взгляд остановился и умолк, и на пол обильно хлынуло алое, свежее.

Рита аккуратно вытащила нож и обернулась к окаменевшему Марку, светя улыбкой ему в лицо. Провела пальцем по лезвию, языком по пальцу.

– Как много вина, – сказала она, доверительно понизив голос, – ужас как много вина.

Ночь между июлем и августом

Утро

«Так ни поступают!!! Зачем ты меня получается поматросила и бросила????» – и следующим же сообщением: – «Да ты блин даже ни поматросила!!» Лана невесело хмыкнула и сделала скриншот. Подруги в чате, подумала она, наверняка это как-нибудь смешно прокомментируют, а юмор умеет выжимать из мерзостей всё мерзкое, оставляя только её обнажённую нелепую суть, невинный анекдот.

Лана уже сто раз пожалела, что согласилась поехать с мамой в санаторий – как она и ожидала, здесь не было никого близкого к ней по возрасту и бэкграунду: либо мамочки с детишками и, опционально, папочками, либо бодрые пенсионеры, либо не менее бодрые тётеньки примерно маминого возраста, которые ходят на скандинавскую ходьбу и ЛФК и занимают очередь к бювету с минеральной водой минут за десять до того, как он откроется. Лана очень надеялась, что с кем-нибудь из этих тётенек мама и подружится, но мама дружить с тётеньками не хотела, а хотела следить за развитием отношений Ланы и их соседа по столу, как будто это был новый сериал на канале «Домашний»: Лана по опыту знала, что именно там сериалы самые скучные.

А развития никакого не было и отношений, собственно, тоже – просто какой-то мутный мужик, видимо, не нашёл себе среди мамочек и бабулек лучшего варианта для курортной интрижки и принялся от безысходности окучивать Лану. Каждый его взгляд словно облизывал её: мокроватый язык резво скользил по мясистым губам, и Лану тошнило, когда она это видела.

– Что ты от него бегаешь-то, дурочка? – то ли зло издевалась, то ли правда не понимала мама. – Такой мужчина! Что ты, хочешь всю жизнь одна прокуковать за компьютером своим?

– Мам! Он же женат!

– А что, люди не разводятся, что ли? – парировала мама. – Очень часто.

– Да не в этом же дело, мам! Ему, блин, сорок лет или сколько там.

– Ну так и ты уже не девочка, между прочим. Было бы тебе хоть лет двадцать, ещё можно было бы выкобениваться, а сейчас ты радоваться должна… Да ещё Михаил такой шикарный мужчина!

Со вчерашнего вечера шикарный мужчина Михаил разошёлся окончательно. Раньше он приставал к Лане только очно и, возможно, оттого относительно целомудренно, но вчера он каким-то образом нашёл её в ВК и принялся написывать там. Проснувшись, она обнаружила, что он строчил ей сообщение за сообщением всю ночь и половину утра, где, путаясь в буквах и пробелах, рвано ругал за то, что она якобы обещала с ним встретиться и не встретилась, а он, дескать, бедняга, прождал всю ночь…

Оповещения о новых сообщениях выпрыгнули на экран. «Да чё за трэш, – писала Надя. – В бан его кидай».

«Уже», – набрала Лана.

«Блэт, я бы после такого боялась одна по санаторию ходить, – высветилось сообщение от Алисы. – Это ж маньяк форменный, вон у него и психоз уже пошёл».

В чате заспорили об определении слова «психоз» и о том, не являются ли слова Алисы проявлением психофобии.

«Да немного стрёмно, конечно. Но мама сказала, он сегодня уже уезжает. Так что если на завтрак не пойду, то уже его и не застану, и слава богу лол».

– С утра уже с телефоном?

Мамина голова всплыла над поверхностью одеяла. Лана вздрогнула под прожектором её взгляда.

– Я тихонько, чтоб тебя не будить… – Лана сама не знала, почему она оправдывается: ничем помешать маме она не могла, звук был выключен, яркость экрана – приглушена. Но почему-то у мамы всегда было такое выражение лица, что Лана подспудно чувствовала себя перед ней виноватой.

