Читать книгу: «Большого Сердца путь»

Обложка Юлия Бадакова

© Данила Линдэле, 2026

ISBN 978-5-0069-0496-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Прежде, чем начать…

Когда мне было 28 лет, я встретил девушку. У нее была трехлетняя дочка с потрясающими кудрявыми волосами. И как-то, среди абхазских гор, мы ночевали в моем микроавтобусе. Тогда я путешествовал на нем вместе с бродячими артистами. В тот вечер я все никак не мог заснуть. В нескольких сантиметрах от меня мирно спал маленький ребенок, а я крепко обнимал его маму. Это был очень счастливый момент. Меня постепенно наполняли неизвестные мне чувства. Мне даже пришлось выйти из машины, чтобы никого не потревожить — мое тело дрожало, и меня буквально разрывало изнутри.

Шел дождь. Я, натянув на голову черный капюшон, стоял на маленьком мостике через горный ручей. Я поднял голову к небу и чувствовал каждую каплю, которая падает мне на лицо. Чувства действительно разрывали меня, а потом вылились слезами абсолютного счастья и благодарности. Я чувствовал то, что сложно объяснить словами. Будто оказался един с собой и со всем миром, потеряв чувство времени и пространства.

Я прекрасно помню, как в тот момент безмолвно благодарил Жизнь за каждую прожитую секунду. Не только за приятные моменты, за которые очень легко благодарить, а за все — за всю боль, которую причинял и я, и мне. За все лишения, трудности и невзгоды, которые встречались на моем пути. За все удары судьбы и за все то, что в нашем мире принято называть «несчастьем» и «горем», а на деле — мощнейшая энергия для внутренней трансформации и духовного роста. Я благодарил каждого встреченного человека, каждый прожитый миг… В тот момент я четко осознавал: все, что когда-либо было в моей жизни, привело меня в это самое мгновение. В мгновение, где меня будто перебросили в другое измерение, за пределы ума и материи. Перебросили туда, где, я, лишившись телесной формы, влился в бесконечный поток искрящейся сине-золотой энергии Жизни. В мгновение, где прошлое осталось в прошлом, будущее еще не наступило, и всем своим существом я пребывал в настоящем, испытывая безвременное блаженство, благодарность и счастье. Я чувствовал свет в груди и единство со всем миром, с каждым живым существом. Чувствовал весь мир внутри себя и себя во всем мире, стоя на маленьком мостике через горный ручей посреди страны души…

Эту книгу я начал писать до этого события. Как и многое из того, о чем вы здесь прочитаете. Словно я сам себе предсказывал будущее, описывая не столько события, сколько пережитые чувства.

И в этой книге я еще раз хочу сказать «Благодарю» всем людям, всем чувствам и всем событиям, которые были в моей жизни, не разделяя их на черное и белое. И особенно хочу выразить благодарность своей семье. Матери и отцу, которые подарили мне эту жизнь. Дедушке, рядом с которым я всегда чувствовал то, что находится за пределами привычного понимания. Даше, благодаря которой началось долгое путешествие вглубь себя, и которой уже давно нет с нами. Танечке, которая открыла мне новый мир. Асе, которая внесла неоценимый вклад в редактирование первоначального текста и придумала книге самое подходящее название. И всем тем людям, которые встречались на пути, какой бы опыт мы друг другу не дарили. Ведь именно благодаря этому опыту мы открываем сердце и освобождаем от эгоистичной шелухи душу, становясь все ближе к реальности, которую рано или поздно познаёт каждый.

И прежде, чем вы начнете читать эту книгу, хочу предупредить, что это не просто книга. Здесь нет ни одной мысли, о чем бы человечество не знало на протяжении тысяч лет. Нет секретных методик успеха и обещаний, что завтра вы проснетесь другим человеком. Все истины, написанные здесь, стары как мир. Но в этой книге есть состояние, и поэтому она — книга-трансформация, книга-медитация, книга-зов. Она будто соткана из снов и проносит по совершенно разным мирам, временам, эмоциям и чувствам. Это книга-погружение, которая ведет от самой глубокой боли к открытию сердца, от внутренней тюрьмы к внутренней свободе, от ума к душе, от взрослого к ребенку. Книга, которая для кого-то может стать еще одним шагом к обретению внутренней целостности. А кто-то может сказать — «что за бред», и закрыть ее.

Эту книгу не нужно читать умом. Ее не нужно анализировать, сопоставлять и пытаться понять, особенно с помощью логики. Если вы действительно хотите получить от этой книги пользу — постарайтесь ее почувствовать. Читайте — просто читайте. Отключите свой ум и безоценочно наблюдайте за тем, что с вами происходит. А еще вы можете задать себе вопрос, на который хотите получить ответ при прочтении. Это работает — проверено неоднократно. И тогда, быть может, мы сможем проделать с вами Большого Сердца путь, вместе пройдя через грубую изменчивую материю, чтобы освободиться от нее и достичь состояния единства со всем живым. А за взрослой серьезностью нащупаем своего внутреннего ребенка, с которым просто необходимо подружиться, чтобы сделать еще один маленький шаг на пути к реальности, играя вместе с Жизнью, а не боясь ее.

P. S. И еще одна очень важная вещь… В этой книге нет реальности. И любые совпадения всего лишь плод воображения. В наших снах каждый видит мир по-своему.

Часть 1. В лабиринтах ума

Мне все это кажется, или я действительно сплю?

— И давно он так сидит? — спросил Белый Халат, прищурив глаза.

— Несколько дней точно, — ответил другой Белый Халат, будто в этом нет ничего необычного.

Они смотрят на меня сквозь стекла своих очков и придумывают объяснение моему поведению. Ведь им кажется странным, что десятилетний мальчик просто сидит посреди детской комнаты, в которой резвятся дети. Но при этом они совершенно равнодушны к моим редким разноцветным волоскам, которые растут посреди лысой головы, и их ничуть не смущает непрерывно вращающаяся гипнотическая спираль вокруг правого глаза.

Время от времени Белые Халаты подходят ко мне и о чем-то спрашивают. Их что-то беспокоит, поэтому они беспокоят меня. Они волнуются из-за моего присутствия. А может быть из-за моего отсутствия. Но я молчу. Мне не хочется им отвечать. Мне очень нравится говорить, но не о том, о чем говорят они. Их разговоры мне неинтересны.

— Где его родители? — спросил Белый Халат.

— Там же, где и все, наверное. Строят пирамиды, — ответил другой Белый Халат. — Я точно не знаю. Он словно появился из ниоткуда.

Возможно, скоро кто-то из Белых Халатов сядет напротив меня и начнет стучаться в закрытую дверь, изображая заботу. Но правда в том, что ко мне не надо стучаться. Я открыт. Стучаться некуда. Они видят дверь, которой нет.

— Другие дети как-то на него реагируют? — спросил Белый Халат.

— Сначала они смеялись, потом стали задирать, но не видя реакции, оставили в покое. Время от времени к нему подходит кто-нибудь и что-нибудь спрашивает. Иногда он отвечает, — равнодушно сказал другой Белый Халат.

— И что он отвечает? — спросил первый. В его словах появился интерес.

— Ничего особенного. Они как будто заново знакомятся каждый раз. И при этом говорят так, будто знают друг друга много лет, — все также невозмутимо ответил другой Белый Халат.

— Приведите его в мой кабинет, — распорядился первый.

Мы одни в кабинете главного Белого Халата. Он выглядит очень серьезным и озабоченным. Он словно окружен дымкой. Если присмотреться, на стенах можно разглядеть персонажей из мультфильмов: Халаты почему-то думают, что детям от этого лучше. Справа от меня, в углу, яркие игрушки, цветные карандаши и детские рисунки. Белый Халат не видит, как все это шевелится, но я чувствую, что в комнате, кроме нас, присутствуют невидимые, неслышные дети. Они рисуют миры других Белых Халатов, которые находятся тут же, но в других слоях этого сна. Я мысленно улыбнулся детям и почувствовал, как мне улыбаются в ответ. Сколько же миров они создают прямо здесь и сейчас! И сколько же их разрушают.

Я снова разглядываю грузную фигуру Белого Халата и начинаю заливисто хохотать от контраста его серости, серьезности и царящего вокруг многообразия. БХ недоумевает, но молчит. Не знаю, понял бы он причину моего смеха, увидев себя со стороны. А пока что он выглядит как погода за окном — пасмурно. Как хилые растения на подоконнике. Как его скучный стол с кипами пыльных бумаг.

А я сижу в розовом кресле, похожем на яйцо, и болтаю ногами. В мире Белых Халатов я был уже много раз, но почему-то всегда искренне смеюсь от вездесущей серьезности.

Обычно меня пытаются разговорить, если я молчу. Так было со всеми Белыми Халатами. Но не с этим. В глазах этого БХ мерцает едва заметный огонек, что я вижу в глазах тех детей, с которыми иногда заговариваю. Мы были знакомы еще до этой встречи, но об этом помню только я. А он все никак не задаст вопрос, на который я хотел бы ответить. Сегодня снова не тот день, когда я хочу говорить сам.

— Над чем ты смеялся? — строго спросил Белый Халат.

Молчу. Болтаю ногами.

— Ты знаешь, почему ты здесь? — продолжил он.

Пустой вопрос. Молчу. Болтаю ногами.

Кажется, в своей голове Белый Халат перебрал уже много вопросов и изрядно позлился. Но что-то его зацепило. Он боится меня спугнуть. Боится обрезать тонкую нить между мной и собой, которую, как ему кажется, он нашёл. Он и правда ее нашел. Только не со мной, а с собой. Что-то незримое, едва уловимое… То, что можно только почувствовать, но не объяснить. То, что в его мире называют фантазией, но для меня — вполне осязаемая реальность.

— Хочешь я расскажу тебе свой сон? — наконец, мягче спросил Белый Халат.

А вот это уже становится интересным. Я люблю сны — в них многое сокрыто.

«Да» — спокойно сказал мой внутренний голос. «Да» — услышал я свой собственный голосок мгновение спустя. Сновидец слегка дернулся, словно получил легкий удар током. Он уже не ожидал, что я отвечу. Честно говоря, я и сам не ожидал. Обычно Белые Халаты хотят открыть меня, а сейчас один из них приоткрылся сам. Сновидец сделал вид, что ничего не произошло.

— Это был очень долгий сон, хотя спал я, кажется, часа три, не больше. Но по ощущениям будто прожил целую жизнь, — сказал Сновидец. — Мне приснилось, что я родился в тюрьме. Я не знал, что это тюрьма, и потому долгое время не замечал ее. Думал, что это мой дом, и жил так, как было принято у заключенных. Говорил на их языке, ел их еду, жил по их распорядку и правилам. Я совершенно не задумывался о том, что за пределами тюрьмы есть и другой мир. Точнее сказать, огромное количество других миров, о которых я узнал позднее.

В какой-то момент я увидел решетки на окнах. Привычный мир рухнул, и я понял, что нахожусь в заточении. Причем в заточении добровольном: насильно в тюрьме никого не держали. Но и выбраться из нее было чертовски сложно. Какие-то невидимые нити связывали меня по рукам и ногам, закрывали глаза и уши, тянулись со всех сторон, создавая кокон, едва пропускавший свет.

Во сне я отчетливо понимал: жизнь, которой я живу, не стоит того, чтобы жить. Я все больше осознавал себя запрограммированным существом, лишенным воли. Кем-то, кто думает, что живет, а на деле просто существует, отдавая свою жизненную энергию неизвестно куда и зачем. Но где-то глубоко внутри я все же чувствовал другого себя, рвущегося на свободу. И это казалось мне настоящим! Внезапно мое желание жить вырвалось наружу. Мне захотелось своего, а не навязанного кем-то. Я хотел играть в свою игру, а не исполнять чужие роли. Но сомнения съедали меня, и я уже не понимал, что такое «мое» и «чье-то», где «моя игра», а где «чужая», что такое «свобода», «жизнь». Желание жить угасло до тлеющего уголька в считанные секунды, и я остался один на один с пониманием того, что ничего о себе не знаю.

Слова лились из Сновидца сплошным потоком, как будто он, наконец, смог высказать всё то, что его давно терзало. Я люблю такие беседы. Люблю, когда человек выходит за рамки своего образа и искренне делится переживаниями, вкладывая в них не только смысл, но и чувства. Тогда и я вступаю в диалог. Правда, настоящего смысла в его словах было немного — Сновидцу предстоял очень долгий путь, где все его мировоззрение еще не раз кардинально изменится, пока не разрушится окончательно, и он хоть что-то да начнет понимать. А, точнее, окончательно смирится со своим непониманием.

— А как там в твоей тюрьме? — с интересом спросил я. — Где она была?

— Она была… повсюду. Там было полным-полно лагерей, где в тесноте и обиде жили миллионы заключенных. Лагеря состояли из связанных друг с другом башен и пирамид, чьи верхушки терялись в каком-то чаде. Оттуда день и ночь доносились нескончаемые крики, плач и нервный хохот. А из-под стен в бескрайние поля текли зловонные реки. Все чистое, что попадало в лагеря, очень быстро превращалось в отраву — словно горный ручей, протекавший через мусорную свалку. А то прекрасное, что иногда можно было услышать или увидеть, мгновенно терялось в очередном всплеске нескончаемой агонии.

Но почему-то все это не казалось таким страшным. Наверное, потому что внешне все выглядело совсем иначе. А еще люди… многие люди в этом сне невинно улыбались, стараясь ничего не замечать. Даже своих слез.

Сновидец замолчал. Он взял со своего стола карандаш и начал вертеть его между пальцами.

— Как тебе там было? — спросил я. Мне было действительно интересно. — Тебе было плохо или хорошо?

— Не знаю, — сказал Сновидец и запнулся. Карандаш упал и куда-то закатился. Пальцы нервно забарабанили по столу. — В этом месте не было плохо или хорошо. По-разному бывало. Но чаще всего там просто безнадежно было. И каждый был сам за себя. Несмотря на то, что был связан с другими крепкими оковами…

А на плечах мы несли один Груз на всех, — как будто только что вспомнил Сновидец.

— Груз? — переспросил я.

— Да, Груз. — произнес Сновидец и поморщился. — Не могу вспомнить, как он выглядит. Помню лишь то, что мы несли его неизвестно куда и непонятно зачем много лет. Мы считали, что без этого Груза вообще невозможно жить: как только мы скинем его с себя, то очень скоро умрем. Груз был нашей защитой. Груз был нашим прикрытием. Груз был нашей силой и нашей слабостью. И… нашим оправданием. Чтобы не делать ничего другого.

— Тебе было тяжело нести этот груз? — спросил я с некоторым сочувствием.

— Очень тяжело. — Сновидец вздохнул. — Я хотел, чтобы Груз был легким, а дорога — простой. Но это были только мечты. На самом деле Груз становился тяжелее с каждым шагом. Мы постоянно месили ногами грязь, увязая в ней всё глубже. И очень многие из нас, сгибаясь от непосильной тяжести, пытались водрузить свою ношу на плечи кого-то другого. Но если одному становилось легче, то другому — тяжелее. И на фоне чьей-то легкости мы еще больше ощущали собственную тяжесть. А если видели, что кому-то было тяжелее, чем нам, то чувствовали себя легче. И даже порой улыбались от этого.

Кажется, Сновидец не заметил, как начал превращать свое «я» в «мы». Но я заметил, как перестал болтать ногами, полностью погрузившись в его сон.

— И все-таки что ты видишь, когда говоришь «груз»? — поинтересовался я.

— Я не вижу Груз. Он какой-то неуловимый. Но вижу, как сверху Груза стоят черные фигуры. Они похожи на людей, — сказал Сновидец.

— Какие они?

Сновидец прищурился и стал говорить в настоящем времени.

— Чем-то похожи на надзирателей в тюрьмах. Но при этом такие важные, строгие, уверенные в себе. Руки держат за спиной, лица постоянно меняются. Но в глазах всегда блестит нескрываемая хитринка. Они все время что-то обсуждают между собой. Делают расчеты и прогнозы. И постоянно говорят нам, что нести Груз осталось совсем недолго. Еще чуть-чуть терпения, и все мы придем туда, где сможем расправить плечи и взглянуть на Небо. А чтобы это наступило как можно скорее, надзиратели постоянно указывают нам, как правильно нести свою ношу, кидают нам подачки и время от времени погоняют кнутами.

— Они тебя бьют, — констатировал я.

— Чаще всего за то, что мы сомневаемся в их правоте, — с обидой и злостью ответил Сновидец. — За то, что не позволяем относиться к себе иначе, чем нам бы того хотелось. За то, что мы считаем, что Груз нужно нести совершенно в другую сторону. Что по-другому нужно строить пирамиды, башни, стены!

В воздухе повисло напряжение. Сновидец продолжал говорить, а я закрыл глаза и полностью погрузился в его чувства. Зависть, злость, обида, несправедливость, беспомощность, одиночество, уныние, ненависть, месть, злорадство, высокомерие, покинутость, запутанность, ненужность, страх, сомнение, надежда — вот те чувства, что терзают его. Веревки, которыми его связал собственный ум. Сновидец не мог с ними совладать, и они построили вокруг него тот мир, о котором он говорит мне сейчас. Мир, который ему предстоит разрушить.

— Вот я вижу, что кто-то поднимается к надзирателям по Лестнице и пытается донести свое мнение, считая его очень важным, — слова Сновидца снова проявились в моей реальности. — А следом другой кто-то вступает с надзирателями в жесткие споры, пытаясь сбросить их с Груза и силой занять их место. Иногда Груз падает на землю, но заключенные тут же поднимают его на свои плечи и несут дальше. И, кажется, все это происходит одновременно. Но…

Сновидец резко прервал свой рассказ. Его глаза расширились от удивления, а вся агрессия внезапно исчезла.

— …никто не хочет избавляться от Груза, — сказал он и запнулся. — Ник… никто даже не думает об этом — настолько мы к нему привыкли! И чем дальше мы шли, тем чаще будут случаться эти споры и драки…

В речи Сновидца смешались все времена. Но он сам, одетый в белый халат, по-прежнему сидит за скучным столом с кипами пыльных бумаг. А напротив него я — мальчике — сижу в розовом кресле, похожем на яйцо, и снова болтаю ногами.

— Ну и как тебе живется среди этого?

— Хочется исчезнуть, сбежать куда-нибудь, — с болью ответил Сновидец.

— Почему? — спросил я.

— Мне здесь не нравится, — отрезал он.

Я наклонил голову немного в бок.

— А кем ты себя чувствуешь в этом сне?

Сновидец задумался на минуту, словно разглядывал себя изнутри.

— Чувствую себя маленьким ребенком. Я будто сижу на дне пустого колодца, где кишат змеи, и с надеждой смотрю наверх — туда, где иногда брезжит свет. — Сновидец поднял голову и уставился в потолок. Его глаза пусты. — Я всю жизнь надеялся, что однажды кто-то спустит оттуда веревку, и я смогу выбраться в новый мир. Туда, где нет всего того, что есть здесь. Но время идет, и ничего не меняется. Я все также сижу на месте. Трясусь от холода одиночества и вездесущих угроз.

