Читать книгу: «Затмение»

Глава 1

Пролог

Я помню Солнце

Не как факт, не как строчку из учебника — их давно не печатают, — а кожей. Плечами, на которых когда-то шелушился загар. Глазами, которые щурились, даже когда я просто выходил за утренней газетой. Помню, как Анна ругала меня за то, что я забываю надеть Эмили панамку, и как пах разогретый асфальт после короткого июльского ливня.

Теперь это звучит как легенда. Дети, рождённые после Смещения, не верят нам. Они слушают, конечно, но в их глазах тот же вежливый взгляд, с каким мы когда-то слушали рассказы о войне от стариков, которым самим едва ли было за сорок. Для них Солнце — это миф. Что-то вроде Атлантиды или Эдема. Место, куда нельзя вернуться, а значит, незачем и помнить.

Но я помню.

Я помню то утро, когда всё случилось. Не было ни взрыва, ни трубящего архангела, ни огненного дождя — ничего из того, что обещали нам священники и режиссёры-катастрофисты. Земля просто... вздрогнула. Едва заметно. Как поезд, который переходит на соседний путь. Анна не проснулась. Эмили перевернулась на другой бок, причмокнула губами во сне. А я стоял у окна с кружкой растворимого кофе и смотрел, как свет медленно, почти неохотно, начинает убывать. Не гаснуть. Именно убывать — словно кто-то прикрывал небесную диафрагму.

Сначала мы думали — облака. Потом — затмение. Потом — что угодно, кроме правды, потому что правда была слишком велика, чтобы уместиться в человеческом сознании за одно утро. Орбита изменилась. Планета сошла со своего миллиардолетнего пути, как сходят с ума — тихо, без предупреждения, и никто не знал, почему. Никто не знает до сих пор.

Когда учёные — те, что ещё выходили в эфир, — перестали говорить «мы работаем над решением» и начали говорить «мы не понимаем природу явления», вот тогда закончилась первая эпоха. Эпоха До. И началась вторая — та, которую позже назовут Затмением.

Я много думал о словах. О том, как мы их выбираем. «Затмение» — звучит почти красиво, правда? Что-то временное. Что-то, что обязательно проходит. Луна закрывает Солнце на минуту, на две, и вот уже край вспыхивает бриллиантовым кольцом, и всё возвращается. Но это не такое затмение. Это затмение навсегда.

Солнце никуда не делось. Оно всё ещё там — бледный кружок, который можно разглядеть в телескоп, если у вас есть телескоп и если небо достаточно чистое. Но его свет почти не достигает нас. Он рассеивается где-то по дороге, как письмо, которое не дошло до адресата. Мы видим звезду, но не чувствуем её.

В первую зиму, — а зима теперь всегда, просто мы различаем «холодный сезон» и «очень холодный сезон», — в первую зиму вымерзло всё. Пшеница. Леса. Птицы. Кошки и собаки, которых не успели взять в дома. А потом начали вымерзать люди. Не все сразу — человеческий организм оказался выносливее, чем мы думали, — но достаточно, чтобы города опустели на треть, потом наполовину, потом почти полностью.

И вот тогда проявилась странная особенность нашего вида. Осознав, что спасать уже некого и нечего — ни детей, ни будущего, ни самой идеи завтрашнего дня, — люди отбросили свои оковы. Закон оказался совершенно не нужен. Не потому, что кто-то отменил его декретом, а потому, что он перестал работать. Как часы, у которых кончился завод. Когда нет завтра, нет и ответственности перед завтрашним днём. Нет наказания, которое было бы страшнее того, что и так наступит.

Началась эпоха Затмения… не в астрономическом смысле, а больше в фиолосовском. Эпоха, в которой единственной валютой стало забвение людей.

И тогда же появились они. Те, кого я теперь выслеживаю. Распространители запретного счастья, организаторы прощальных вечеринок — называйте как хотите. Они не убивают. Формально. Они просто предлагают людям то, чего те и сами ищут: лёгкую смерть, обёрнутую в красивую бумагу. Препараты, которые дают последние несколько часов эйфории. Или один час — в зависимости от дозы и кошелька. Запах весны. Вкус яблока с дерева, а не из консервной банки. Ощущение солнечного тепла на лице.

Говорят, что это милосердно. Говорят, что в мире, где всё равно все умрут, дать человеку уйти счастливым — не преступление, а услуга.

Я так не считаю.

Не потому, что я верю в мораль. Мораль — это тоже роскошь мёртвого мира. Не потому, что я верю в закон — я сам когда-то был законом и знаю ему цену. А потому, что я слишком хорошо помню, как выглядит жизнь. Настоящая. Не галлюцинация, не химическая грёза, не красивая обёртка. А жизнь — с её болью, страхом, потными ладонями, бессонными ночами и редкими, почти невыносимыми моментами счастья, которые невозможно воспроизвести в лаборатории.

Я помню, как Анна смеялась запрокидывая голову, совершенно не заботясь, как она выглядит со стороны. Я помню, как Эмили впервые поймала солнечного зайчика зеркальцем и побежала показывать мне: «Папа, смотри, я держу свет!» Никакая «Аврора», никакой синтетический рай не воспроизведут этого. Они могут дать только тень, только эхо — и этого эха достаточно, чтобы люди добровольно отдавали последнее, что у них есть.

Своё дыхание.

Поэтому я всё ещё здесь. Поэтому я всё ещё выхожу в рейды — один, иногда с молодыми, которые почему-то решили, что у меня есть чему поучиться. Я ловлю их — этих продавцов покоя. Не потому, что верю, что спасу мир. Мир уже не спасти. А потому, что я хочу, чтобы последний человек на этой замерзающей планете умер не в химическом забвении, а глядя в глаза тому, кто рядом. С болью. Со страхом. Но по-настоящему.

Та ночь, самая длинная в году, не была особенной. Таких ночей у меня были сотни. Сигнал поступил из заброшенного особняка на окраине, где температура была на добрых десять градусов ниже, чем в центре, а в центре и так было минус тридцать. Я проверил оружие, надел второй слой термобелья и вышел в темноту.

На полпути начался снег. Не тот красивый снег из рождественских открыток, а колючий. Я шёл, прикрывая глаза рукой, и думал о том, что когда-то люди мечтали о белом Рождестве. Теперь каждый день — белое Рождество, и никому это не в радость.

Особняк светился. Хотя электричества в том районе не было уже года полтора. Свечи. Десятки свечей в каждом окне. Изнутри доносилась музыка что-то, классическое, я не сразу узнал, потом понял: Бах.

Я остановился у входа. Поправил воротник. Проверил фотографию в нагрудном кармане — старый ритуал, которому я не изменял ни перед одним рейдом.

И вошёл.