– Светлана, – мама спустя столько лет так и не приняла её новое имя, – дело-то совсем не в этом. Меня просто беспокоит, что ты с самого со сранья хватаешься за телефон. У вас же у всех зависимость уже…

– Ладно, раз ты проснулась, то я в душ. – Лане совсем не хотелось в сотый раз слушать о том, что от телефонов идёт радиационное излучение, а ещё он отупляет и зомбирует всех, кто младше сорока. Для того чтобы сказать, что она сегодня не хочет идти на завтрак, момент тоже явно был неудачный. Изящно выворачиваться из таких ситуаций, ловко менять тему Лана не умела, поэтому в моменты, подобные этому, просто пыталась скрыться где-нибудь. Чаще всего «где-нибудь» оказывалось ванной.

В душе она долго стояла с закрытыми глазами, слушая, как струи шуршат по коже, бьются о колени, о локти, и очень старалась ни о чём не думать. Потом вышла, немного подышала в такт сердцебиению и проговорила наконец на одном дыхании:

– Мам, можно я сегодня не пойду на завтрак?

Мама посмотрела длинно и нечитаемо Лане в лицо.

– А я как раз хотела тебя попросить, чтобы ты принесла мне с завтрака булочку и что-нибудь ещё, фрукты там, если будут… У меня очень сильно болит голова. Но если не хочешь, ладно уж, буду сахар жевать, всё равно у нас ничего больше нет…

– Нет, мам, – сказала Лана торопливо, чтобы не показаться плохой дочерью, – я схожу, я сейчас схожу и всё тебе принесу.

По лестнице ей ещё шагалось легко, но чем ближе она подходила к столовой – большому круглому залу на первом этаже, – тем сильнее её стягивало изнутри, удушье шарфом обвивало шею. Лане остро хотелось, чтобы его там не было, чтобы он устал её ждать и пошёл к чёрту или собирать вещи к отъезду, но она понимала, даже не видя его пока – он там. Он ждёт её.

Он действительно ждал – сидел над нетронутой тарелкой овсянки, в одиночестве за столом, и сканировал пространство красновато-припухшими глазами. Стараясь не попасться в поле его взгляда, Лана шмыгнула из-за чьей-то спины за колонну и осмотрелась в поиске нетронутых бананов и булочек за чужими столами.

Если бы она рассказала в чате, как шкерилась за колонной, девочки посмеялись бы этому как шутке. Это было к лучшему – она не то чтобы не доверяла им, просто привыкла прятать свою уязвимость. Ни к чему им было знать, что когда Лана видела его, то внутренне съёживалась до той девятиклассницы Светы, которую позвал на свидание отличник Рома, но Света знала, что Рома тайком фотографирует наклоняющихся девочек и подписан на паблик «Шкурнадзор», и после того, как она, запинаясь, отказала ему, её стошнило в школьном туалете.

Продолжая прятаться за спинами и колоннами, Лана в несколько подходов проскользнула к чьему-то опустевшему столу, принялась засовывать сперва булку, затем банан в заранее подготовленный мешочек… И тут он оторвал вдруг взгляд от стены и посмотрел ей прямо в глаза.

Заметив, что он приподнялся, Лана выронила второй банан и кинулась вон из столовой.

Около двери их номера она долго пыталась отдышаться, чтобы мама не спросила, почему она бежала. Но мама ничего и не собиралась спрашивать – она спала, накрыв голову одеялом, и одеяло мерно качалось от её дыхания. Лана осторожно выложила банан и булку на чайное блюдечко и вернулась в ванную. Она заперлась там, села на крышку унитаза и почти смогла почувствовать себя в безопасности.

«Я пошла на завтрак, а он там сидит и пялится. КРИПОВО», – напечатала она.

«Жуть», – написала Алёна.

«Мега крипи», – написала Надя.

«Какого хрена ты вообще туда пошла???» – написала Алиса.