Сновидец замолчал, понурив голову. На его глазах навернулись слезы, подбородок задрожал.

И вот мы уже не в его кабинете. Мы сидим в темной бетонной коробке на голом полу в свете единственной лампочки, свисающей с потолка. Ничто не может сюда проникнуть извне. И даже невидимые дети остались где-то там. Мы внутри — друг в друге — пожилой грузный мужчина в белом халате и очках и десятилетний мальчик в мятой пижаме, на чьей лысой голове растут редкие разноцветные волоски, а вокруг правого глаза вращается спираль, уводящая в вечность.

— Ты ходишь по кругу, как осел, привязанный к мельничным жерновам, — спокойно сказал мальчик. — Ты скрываешься в мире иллюзий, пытаясь уйти от реальности, но она находит тебя и там. А когда прятаться уже негде, ты начинаешь искать способ сбежать из своей тюрьмы.

— А ты откуда знаешь?

Бетонная коробка едва заметно задрожала.

— Я видел этот сон, — бесстрастно ответил мальчик.

— Как такое может быть? — спросил Сновидец настороженно.

— Мы все видим одни и те же сны. Хочешь вспомнить начало своего сна? — сказал мальчик и закрыл глаза, заранее зная ответ.

— Что там? — откуда-то издалека спросил Сновидец. В его голосе звучало любопытство.

— Я вижу себя. Чувствую, как отделяюсь от чего-то в бесконечное множество раз большего, чем я сам, и очень скоро мою цельность, невинность и безвременье начинает разрывать изнутри и снаружи. Я пролетаю сквозь многие жизни, и с каждой из них я становлюсь все меньше и беспомощнее. Бесконечно меняя формы, я раз за разом вижу смерть, и вместе с этим вижу неизбежность потерь и чувствую, что мне не нравится терять. Я не могу смириться с тем, что все является таким, как есть. В моем представлении все должно быть иначе — не так, как в реальности. Мне страшно. Страшно жить. Ежесекундная неизвестность за каждым поворотом сводит меня с ума. И желание все контролировать и властвовать ради ощущения безопасности становится только сильнее.

Я сделал вдох, погружаясь еще глубже в воспоминания.

— Все, чему я придаю хоть какое-то значение, порождает привязанность. Привязанность приводит к страданиям. Я понимаю это, но не принимаю. Я учусь контролю и становлюсь заложником этого контроля. Стараюсь облегчить свою жизнь, и становлюсь заложником облегчения. Ищу спасения в наслаждениях, превращаясь и в их пленника тоже. И тогда я придумываю Груз, водружаю его на плечи и говорю себе: «Неси. Только так ты спасешься от страданий».

Я встаю на путь избавления, в который искренне верю. Меня ведут исключительно благие намерения, произрастающие из страха и невежества. Но чем дальше я иду и крепче становлюсь, тем сильнее боюсь и все меньше замечаю это. Меня становится все больше и больше, и вот уже не только я, но и множество моих копий несут этот Груз. Мы не видим, куда идем. В нас нет доверия. Там, в глубине, нам постоянно страшно. Но нам надо идти, и тогда часть из нас забирается на Груз: одни должны нести, а другие — контролировать. Я чувствую, что разделяюсь.

Сновидец закрыл глаза. Теперь мы видим один сон. С этого момента он не только слышит меня, но и чувствует. И вспоминает этот сон вместе со мной.

— Нас много. Мы идем сквозь времена и пространства. Кто-то останавливается, смотрит на Небо и говорит: «Пришли!». Мы опускаем Груз на землю, расправляем плечи и тоже смотрим на Небо. Оно такое голубое. Нас греет Солнце. Мы вдыхаем свежий воздух, не думая больше ни о чем. Мы растворились, перестали существовать, утонули в океане безвременья.

Сновидец сделал глубокий вдох и его дыхание остановилось. Я не стал его беспокоить, позволив ему на мгновение раствориться в вечности.

— Но один из нас зацепился за мысль, и мы тут же возвращаемся обратно, — продолжил я.

Сновидец протяжно выдохнул.

— Мы вспоминаем о страхе, который взрастили. Об опасности, которая царит вокруг. О счастье, к которому должны стремиться. Мы снова сгибаем спины, водружаем Груз на плечи и начинаем возводить вокруг себя стены, чтобы защититься от угроз.

Ладони Сновидца непроизвольно сжались в кулаки.

— Страх все сильнее. Стены все выше и крепче. Мы настолько привыкли к ним, что уже не замечаем, что вообще что-то строим. И не видим, что страх с самого начала поселился вместе с нами — внутри нас. И именно он строит эти стены нашими руками.

Моя речь постепенно замедляется и кажется, будто время вот-вот остановится. Если бы в нашей изоляции были часы, каждая секунда казалась бы вечностью.

— Меня становится все больше и больше. С одними я объединяюсь. Других подчиняю. Третьих истребляю, желая вновь обрести целостность. С каждым шагом я пытаюсь создать другую реальность. Ту, где все под моим контролем. А для этого мне нужно постоянно расти. Таких как я должно стать больше — тогда и я буду сильнее.

У Сновидца выступили желваки на щеках — слышно, как скрипят его зубы.

— Я чувствую, как во мне растет ненасытный, вечно голодный монстр. Вижу, как он выходит из меня, и я преклоняю перед ним колени. Теперь есть я и он, и я не могу никуда от него деться. Отныне вся моя жизнь зависит от него. Теперь я кормлю не себя самого. Я кормлю монстра, а он дает мне все, что посчитает нужным дать. Но с каждым шагом ему нужно все больше и больше. И чем больше он становится, тем меньше ценит то, что его создает. Теперь мы все обязаны ему. Нам приходится следовать за ним, и я больше не знаю другой реальности, кроме той, что создает он. Мое творение живет собственной жизнью, и я окончательно потерялся в его мирах.

Сновидец вспоминает, я чувствую это. Мы парим в невесомости, погруженные в транс, и пропускаем в суть себя каждое слово, чтобы ощутить их смысл.

— Монстр все время голоден, и я остро чувствую его голод как свой собственный. Мне приходится постоянно думать о том, как его накормить.

Я превращаю себя в овцу, корову — и вот разрастаюсь до размеров стада. Мне приходится стричь, доить и резать себя самого — для него. Я внушаю себе, что мне нужен пастух, и всеми силами стараюсь забыть о том, что это я нужен пастуху. Мне страшно отрываться от монстра. Я слишком сильно связан со своим властным творением. Также, как и другие мои творения связаны с ним. От него зависит вся наша жизнь. А мы… Мы просто перестали помнить о вечности.

Краем уха я слышу протяжный, едва уловимый высокий звук. Сквозь закрытые глаза вижу яркую вспышку, а следом — маленький взрыв, будто где-то далеко вспыхнула звезда. Осколки стекла от единственной лампочки падают в пустоту, а вслед за ними летит мальчик в мятой пижаме, на чьей лысой голове растут редкие разноцветные волоски, а вокруг правого глаза вращается спираль, уводящая в вечность.

— Падай со мной, — почти шепотом сказал он пожилому грузному мужчине в белом халате и очках, который остался где-то в темноте. — Я покажу твой сон.

Впереди, в холодной темноте, вырисовывается серое здание из бетона, огороженное высоким забором с колючей проволокой. Оно стоит словно памятник непонятно чему среди бесконечных дождей. Вокруг него ходят одинаковые люди с оружием — они готовы выстрелить в любой момент. У них стеклянные глаза и грубая угрожающая походка, при виде которой хочется встать на колени и покорно опустить голову, признавшись во всех несовершённых грехах. На поводках они держат собак, которые внушают такой же страх и трепет.

Я посреди черного поля — совершенно голый. Хлещет холодный дождь. Тело дрожит. Под ногами некогда белый халат, втоптанный в грязь.

Из серого здания доносится механический голос, ни то мужской, ни то женский.

— ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СВОБОДНУЮ ОТ ИЛЛЮЗИЙ РЕАЛЬНОСТЬ.

Чувствую удар в затылок. Падаю на колени прямо в грязь. Оглядываюсь назад и вижу Сновидца. Он просто огромен и тоже раздет. Он смотрит на меня свысока с обезображенным от злости лицом.

— Ты — маленькая свинья, — рычит он, брызжа слюной. — Ты мешаешь мне жить!

Грязь летит мне в лицо, а следом я чувствую тяжелый удар ноги в солнечное сплетение. Не дав упасть, Сновидец хватает меня за волосы и тащит к серому зданию.

— Обожаю наказывать уродцев вроде тебя! — голос Сновидца полон уверенности и злорадства. — Сейчас посажу тебя в клетку и буду делать с тобой все, что захочу. И никто мне не помешает!

Я понимаю, что происходит, а потому спокойно наблюдаю за тем, как я кричу, плачу, дергаю ногами и держусь за руку Сновидца, чтобы он не вырвал мне волосы. Я умоляю его отпустить меня, но в ответ — лишь удары и оскорбления.

— Ты не уважаешь меня! Ты воруешь мою жизнь! Не боишься меня! Не кормишь! Обманываешь! — Сновидец со злостью плюнул в грязь. — Паразит! Вонючий кусок дерьма!..

Серое здание все ближе, голоса оттуда — все громче. Вот я вижу, как за сеткой высокого забора множество копий Сновидца издеваются над копиями меня. Они плюют в нас, избивают. Потом гладят, словно успокаивая, затем снова бьют так, что слышен хруст костей, который эхом раздается на века вперед… Они жестоко насилуют нас, и когда изливают всю свою порожденную страхом жестокость, оставляют нас ненадолго в покое, бросая в холодные камеры на голый пол. А когда наполняются злобой — возвращаются снова. Мы — куклы, с которыми делают все, что хотят. Мы принадлежим им и существуем только для них.

— ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СВОБОДНУЮ ОТ ИЛЛЮЗИЙ РЕАЛЬНОСТЬ, — вещает бесполый голос.

— Добро пожаловать в мою реальность, — сказал Сновидец, занося руку для очередного удара.

— В одну из реальностей, — улыбнулся я и выключил этот сон.

Как будто бы ничего и не было.

Снова кабинет Белого Халата. Снова стены в рисунках. Растения в горшках и кресло в виде розового яйца. Белый Халат просит меня что-нибудь нарисовать. Протягивает лист бумаги и цветные карандаши. Я сажусь на пол и делаю то, что он просит. Но прежде, я на мгновение бросаю взгляд на розовое кресло, и чувствую сидящего там невидимого ребенка, которого только что привели в кабинет Белого Халата. Он болтает ногами. Почувствовав меня, ребенок мысленно мне улыбнулся, а я улыбнулся в ответ. Сейчас я буду рисовать мир Белого Халата, чтобы он смог разорвать его на клочки.

На моем рисунке пирамиды и люди, живущие в ней и под ней. Квадратные здания с решетками, башни, стены и огромные дома, куда не проходит свет. Оружие, деньги, война. Грязные реки, обугленные стволы деревьев, горы мусора. И посреди этого — золотой трон, вокруг которого прямо на человеческих телах в беспамятстве танцуют люди. С неба давят огромные свинцовые облака.

— Это очень похоже на сон, который я тебе рассказал, — с любопытством сказал Белый Халат.

— Это и есть твой сон, — ответил я. — Точнее, твой мир. То, каким ты его видишь.

Белый Халат внимательно разглядывает рисунок. Я молча наблюдаю.

— Я не понимаю, — растерянно сказал Белый Халат. — Что значит видишь?

— То и значит, — спокойно ответил я. — Мир вокруг тебя такой, каким ты его видишь. А твой сон не так уж и далек от твоей реальности. Он лишь отражение твоего сознания. Точнее, того сознания, в котором ты сейчас находишься. Выгляни в окно и вспомни свой сон.

Белый Халат встал с кресла и подошел к окну. Он внимательно что-то разглядывал вдалеке, и лишь спустя несколько минут заметил решетку, которая стояла в его окне. Решетки стояли во всех окнах в этом здании. Белый Халат подошел ко мне, сел рядом и будто сам превратился в ребенка. Кажется, мы подружились.

— Расскажи мне об этом рисунке, — мягко попросил он.

— Что именно тебе рассказать?

— Например об этом, — сказал мой старый новый Друг и показал на здание с решетками. — Что это?

— Это тюрьма, — ответил я.

— Зачем я нарисовал ее?

— Чтобы сажать туда свои страхи и беспокойства, — спокойно ответил я.

— Ты что-то знаешь о ней? — спросил Друг.

— Я знаю о ней все. Но тебе что, действительно это интересно? — ответил я. Мой Друг кивнул. — Ну… если не вдаваться в подробности… те, кто живут в тюрьме, просыпаются и ложатся спать по приказу. Они не могут пойти куда хотят и когда хотят: двери заперты снаружи и везде надзиратели. Если не слушаешься, тебя закрывают одного, а то и бьют. Работаешь бесплатно, а не работать нельзя. Часто в тюрьму попадают невиновные. Для некоторых тюрьма — это способ избавиться от того, кто им мешает или отомстить за что-то, наказать, поставить на место. А многим просто нравится чувствовать власть над другими людьми. А еще… Впрочем, ты и сам это знаешь.

— Что знаю? — спросил мой Друг.

— Что жизнь заключенных в тюрьме ничем не отличается от жизни людей за ее пределами. Разве что выбор у них шире, но не более того. Разница лишь в том, что одним позволяют самостоятельно закрывать свои двери на ключ, выбирать где жить и работать, просыпаться и засыпать, когда хочешь. А за других все решают надзиратели. И всё равно — либо надзиратель для тебя кто-то другой, либо ты сам.

Пока Друг слушал меня, мои руки продолжали дорисовывать детали на рисунке.

— А это что? — спросил мой Друг, указывая на красный прямоугольник справа от здания с решеткой. — Похоже на книгу.

— Это правила, — ответил я.

— И о них расскажи.

Я вздохнул.

— Вся жизнь в твоем мире проходит по правилам. В отношениях между людьми и даже внутри самих людей — повсюду правила. Даже там, где, казалось бы, должна быть полная свобода действий, тоже существуют свои негласные правила: многое нельзя говорить, делать и даже думать. Лишь бы никого не задеть — особенно чью-то слабость. Правда, они так изменчивы, что «можно» и «нельзя» постоянно меняются местами.

— Продолжай. Мне интересно, — сказал Друг. Его внешний вид ничуть не изменился, он все тот же пожилой мужчина в белом халате и очках. Но в нем проснулся любознательный ребенок, и теперь я общаюсь с ним.

Я пожал плечами.

— Если кто-то не соблюдает правила, то его ругают или наказывают. Нарушать правила может пытаться каждый, а вот попадаться лучше не надо. Хотя жить, совсем не нарушая правил, просто невозможно. При этом от обычных людей строже требуют соблюдение правил, но сами надзиратели постоянно пренебрегают ими. Ведь они сами создают их и правят. По сути, надзиратели и есть правила.

Надзиратели всегда говорят о том, что правила существуют для человека, охраняют его жизнь, делают ее лучше. Но о каком человеке идет речь — не говорят. Наоборот, они все время кого-то наказывают, чтобы держать людей в постоянном страхе — тогда и власть над ними сильнее. Ведь все надзиратели работают над тем, чтобы продемонстрировать, что они работают, и не более того. Поэтому для надзирателей нет невиновных — при желании, обвинить можно кого угодно в чем угодно. Да и понятие справедливости у них очень условное. Впрочем, как и у всех людей. Справедливость — это очень невыгодно.

Наступило неловкое молчание. Мой Друг ждал продолжения. А я ждал, когда же в нем проявятся истинные чувства, чтобы прекратить разговор на эту пустую тему и повести его глубже. Ведь путешествие — это так интересно! А описание подобных низших миров вызывает у меня скуку. Понимая, что сейчас не тот момент, я вернулся к рисунку.

— У надзирателей тоже есть свои правила, за нарушение которых следуют серьезные наказания, — сказал я. — Точнее сказать, у них одно единственное правило: нельзя делать что-либо во вред построенной ими системе. Это правило, казалось бы, можно трактовать как угодно. Но надзиратели стараются не идти против системы, боясь потерять то, что она им дала.

Мой Друг поправил очки. Кажется, он был доволен тем, что читает этот мир, словно открытую книгу.

— Ты постоянно говоришь о надзирателях, — сказал Друг. — Кто они?

Я показал на людей, которые нарисованы стоящими на пирамидах.

— Они главные здесь. Всех остальных заключенных считают своей собственностью. Хотя и сами надзиратели, по сути, тоже ими являются.

Надзиратели живут в пирамидах, которые несут на себе заключенные, и которые они же и построили. В основании пирамид живут самые низшие касты надзирателей — они обязаны строго выполнять данные сверху инструкции. Чуть выше живут надзиратели более высокого ранга. И чем выше уровень, тем меньше там надзирателей, обладающих все большей властью. И тем более исключительными они себя считают.

Высшим надзирателям принадлежит все вокруг. Они должны охранять власть других надзирателей над заключенными, и свою — над всеми остальными. Для этого они придумали целую систему, где у каждого надзирателя есть свой надзиратель, и каждый связан с другим. В итоге все отвечают друг за друга.

Мой карандаш завис над одной из пирамид, окутанной черным дымом. Я посмотрел на моего Друга, чтобы понять, хочет ли он услышать подробности. Он выглядел заинтересованным, и я продолжил.

— Заключенные очень не любят надзирателей. И всегда обвиняют их в роскошной жизни, лжи и лицемерии. А еще в том, что у них отняли свободу, которой ни у кого никогда и не было. При этом они не хотят исчезновения надзирателей вообще. Лишь требуют более приемлемых условий жизни и более уважительного отношения к себе. Хотят хлеба — больше и вкуснее. И зрелищ — величественных и приятных глазу. И если одни надзиратели не хотят, не могут или не успевают это обеспечить, то на смену им приходят другие. Но заключенные всегда чем-нибудь недовольны, а надзиратели постоянно меняются. Это лишь вопрос времени.

Карандаш, словно школьная указка, остановился на черных фигурах надзирателей. Они сидят за роскошным столом, полном изысканных яств, почти на самой вершине пирамиды, у подножия которой царит безысходность.

— Высшие надзиратели живут вдали от мира, которым управляют. Бесконечно холят и лелеют свои фантазии, наслаждаясь ложной богоподобностью. Они видят, что творится там, внизу, но живут в сладкой изоляции. Судят о мире исключительно со своей высоты, с которой не хотят спускаться. Лишь представители низших каст надзирателей видят все своими глазами, потому что практически живут на одном уровне с заключенными, и мало чем от них отличаются.

Я указал на черные фигуры внизу пирамиды. Они толкались перед лестницей без перил, ведущей на самый верх. Увидев, что рисунок не завершен, я дорисовал еще несколько фигур, падающих с лестницы.