Лана не стала отвечать. Если бы она рассказала, что не хотела расстраивать маму, ей стали бы советовать сепарироваться и кидать файлы с книжками «Токсичные родители» и «Холодная мать». И кончилось бы всё ссорой, потому что поучений Лане хватало и от мамы.

Ночь

В молодости Миша видел по телику, как поёт Татьяна Буланова. Он собирал с ней плакаты и календари. Сами-то песни ему не то что нравились – страдательные бабьи сопли, – но лицо у Булановой было невероятное. Никакие сиськи никаких Памел Андерсон не сравнились бы с этим лицом. Брови светлые-светлые, почти невидные, а под ними – тёмные, тёмным подведённые глазищи, таинственно глубокие, чуть раскосые в уголках. Лицо и острое, и широкое, почему-то вызывающее в памяти уроки геометрии, на которых он каждый раз потел и мучился у доски. Рот – узкая линия. Это потом Таня от долгого мелькания по ящику огламурилась, стала как они все, и Апина, и прочие, а тогда она, на тех плакатах и в клипе том, была непонятная и прекрасная, вроде и некрасивая, а красивей всех.

Вот эта Светлана ужасно была на неё похожа.

И брови, которых почти и нет, и глаза с раскосинкой – только не тёмные они были, а блестяще-серые, как селёдочий бок, – и геометрическое лицо. Смотрела серьёзно, сурово – не только на Мишу, на весь мир вокруг. Сама пигалица, со школьницу росточком, волосы едва-едва покрывают голову – одуванчиковый пух. Уже не девочка, но моложе, свежее Миши – и свежесть эта так ему теснила грудь, что он едва не задыхался.

Сама важная, неприступная – как за такой поухаживаешь? Миша, конечно, пытался. И цветы ей таскал по триста рублей из санаторного киоска, и за ужином предлагал подлить компоту из своего стакана, и даже пытался на культурные темы поговорить – о литературе.

– Вы, Светлана, читать любите? – спросил он как-то раз, завидев её в коридоре с книгой: судя по названию, фантастической, такие он ещё как уважал, мог почитать после работы. Правда, про эту он не слышал – какой-то «Заповедник гоблинов», – но всяких гоблинов, орков и попаданцев он знал, конечно.

Светлана мелко, с неохотой кивнула.

– А вы читали такую книгу – «Самец взъерошенный»?

Светлана молча захлопнула книгу и пошла вон из коридора. По названию, может, не поняла, что фантастика с попаданцами, гадал потом Миша. Решила, похабщина какая-то…

– Вы на неё не обижайтесь, – утешала Светланина мама, женщина в годах. – В голове у неё какие-то сдвиги, и с детства такая. Знаете, как таких в интернете теперь называют, я на вуман.ру узнала? Принцеждалка! Ну вот и ждёт, и со школы такая, и всё не дождётся никак. Помню, подружки её все кто на танцы, кто в поход – ну, понятно, чем они там в походе занимаются, – а эта всё дома сидит, в компьютере своём… И работу-то нашла не в офисе, как все люди, а тоже дома – рисовать за компьютером. Ну, получает нормально, не спорю, но только разве ж это жизнь? А вообще говорят, что все они теперь такие. Это всё из Японии пошло, я в телевизоре слышала. Они там уже вымирают…

Миша на всё это вежливо кивал в определённом ритме – по кивку через каждые десять слов – и слушал не особо, потому что легко в таких разговорах терял мысль: и собеседника, и свою. А его мысль была – Светлана.

Три раза в неделю, в семь десять вечера, выйдя с работы, звонила жена, и приходилось слушать, как какая-то корова с работы охомутала шефа-козла, как Эльзочка заболела простудой, а Олафчика вырвало в детском саду. Трудно было выбрать более неподходящие имена тёмненькой, в него, Эльзе и длинному, ростом с первоклассника, Олафу. Выбирала, конечно, жена. Миша надеялся, что хотя бы детей он любит, потому что они, во-первых, дети, а во-вторых, ничего ему пока не сделали, но точно он не был уверен. Когда дети, особенно Олаф, лезли чмокаться, обмазывая ему щёку слюной, он украдкой утирался рукавом, а рукав потом вытирал о брюки.