— Недостатка в надзирателях и тех, кто хочет ими стать, никогда нет. Надзирателем может стать каждый, а очередь из желающих тянется до самого горизонта. В ней стоят люди, чьи глаза затуманены мечтами о будущем богатстве и власти, или те, кто искренне надеется сделать мир лучше. И когда они становятся надзирателями, то по началу днями и ночами выполняют неприятную, иногда бессмысленную работу под гнетом надзирателей рангом выше. И очень быстро понимают, что единственный способ вырваться из этого — идти дальше, наверх. А для этого порой приходится делать самые мерзкие вещи, забывая совесть. И чем выше надзиратель, тем меньше в нем остается человечности, и все больше обнажается его страх. Каждый надзиратель, идущий наверх, оставляет часть себя на ступеньках той самой лестницы, ведущей на вершину пирамиды. Но почти никто из них не доходит до конца.

Произнося это, я почувствовал глубокое сострадание. Будто в один миг пережил душевные терзания тысяч людей, и в который раз обрел понимание.

— Заключенные для надзирателей — это цифры, статистика, — продолжил я, водя карандашом по рисунку. — Они строят для них такие камеры, в которых бы никогда не стали жить сами. Требуют выполнять работу, к которой бы сами не прикоснулись. Заставляют людей жить так, как сами ни за что не пожелали бы жить. В этом их задача — заставлять других. Весь твой мир — чуждое и искусственное творение, и его существование возможно только через силу и принуждение. Поэтому надзиратели намеренно унижают заключенных. Заставляют их чувствовать себя маленькими винтиками в огромном механизме, не способными ни на что повлиять. Они создают такие условия жизни, в которых большинство заключенных постоянно чувствуют свою ничтожность, усталость и бессилие.

— Зачем? — удивился мой Друг.

— Чтобы подавить их волю к жизни, — ответил я.

Разные части моего рисунка начали двигаться, словно шестеренки в часах. Мой Друг это тоже заметил.

— Твой мир как двигатель, для работы которого необходим бесперебойный источник питания. И его главное топливо — люди. Поэтому надзиратели постоянно контролируют уровень свободы заключенных, словно ремни натяжения. Когда свободы слишком много или мало — двигатель глохнет. А потому, если уровень свободы слишком высок, то надзиратели добавляют новые обязанности. А если слишком низок — не вводят их какое-то время, давая заключенным привыкнуть к положению вещей, чтобы те могли воспринимать их как данность, привычку. Но количество и тяжесть обязанностей растут с каждым поколением и никогда не уменьшаются. Но самое странное заключается в том, что твои заключенные обязаны обеспечивать жизнь и непомерные аппетиты твоих надзирателей. И чем больше последние желают, тем больше люди обязаны. И отказаться от этого нельзя.

Я обратил внимание моего Друга на желтые точки, которые бесконечным потоком сыпятся с верхушек пирамид по всему рисунку. И таким же потоком возвращаются обратно.

— А это один из главных инструментов, который помогает надзирателям удерживать заключенных на поводке — деньги. У кого-то их много, у кого-то — мало, но их всегда не хватает. Без денег у них нет крыши над головой, а желудки пусты. Поэтому, чтобы заработать деньги, почти все заключенные вынуждены продавать друг другу самих себя.

Мой Друг молча показал на фигуры людей, которые купаются в облаке из желтых точек.

— А здесь с помощью денег люди подкармливают свою важность и исключительность, заполняя внутренние пустоты, — ответил я. — Каждое желание, которому они потакают, сопровождается приятным всплеском удовольствия. Но как только этот всплеск иссякает, они снова чувствуют себя опустошенными, подавленными и никчемными. И им вновь приходится кормить свои зависимости. Посмотри на них. Они почему-то думают, что счастье — это непрестанное блаженство. Но смотрят в его сторону пустыми глазами.

Я засмеялся. Мой Друг недоуменно на меня посмотрел.

— Представляешь, в твоем мире даже смерть стоит денег, — сказал я, улыбаясь. — Какие-то памятники, гробы, венки… Ты всерьез думаешь, что умершим есть до этого дело?

— Эти ритуалы демонстрируют достойный уход из жизни и оставленную на земле память, — пробурчал мой Друг в ответ.

— Или же являются утешением и иллюзией смысла для все еще живущих, вечно плачущих по себе самим, будто они имели хоть какую-то ценность — спокойно возразил я. — Зачем нужна эта мимолетная память в мире, который непременно погибнет, как и бесчисленное множество других миров? Какой от нее толк?

Мой Друг показал пальцем на бессчетные буквы и цифры, которые призрачно проявлялись по всему рисунку, словно редкие перистые облака на небе.

— Это что? — спросил он с обидой в голосе. Кажется, ему не очень понравился мой предыдущий ответ.

— Это информация, — сказал я. — Краска, которой люди рисуют окружающий мир, а надзиратели в этом смысле — очень талантливые художники. Они рисуют заключенным ту картину мира, которую те должны видеть в данный момент.

Когда надзирателям нужно, чтобы заключенные испытали любовь к своей зоне и отвращение к другим — они показывают, как внутри их тюрьмы все хорошо, а за ее пределами сущий ад.

Когда надзирателям нужно, чтобы заключенные ощутили торжество справедливости, они изображают расправу над теми, кто нарушил правила, в том числе и на ком-то из своих рядов. А когда им нужно, чтобы жители тюрьмы ненавидели кого-то — они показывают им тех, кого нужно ненавидеть и объясняют почему. И заключенные разрывают жертву на части, забывая на какое-то время о ненависти, непременно жаждущей вырваться наружу. А в их глазах загорается искра надежды на светлое и справедливое будущее.

— А вот это очень интересно, — сказал мой Друг с большим любопытством.

В его взгляде я увидел ту самую хитринку, о которой он рассказывал мне при первом упоминании надзирателей из своего сна. Но этой хитринке гореть осталось недолго.

— Расскажи подробнее, — попросил Друг.

— С помощью информации надзиратели могут вознести до небес или втоптать в грязь кого и что угодно. Они могут вложить в головы заключенных любые мысли, и почти все безоговорочно открывают для них двери своего разума. Для них не составляет особого труда за самое короткое время кардинально изменить любое мнение даже на противоположное. И если вчера люди кого-то безумно любили, то уже сегодня — рьяно ненавидят. Не важно, где правда или ложь. Важно, что правду можно сделать ложью, а ложь — правдой.

Заключенные могут выбрать, кто и какими красками будет рисовать мир вокруг них. Но они никогда не рисуют его сами. Заключенные всегда смотрят на мир чужими глазами. Они верят всему, что кажется им настоящим, приближенным к их видению мира, но чего может даже и не быть. Видят лишь собственную интерпретацию. Стоит солгать одному — и миллионы людей уже говорят неправду. Поэтому твой мир соткан из лжи. И с ним можно делать все, что угодно.

— Но зачем надзиратели делают это? — с некоторым возбуждением спросил мой Друг. — Зачем сеять раздор?

— Как будто ты не знаешь, — улыбнулся я. — Они просто любят власть. Особенно над другими людьми. Даже те, у кого совсем немного власти, самая толика — но даже этой капли им хватает, чтобы надолго и беспробудно опьянеть, пробудив в себе неиссякаемую жадность. Причем они не обладают властью ради чего-либо: ни ради денег, ни ради возможностей, славы или прочих заслуг. Все это следствие, но не причина. Властью обладают ради самой власти — сладкого чувства превосходства и безграничных возможностей. Ради осознания собственной исключительности и безнаказанности, безграничного владения и распоряжения всем вокруг. Ради того, чтобы чувствовать себя богом. Хотя бы в своем мире.

В очередь за властью выстраиваются и заключенные — каждый хочет для себя хоть каплю. Они поклоняются тем, кто сильнее, и заставляют своих потомков делать то же самое. Долгие годы они строят пирамиды, поднося к их подножью огромные каменные глыбы, и делают их все выше и выше, помогая укрепить ту реальность, в которой живут сами. А надзирателям нужно лишь одно — чтобы этот процесс не останавливался. Потому и сеют раздор.

Человеческие фигурки на моем рисунке начали бороться друг с другом.

— Надзиратели делят людей на группы, которые постоянно стравливают между собой. Это не только делает жизнь заключенных менее скучной, но и отвлекает их от постоянного недовольства надзирателями и своей собственной жизнью.

Заключенные, воюющие между собой, не представляют для надзирателей угрозу, и властолюбцы постоянно делают что-то, что заставляет людей спорить друг с другом. А те и рады — так они хоть в чем-то чувствуют свое превосходство, специально унижая друг друга. И пока одни заключенные враждуют с другими, надзиратели продолжают спокойно сменять друг друга, то и дело меняя обличия.

Но самый эффективный метод — травля между членами одной группы. Ей учат с самого детства. Ей уделяется много времени, и поэтому все заключенные владеют этим искусством в совершенстве. Когда есть кто-то, кто не похож на других, или имеет другое мнение; когда есть кто-то слабый и беспомощный или настолько сильный, что идет против закостенелого образа жизни — на него тут же обрушивается грязная волна злобы и ненависти, которая буквально смывает человека, заключая его в самом себе.

Я почувствовал, как мой Друг разозлился. Я знал, что его это заденет.

— Словно шипящие мертвецы, чьи могилы в который раз потревожили живые люди, жаждущие новизны и требующие для себя места, — с каплей ярости сказал он, будто вспоминал что-то из далекого прошлого. — И если заключенный не понимает «по-хорошему», то его учат «по-плохому».

Я улыбнулся. Мы все ближе к чувствам, все ближе к настоящему разговору.

— Все верно, — сказал я. — В твоем мире заключенные и надзиратели учат друг друга одной простой истине, которую передают из поколения в поколение: сила превыше всего. Либо обладай, либо подчиняйся. Все остальное не важно.

И сила надзирателей куда больше, чем кажется на первый взгляд. С ее помощью они могут не только посеять раздор, но и сплотить людей. И когда им нужно, чтобы заключенные объединились, они делают это с такой легкостью, будто никаких разногласий никогда и не было. Достаточно показать людям опасность, которая угрожает им всем. Внушить страх, разбудить злость — и разрозненные ряды собираются в единое целое, чтобы защитить свои иллюзии. Они жертвуют собой, и с такой же легкостью, без лишних раздумий, уничтожают в своих рядах тех, кто мешает достижению поставленных целей. За многие годы люди научились делать это очень легко, подменив многие понятия. Так «зло» стало «добром», «ненависть» — «любовью», «война» — «миром», а «жадность» — «щедростью».

Я отвел взгляд от рисунка и посмотрел на своего Друга. Он был очень сосредоточен. Скоро разговор с умом закончится, и мы отправимся в его рисунок. А пока что надо расставить последние несколько точек над i.

— В мире, который вы построили своими руками, нет места человечности, — сказал я. — Нет места морали. Нет места доброте и справедливости. Нет места любви и верности. Вы создали инкубатор страха. Безумную ярмарку тщеславия и лицемерия, симулякров и имитаций, пороков и самых низменных желаний. Изобрели набор инструментов для подчинения и подавления, эксплуатации одних другими. Запутали клубок, связав в нем стремления людей забраться повыше и удержаться там как можно дольше. Создали место, где все покупается и продается, и устроили бесконечную гонку. И наблюдая за ней, разукрашиваете серую массу в яркие цвета, а любое проявление индивидуальности тут же окутываете жгучими цепями и разбираете на семена, из которых произрастают все новые и новые имитации. Вы создали мир, где все вокруг принадлежит Великому Я, и все вокруг создано для Него. Так кто же тот вечно голодный монстр из твоих снов?

Я замолчал, дав моему Другу переварить информацию. Он не злился на меня, а лишь внимательно обдумывал услышанное. Я же за это время нарисовал по краям своего рисунка несколько еле заметных голубых линий, похожих на облака. После чего продолжил:

— А это главные охранники твоего мира — иллюзии. Они превыше всего. Владение ими означает безграничную власть. Поэтому надзиратели тщательно оберегают их.

Заключенных вашей тюрьмы терзают и уродуют уже сотни лет. И потому количество иллюзий — лекарств для бесчисленных, глубоких и вечно кровоточащих ран — растет с каждым поколением.

Одна из главных — иллюзия величия. В глубине себя люди постоянно чувствуют себя маленькими и беззащитными, обязанными безропотно подчиняться силам выше них самих. Поэтому заключенные непрерывно стремятся вернуть утраченное чувство цельности, которое умело подменяется чувством личного превосходства. Заключенные передают эту иллюзию из поколения в поколение, но она все также остается большим мыльным пузырем, а люди — маленькими и беззащитными.

Они считают великой свою тюрьму, надзирателей, свои или даже чьи-то достижения и победы. Они считают великим и своим все, к чему не имеют никакого отношения. Кроме ассоциации себя с какой-то силой, во много раз превышающую их собственную. Они стремятся стать частью вместо того, чтобы быть целым. И как только их источник силы исчезает, они вынуждены искать его вновь и вновь, ныряя во внешний мир. Лишь единицы решаются искать силу внутри себя.

Остальные же продолжают нести свой Груз, и все время смотрят в будущее, ступая ногами по своему прошлому. Стремятся к большему в надежде на то, что однажды их жизнь станет невесомой, а все вокруг будет случаться от одной только бездейственной мысли. Это возможно, но не в твоем мире, мой добрый Друг. Ты не видишь тот Груз, который несешь на своих плечах, и не подозреваешь, что путь, по которому ты идешь — бесконечно долог и не имеет конца. А Груз давным-давно стал частью тебя самого.

Вокруг воцарилась полная тишина.

— А это еще одна иллюзия, — сказал я, показывая на самое большое облако. — Иллюзия свободы. Для жителей твоего мира это возможность делать все, что они пожелают — точно так же, как это делают их господа. Но, зная только вкус рабства и насилия, они не знают иного устройства мира и другой реальности. Но свобода — как вода, как воздух. И стремясь утолить свою жажду, каждый заключенный и надзиратель расширяет границы своей личной свободы, подчиняя других. Каждый строит свои пирамиды, допьяна упиваясь иллюзиями. И потеря свободы — очень сильный страх. Поэтому они и защищают свою свободу от свободы других.

Они построили тюрьму с невидимыми оковами и множеством дорог, по которым можно ходить. И чем больше кажется выбор, тем большей кажется свобода. Но ствол и ветви этого древнего дерева настолько огромны и прочны, что у вас не остается никакого выбора, кроме как упасть с него словно листок… А задача заключенных и надзирателей сводится лишь к тому, чтобы никто не посмел это дерево срубить. Ведь на нем зиждется весь ваш мир. Но хочу тебе сказать одну важную вещь… Помимо того, что ты птица, которая забыла, что умеет летать.

Все это лишь верхушка айсберга. Власть надзирателей никогда не будет вечной. Они приходят и уходят, их свергают и возносят. Их власть становится то сильнее, то слабее, а вся их жизнь напоминает попытки эквилибриста усидеть на стуле с одной ножкой. Однажды они и вовсе исчезнут, великолепно сыграв свою роль, но не получив аплодисментов.

Настоящая власть в вашем мире невидима. Она сокрыта за воспитанием, образованием и за тем, что считается здравым смыслом. Она требует от своих подданных только то, что для них считается привычным, правильным и нормальным. А это всегда разное в разное время. В одно время считается нормальным убивать друг друга, а в другое — спасать; в одно — любить, а в другое — ненавидеть. Настоящая власть не действует принуждением. Она добивается своих целей путем убеждения, аккуратно поворачивая руль в нужную ей сторону. Она не погоняет людей как скот, а действует более тонко. Она ведет людей их желаниями и стремлениями, одновременно следуя за ними. Такую власть нельзя свергнуть. Такую власть сложно ощутить. Она живет глубоко внутри каждого жителя нарисованного тобой мира и давно стала неотъемлемой частью их самих. Каждый человек в вашем мире уже стал надзирателем для себя. И того, кто находится рядом. И у тебя, мой добрый Друг, остался только один путь — обрести власть над своим умом и чувствами, чтобы увидеть, куда идти дальше.

Сновидец сидит напротив меня абсолютно потерянный. Его глаза закрыты. Он испугался мира, который я ему нарисовал. Бетонная коробка. Голый пол. Одинокая лампочка, свисающая с потолка.

— Посмотри на свою настоящую жизнь, — спокойным голосом, полным сострадания, сказал я. — Всем своим видом ты показываешь, что счастлив, либо стремишься к счастью, либо смирился с положением дел. Но даже в твоих закрытых глазах я отчетливо вижу страх пробуждения. Но и этого ты стараешься не замечать. Ты боишься лишиться своих иллюзий. Ты живешь своими иллюзиями, и это единственное, что тебя спасает. Без иллюзий в твоем мире невозможно прожить и дня. Любые попытки развеять их ты воспринимаешь в штыки. Особенно те, что касаются твоего видения самого себя. И все это происходит до тех пор, пока иллюзии не разобьются, оставив тебя совершенно нагим перед собственным отражением. И каждый раз, когда это происходит, ты начинаешь искать одежду и маску, видя в них защиту. Вместо того, чтобы отбросить их и пойти глубже. Ты забываешь, что крушение иллюзий — это великий дар!

Сновидец молчит. Он уже понимает, что марширует в безличном строе. Туда, куда приказывают его страхи. Он увидел в себе и заключенного, и надзирателя и стал понимать, что все они — зеркальное отражение друг друга. Одним нужно погонять, а другим, чтобы их погоняли. Одним нужно спасать, а другим, чтобы их спасали. Одним нужно наслаждаться, а другим — страдать. Они дополняют друг друга, словно две половинки единого целого. И все вокруг превращают в то, чем являются сами. Они играют в двойственность, получая от этого невероятное удовольствие, которое мало кто из них осознает. Но те, кто осознает — играют в эту игру еще усерднее, ведь это их последнее наслаждение, еще не испитое до дна.

— Тебе нечего стыдиться, — спокойно сказал я, не давая чувствам Сновидца затмить его разум раньше времени. — Ты не плохой и не хороший. В тебе есть и плохое, и хорошее по вашей системе оценки. Но сейчас ты, как и твои заключенные, надзиратели — всего лишь биомасса, которая безуспешно пытается утолить бесконечный голод созданного вами монстра. Вы причина этого голода и ее же следствие. Вы существуете, чтобы существовала тюрьма. Ведь других игр вы не знаете, а потому и живете в этом мире жизнь за жизнью.

Спираль на моем глазу ускорила ход.

— Оглянись назад. Посмотри на то, как ты жил до этого момента. Долгие годы твоя жизнь сводилась к тому, чтобы быть сытым и обеспеченным во всех смыслах. Ты не хотел в чем-либо нуждаться и стремился утолить свой голод также, как это делают все вокруг — поедая друг друга и самих себя. В какой-то момент ты начал призрачно понимать, что в тюрьме, в которой ты оказался, невозможно быть свободным. Ты начал понимать, что всей этой громадной системе, которую ты строил из жизни в жизнь, абсолютно на тебя наплевать. Ты для нее — сырье — и ничего больше. Этой системе безразличны твои искренние чувства и желания, а все, что ей нужно — это легко контролируемые и без устали работающие роботы. Ей не нужны стремящиеся к независимости люди, с которыми приходится постоянно бороться. Свободными людьми нельзя управлять, а это вызывает у системы страх, на который она надевает маску гнева. Вся система построена на страхе. Вся система твоего ума.