Жена говорила минут пятнадцать, в хорошие дни – десять. Миша не слушал и кивал, хотя и знал, что жена не видит. Ему иногда хотелось спросить, как там мама с папой, потому что сами они звонить не могли: папа новые телефоны не понимал, а мама вообще уже ничего не понимала. Всё было страшно, что жена и её мать обижают их, не меняют маме подгузник и не докладывают папе каши, но Миша не спрашивал, потому что знал, что жена всё равно, если что, правду не скажет, а вдруг потом ещё и сорвётся на стариков. Поэтому он про это просто тихо молчал, и, когда он думал об этом, ему делалось совестно, что он в санатории. Он давно уже сам не ездил отдыхать, только семье покупал путёвки – и сейчас бы не поехал, если б на работе не заладили, что надо пролечить осложнения после короны. Миша несколько дней отнекивался, но в душе ему тогда всё-таки захотелось отдохнуть – не от работы, от семьи.

В последний вечер он нашёл Светлану во «ВКонтакте» по редкой её фамилии и по фотографии. Просмотрел её страницу – там почему-то всё были картинки с котами и все с ошибками, и Миша поразился, неужели же Светлана не видит этих ошибок и не знает, что нет в русском языке слова «рыбовое», – и сообщества, на которые она была подписана: в кружочках-обложках всё были какие-то мультяшные рожи плоскомордых девочек или, опять же, коты, и ничего не было про женственность, материнство или политику, как у жены. Но Мишу и это ребячество не по возрасту не смешило, а будто ещё сильнее очаровывало. К тому же он тоже любил котов и в принципе не имел ничего против плоскомордых девочек.

Он долго, как школьник перед первым поцелуем, мялся, решался, а потом всё-таки написал ей в личные сообщения. Долго выбирал красивый смайлик, чтобы послать, – развязный кругляш, шлющий воздушный поцелуй, выглядел слишком пошлым, навязчивым, протягивающий ладошки для обнимашек кругляш казался похабно распустившим руки. В конце концов Миша остановился на котике с сердечками в глазах, потому что Светлана любила котов, и написал: «Привет)))) Как дела?;)»

Несколько часов он потом бегал к телефону и смотрел, ответила она уже или нет. Но его сообщение всё ещё висело одиноко на голубом фоне, нетронутое Светланой.

После ужина, когда время двигалось к десяти и Миша уже окончательно утратил надежду, телефон пипикнул новым сообщением. Светлана писала почему-то без пробелов между всякими точками и так далее, видимо, торопилась: «Привет. Как дела? Не хочешь, погулять сегодня?» Миша прочитал это и обалдел от счастья.

Они договорились на одиннадцать, но он зачем-то вышел раньше, ходил под фонарём и смотрел, как ездит по земле его длинная тень. Хотелось курить, но он так спешил, что оставил сигареты в номере, поэтому, чтобы обмануть мозги, слегка пожёвывал язык. Язык был невкусный.

Шло время, уже было одиннадцать, но Миша пока не волновался – десять лет назад жена объясняла ему, что девушки всегда опаздывают и если ты её за это упрекнёшь, будешь козёл. А Миша хотел быть не козёл. Скучно ему не было, потому что он всё думал и немножко волновался.

Потом уже наступило полдвенадцатого, и вот тут Мише стало неуютно. Вокруг не было ни души, только темнота, ветер и свет фонаря – раз вдали мелькнула какая-то фигура и скрылась среди деревьев, но там по силуэту сразу было видно, что не Светлана, и у Миши потому от этого силуэта даже сердце не трепыхнулось. Он слушал, смотрел, но больше по окрестностям ничего не шевелилось.