И пока ум владеет тобой, ты делишь мир на черное и белое, на правильное и неправильное. Ты боишься неизвестности и невозможности спрогнозировать даже ближайшее будущее. Ты всегда стремишься все контролировать, создаешь самый дальновидный прогноз. Ты убеждаешь себя в его правильности, бесконечно его перепроверяешь, добиваясь убедительности. И совсем не терпишь спонтанности. Ведь только так ты чувствуешь себя защищенным. Все твои стремления направлены на то, чтобы побороть свой страх перед неизвестным и неизбежным «завтра». Но этим ты лишь укрепляешь его. Ты хочешь быть уверенным в том, что с тобой не случится ничего того, что может угрожать твоему существованию и благополучию. Что образ себя и мира вокруг, который ты придумал, всегда будет с тобой. Но больше всего ты боишься смерти, потому что ни при каких условиях твой ум не может заглянуть за безграничные пределы жизни и в другие, непроявленные миры.

Твой ум хочет подчинить себе все, что способно повлиять на твое существование. Ведь ты — единственное для него убежище. Ум не может жить нигде, кроме как в тебе. И одновременно осознавая смертность твоего материального тела, он хочет быть бессмертным и неуязвимым. Он хочет жить вечно, а потому без устали и повсюду проецирует твое ложное Я, сотканное из кровоточащих ран, защищенных высокими толстыми стенами. Сеет частицы самого себя, чтобы прорасти в шаткой материальной вечности, которой в любом случае настанет конец. Пытается найти границы, но раз за разом сталкивается с их отсутствием. А ты лишь пляшешь под его дудку, переделываешь людей и весь мир по его лекалам, и боишься умереть в одиночестве, снова канув в Бездну.

Я встал с пола и начал ходить вокруг неподвижного Сновидца. Он лежал в позе эмбриона, крепко обняв колени.

— Всю свою жизнь ты помогал уму растить «правильных заключенных», которые не несут тебе никаких угроз. Ты строил стены, которые спасут тебя от внешнего мира. Каждое мгновение, частица за частицей, ты сеял самого себя вокруг. Воплощал в реальность формулу мнимого бессмертия своего ума. И вот теперь ты видишь результат! Видишь мир, который создал, — я взял рисунок и положил рядом со Сновидцем. — Вспомни, что ты сказал в самом начале нашего разговора. Ты сказал, что тебе не нравится этот мир. Что ты не хочешь в нем жить. Так в чем же причина твоего несчастья?

Мой вопрос растворился в пустоте. Он не требует ответа.

В этой бетонной коробке нет ветра, но одинокая лампочка на потолке покачивается из стороны в сторону. Свет ее мерцает.

— Ты помнишь, как тебя растили? — с вызовом спросил я, доставая из Сновидца подавленные эмоции. — Помнишь, как из тебя пытались сделать «правильного заключенного»?

Сновидец едва заметно дрожал, но я чувствовал, как внутри у него начинается буря. Настало время для того, чтобы затмить ум чувствами. Они должны выйти из-под контроля, пробудив разум и открыв путь к сердцу.

— Так растят собак. Их дрессируют, — я заговорил быстрее и агрессивнее, чтобы Сновидец почувствовал свою злость и обиду на придуманный им мир. — В твоем мире это называется «воспитанием» — целенаправленным формированием личности для ее жизни на зоне. Сначала тебя калечат, ломают кости. Потом лечат, давая им срастись вновь по нужному рисунку. К тебе пришивают маску, которая годами срастается с настоящим лицом, причиняя жгучую боль. И твоя личность, подпитываемая окружающим миром, населенным точно такими же умами, оказывается намного сильнее тебя настоящего, и потому развивается на порядок быстрее. А твоя истинная сущность, которую заперли в холодной клетке где-то глубоко внутри тебя, регулярно дает о себе знать. Ее невозможно уничтожить.

Сновидца трясло уже заметно сильнее. Из глаз полились слезы. Пик жалости к себе пройден. Я начал сбавлять обороты, возвращаясь к спокойствию.

— Во всем этом нет ничьей вины. Это закономерный и необходимый этап эволюции сознания каждого живого существа. Всего лишь набор событий и переживаний для того, чтобы ты обрел понимание и отпустил контроль. Чтобы ты получил опыт, который настало время осознать. Ты оказался в этом месте в этот самый момент не просто так. Ты пришел сюда, чтобы сделать следующий шаг. Шаг к своей истинной цели, ради которой ты однажды пришел в этот мир.

В моей руке появилось лезвие. Я вложил его в левую руку Сновидца, зажав между большим и указательным пальцами.

— А теперь открой глаза, чтобы увидеть. И тогда ты сможешь пойти дальше, — прошептал я на ухо Сновидцу, поднимая его локоть.

Душераздирающий крик, полный боли, отчаяния и освобождения, остался где-то далеко позади.

Наблюдатель в белом халате и очках и я, десятилетний мальчик в мятой пижаме, на чьей лысой голове растут редкие разноцветные волоски, а вокруг правого глаза вращается спираль, уводящая в вечность, стоим в огромном цехе, в котором изредка, сквозь завесу нескончаемого шума, можно услышать плач тысяч детей. Разнообразные механизмы работают непрерывно, создавая то, чего не хочется замечать.

— Все начинается в раннем детстве, когда детское сознание впитывает окружающий его мир словно губка, — начал я свой рассказ. — Системе нужен определенный типаж — набор деталей в свой механизм. И здесь, в этом цехе, она создает будущих заключенных в соответствии со своим планом. Носить маску — значит быть деталью этого механизма, который подчиняет волю других людей во имя интересов системы. Твоя жизнь началась именно здесь. С первых минут тебя учили жить, думать и принимать решения исключительно в рамках сложившейся системы.

Мы подошли к длинному конвейеру, вокруг которого стоят станки. Они придают детям нужную форму. Надзиратели управляют ими руками заключенных, и все производство идет согласно заранее задуманному плану.

— Одни станки воздействуют на тело, другие — на разум. Но ни один не может затронуть душу — она вечна и неделима — поэтому ее просто запирают, — продолжил я. — Их задача — видоизменять, совершенствовать, уменьшать или уничтожать.

Наблюдатель смотрит на конвейер печальным взглядом. Сквозь тысячи призм он видит, как заключенные создают семьи, чтобы растить в них детей, подавляющее большинство из которых так и остаются заключенными до конца жизни, плодя все новых и новых несвободных. С болью в сердце он смотрит на то, как семья превращает ребенка в заключенного, оправдывая себя тем, что делает все для его же блага, не имея о нем ни малейшего представления.

Осознания приходят к Наблюдателю одно за другим. Он понимает, что создание людей ничем не отличается от промышленного производства. Здесь, в его мире, в который мы только что зашли через рисунок, многие дети рождаются в результате необузданных чувств и невежества родителей. Они оказываются случайными и нежеланными, а потому семьи создаются спонтанные и вынужденные. В них нет Любви. Семья в мире Наблюдателя — это инкубатор, где одни заключенные выращивают других, полностью обеспечивая их потребности. Надзиратели же контролируют и собирают сливки. Они задают рамки, в которых нужно растить детей. Создают условия, где одни «дети» учат других быть «взрослыми».

Заметив эти осознания, я продолжил:

— После своего рождения ты, как и множество других детей, попал сюда, где тебя учили, что такое «плохо» и «хорошо», зачастую подменяя одно другим. В процессе взросления ты понимал рамки дозволенного, и очень редко за них выходил. А если это и случалось, то тут же узнавал горький вкус наказания.

Именно наказание — эквивалент боли — формирует рамки. Как электрический ошейник на собаке, который не дает ей выйти за границы участка. Впрочем, то же самое делает и похвала — эквивалент удовольствия. Поэтому то, за что тебя наказывали или осуждали, считалось плохим, даже если на самом деле для тебя это было хорошим. Похвала же приятна, помогала почувствовать себя значимым и не доставляла боли. Даже если хвалили за что-то плохое. И именно боязнь неодобрения и потребность в одобрении — главный крючок, который заглатывает каждый заключенный.

Из вас можно вырастить кого угодно — хоть законопослушных подданных, хоть хладнокровных убийц. Вы даже не задаете себе вопрос: «хорошее» хорошо для вас самих или для кого-то еще? Вы не понимаете, что являетесь вещью, которой надзиратели пользуются в своих интересах. И если вы приносите пользу системе, то вас считают «хорошими». А если вред, то плохими. Если вы кроткие, запуганные и неуверенные в себе дети, но при этом не доставляете хлопот вечно занятым и раздраженным взрослым, то для них вы «хорошие». Но хорошие ли на самом деле? А если вы не поддаетесь контролю, проявляете спонтанность, стремитесь к чему-то, что непонятно для ваших родителей, что приводит их к испугу, то вы для них «плохие». Но плохие ли? То, что от вас требуют, хорошо для тех, кто вас дрессирует. Для тех, кому попросту мешает ваша истинная природа. Ведь на самом деле, до вас никому нет никакого дела. Каждый думает только о себе, даже когда говорит обратное, искренне веря в свои слова.

— Зачем? — только и смог произнести Наблюдатель.

Я улыбнулся.

— Затем, что дети — это будущее системы, а взрослые — ее прошлое. Система живет благодаря безграничному потреблению всего вокруг, и поэтому ей жизненно необходимо взращивать вечно голодных людей. Посмотри на эту диковинную игру!

Я подвел Наблюдателя к большому деревянному ящику, в котором сбоку вырезано окошко для глаз. Это чем-то напоминает миниатюрный театр кукол, где представление играют только для одного зрителя. Наблюдатель наклонился вперед и заглянул внутрь. А я, стоя с другой стороны и дергая за ниточки, развернул перед ним целый спектакль.

Наблюдатель смотрит за кукольным представлением и видит стремления родителей сделать своих детей счастливыми. Они уверены, что счастье всегда приходит откуда-то извне и представляет из себя бесконечное блаженство: реализация любых желаний, внимание к чувствам, наличие множества вещей, постоянные развлечения и непрестанный успех. И за этой игрой в куклы родители даже не замечают, как дают детям то, чего не хватает им самим. Наделяют их той жизнью, которой они хотели бы жить сами. Любят их так, как хотели бы, чтобы любили их. При этом в действительности не зная, что такое истинная Любовь. Для них она всегда эгоистична.

— Нежелание нуждаться, бесконечные стремления и жажда успеха — вот топливо, на котором работает этот театр, — сказал я, продолжая спектакль. — Заключенные всегда хотят, чтобы у них все было. Они не хотят думать, что чем-то хуже других. Не хотят чувствовать себя неудачниками и уж тем более родителями изгоя.

Поэтому надзиратели, как и ты в данный момент, просто наблюдают за этой игрой. Наблюдают за тем, как родители уродуют детей, считая их своей собственностью. Ведь надзиратели прекрасно знают, что на самом деле эти дети — собственность системы. Ей не нужны цельные и счастливые люди. Ей нужны те, кем можно управлять — инфантильные и обремененные зависимостями заключенные. А семья — всего лишь обслуживающий персонал для будущих взрослых.

Свет погас. Кукольный спектакль закончился.

— Но это только одна сторона медали, — сказал я, меняя декорации. Через мгновение свет в театре зажегся снова.

Теперь Наблюдатель видит, как многие семьи, давно оказавшиеся за гранью забвения, несут своих детей как обузу. Они не хотят нести свой груз, а потому сделали их вместилищем своей ненависти. Видит, как из таких семей, где дети чувствуют себя брошенными, несчастными и обделенными, выходят идеальные надзиратели. Выдрессированные в обстановке насилия и жестокости, выросшие на наказаниях, они привыкают наказывать сами. И когда они вырастают, то уже не приемлют насилие над собой, но легко позволяют себе жестокость по отношению к окружающим. Они живут, чтобы мстить. Мстить за то, что когда-то случилось с ними. Живут, чтобы получить то, чего никогда у них не было. Чтобы стать теми, кем никогда не являлись. И добираются до самых верхов уходящей к вершине пирамиды лестницы.

— Знакомо? — спросил я Наблюдателя.

— Очень, — коротко ответил он.

— В твоем мире мало кто хочет давать детям собственную жизнь — свои увлечения, свободу и ответственность. Они всегда должны следовать за кем-то и брать пример, жить в установленных рамках, копируя якобы лучшие качества якобы лучших людей. Они должны идти по давным-давно вытоптанной тропе, где на каждом шагу расставлены предупреждающие знаки чужого опыта. Но куда ведет эта дорога? Туда, где дети никогда не становятся взрослыми — они просто называют себя ими, оставаясь детьми во взрослом теле.

Родители создают из детей свои маленькие копии, которыми мечтают гордиться, и всячески стараются оградить их от своих ошибок прошлого. Хотят, чтобы они стали их достойным продолжением. Потому-то и вырастают они такими, какими их растили. У большинства из них скверный характер, проблемы со здоровьем и целый букет психологических проблем, семена которых они сеют повсюду на протяжении всего пути. Они живут из-под палки, теряют вкус к собственной жизни, и стремятся скрыться от нее в мире иллюзий или избавляются от жизни раз и навсегда. А кто-то, наоборот, мчится вперед. Вероломно идет по головам и втаптывает в грязь других людей, чтобы не оставаться наедине с самими собой, и добиться для себя хоть какого-то значения.

И чем старше дети становятся, тем сильнее разочаровываются в себе и окружающем мире. Ведь они растут не такими, какими хотят себя видеть. И почти никогда такими, какими их хотят видеть окружающие. Точнее сказать, они стремятся соответствовать чужим ожиданиям, не имея собственных убеждений. Но каждый ожидает что-то свое, и все их существо напоминает пластилин, из которого можно слепить что угодно даже во взрослой жизни. Можно сказать, что они есть, но при этом их вовсе нет. От них нужна лишь польза, которую они могут принести, удовольствие, которое могут доставить, но никак не они сами. Они словно рабочие руки, но кто носитель этих рук — не имеет значения. Где-то глубоко внутри они прекрасно это знают, и поэтому всегда, постоянно чувствуют себя плохо. А их жизнь, несмотря на доступность множества благ, которыми они стараются заглушить свое «плохо», всегда остается унылой и серой — в самом своем эпицентре.

Я сделал короткую паузу. А потом, раскинув руки и кружась на месте, громко и воодушевленно произнес:

— Посмотри на все это! Оглянись вокруг! В твоем мире столько проблем, которые люди придумали себе сами. И во всех этих выдуманных проблемах они винят кого угодно, но только не себя. Они все время ищут причины своего несовершенства, и не хотят искать возможности приблизиться к тому, что называют совершенством. Они лишь мечтают однажды проснуться совершенными! Занимаются бесконечным самооправданием, переливая из пустого в порожнее. Ищут виноватых, желая перекинуть на них всю ответственность за свою жизнь. Знаешь, о чем это говорит? О том, что никто из них в счастье по-настоящему не заинтересован! Ведь счастье, в отличие от стремлений, невыгодно. У счастливого человека нет эгоистичных потребностей, которые нужно во что бы то ни стало удовлетворить.

Я остановился и посмотрел в глаза растерянного Наблюдателя.

— Но в твоем мире существует и частичка души. Это те семьи, где царят доверие и любовь, и каждый позволяет другому быть самим собой настолько, насколько это возможно. Конечно, в таких семьях тоже бывают ссоры и сгоряча сказанные слова. Но главное их отличие в том, что там есть Любовь. В таких семьях люди просто живут своей естественной жизнью, постепенно вовлекая в нее своих детей. Детей любят, но они с самого начала понимают, что являются частицей большого мира, но никак не маленьким человеком или пупом земли. И в таких семьях дети зачастую вырастают полноценными и самодостаточными, с чувством внутренней свободы и достоинства. Они живут с искренним удовольствием, занимаясь тем, что любят, и достойно преодолевают множество трудностей на своем пути. Пусть даже не всегда зная, куда идут. Представляешь, как им порой страшно? Ведь твои надзиратели делают все, чтобы погасить последние искры свободы и вольномыслия, и не дать им разрастись в пожар, который может уничтожить мир иллюзий и обратить внимание людей на действительно важные вещи.

Быстрым шагом я пошел в сторону сдвижной двери. Наблюдатель приободрился и пошел за мной.

— А на этом станке детям дают знания и тренируют их ум, чтобы они приносили пользу. Но не те знания, которые действительно помогают жить, — продолжил я. — Ведь когда вы построили систему, то очень быстро осознали, что для ее работы необходимы детали и обслуживающий персонал. Для этих целей вы и создали все токарные станки, где вшиваете в маленькие головы заранее подготовленные программы.

Вместе с Наблюдателем мы стоим на входе во второй цех, который оказался не меньше первого. Здесь также шумно, но источник этого шума — не техногенные звуки, а ворох бесконечных мыслей и слов. На этом станке надзиратели самого низшего ранга дрессируют будущих взрослых, которые сидят за бесконечным столом. У всех связаны руки и ноги.

— Родители почти ничего не знают об этих надзирателях, но при этом по привычке вешают на них ярлык образца для подражания, носителя знаний и морали, — сказал я ровным голосом. — Некоторые из них действительно являются такими, но чаще всего в отношении них действует стереотип, не имеющий ничего общего с реальностью. Многие надзиратели кричат на детей и унижают их. Учат морали, переступая через нее на их же глазах. Самоутверждаются за счет маленьких заключенных, показывая свое превосходство, и выплескивают всю свою спесь на неокрепшее сознание.

Они обучают детей любви к системе, другим надзирателям, а также покорности, послушанию и уважению. Учат подчиняться прошлому, уважать прошлое и служить прошлому. Не думать о том, о чем нельзя думать, и не критиковать то, что нельзя критиковать. Учат не сомневаться и жить по правилам, придуманным задолго до них. Учат жить и действовать исключительно в интересах системы, соблюдая ее традиции. А иными словами, обучают будущие поколения строить мир для предыдущих.

Родители практически не занимаются своими детьми. Они должны просто контролировать, правильно ли усвоены полученные на станке знания и навыки. И почти всегда прививают детям свое видение мира, считая его истинно правильным. И знаешь, к чему это приводит? — задал я вопрос Наблюдателю, желая сам на него ответить. — К тому, что родители стали надзирателями для своих детей.

Я засмеялся. На секунду я вновь оказался в кабинете Белого Халата, будто меня только-только туда привели. Передо мной скучный стол с кипами пыльных бумаг, хилые растения на подоконнике и пожилой грузный мужчина в белом халате и очках, за спиной которого, прямо на стене, нарисованы персонажи из мультфильмов. Я сижу в розовом кресле, похожем на яйцо, болтаю ногами и искренне смеюсь от вездесущей серьезности, которая царит в главном кабинете. Я закрыл глаза и снова переместился в цех.

Я развел руки в стороны, передавая необъятность происходящего прямо здесь и сейчас.