В двенадцать Миша всё ещё там стоял и так вертел шеей по сторонам, что заболела голова, а может быть, болела она и по другой причине. Очень хотелось, чтобы Светлана вышла откуда-нибудь из-за куста, вся неземная и загадочная, не осознающая даже, что опоздала, но Миша уже печёнкой чувствовал, что этого не будет. Он пытался писать ей во «ВКонтакте» много раз, но она уже не читала и туда не заходила.

К часу стало холодно, он перестал стоять и начал ходить. К двум присел на ближнюю скамью.

К трём он уснул и проснулся в четыре, обалдевший и усталый, беспокоясь, что мог за это время пропустить её.

К шести открывался магазин за оградой санатория. Миша пошёл туда, купил водки и напился.

Вечер

Любовная жизнь у Любови была бурная, но несчастливая. Один урод, другой, третий: уроды отличались цветом волос, телосложением, любимыми словами-паразитами и способами мотать нервы, но от всех них было одинаково пусто и муторно внутри, и болело, и раздирало. Один из уродов оставил в ней кусок себя, а сам другим куском валялся на диване семь лет, пока она не нашла в себе силы выпереть его вон.

Дочка тогда была совсем другая – маленькая, тёплая, доверчивая, она подползала к материному краю кровати и тыкалась щекой в её плечо, повторяя: «Ты, мамочка, полюби меня, ты, мамочка, полюби меня». – «Да куда уж больше любить, Светочка, – шептала или, может, думала Любовь, засыпая. – Так, как я тебя люблю, тебя никто никогда на свете не полюбит. Светочка-светик, Светочка-цветочек, Светочка-свисточек…»

Потом Светочка выросла, стала острой, костистой, неласковой, не хотела больше быть ни цветочком, ни свисточком, ни даже Светочкой. «Я теперь Лана, – сказала она, – мне это имя нравится больше. Мам, пожалуйста, зови меня так». Это имя казалось каким-то чужим, нерусским, её нескладёхе это имя не шло, как одежда не по размеру. Но на Свету она теперь огрызалась, глаза пучила, так что около лет семи уже Любовь звала дочь Светланой. Это имя тоже было почти чужое, холодное, безликое: так могут звать телефонного оператора, продавщицу, парикмахершу, кого угодно. И Светланино «мама» казалось таким же холодным, неживым. Просто жили зачем-то друг с другом две одинокие женщины, ничем особенно не связанные.

Наверное, и в этот санаторий надо было ехать Любови одной, предлагала же Светлана, мол, давай я тебе одной оплачу, а сама дома посижу. Так нет же, совесть глупая заела, стыдно стало одной за Светланины деньги. А теперь вот мучились обе, и неприятно было постоянно видеть рядом это безброво-насупленное лицо.

Конечно, Любовь не воображала, что, не будь тут Светланы, Михаил мог бы обратить внимание на неё. Не мог бы. Она старая, со взрослой дочерью, неликвид. У Светланы-то уже последние годки молодости доживаются, что уж о себе говорить. Но только понимать-то Любовь всё это понимала, а сама была влюблена так, как с института не бывала – совершенно по-дурацки, по-девчоночьи.

Она посматривала на него каждый раз, когда они сидели вместе в столовой, а он смотрел либо в тарелку, либо на Светлану, и даже на процедуры старалась записаться на те же, что и Михаил, чтобы пересекаться с ним в очередях, а иногда, если повезёт, и в самом кабинете. Заговорить тоже пыталась много раз, правда, каким-никаким успехом пользовались у него только разговоры о Светлане. Что о ней ему говорить, Любовь особенно не знала – пробовала как-то утешать, мол, вы уж не переживайте, что она вам козью морду делает, такая вот уж она уродилась… Веселее от этого Михаил, конечно, не делался, и жалко было смотреть на то, как у него при одном только взгляде на Светлану мучительно краснели лоб и носовые пазухи, точно после прогревания.