— Есть и другие станки. Вы создали их множество! И все друг с другом связали в огромный механизм. По мере взросления ребенок попадает на многие из них. Все, что ты видишь перед собой — преследует одну цель. Заключенные поставляют на большой конвейер своих детей, наполненных надеждами, мечтами и искренней любовью к чуду жизни. А другие заключенные, под пристальным вниманием надзирателей, приводят их в нужный вид: обтачивают, обтесывают, шлифуют, программируют — и на выходе получается та продукция, которая необходима тюрьме. Та продукция, которая думает, что совершенно свободна, и весь мир открыт для нее. А теперь… спи, — тихо и неожиданно сказал мальчик в мятой пижаме, на чьей лысой голове растут редкие разноцветные волоски, а вокруг правого глаза вращается спираль, уводящая в вечность. И большой завод по производству людей моментально превратился в пепел.

Грузный мужчина в белом халате лежит посреди кучи пепла. Его старомодные очки валяются недалеко от головы, а треснувшие линзы напоминают паутину.

Мужчина громко храпит и видит сон, в котором создает свой уютный мир. Он представляет его точной копией пирамиды, которую когда-то давно вместе с другими заключенными построил для надзирателей. Он пытается покорить ее, старается забраться на самую вершину, но силы покидают его, и спустя мгновение он срывается и падает вниз — на дно огромного раскаленного котла, наполненного людьми.

В этот котел бросили всех, и все друг другу мешают. Каждому хочется свободно дышать свежим воздухом, а не закрывать носы от спертого сырого смрада с привкусом чужого пота, испражнений, грязи, металла и копоти. Сновидец чувствует, как многие люди пытаются встать на ноги, чтобы снова попытаться забраться на пирамиду. Но каждый, кто делает шаг, тут же переходит дорогу другому. Каждому, кто открывает рот, тут же пытаются его заткнуть. В бездумной спешке и суете люди идут по головам друг друга, стремясь забраться наверх. Они кричат: «Я есть! Дайте мне место!», — но не слышат, как со всех сторон, словно эхо, доносится то же самое. И дело даже не в речи, а в слове: будто все говорят на своем языке, и не хотят понимать другого. Они думают лишь о себе, оправдывая свои действия тем, что так делают все вокруг. Они просто хотят выбраться из этого раскаленного котла. Но движение каждого отдается всей пирамиде, и порой это напоминает извержение вулкана. И тогда сверху спускаются низшие надзиратели, которые силой наводят порядок, чтобы обеспечить покой высших. И все движение на какое-то время затихает…

Сновидец лежит, затаившись, и чувствует, как со всех сторон на него что-то давит. Он понимает, что тоже хочет покоя. Он встает из общей массы и строит вокруг себя стены, желая отгородиться от других людей. Он уверен, что стены станут его защитой. Но даже сквозь них он постоянно слышит крики других заключенных и чувствует пристальный взгляд надзирателей. А стоит ему выйти за пределы стен, он тут же попадает в раскаленный котел, наполненный людьми. Ведь не выходить он не может — только за пределами стен он может в который раз наполнить свою пустоту.

Сновидец знает, что стены не могут подарить ему покой, но мечтает взять их с собой, чтобы никто в общей массе не смог его толкнуть или задеть. Но взять стены он не может. Тогда он рисует на своем лице маску, и та становится его защитой. И когда он выходит за пределы стен с маской на лице, раскаленный котел перестает его так пугать. А порой он и вовсе кажется Сновидцу самым прекрасным местом в мире, который он знает. Но чем больше вокруг становится людей, тем меньше места остается для Сновидца. Он начинает задыхаться, а новые заключенные все требуют и требуют у других подвинуться, чтобы им тоже было где построить себе стены, и выходить за их пределы в масках, чтобы переделать мир и под свои нужды тоже.

Сновидец видит этот сон бесчисленное количество раз, пока внезапно не осознает, что ни маска, ни стены, не могут его спасти. И как только он это понимает, то обнаруживает себя одетым в королевские одежды. Уверенной походкой он прогуливается по светлым и ухоженным городским улицам, на которых кипит жизнь. Вместе с ним иду и я — маленький паж, одетый в длинный бордовый плащ.

— Эти аристократы прямо светятся своей исключительностью! — раздраженно произнес Король, наблюдая за людьми на улице. — Считают себя лучше, умнее других. Думают, что если забрались повыше, то жизнь снизу их точно не достанет. Какая глупость и высокомерие!

— Вы правы, мой Король, — сказал я, излучая откровенно фальшивую лесть. — Вы абсолютно правы! Эти аристократы почему-то считают, что все, что у них есть — их положение, их богатство — все это есть лишь потому, что они — лучшие! И, несомненно, достойны этого больше других. А уж когда появляется что-то новое, что может сделать их еще краше… Знаю-знаю, мой Король, как вы любите наблюдать за этими играми! Когда они глотку готовы друг другу перегрызть, лишь бы получить желаемое.

Король громко собрал слюну и со злостью плюнул на мостовую.

— Видели бы они свою слабость — манерно произнес Король, вяло вскидывая запястье. — Маленькие, трясущиеся щенки — прибиваются к какой-то силе, словно нашли свою стаю, почувствовали защищенность, а потом тут же начинают демонстрировать свое превосходство всем вокруг, показывая, какие они сильные и особенные. Только их высокомерие и придает им сил. Несчастные жертвы своей исключительности, которым постоянно приходится доказывать, что они — лучшие. И не видят, как за каждым углом их поджидают другие лучшие.

— Такие глупые, мой Король! Такие глупые! — фальшь в моем голосе перешла все границы. — Властелины фальшивого милосердия, попавшие в племя дикарей, где всех надо либо спасти, либо сбежать оттуда, прикрыв нос ароматным шелковым платком с ручной золотой вышивкой.

Король презрительно фыркнул и махнул рукой. Мы подошли к высокому парапету и сели, свесив ноги вниз.

— Мой Король, а эти простолюдины? Что вы думаете о них? — спросил я, будто мне действительно интересно.

— Да точно такие же, как и аристократы, — недовольно произнес Король. — Живут чужими жизнями. Якобы смотрят на тех, кто им якобы настоящую жизнь показывает. А о своей все напрочь позабыли, что эти, что те. Она же скучная!

— Вы так умны, Ваше Величество, — сказал я, переигрывая. Но Король не слышит никого, кроме себя.

— Имитации, — задумчиво произнес он, мысленно поправляя корону. Его голос полон пренебрежения. — Торжество лжи, лицемерия и ханжества. Имитируют не только хорошее отношение друг к другу, любовь, доброту и заботу, но и поступки, обличенные в добродетель, под которыми скрывается элементарная жажда наживы и удовлетворения собственных нужд. И чем лучше притворство, тем дороже оно стоит. Никому не важно, что скрывается за всем этим — важно увидеть тщательную имитацию, соответствующую самым высоким ожиданиям.

Король плюнул вниз с парапета. Я улыбнулся, а он продолжил:

— Строители Стерильного Мира, Большого Театра, где их вымышленное Я возносится до небес. Мир, полный фальшивой любви и уважения, где исполняются любые прихоти. А задумываются ли они о последствиях своих желаний? О бесконечном продолжении своих мыслей и действий? Нет! Их мысли только о своем сиюминутном удовольствии и выгоде. А мне из-за этой чертовой короны приходится нести всю ответственность за их поступки!

Король снял свою воображаемую корону и начал внимательно ее рассматривать. Спокойным голосом он произнес:

— Мы всегда выбираем самых лучших, чтобы прикоснуться к ним. Словно чувствуем какой-то свет, некую силу… Но в жизни так мало того, чем мы могли бы действительно гордиться. У нас нет того «самого-самого», что привлекло бы к нам внимание, помогло почувствовать себя верхом на коне. Нам очень не хватает успеха — настоящего успеха, который можно ощутить и сохранить на долгие годы! Нет сферы, где мы могли бы воевать, добиваться результатов, во что бы вкладывали свою жизненную энергию. А потому воюем друг с другом, прибиваясь к какой-то стае. Тогда и чувствуем себя не только борцами и победителями, но даже получаем удовольствие от уничтожения и унижения противника. А на деле же незримо выбиваем накопившуюся спесь, оставляя на поле боя всю свою ненависть и обиду на этот мир. Нам просто нравится воевать, потому что иначе не чувствуем своей силы. А я ведь самый лучший из всех людей. Все хотят прикоснуться к моей силе. И поэтому на мне эта корона. И вся боль, что к ней прилагается.

Король замолчал, его глаза потускнели. Он очень устал. Я взял его за руку, словно малыша, и отвел на вершину холма, посреди которого, под древним мертвым деревом, стоял золотой трон. Я посадил Короля на трон, сел у его ног и снял бордовый берет с длинным пышным пером. Мои редкие разноцветные волоски радостно заплясали на лысой голове от прохладного ветра. Созерцая что-то вдали, я произнес:

— В том, что ты говоришь, мой Король, нет ничего удивительного. Это же твой мир. В нем люди воют даже в мирное время везде, где можно воевать. Особенно друг с другом. Ведь все вокруг неправильно живут, действуют, думают. Их всех обязательно нужно переучить, наставить на истинный путь, отомстить или указать на свое место. А уж когда дело доходит до самой настоящей войны… Вот она — крайняя степень проявления всего человеческого невежества!

Война — это постоянное состояние этого мира. И цель у нее всегда одна — обеспечить превосходство одних людей, одних идей, одной стороны — над другими. Даже внутри себя ты постоянно ведешь войну. Ведь на самом деле ты нигде не чувствуешь себя главным, и не являешься им, а потому играешь в превосходство только там, где может позволить твоя трусость. И заметь, здесь нет места представлениям о добре и зле. Любой, кто ведет войну, считает себя добром, а врага — злом. Все ради собственного величия! Все ради того, чтобы никто не потревожил твою боль.

Я встал с земли, скинул плащ и начал танцевать, стоя на вершине холма. Передо мной на троне сидит малыш Король. Он выглядит очень потерянным.

— Начни войну! — крикнул я. — Дай людям то, что они хотят — одним власть, другим деньги, третьим — иллюзии! Скажи, что ваша тюрьма, ваша мать и отец, находится в опасности. Ваш источник силы под угрозой и потому его нужно защищать. Люди бросят свои дела, возьмут в руки оружие и пойдут умирать. А те, кто не сможет этого сделать, отправят на войну своих детей.

А если повода для большой войны нет, всегда веди маленькую — показывай своим заключенным, как добиваешься торжества справедливости где-нибудь на другом конце планеты или внутри своей системы. И твои подданные будут купаться в чувстве гордости, даже не задумываясь о том, какую цену они платят!

Я сделал па прямо перед Королем, поклонившись в реверансе.

— Но никогда! Слышишь меня? Никогда не иди на войну самостоятельно! — крикнул я из-за трона, продолжая танец. — На войну всегда идут простые заключенные, которые искренне верят в то, что делают благое дело: защищают своих родных и близких, свою и чужую жизни. После войны всегда остаются руины, миллионы разрушенных судеб, голод и разруха. Изуродованные семена будущих всходов. Потеря всего, что было раньше. Полное опустошение и необходимость начинать все заново. Все, из чего произрастают и крепнут оковы, которые ты так крепко держишь в своих руках. Все эти тюрьмы и пирамиды — у всего один корень! И это касается всех, будь то победитель или проигравший. Не касается только тебя — тому, кому война выгодна.

Трать на нужды войны все свои ресурсы. Пусть люди живут в нищете, а ты, сидя на золотом троне посреди зловонной дымящейся помойки, под эгидой защиты своего ложного Я, во имя величия своей песочницы — строй оружие, бомбы, боеприпасы, боевые машины! Уничтожай и устрашай! Восхваляй культ оружия и покажи, что контролируешь все вокруг! Не давай людям повода задуматься над тем, что однажды эти бомбы упадут и на их собственные дома. Не говори им о том, что к каждому, кто зовет войну к соседу, она заходит по дороге. Не дари им мысли о том, что и по ту, и по эту сторону баррикад живут такие же люди, как и они сами. Что и там, и там, такие же дети, такие же матери и отцы, братья и сестры, и никто из них на самом деле не хочет воевать. Каждый хочет жить, но жить он может, только чувствуя свою силу и защищенность. И ему никогда не бывает спокойно, если где-то есть угроза, от которой он не в силах защититься, живя представлениями этого грубого глупого мира.

Я лег на землю, поднял руки и позволил им двигаться в плавном красивом танце.

— А когда бойня закончится, начни прославлять подвиги заключенных и воспевать культ войны, — сказал я мечтательно. — Продолжай укреплять миф, что война — не твоих рук дело, а вынужденная необходимость для становления мира. Что где-то там был враг, который задумал плохое, и его нужно было обязательно уничтожить. Посмертно награждай героев, чествуй выживших, переписывай историю, а спустя какое-то время начни новую войну за мир! И пусть женщины продолжат рожать детей для того, чтобы их убивали. А того, кто откажется воевать, считая это неправильным; того, кто будет разоблачать твое лицемерие и ложь, которые ты сеешь повсюду — назови его предателем, в отношении которого не действуют никакие правила.

Я резко вскочил на ноги, наступив на скинутый плащ.

— А потом… Потом продолжай делить жизнь, — сказал я, кружась на месте, будто закручивал вихрь. — Управляй внутренним миром человека — руководи его чувствами, мыслями, стремлениями, желаниями, привычками и запретами. Через них управляй всем остальным! Определяй понятия правильного и неправильного, допустимого и нежелательного, разрешенного и запретного. Разрешай все, что тебе не угрожает, и запрещай то, что ставит твое существование под угрозу.

Стань мастером, вытягивай людскую энергию на свои цели! Играй мелодию из человеческих сомнений, страхов и желаний! Создавай все новые и новые песни в ответ на возникающие вопросы. Ведь каждому человеку хочется жить. Каждый хочет быть счастливым. И каждого мучают сомнения. Но не давай людям искать ответов в себе, пусть ищут их во внешнем мире. Пусть их окружает бесчисленная разность, в которой они будут путаться и никак не смогут понять, что же им нужно на самом деле и какой вообще смысл в их существовании. Пусть мечутся из стороны в сторону, не находят себе места и ищут те ответы, которые позволят им просто спокойно спать.

Я резко остановился и посмотрел на небо. Также резко я оказался прямо перед лицом Короля, который играл в этом спектакле роль бесчувственной статуи. Глядя в его пустые глаза, я сказал:

— Но ты… Помни. У тебя всегда есть семена ответов на любые вопросы. Ты прекрасно знаешь как казаться для своих детей заботливым и любящим родителем. Знаешь, как укутать их мягким одеялом иллюзий, которое успокоит все внутренние переживания. Ты изучал их много тысяч лет. Они для тебя — открытая книга, и каждому ты можешь дать то, что он хочет. Люди должны крепко спать, даже не пытаясь проснуться.

Я нежно провел ладонью по щеке этого несчастного толстого малыша, который неподвижно сидит на троне, словно каменная статуя. Король смотрел куда-то глубоко внутрь себя.

— А когда ты всех убаюкаешь, посмотри вокруг отстраненным взглядом с вершины своей пирамиды, у подножия которой живут те, кто все это для тебя построил, — сказал я обычным голосом и снова сел к ногам маленького Короля, чтобы он мог увидеть перспективу, которая открывается с холма. — Посмотри на тех, кто получает от всего этого выгоду. На тех, кому приносят пользу и надзиратели, и заключенные. Кому выгодны болезни и здоровье, рождение и смерть. Посмотри на тех, кто танцует на союзе богатства и нищеты, мира и войны, любви и ненависти. На тех, кому выгодно все, что происходит в твоем мире двойственности. Даже то, что так тебе не нравится.

Посмотри на это, и успокой себя словами о том, что все в этом мире создано исключительно для тебя. Ты сеешь и пожинаешь. Ты любишь и ненавидишь. Ты властелин этого мира. А пирамида — это твой дом, который ты так тщательно оберегаешь, чтобы заключить в нее все сущее, сохранив при этом все, что когда-то имел.

Я глубоко вздохнул и положил голову на колени Короля. Я посмотрел на его лицо снизу вверх и увидел, как ветер колышет его короткие седые волосы.

— А когда ты станешь мудрее, — тихо сказал я, — и тебе надоест постоянно заделывать пробоины в своей лодке, несущейся на рифы по волнам неподвластного тебе океана… Когда ты устанешь воевать и защищаться — убери из своего мира решетки на окнах. Ты увидишь, что молоко вкуснее не у той коровы, что неподвижно стоит в стойле, утопая в собственных испражнениях, а у той, что свободно гуляет по лугам, откликаясь на ласковый голос хозяина.

В глазах Короля загорелся маленький огонек.

— Когда ты станешь мудрее, — продолжил я, — и поймешь, что есть силы гораздо выше тебя, и ты никак не можешь их контролировать, то… забудь про время. Прекрати все попытки его остановить. Разрушь все прежние рамки и границы. Сдай свою гордость неизбежным переменам, которые будут продолжаться бесконечно. Смирись с тем, что с каждым шагом тебя ожидает что-то новое. То, что нужно принять, впустить в себя, сделать своей частью. Пусть люди осознают себя единым организмом, созданным для бесконечного наслаждения. Пусть перестанут делить друг друга по цвету кожи и месту рождения, навыкам и умениям, силе и слабости. Пусть в твоем мире будет место для всех. Ведь теперь ты знаешь не только зло, но и добро. А потом…

Я резко встал на ноги и начал шатать трон.

— А потом иди с войной туда, где много зла, — закричал я. — Испепели все, что не соответствует твоему пониманию! Сей свою истину! Истребляй все, что угрожает твоей безопасности и благополучию! Не живи сегодняшним днем. Смотри далеко вперед! Смело вмешивайся в чужие дела, уничтожай целые народы и планеты, захватывай тюрьмы, веди войны по всей бесконечной реальности. Делай это со всеми, кто выступает против тебя — того, кто превратил весь мир в огромную тюрьму, где властвуют надзиратели и заключенные, высасывая из тебя все соки твоими же руками! Утоляй бесконечный голод созданного тобой монстра, имя которому по-прежнему жадность и страх!

Я опрокинул трон, и Король вместе со своей воображаемой короной покатился вниз с вершины холма, напоминавшем пирамиду. С темного неба на него смотрели яркие звезды.

Сновидец резко проснулся и сел посреди бетонного пола совершенно голый. Очки и белый халат куда-то исчезли. Он с подозрением смотрел на меня, а его глаза были полны недоверия. Я знаю причину. Я тоже видел этот сон.

— Кто ты? — настороженно спросил он. — Чего ты от меня хочешь?

— Я тот, в кого ты никогда не верил, но очень хорошо знал, — с улыбкой ответил я в образе десятилетнего мальчика в мятой пижаме, на чьей лысой голове растут редкие разноцветные волоски, а вокруг правого глаза вращается спираль, уводящая в вечность. — Ты видишь то, что нельзя увидеть. Но не чувствуешь того, что есть на самом деле. Но скоро это изменится.

А чего я хочу… Я хочу, чтобы ты проснулся. Чтобы покинул придуманный тобой мир и сделал следующий шаг. Чтобы перестал бороться с несуществующими надзирателями и заключенными, думая, что таким образом обретешь свободу. Чтобы ты перестал искренне верить, что именно эти люди, эти чувства и эти эмоции не дают тебе покоя. Что именно они наступают на пятки, ставят подножки, бьют исподтишка и с мешком на голове, словно жертву, ведут к огромной пропасти, где тебя ждут страдания и смерть.

Я замолчал, набираясь сил. Тот вдох, который я сейчас сделаю в душу Сновидца, должен быть наполнен особой энергией.

— Всегда помни, что в борьбе нет никакого смысла. Борьба — это процесс, который порождает борьбу вновь и вновь. Я же хочу, чтобы ты сдался. Чтобы ты перестал создавать свои миры-клетки, в которые заключаешь живое сознание, дарованное тебе свыше. Чтобы ты перестал создавать те миры, в которые другие люди когда-то заточили тебя. Эгоистичные миры всегда враждуют друг с другом, а каждый из его создателей живет в своем мире, в своих иллюзиях, игнорируя реальность. Я хочу, чтобы ты жил в реальности.

И потому оставляю тебе только один путь. Ты должен открыть глаза и найти способ выбраться из построенной тобой же тюрьмы, взяв ответственность за свою жизнь. А потому наблюдай, отстранившись от всех процессов, соединив в одном моменте прошлое, настоящее и будущее, и пропускай через себя все, что видишь, одновременно отождествляя и не отождествляя себя с этим.

Проснись. Пора идти домой.

Часть 2. Побег

Мне все это показалось, или я по-прежнему сплю?

Какие прочные эти незримые нити. Все время тянут назад. Стоит мне сделать хоть шаг в сторону выхода, и не только они, но и мои сокамерники пытаются помешать этому. Но я должен пройти через этот Коридор, ведущий по ту сторону тюрьмы. Я знаю, что мой ум сделает все, чтобы я не смог пройти по нему до конца, а как можно раньше развернулся и пошел в обратную сторону. Но что-то ведет меня изнутри — я не могу этому сопротивляться. Не могу это игнорировать. Свобода или смерть — выбор очевиден. Мне больше нечего терять.

Я смотрю на Коридор и вспоминаю, как видел многих людей, которые по нему шли или идут до сих пор. Это ужасное зрелище, от которого я так часто отводил взгляд. Теперь же настала моя очередь.

Я подхожу к началу Коридора и вижу свою семью. Как только я делаю первый шаг, они начинают говорить. Говорить о том, что я не прав. Что жить нужно так, как живут все, и такое огромное количество людей не может ошибаться. Да, пусть этот мир не идеален, в нем много проблем, но лучше сидеть ровно и молчать, но зато жить спокойно.

Когда я делаю второй шаг, их голоса становятся громче, переживания все ярче, на глазах появляются слезы, а в словах — угрожающие ноты. Они говорят о том, что не надо быть «белой вороной», которой больше всех нужно. Если я выберу этот путь, меня никто не поймет, и я останусь один. Что я превращусь в изгоя, не буду никому нужен, а они, мои близкие, окажутся окутаны пеленой позора. Что там, впереди, меня ждет только одиночество, неизвестность и смерть. А, оставив их, я причиню им боль.

Когда я делаю третий шаг, вдоль стен появляются и другие люди. Кто-то из них молчит, но в их глазах читается укоризна. А кто-то говорит те же самые слова, что и мои близкие. Десятки разных голосов сливаются в единый поток, льющийся в мою голову и сердце. Я вижу призрачных людей, которые идут рядом со мной, и вижу, как поддаваясь этому потоку, они не решаются идти дальше.

Когда я делаю четвертый шаг, мои близкие исчезают. А другие люди начинают кричать и оскорблять меня. Стоя вдоль стен, они шипят, словно змеи, и жаждут начала кровавого спектакля. Кто-то из них хватает меня, пытаясь помешать идти дальше.

Когда я делаю пятый шаг, меня начинают бить, а все вокруг только приветствуют это. Я смотрю на призрачных людей, которые начинают защищаться, и вижу, как они тут же исчезают и становятся частью толпы.

Когда я делаю шестой шаг, меня толкают в спину и плюют вслед, посылая проклятия.

Когда я делаю седьмой шаг, все вокруг становятся ко мне равнодушны. Никто меня не замечает.

Когда я делаю восьмой шаг, то остаюсь совершенно один. Коридор опустел, голоса исчезли, и вокруг нет ничего, кроме темноты. Эта темнота пугает, подначивая вернуться назад. Она же манит, зазывая идти дальше. Я слышу, как в этой темноте рождаются сомнения и страхи, а все голоса, крики и оскорбления, звучат уже внутри моей головы, а не снаружи. Я остаюсь с ними наедине, не видя ни малейшего просвета, и чувствую, как надежда и вера покидают меня.

Сделав глубокий вдох, я закрываю глаза. Я смотрю в темноту и понимаю, что хочу быть живым. Темнота озаряется ярким светом. Я делаю девятый шаг и вижу Дверь.

На Двери висит большой замок. В моей голове проносится мысль — из тюрьмы нельзя выйти. Я прикасаюсь к Двери, но она заперта. Смотрю по сторонам и вижу, что слева, на самом краю стены, висит едва заметная связка ключей. Я пытаюсь подобрать нужный ключ, но ни один не подходит. Пытаюсь сломать Дверь, но она не поддается. Я поворачиваю голову назад и вижу, как многие из тех, кто словно призраки шли рядом со мной до конца, с горечью возвращаются назад. Их уже никто не бьет и не ругает. Они идут через толпу, опустив голову, а заключенные снисходительно смотрят на них и упиваются осознанием своей правоты. Но я чувствую, что не хочу назад. Меня ничто там не держит. Я так занят изучением стен, что от волнения тереблю пальцами в своих карманах и… нужный ключ находится там. Он всегда был при мне. Я вставляю его в замок, слышу щелчок, чуть-чуть подталкиваю Дверь, и она тут же открывается. Свет ослепляет меня, и передо мной встает простой выбор: остаться в тюрьме или шагнуть за порог.

Из-за Двери бьет невообразимый фонтан красок. Сразу за ней начинаются бесконечные переплетения дорог, и какие-то из них прерываются сразу, а какие-то, рисуя замысловатые узоры, уходят все дальше и дальше. Одни дороги ведут к другим дверям, другие уходят в горы и низины, третьи утопают в морях и болотах, а четвертые, переливаясь разными цветами, уносятся в небо. Дорог такое огромное множество, а их переплетения настолько немыслимы, что невозможно проследить, куда же приведет тот или иной путь, на которой мне предстоит вступить. Страх перед этой завораживающей, абсолютно нереальной картиной, очень велик.

Я вижу сотни призраков, которые лишь мельком выглядывают по ту сторону, но уходить из привычного мира не решаются. Кто-то, кто все же делает еще один шаг, вскоре возвращается — нужно немало смелости, чтобы сознательно смотреть в глаза ежесекундной неизвестности. Многие призраки возвращаются по много раз, путешествуя туда и обратно. И совсем немногие полностью растворяются в этой неизвестности. Но больше всего тех, кто бродят по дорогам, словно ищут что-то.

Я наблюдаю за ищущими одновременно во всех временах и вижу, как многие из них погибают или сходят с ума прямо на пути. А кто-то даже заканчивает жизнь самоубийством, не желая возвращаться назад и идти вперед. Кто-то из них превращается в чудовищ, а кто-то находит свое ложное счастье, которое начинает тщательно оберегать. Многие, сбившись с пути, возвращаются обратно в тюрьму, дорога к которой самая очевидная и легкая, и проводят там остаток жизни, погрузившись в бездонную тоску.

Я вижу как те, кто однажды ступил за порог, но так и не нашел того, что искал, остаются ищущими на всю жизнь, и тюрьма становится для них еще более невыносимой. Они пытаются избавиться от нее, чтобы стать свободными в заключении, но никак не могут этого сделать — они обрели новую зависимость. И всю оставшуюся жизнь их разрывает изнутри на множество маленьких частиц, каждая из которых приносит несуществующую в реальности, но вполне ощутимую во снах боль. И те, кто испытывает подобные страдания, кто словно застрял между мирами, вынуждены возвращаться за Дверь снова и снова, чтобы вновь сделать тот глоток свободы, который помогает им просуществовать в тюрьме еще хоть какое-то время.

Но чаще всего я вижу людей, которые, столкнувшись с трудностями и невзгодами, вспоминают, как хорошо им жилось в своем уютном коконе, где все было очень просто и понятно, и принимают решение прекратить свой поиск. Они понимают, что им не нужен этот путь. И вернуться назад — лучшее, что они могут сделать.

Я наблюдаю за призраками и вижу, как каждый ищет что-то свое. То, что поможет им навсегда забыть про тюрьму и никогда туда не возвращаться. Ищут то, что избавит их от оков и сделает свободными, но что именно — никто из них не знает. На пути их ждет множество ловушек, расставленных умом. Тот, кто попадает в эти ловушки, становится заложником ума и превращается в его проводника по ту сторону Двери. И какой бы путь не выбрал такой человек, все его странствия проходят лишь в пределах тюрьмы, даже если он думает, что ушел от нее очень далеко. И когда такой ищущий, преодолев множество трудностей, открывает последнюю дверь, то попадает туда, откуда он вышел. Перед ним открывается старый новый мир, раскрашенный совершенно в другие цвета. И человеку кажется, что он пришел. А ум, создавший эту иллюзию, сладко шепчет:

— Ты мой. Стой на месте, иди назад, вперед, но не уходи от меня. Ты мне нужен. Ведь то, что находится за Дверью, тоже является частью меня.

С тех пор, как я открыл Дверь и ступил за порог, прошло много времени. Я то и дело что-то находил, и это что-то было тем, что я искал. Но всегда, спустя совсем немного времени, я понимал, что найденное мне совершенно не нужно. Это искал не я, а частицы моего тюремного наследия — результат программного кода, подавленных чувств и чьего-то нереализованного опыта, носителем которого я являлся. На деле же я искал совершенно другое, но что — сам не знал. Поэтому я просто бродил по переплетениям дорог, то и дело получая уроки. Я много желал, и много находил того, что должно было заполнить черную дыру где-то глубоко внутри меня. Я клал найденное в эту дыру, но она уменьшалась лишь на время, и очень скоро становилась только больше.

Сначала я не замечал ее. Я чувствовал что-то чужеродное внутри себя, но не понимал, что это. От этого зачастую болело все мое тело и что-то глубоко внутри — нечто неосязаемое и бесформенное. Эта черная дыра то и дело давала о себе знать, словно желудочная язва. Особенно сильно она болела в те моменты, когда я был на гребне волны. Тогда мне казалось, что весь мир принадлежит мне, а я — всему миру. Что мы единое целое — вечное и неделимое. Но внутри я не ощущал этой цельности. Внутри я был совершенно один и топтался на месте, чувствуя отчужденность. И стоило мне оглянуться вокруг внутренним взором, я тут же хватался за живот и сгибался от боли.

От этого страдал не только я, но и все, кто находился рядом. Они не понимали, что со мной, и, быть может, даже не хотели понимать. Я злился на них за то, что они меня не замечали. За то, что они могут позволить себе быть счастливыми, когда плохо мне. В ответ я причинял им такую же боль, какую чувствовал сам, и даже во сто крат хуже. Я не хотел страдать один, и поэтому все вокруг меня страдали тоже.

Но когда боль проходила, я становился счастлив. И от того, что был счастлив я, становились счастливы все вокруг. Те, кто остался. Но каждый раз, когда я чувствовал боль, она становилась все сильнее и сильнее. Она сжигала меня изнутри, словно огонь, и в конце концов я разрушал все, что было снаружи. Я не мог сдерживать эту боль, и она вырывалась из груди огромным сияющим пламенем, сжигающим все вокруг.

Множество раз я сидел на пепелище посреди выжженных дорог, так и не дойдя по ним до конца. Я всегда сгорал в начале пути. Я становился слеп и не знал, что мне делать дальше и куда идти. Поэтому каждый раз, словно призрак, возвращался в свою камеру, и сидел там много дней и ночей в полном одиночестве. До тех пор, пока боль в животе не начиналась снова, заставляя меня в который раз выходить за Дверь в поисках новых дорог, которые приведут к тому, что я так отчаянно ищу.

Я искал способы излечиться от этой боли, но никто не мог сказать мне, что это такое. Я пытался избавиться от нее, и много раз обращался за помощью к самой смерти. Я смотрел ей в глаза, дышал в лицо, но она никак не желала меня забирать. Она возвращала меня в тюрьму снова и снова, где одни люди давали мне таблетки, другие кормили духом, а третьи помогали забыться с помощью дурмана.

Благодаря ему я успокаивался, а мир вокруг становился красочнее и интереснее. Ни одна таблетка, ни одна книга не могли мне помочь. Но стоило мне воспользоваться дурманом, как я начинал тонко чувствовать все вокруг себя, становясь равнодушным к червоточинам, режущих мне глаза до этого момента.

В голове рождались все новые и новые идеи, и я чувствовал силы их реализовать. Но не видел в этом необходимости.

Я хотел жить, любить, и дарить любовь всем вокруг. Но это не становилось действием.

Я видел, как устроен мир, и знал, что могу многое. Но это знание не имело ценности.

Я был абсолютно свободен. Но эта свобода оказалась бесполезной. И все, что я проживал, происходило исключительно внутри моего ума.

Дурман освобождал и усыплял мое сознание, одновременно став моими иллюзиями — лекарством от неосязаемой боли. Я лечил следствие, но причина оставалась нетронутой. И чем больше дурмана я принимал, тем меньше чувствовал жизнь, и тем больше ощущал ее отсутствие в себе. Меня словно не было внутри меня же. В эти моменты я снова бежал к Двери, открывал ее, выбирал себе дорогу, и шел по ней, бежал, мчался до тех пор, пока снова не начинал чувствовать боль в животе. Мне приходилось принимать дурман снова и снова, чтобы заглушить эту боль. Чтобы идти дальше, даже не задумываясь о том, по своей ли дороге я иду. Просто идти. Просто бежать. Для того, чтобы оказаться впереди терзающих меня мыслей.

Когда я заблудился в очередной раз, и просто прогуливался по дорогам, перепрыгивая с одной на другую, безо всяких намерений идти по ним до конца, мне встретилась девушка. Она тоже что-то искала, но шагнула за Дверь случайно — такое случалось время от времени.

Она изучала другие миры, чтобы найти для себя силу. Она чувствовала себя слабой, ничтожной и беззащитной, хотя была едва ли не самым сильным человеком, которых я когда-либо встречал. Она была очень одинокой, хотя редко оставалась одна. И совершенно не верила людям, что еще больше подпитывало ее обособленность. Она чувствовала себя обделенной и считала, что достойна большего, и потому упорно шла по своему пути — быть сильной, во что бы то ни стало.

Она искала силу, и готова была отдать ради нее всю себя. Сила была ее свободой. И когда спустя много лет поисков она узнала, что такую силу могут дать власть, слава и богатство, то без раздумий вступила на ту дорогу, которая должна была привести ее к ним. При этом где-то глубоко внутри она понимала, что это — иллюзии, которые полностью ей овладели. И, несмотря на это, всю свою красоту, все свои умения и способности она отдавала на то, чтобы быть принятой теми силами, которые ее заточили. Она попала в ловушку ума.

Та девушка все же нашла часть своих иллюзий. И когда она окончательно выбрала силу вне ее, то стала оберегать и растить. Ведь потерять свою силу, свои иллюзии, для нее означало смерть. А цена за иллюзии была высока: ей нужно было уничтожить истинную себя — добрую, чистую и смелую девушку с огромным потенциалом, внутренней и внешней красотой — оставив от всего этого лишь пустышку, сосуд. Она должна была пожертвовать все это лицемерию, обману, невежеству и всепоглощающему эгоизму. И всем этим — подпитывать чувство всеобщего страха, благодаря чему тюрьма жила и процветала.

Когда я встретил эту девушку, она уже была в ловушке. Сначала я не заметил этого, и в какой-то момент ее иллюзии захватили и меня. Но спустя время я понял: то, что я вижу в ней — это и мое тоже. Наблюдаемое и наблюдающий. Она была моим зеркалом, и я отчетливо увидел в ней себя. Видел, как я тоже хотел быть богатым успешным человеком, купающимся в славе и почете, и при этом имеющим власть. Как я хотел, чтобы мной восхищались, чтобы мне завидовали, и чтобы любое мое желание моментально исполнялось. И как только я подумал об этом, она, взяв меня за руку, стремительно понеслась в сторону тюрьмы, радостно смеясь. Она желала воплотить во мне свои мечты — сделать из меня идеального заключенного. Статного, ухоженного, вечно сияющего объекта для зависти и подражания, бесконечно производившего и потреблявшего. Она хотела превратить меня в кристаллизованного проводника ума без малейших сомнений в голове, спятившего от безудержного счастья, и от того, что Я — важная шестеренка в этом огромном механизме.

Но временами, по обратной дороге в тюрьму, та девушка была совсем другой. Любящей, доброй, сострадательной, мечтательной и романтичной. И так же, как и до этого, я увидел в ней себя. И эта картина нравилась мне гораздо больше. Она была родней, хоть и по-прежнему не моей. Я наблюдал отражения, образы, но не то, что чувствовал на самом деле.

Но как только та девушка вновь осознавала, что этот мир жесток, и поэтому нужно быть жестокой; что единственное спасение — забраться наверх и держаться там изо всех сил — ее ложное Я начинало вести борьбу, не давая душе проснуться. Я прекрасно помню те моменты отчаяния, когда она, в слезах, говорила о том, что боится оставаться один на один с этим миром. Она сказала про страх — и все мои иллюзии моментально разбились. Она научила меня различать ловушки ума, и с ее помощью я нашел способ идти по верной дороге — нужно просто перестать жить из страха, ведь он — основа ума. И тогда черная дыра, которая сидела глубоко внутри меня, показала, кто она есть.

Она не имела ничего общего со страхом. Она никак не была связана с тюрьмой. Эта черная дыра была Мной.

Я, живший в этом запрограммированном теле, управляемом чувствами и желаниями, был для него никем. Я хотел расти, но не мог — я был закован в цепи его ума. Я давал сигналы каждый раз, когда он шел по пути, где чувствовал Меня все меньше. Его стремления были самыми искренними, он действительно хотел освободиться. И Я вдохновлялся, когда он выходил за Дверь и вставал на путь. Но все новые и новые иллюзии быстро захватывали его, но не могли захватить Меня. Он пытался дать Мне то, что якобы было нужно ему, но не имели для Меня никакого значения. И как только Я начинал чувствовать, что мы идем по неверному пути, Я напоминал о себе.

Он не мог знать, что Я такое. Он не знал, не видел Меня, а всего лишь изредка чувствовал. Но Я был, и избавиться от Меня он не мог. Он без знания знал, что мы — единое целое, и существование друг без друга невозможно. Мне не нравилось причинять ему боль, но это был единственный способ напомнить, что мы вновь стоим на неверном пути. О том, что мы идем по пути духовной смерти, но не духовного рождения. И если бы он шел по нему до конца, Я бы не смог освободиться. Мои цепи стали бы крепче, а его боль — сильнее. В этом мире без Меня нет его. Как и Меня без него. Но мы должны стать единым целым.