Непонятно было, чем таким он для Светланы нехорош: мускулистый, с пропорциональным широким телом, приличный, незапущенный, видно, что не особо пьющий. И готов ради неё на всё – таскал ей цветочные веники, не бросал бессмысленные попытки разговориться, – а она всё воротила нос. И ещё непонятно было, почему у неё выросла такая дочь: некокетливая, с головой, вжатой в плечи, без косметики на лице. Да и на что там зариться-то было Михаилу, кроме нетронутого старостью тела?

Любовь как-то заранее вызнала, что первого августа Михаил уезжает, стала думать, что можно было бы сказать ему на прощание и как его утешить, но так и не придумала. Вечером тридцать первого июля она посмотрела телевизор, поразгадывала кроссворд и ничего не смогла угадать, потом стала пить чай и посасывать чайную ложечку, потому что ничего не было к чаю. Но и ложечка не отвлекала. Хотелось взяться за телефон, почитать, что там пишут про Пугачёву и какие выложили новые видео с рецептами, но она на отдыхе интернет не включала – какой тут отдых, когда излучение это в глаза идёт. В офисе начитаешься ещё про Пугачёву, строго сказала себе Любовь и взяла сама себя за руку другой рукой, чтобы не тянуться к телефону и мыслями тоже не тянуться к тому, к чему не надо.

– Михаил уезжает завтра, – всё-таки сказала она зачем-то вслух и тут же пожалела об этом. Светлана посмотрела на неё чужими усталыми глазами.

– Да и слава богу, – сказала она с раздражением. Она уже была в постели, её пушистая голова высовывалась из-за холма одеяла. – Он мне написал сегодня в вк, представляешь? Это просто жесть.

– Ну так ты и ответь ему, – Любовь старалась смотреть мимо Светланы, куда-нибудь в окно. – А то неприлично же.

– Неприлично написывать незнакомым людям. – Голова нырнула под одеяло. – Спокойной ночи, мам.

Ещё некоторое время Любовь сидела, бряцая ложечкой о блюдечко, и смотрела, как дрожит одеяло от дыхания Светланы. Потом она встала, взяла Светланин телефон и зашла на сайт «ВКонтакте».

Раньше она никогда не трогала вещи дочери, уж тем более не лезла в личное, и касалась теперь телефона осторожно, точно Светлана была сыщиком и могла вычислить её по отпечаткам пальцев. Она не знала, как вообще осмелилась написать ему от Светланиного имени, но понимала частью сознания, что задумала это сразу же, ещё до того, как взяла телефон, ещё до того даже, как уснула Светлана. Она и страха не чувствовала, когда печатала – одно только счастье, бесконечное счастье.

Потихоньку, чтобы не разбудить Светлану, Любовь стала собираться. Она долго выбирала, какое из двух платьев ей надеть, долго красила губы помадой у зеркала, потом стирала, красила другой. Из номера она вышла настолько тихо, насколько это было возможно на таких высоких каблуках.

Летние вечера намного прохладнее летних дней, и Любовь очень замёрзла в своём платье с коротенькими рукавами и открытыми коленками. Комары атаковали со всех сторон, зачесались даже надёжно прикрытые платьем лопатки. Любовь шла по дорожке мимо корпусов санатория, мимо питьевого бювета и фитобара, мимо кособоких медвежат и других скульптур санаторного недопарка, шла от фонаря к фонарю до тех пор, пока не увидела ещё издалека широкую длинную спину Михаила. Вот тут-то страх и пришёл.

Любовь точно спала всё это время и наконец очнулась к своей мучительной жизни, и ужасно хотелось уснуть опять, а это было уже невозможно. Как она вообще это придумала, как могла на это решиться? Зачем она стала писать ему, зачем наряжалась, как дура, оголяла свои венозные коленки? На что она вообще надеялась? Очень осторожно, чтобы Михаил, не дай бог, не обернулся, Любовь отступила назад, развернулась и побрела обратно к своему корпусу.

В номере она долго, тщательно смывала с лица косметику, потом зашла в темноту комнаты, удалила из Светланиного телефона своё сообщение и замуровала себя в одеяло. Чтобы не разбудить Светлану, она прикусила его колючий край, и рот наполнился шерстью.