Этот Коридор, эта Дверь, это множество дорог… Все это было очередным станком, который должен был уничтожить то, что привело меня к побегу. Это был фильтр, из которого вытекала дистиллированная вода. А я все никак не мог понять, почему из всех уголков моей тюрьмы доносились сладкие голоса, призывающие выйти за Дверь. Не понимал, почему столько людей безнаказанно рассказывали о том, как они вышли за Дверь и нашли там свободу и силу. Не понимал, почему все это поощрялось и получало поддержку. А ведь все оказалось так просто.

Те, в ком преобладали сомнения, кто метался и что-то искал… Они выходили за Дверь и отправлялись в путешествие, которое закаляло их и делало сильнее. Такие люди приносили намного большую пользу всей тюрьме, нежели те, что остались сидеть на месте. Заключенные за пределами Двери становились проектировщиками системы, ее оплотом, магнитом для потерянных душ. Они переставали быть серой массой, и превращались в уникальные детали, подготовленные для дальнейшей декоративной покраски. Задача одних была вдохновлять, других — управлять, третьих — развлекать и созидать. Но все из них находили за Дверью то, что им не хватало. Все они оставляли там свою душу — бесполезный аппендикс, который занимал лишнее место и часто приносил сильный дискомфорт.

Коридор не вел к свободе. За Дверью не было свободы. И ни одна из дорог не могла привести к ней.

Обнаружив в себе душу, я не знал, что делать дальше. Я не видел выхода из своей тюрьмы, и это убивало меня. Я вернулся в камеру, где в полном одиночестве вновь погрузился в дурман. Я упивался иллюзиями, чувствуя совершенное блаженство, и постепенно растворялся в своем воображении. Мне не хотелось ни есть, ни пить, ни жить. Я плавал в безбрежных воображаемых пространствах, стирая все границы, и совершенно закрылся от внешнего мира.

Четыре стены стали моей бесконечной Вселенной. Это была моя планета, на которой царила редкая гармония. Я словно плавал в утробе матери, где не было никого, кроме меня, и никто не мешал мне. Мне не было тесно, и я чувствовал себя абсолютно свободным. Я не видел ни тюрем, ни надзирателей, ни заключенных. Все это осталось где-то там, за пределами моей Вселенной. Я перестал помнить о них. Но вскоре мне все также становилось беспричинно одиноко, и иллюзии больше не могли заполнить эту пустоту. Тогда я просто звал к себе других заключенных, которые были совершенно не прочь на какое-то время сменить одни иллюзии на другие. Иногда я интересовался у них, как дела по ту сторону. И они отвечали, что ничего не изменилось.

— Ничего не изменилось, — думал я.

— Ты не играешь для этого мира никакой роли, — сказал безжизненный голос.

— Твою пропажу никто не заметит, — строго сказал кто-то еще.

— И даже если ты умрешь, то никто не будет знать, когда это случилось и случилось ли вообще, — лукаво подсказали мои сомнения.

Я старался отпустить эти мысли, признав их правоту. Мир не видел меня. Мир не заметил моего исчезновения. Я для него — мимолетная мысль, которую тут же сменит другая. И сожаление, печаль, если они будут — будут не по мне. Это будет просто напоминание другим людям о том, что и их жизни не бесконечны. Что одна жизнь по сравнению с целым миром — всего лишь падающая звезда, которую так легко не заметить. А те люди, которых я считал самыми близкими, родными и даже любимыми, просто обходили мою планету стороной, боясь потревожить мой покой. А на деле же — потревожить свой. А кто-то из них про меня даже не вспоминал. У каждого была своя жизнь, и он был полностью в нее погружен. И тут я услышал крик… Я кричал о помощи. Кричал внутри себя.

От этого крика сотрясалось все вокруг. Мои иллюзии стремительно разрушались. Сквозь гром и молнии, облака дыма и пепла, я видел себя, падающего в темноту с огромной скоростью. В этой темноте я смотрел в глаза самому себе и видел, как все, что я отдавал во внешний мир, тут же возвращалось в мой внутренний. Что меня не замечали не потому, что мой мир был жесток и безразличен, а потому, что жестоким и безразличным был я. И также не замечал чужие жизни. Мне было наплевать на то, что происходило с другими людьми, если это происходило не с теми, к кому я был привязан. Я делил все на свое и чужое. И за свое переживал, а на чужое не обращал никакого внимания. Или же злорадствовал, если считал чужих врагами.

А если с кем-то из тех, к кому я был привязан, что-то случалось, то я плакал или смеялся. Но не от того, что хорошо или плохо было им. А от того, что хорошо или плохо было мне.

Если кто-то умирал, то я горевал не по тому, кто ушел — я горевал по себе. От того, что он оставил меня, забрав с собой все то, что во мне пробуждал.

Что любовь, о которой я так много говорил, я никогда не чувствовал. И на самом деле я только требовал и ненавидел, захлебываясь в жажде быть любимым.

Что стремление сделать мир лучше означало изменить его под себя, невзирая на то, что для кого-то он был совершенным.

И что я понятия не имел, что такое счастье, которое так часто обещал другим. Зато я прекрасно знал, что такое ненависть, жадность, ложь, зависть, обида и эгоизм. Весь мир, и внутренний, и внешний, оказался перевернут с ног на голову. Всю свою жизнь я учился только ненавидеть, потреблять и уничтожать, а все остальное было сладкими сказками, которые текли в уши, поливая зерна самообмана.

От меня никому и ничего никогда не было нужно. Никто и никогда не был нужен мне.

Никто не собирался любить меня за то, что я просто был. Я не любил никого за то, что он просто есть.

Никто вообще не собирался любить друг друга, потому что элементарно этого не умел — этому в моем мире не учили. Зато все очень хотели, чтобы любили их.

А что касается свободы… Мной двигало только стремление освободиться от мира и быть независимым от чего-либо. Я искал свободу, не зная, что это такое. Потому и не мог найти.

Я медленно открыл глаза и посмотрел в серый потолок, в котором оказалась прорезана Дверь. Я решительно шагнул в нее, чтобы продолжить поиски. Ведь закончить их я мог в любой момент. Но глупо было это делать, не попытав удачи. Другого выхода из тюрьмы все равно не было.

Я вышел из своей камеры с большим трудом. У меня было огромное желание идти дальше, но одного желания было мало — у меня не было сил сделать и шаг. Мне нужно было найти свой источник силы, но я уже прекрасно знал, где его искать не стоит. Я не хотел ничего отдавать взамен. Да и, признаться честно, мне нечего было отдать. Поэтому я обратился к Силе всем своим крохотным сердцем, признав свою беспомощность и ничтожество, чтобы Сила сама нашла меня.

Я знал много историй о том, как что-то большое начиналось с малого, и пошел по проторенной тропе. Сначала я обнаружил в себе чувство, которое очень быстро превратилось в мысль. Я орошал ее своим вниманием и ухаживал за ней. И когда показались первые ростки, появилось слово. Мне нужна была помощь, и я поделился этим словом с теми, кто был рядом, и они с радостью согласились мне помочь.

Я нашел самый неопрятный клочок земли в своей тюрьме, израненный и заброшенный, насквозь пропитанный зловониями и смрадом, и пересадил свою мысль туда, где она стала действием. С утра до ночи мы вычищали эту землю, избавляя ее от затхлости, возвращая первозданный вид. Мы создавали противоположность тому, что попало мне в руки: из руин возводили крепость, из печали делали радость, из слез — улыбку. Нас становилось все больше, и земля становилась все здоровее и чище. На месте разрухи, опустошения и безысходности появился цветущий сад, полный гармонии и радости.

Познав толику своих сил и слабостей, я увидел, что люди могут созидать с такой же отдачей, как и разрушать, и мой взгляд на тюрьму сильно изменился. Я внезапно увидел ее с другой стороны решетки. Я уже не ненавидел ее — я стал что-то призрачно понимать. И во мне проснулось сострадание. Еще одна часть моих иллюзий разбилась вдребезги, и я увидел, как отношение к внешнему миру показывает отношение внутри меня. Между внутренним и внешним не оказалось никакой разницы. Возрождая этот клочок земли, я возрождал себя.

Едва закончив, меня захватило непреодолимое желание все оставить и уехать подальше от тюрьмы. Таких нетронутых мест было много, и именно там можно было остаться наедине с самим собой.

Дорога в Горы была длинной и долгой, а жизнь — впервые за много лет — интересной. Все время в моей голове звучал только один вопрос: «Что такое свобода?». И все, кого я спрашивал, отвечали по-своему.

Мне говорили, что свобода — это право выбора. Рассказывали про бесконечные возможности и самостоятельность в принятии решений. Кто-то утверждал, что свобода в исполнении любых своих желаний, или же тех желаний, которые не наносят вреда другому человеку и никак не ограничивают его свободу. Говорили, что за свободой кроется отсутствие каких-либо правил и независимость от всего вокруг. Некоторые убеждали, что быть свободным — значит быть хозяином себе и своей жизни, а иные, наоборот, понимали её как господство над всем вокруг. Мне говорили про освобождение от того, что мешает жить, про самореализацию человека, про отсутствие желаний… Кто-то и вовсе считал, что никакой свободы нет и быть не может. А кто-то не мог сказать про неё ни слова, просто потому что никогда о ней не думал. У каждого была своя свобода, и каждый понимал её по-своему.

Но когда я добрался до Гор, то очень быстро почувствовал, что такое моя свобода.

Я сидел на высокой скале и любовался дикой природой. Я удивлялся тому, как это многообразие животных, насекомых и растений сосуществует друг с другом в гармонии, пребывая в бесконечном цикле рождения и смерти.

Я смотрел на землю, из которой росли цветы. На цветах сидели пчелы, которые собирали нектар и уносили его в ульи, висящие на деревьях. Цветы просто росли из земли. Пчелы просто брали то, что было предназначено для них, но было у цветов. А дом пчел висел на дереве, которое делилось тенью своих ветвей.

Я смотрел на кроны деревьев — одни переплетались друг с другом, а другие даже не соприкасались. Видел в стволах дупла, в которых жили белки, в корнях — норы, где прятались мыши, а на ветвях гнезда, в которых ютились птицы. Видел множество насекомых, которые ползали по всему дереву во всех направлениях: кто-то в нем жил, кто-то им питался. А кто-то питался ими.

Я смотрел на останки давно упавших деревьев и понимал, что из них произрастают все новые и новые формы жизни. Я не видел никаких ограничений — ничто никому не мешало. Бесконечный круговорот одной и той же энергии, примеряющей на себя разные формы, словно одежду. Все предназначено друг для друга, все служат друг другу, и каждый существует для всего. Здесь никогда никому не было тесно. Здесь не боятся смерти, потому что не думают о ней. Ничто не думает о будущем и прошлом, а просто пребывает в настоящем — здесь и сейчас. До самой смерти, которая неизбежно случится в самый подходящий момент.

А потом я посмотрел на небо.

Я смотрел на Солнце, свет которого освещает все, до чего только может дотянуться, и которое не делает различий между добром и злом, плохим и хорошим, черным и белым. Оно просто светит всем, не привязываясь к плодам своего труда. Кого-то греет, кого-то обжигает, кого-то сжигает дотла. А кому-то его, наоборот, слишком мало. Но Солнце, пребывая в естестве, просто светит.

А когда наступила ночь, я увидел далекие звезды. Я смотрел и восхищался тем, каких размеров оказался этот мир. Чувствовал, как все эти бесчисленные формы в немыслимом пространстве пронизывает одна золотая нить, идущая через все времена. Я смотрел на Вечность, и увидел себя на ее фоне. Увидел все тюрьмы, лагеря и клетки, и где-то вдали услышал музыку, под которую приятный голос говорил, что человек — это маленький строитель песочных замков на берегу бескрайнего моря. А все надзиратели и империи, чье величие когда-либо наводило страх — мимолетное явление, незаметная вспышка на фоне безвременья. И как же глупо считать себя частью того, что по природе своей временно.

Я смотрел на единый живой организм, где все оказалось взаимосвязано. Все друг на друга влияло, и все друг от друга зависело. Видел, как любое, даже самое незначительное действие, порождает множество других действий, создающих отдельные миры словно ответвления дерева. Я удивлялся стечению всех обстоятельств, которые привели меня в момент, где я испытал безграничное счастье и бескрайнюю благодарность за Жизнь. Я почувствовал, что должен был оказаться здесь именно в этот момент, и все зависело лишь от моего искреннего и чистого желания оказаться здесь. Я видел, как Кто-то незримый вел меня сюда с самого рождения, а все страдания и боль, которые я испытывал, были лишь частью моего пути, инструментами для моего освобождения. Как драматическая прелюдия в вечной мелодии Жизни.

А теперь я видел ее чудо. Видел ее бесконечный танец вне времени и пространства, не привязанный ни к чему. Для нее, для меня в этот самый миг, не существовало никаких преград — я оказался един с этой неописуемой энергией. Словно в одно мгновение прожил тысячи жизней, пронес себя через все времена и пространства, пребывая в абсолютном здесь и сейчас. Я осознал безвременность той энергии, что течет во мне, но мне не принадлежит. Она мой гость, а я ее дом, созданный ею же. И проникся к Жизни глубочайшим уважением и любовью. И на мгновение вспомнил, что у меня есть крылья.

Когда я открыл глаза и увидел свои руки, то одновременно смеялся и гневался от того, что вместо свободы увидел ограниченность своего тела и ума. Ни одно существо в материальной Вселенной никогда не было свободным. Оно всегда связано с другим. Ни одно существо во Вселенной не может быть уверено в том, что через мгновение будет жить — в любую секунду может случиться все, что угодно. Все мои стремления, желания и страхи — все это большие мыльные пузыри, за которые я крепко держусь, ведь без них я не ощущал себя. А моя уверенность в том, что я хоть что-то контролирую и что-то может мне принадлежать — самая большая иллюзия из всех. Свободы в материальном мире нет и никогда не было. И для того, чтобы быть свободным, нужно быть одному в абсолютной пустоте, не имея ни тела, ни потребностей, ни мыслей, ни чувств, ни желаний. Нужно просто не быть.

И стоило мне зацепиться за мысль, я тут же вернулся в свой мир, чтобы увидеть его таким, каким его вновь нарисовало мое сознание. Я улыбался новым осознаниям, которые оставили мне только один вариант свободы — возможность свободно дышать во всем этом многообразии до тех пор, пока я могу дышать. И безоговорочно сдаться той высшей силе, которая с великой любовью обнимала мое сердце.

Но в мире, в котором я жил, это было не так просто — каждый думал исключительно о себе, забыв про то, что личная свобода — часть свободы других. Каждый думал только о своей свободе, о своем счастье, здоровье и благополучии, и крайне редко желал этого для того, кто был рядом. Свобода была повсюду. Не хватало только Уважения.

Очень многое в моем мире находилось не на своем месте. А многие заключенные делали совершенно не то, для чего пришли в этот мир. Мы не являлись теми, кем были на самом деле. При этом многие даже не знали, кто они. В моей тюрьме это было не важно. Важно было появиться на свет, где нас тут же сажали в грядки, в которых мы росли такими, какими было необходимо. А потом нас просто резали на салат.

Жирафы собирали клубнику, обезьяны летали в небесах, птицы плавали под водой, а рыбы ходили по суше. Мало кто из заключенных был собой, и именно поэтому мы были заключенными. Заключенными в самих себе, забывших о том, как Жизнь танцует в каждом из нас.

Когда я это понял, меня охватило странное чувство. Я не чувствовал счастья, не чувствовал, что избавился от оков. Наоборот, мое тело задрожало, я озирался вокруг обезумевшими глазами, и не мог больше думать ни о чем, кроме свободы.

Я думал, что познал истину, и хотел поделиться ею со всеми людьми. Я захотел освободить их, спуститься к ним, словно мессия, и увести из тюрьмы на волю. Я был уверен, что мне единственному открылась вся правда, и никто, кроме меня, не сможет сделать мир лучше. Я строил в своей голове безумные теории, составлял планы, а поутру, проснувшись, ужасался своему безумию, пока оно вновь не захватывало меня.

Я не знал, что со мной происходит. Словно кто-то захватил мое тело, мой разум, и пытался сделать что-то моими руками, что было мне совершенно чуждо. Я не мог этому сопротивляться. Оно полностью владело моим существом, и я чувствовал себя марионеткой в руках чего-то во много раз большего, чем я сам. Но я не чувствовал в этом ни капли Жизни, ни капли Любви.

Это что-то умоляло меня спасти мир, но я не хотел его спасать. Оно просило меня вернуться в тюрьму, но я не хотел возвращаться. Оно требовало от меня подчиниться, но я не хотел подчиняться. И тогда оно решило вернуть меня силой.

Круговорот событий завертелся вокруг меня с такой скоростью, что я не мог уследить за тем, что происходит. В один момент я был в одном месте, а потом тут же перемещался в другое. Десятки разных людей говорили мне что-то, но я не понимал, о чем они говорят и что им было нужно. Я давал им ответы и задавал вопросы, но сам не понимал ни ответов, ни вопросов. Они что-то рассказывали мне, но их рассказы я пропускал мимо ушей. Вокруг звучала музыка, танцевали люди, горел огонь…

Но в одно мгновение все это пропало, и я остался стоять со связанными руками на берегу моря. А за спиной — толпа надзирателей.

Они полностью раздели меня и осмотрели. Они смеялись надо мной, чувствуя свое превосходство и безнаказанность. Они могли сделать со мной что угодно, и никто не смог бы им помешать. Они посадили меня в клетку и заперли с другой стороны.

Они ничего от меня не требовали. Не заставляли ничего делать. Они приходили каждое утро в одно и то же время, чтобы меня разбудить. Три раза в день проталкивали сквозь дыру в двери то, что называли едой. А ближе к ночи выключали свет. Они были моим Солнцем, моей Луной, моим Кормильцем. У меня не было никого, кроме них, а таких как я у них были сотни. Иногда они приходили и что-то искали. А иногда вызывали к себе, чтобы задать вопросы.

Они спрашивали, кто я такой и зачем я что-то сделал. Я отвечал им, а они не верили и продолжали спрашивать. Я отвечал им снова, но они снова не верили. Я был абсолютно искренним, мне нечего было скрывать, и незачем было врать, но они просто не верили.

Они водили меня в свои суды и играли со мной в игру, которую называли правосудием. Я стоял перед человеком в черной мантии, который считал себя вершителем судеб. Я обращался к нему «Ваша честь», не чувствуя ни капли уважения.

Они отводили меня обратно в клетку, из клетки на суд, а из суда снова в клетку. Они задавали одни и те же вопросы, а я давал одни и те же ответы. Я был всего лишь игрушкой в их руках, которой они распоряжались по своему усмотрению. Я не делал ничего. Я просто был и наблюдал за тем, что со мной происходит. И все, что я видел, я проецировал на мир по другую сторону клетки. Это были их правила. Это была их игра. И играть в нее у меня не было никакого желания.

Меня отпустили намного раньше, чем отпускали других. По сравнению с теми, кто жил в клетках годами, мое заточение длилось не дольше минуты, и многого мне удалось избежать. Но и этой «минуты» мне хватило, чтобы в очередной раз лишиться иллюзий.

Дрожа от страха, я шел все дальше, стараясь не оглядываться назад. Я мчался сломя голову, лишь бы меня ненароком не засосало обратно. Я смог вырваться из этой клетки, и теперь мне оставалось только одно — бежать, чтобы не оказаться там снова.

Я бежал практически без остановки много дней и ночей. Я старался не замечать того, что хоть как-то напоминало мне о тюрьме, в которой я жил всю свою жизнь. Я хотел навсегда вычеркнуть ее из своей головы, забыть про надзирателей и заключенных, забыть про систему, забыть про поиск, свободу, истину, жизнь — про все. Я просто хотел забыть…

Когда я ушел достаточно далеко и пришел туда, где мне ничто не угрожало, то оглянулся назад. Где-то там, на горизонте, я увидел множество пирамид. Они были ничтожно малы, едва заметны, и их острые верхушки блестели ярким светом. Этот свет сулил надежду, излучал благость, звал и манил к себе. К каждой пирамиде со всех уголков планеты тянулись миллионы маленьких огоньков. Я присмотрелся и увидел в них людей — все они шли к пирамидам, и в груди каждого горел огонь. Сомнения наполнили меня: «А что если я ошибся? Что если я напрасно сбежал? Что если этот свет действительно светит? Может быть, дело во мне? Может быть, никакой тюрьмы нет, и я правда сумасшедший?». Но как только я отвернулся, посмотрел на звездное небо, окаймленное высокими горами, то почувствовал безбрежное спокойствие, и от моих сомнений не осталось и следа. А когда я посмотрел на пирамиды снова, сомнения вернулись. Тот свет, что манил к себе, рассеивал сомнения повсюду. Как приманка, выложенная ловцом собак. Если я смотрел на этот свет, то вспоминал про свое одиночество и отделенность, начинал сомневаться, и верил в то, что где-то, но не здесь, может быть лучше. Тогда я скинул с себя всю одежду, и начал изучать каждый сантиметр своего тела, но не нашел того, что искал. Я не нашел даже тлеющего уголька, который остался от моего огня. Я не нашел ничего, что бы напоминало о нем.

Я заплакал и упал на землю. Мое сердце переполнило отчаянье, в горле встал ком, а из глаз полились соленые реки. Острые камни впились мне в спину, но у меня не было сил даже пошевелиться. Боль разрывала на части мое тело. Она пронизывала каждую клетку моего существа, и я не мог ничего с этим сделать. Я промерз насквозь, и в какой-то момент мне показалось, что я умираю.

Я смотрел на небо и видел дорогу. Дорогу, по которой иду Домой. Смотрел историю большого путешествия, где каждая жизнь словно пересадочный пункт. И чтобы идти дальше, нужно умирать вновь и вновь, постепенно избавляясь от лишнего, к чему я был так сильно привязан. Я видел, как останавливаюсь в тех мирах, которые мне казались интересными или в которые меня занесло по воле судьбы. Видел, как делал выбор, куда пойти дальше, и проживал все последствия этого выбора. Иногда я чувствовал, как одиночество пронизывало меня насквозь, но я не хотел превращать его в уединение. Я лишь хотел заглушить свое одиночество, и потому видел себя в каждом человеке словно огонек, блуждавший в вечной мерзлоте. Видел, что их — маленьких мерцающих огоньков — огромное бесчисленное множество во всей Вселенной, и каждый из них — неповторимый мир. И каждый из них хотел стать частью большого костра, который бы грел всех и каждого. Каждый хотел согреться, став частью идеального мира, где он — огонь, и он же — его искра. Я забыл про то, что этот мир всегда был и есть внутри меня, и надеялся, что он обязательно будет где-то еще. И поверил, что дорога до него — тяжелейшее испытание, где нужно остаться светом в царстве тьмы, или же стать им, выйдя из нее.

— Сохранить свой огонь — самое главное. Донести его до конца, чтобы согреться самому! — кричал кто-то в моей голове. Я чувствовал в этом голосе страх.

— Держаться за него! Сражаться за него! Беречь его, как зеницу ока — во что бы то ни стало! — звучали строгие приказы, за которыми скрывалась явная угроза.

— Он горит всегда, — нежно сказал мягкий женский голос, полный любви.

Как много тонких граней. Я плакал от того, что видел, как замерзающие люди тушили огонь друг у друга, защищая свой собственный. Как они шагали в огромные костры, сжигающие все вокруг. И мало кто догадывался согреться от собственного пламени, способного подарить тепло очень и очень многим. Ведь так легко забыть о свете, заблудившись во тьме, и пытаясь в ней что-то найти.

Мне казалось, что я лежал много лет, и уже не чувствовал боли. Не чувствовал ни холода, ни тепла. Я не чувствовал ничего. Мое тело по-прежнему лежало под прекрасным звездным небом, едва дыша, а со всех сторон его окружила высокая трава. А мой разум… Мой разум смотрел сквозь времена и пространства, и все никак не мог принять решение, что же делать дальше, ведь все вокруг потеряло смысл. Он не знал, нужен ли он вообще. Он смотрел в прошлое, смотрел в будущее и видел лишь одно — бессмысленность настоящего. Он видел смерть в начале, он видел смерть в конце. Видел отсутствие свободы и напрасные страдания тех, кто хотел открыть людям глаза, и тех, кто следовал их учениям. Он видел бесконечную борьбу, ведущую к полному уничтожению. Разум забыл себя. Забыл, что помимо него существует еще и душа.

И когда мое дыхание почти остановилось, а разум начал растворяться за неизведанными пределами, кто-то прикоснулся до моего сердца, и в моей груди разгорелось пламя.

Легким движением руки Она убрала пелену с моих глаз, и учила смотреть на мир иначе. Она говорила о том, что все, что я вижу — всего лишь плод моего воображения, и ничего больше. Что это мое восприятие рисует такие мрачные картины, и ничто вокруг нельзя окрасить в какой-либо цвет. Что все состоит из полутонов, где один цвет переходит в другой, и у всего есть причины быть таким, какое оно есть. Черное легко могло быть белым, белое черным, и даже из того, что на первый взгляд кажется отвратительным, уже много раз вырастало нечто прекрасное, а самые искренние благие намерения создавали дорогу в ад.

Она всегда радовалась жизни как ребенок, при этом оставаясь по-настоящему взрослой. Она приветствовала каждый новый день как самый первый день Своей жизни, и каждый день действительно был словно первый. Она провожала его как последний, но последним он стал еще очень нескоро. Она шутила, жила и бесконечно творила, и до колик в животе смеялась над своими же шутками и неудачами. А от Ее звонкого смеха начинало смеяться всё вокруг. Смеялись даже те люди, кто поначалу смотрел на Нее из-под бровей, думая, что Она сумасшедшая. Она с легкостью бралась за любое дело, и оно сразу же, с первого раза, получалось у Нее не хуже, чем у настоящих мастеров, посвятивших ему многие годы. Словно Она была творцом всего вокруг, и моментально воплощала Себя в любом проявлении.

Она была совершенно добра и чиста, и всегда помогала людям, чего бы Ей это не стоило. Она дарила Свою улыбку, заботу и счастье всем, и многим от этого становилось теплее. Она могла вылечить любую болезнь простым прикосновением рук, а от Ее сладкого пения засыпали даже дикие животные!

Она считала, что наш мир был абсолютно справедлив и каждый получал по заслугам. А жажду людей лично лицезреть и творить справедливость объясняла тем, что это было их успокоением.

Она была воплощением самой Любви. И я знал, что это правда. Я чувствовал Ее.

Но такой Она была не всегда. Она шла к этому, преодолевая множество испытаний своей любви и веры, шаг за шагом избавляясь от страхов.

А тогда… тогда она просто гуляла среди гор и почти случайно нашла мое бездыханное тело. Ее сила моментально вырвалась наружу, заставив мое сердце биться вновь. И с тех пор она не отходила от меня ни на шаг. Она всегда была со мной. Даже в те моменты, когда меня не было рядом.

Я учился у нее жить заново. Так, как в нашей тюрьме никогда не учили. Она была для меня неизведанным миром, к которому я стремился, но которого совсем не понимал. Я не понимал, как можно смеяться без причины, радоваться совершенно обыденным вещам, любить все вокруг и быть счастливым и благодарным, не имея ничего. Я чувствовал, что ее мир — тот самый, в котором я хотел жить, и которым я хотел быть. Но он был непостижим для меня, и зачастую вызывал тревогу и страх. Иногда мне казалось, что кто-то играет со мной злую шутку, что все это снова притворство и имитация. Но притворство и имитации были только в моем мире. В ее мире все было искренним.

Но я чувствовал, что тюрьма по-прежнему жила во мне. Я хоть и сбежал из нее и находился, как я считал, по ту сторону, но она, словно масляные пятна, въелась очень глубоко, и нужно время, чтобы вывести их из моего сознания — едва ли до конца. И в те моменты, когда у меня что-то не получалось, когда я чего-то не понимал или боялся, то начинал сопротивляться и пятиться назад. А моя тюрьма превращала меня в чудовище, выжигающее все, что напоминало о доброте и любви. Я сам становился тюрьмой — в самом худшем ее проявлении. А все мои осознания моментально забывались. Все, что я мог — лишь наблюдать за собой изнутри в поиске корня собственных страхов.

Она была ангелом, спустившимся с небес, а я из тех, кто в ангелов верил. Но если бы она предстала передо мной, распустив крылья — стал бы сомневаться, настоящие ли они. Но я все же видел их. Видел их совершенство и хотел к нему прикоснуться. Я все еще был слаб, полон зависти к другим и ненависти к самому себе. Я видел то, что было сильнее меня и во сто крат лучше. То, что могло стать изюминкой моего мира. Мне хотелось не просто прикоснуться, а завладеть этим, подчинить. Не стать частью этого, а сделать это частью себя. Чтобы совершенство служило только мне, и никому больше. Чтобы я владел этим совершенством.

Я пытался контролировать ее. Пытался подчинить. Но в ответ не чувствовал того, чего ожидал — она не сопротивлялась мне, не противилась, не ненавидела. Она продолжала меня любить любым, пытаясь обнять каждый раз, когда я ее отталкивал. Она плакала, и я видел ее боль. Но она не делала ничего, чтобы прекратить это. Не делала ничего, чтобы меня остановить. Я боролся с ней, но не она со мной. Боролся, потому что не мог стать тем, кем хотел стать. Тем, кем видел себя в ее глазах и каким действительно ощущал себя внутри. Но я не мог принять себя таким, каким я был в тот момент. Я не верил в то, что видел сам. Не хотел стремиться к совершенству.

Но она не была моей — она по-прежнему оставалась собой. Мне было важно победить ее, но не себя. Но больше всего я ненавидел мир за то, что ее жизнь была счастливой и раскрашенной во все цвета, а моя — серой и унылой даже за пределами тюрьмы. Я пытался влезть в ее жизнь, сделать ее своим зимним садом, куда бы мог приходить в редкие моменты пробуждения.

У нее были очень красивые крылья, которые она чувствовала, как никто другой. Я смотрел на них и хотел такие же. Не для того, чтобы летать, а чтобы они просто были. Чтобы у других их не было, а у меня — были. Эти крылья могли стать моим превосходством. А она могла стать трофеем. Я хотел показывать ее всем вокруг, держа на поводке, и говорить: «Это мое. Завидуйте мне».

А когда начал понимать, что вместе с крыльями она никогда не станет моей, то захотел отнять их у нее, чтобы сказать: «Я покорил ангела. Завидуйте мне». Но когда не получилось их отнять, то решил просто срезать. Своими, а лучше чужими руками. Но еще лучше, если она срежет крылья сама и избавит меня от чувства вины. Тогда я скажу: «Ты сама сделала свой выбор».

В те моменты я учил ее тюремной жизни. Я был ее надзирателем, а она — моим заключенным. Я причинял ей боль, заставляя ненавидеть саму себя и всех вокруг. Пытался наполнить ее чистую душу завистью и злобой. Искушал ее. Заставлял забыть, что она совершенна. Что она — Солнце, к которому тянутся люди. Звезда, которая ведет других. Муза, которая вдохновляет. Она должна была забыть, кто она есть. Должна была срезать свои крылья — и тогда ее можно покорить. Она бы стала такой, как все. Ведь без крыльев она стала бы простым человеком, которым так просто управлять. Я бы таскал ее за собой на поводке с пришитыми к спине крыльями. Ведь кроме крыльев было еще много прекрасного, чему могли позавидовать другие люди. Но именно они были признаком совершенства.

У нее оставалось бы прекрасное лицо, красивое тело, изысканные манеры, добрая душа и множество талантов. Но лишь крылья отличали ее от других людей с прекрасным лицом, красивым телом, изысканными манерами, доброй душой и множеством талантов. Лишь крылья помогали сохранить красоту и ценность всего этого. Это был бы очередной трофей, которым можно похвастаться перед другими людьми.

Похвастаться бутафорией красоты, уничтожив истинное совершенство…

Но я не мог этого сделать. Я не мог уничтожить ее. Как только я предпринимал попытки сделать это, моя душа не давала совершить роковую ошибку. Она изо всех сил держала мои руки, она говорила внутри меня: «Остановись! Остановись! Мы же ее Любим!».

И в какой-то момент я просто выгнал своего ангела, чтобы прекратить эту бесконечную жестокую борьбу, которая сводила меня с ума. Я избавился от нее, лишь бы не причинять боль ни себе, ни ей. Выкинул израненную птицу прямо на улицу. И моя жизнь снова погрузилась во мрак.

Я больше не видел тюрьмы вокруг. Она была внутри меня. Я думал, что освободился, но оказалось, что я и не был заключен. Я. Я. Я. Существовал только Я. Сам себе надзиратель, сам себе заключенный.

Меня больше ничто не держало в моем мире. Я уже не думал о его будущем, не думал о прошлом, и меня совершенно не интересовало его настоящее. Мир был мне безразличен и чужд.

Меня больше ничто не держало в моем теле. Меня не интересовала моя жизнь. Мне было безразлично, что будет дальше — меня больше интересовало то, как искупить свою вину. Как вернуться к моменту своего рождения и начать жить заново. Или же и вовсе не рождаться.

Я соорудил себе Груз, водрузил его на плечи, и просто пошел.

Я шел много дней, ночуя на обочинах дорог и в чьих-то жилищах. Я шел, надеясь на то, что каждый новый день станет для меня последним. Мне не хватало смелости избавиться от жизни, зато во мне было полно трусости, чтобы не жить вовсе. Я был бродягой, в самом неблагородном и неромантичном смысле.

Снаружи я будто радовался тому, что со мной происходило. Словно начинал чувствовать вкус жизни, и в какие-то моменты даже был мимолетно счастлив, потакая своим мелочным желаниям, которые сразу же иссякли. Но глубоко внутри мне было тоскливо и одиноко. Я снова понимал ненужность всего вокруг, его бессмысленность и временность, и смотрел по сторонам стеклянными глазами.

Время потеряло смысл. Пространства сменяли друг друга. И люди, которых я встречал, больше напоминали призраков прошлого, каждый из которых то грел, то холодил мое сердце. Я не вникал в то, что они говорили, и отвечал, не вдаваясь в смысл своих слов. Я просто смотрел вокруг, забыв себя. И в какой-то момент осознал, что больше не испытываю ни равнодушия, ни радости, ни печали. Это случилось само собой — как будто кто-то щелкнул пальцами.

Все вокруг улыбалось мне, помогало и желало удачи. Я смотрел на это с большим недоверием, но добра в мою сторону становилось все больше. И даже если я попадал в какие-то неприятности, то не видел в них ничего плохого. Они просто происходили, а сразу после все снова менялось, будто ничего и не случилось. Бесконечная смена мгновений. Это напоминало дождь, который можно просто переждать или встать под его поток — нет никакого смысла ругаться на него или противиться ему. Он просто периодически есть, и с этим ничего нельзя сделать.

Я встречал разных людей, заглядывал в их миры, и просто смотрел на них, не оценивая. Каждый мир внешне был похож на другой, но в то же время он сильно отличался. Он был неповторим, и у каждого человека — свой. Миров оказалось столько, сколько на свете было людей — и, быть может, даже больше. Намного больше.

И внезапно злость и ненависть потеряли для меня значение. Я потерял смысл в жадности, зависти, обиде и других похожих чувствах. Я потерял смысл даже в мыслях, каждая из которых стучалась в мою голову откуда-то извне, желая воплотиться в реальности. Я задавал себе вопросы, и даже не пытался найти ответы, потому что они стали очевидны. Если вокруг щедрость — откуда взяться жадности? Если вокруг добро — откуда взяться злу? Если вокруг любовь — откуда взяться ненависти? И если весь мир тебя принимает — зачем стремиться стать его частью? Ведь я и так был его частью. Мир улыбался мне, а я улыбался ему в ответ. Он улыбается всегда — за пределами всех зеркал.

Я встречал каждый новый день как первый день моей жизни, и он действительно был словно первый. Я провожал каждый день как последний, но последним он стал очень нескоро. Каждый новый человек на моем пути становился для меня родным, и мое сердце переполняла благодарность. А перед сном я просто говорил «Благодарю» миру за то, что мне посчастливилось прожить еще один день. Каким бы он ни был, он был таким, каким был.

И тут, словно по мановению волшебной палочки, из-за высоких гор вышла Она. Сияя еще более совершенной красотой, улыбаясь словно ангел, Она обняла меня, будто ничего и не было. Обняла так, как я никогда раньше не чувствовал. И прошептала: «Теперь ты понял».

Я видел все еще кровоточащие раны на ее сердце. Видел ее усталость, которая накопилась за время странствий. Видел, как у нее почти не осталось сил, которые она отдавала мне, находясь за тысячи километров на другом конце нашей планеты. Она сказала, что возвращается домой, чтобы прийти в себя. Домой. В тюрьму.

Тюрьма не была для нее тюрьмой, но я по-прежнему ее боялся. Она не звала меня с собой, но я очень хотел быть рядом. Но вернуться назад, познав свободу, для меня было крайне сложным. Свобода стала моей жаждой. И я не был уверен, готов ли я к такой жертве.

Я уходил все дальше, и людей вокруг становилось все меньше. И в какой-то момент их не стало совсем. Я оказался совершенно один посреди бескрайней пустыни, где не было никаких дорог. Вокруг меня не было ничего, кроме природы во всем ее таинственном величии.

Я шел по пустыне без еды и воды, а мои ноги были стерты до кровавых мозолей. Сверху на меня давил тяжелейший Груз, и нести его не было больше сил. Одну часть Груза я скинул сам, а другую забрала природа. Но тот Груз, что я нес в своем сердце, не исчез никуда.

Я встал посреди бескрайних песков и осмотрелся. Вот она — моя жизнь. Вот она — моя свобода. Пески и ветер. Среди них я могу делать что угодно, идти куда угодно, создавать что угодно и жить как угодно. Здесь я не смогу кого-то потревожить, и никто не нарушит мой покой. Здесь я могу быть самим собой, не чувствуя осуждений. Но зачем мне это?

Небо заволокли черные тучи, из которых со всех сторон в землю стали бить яркие молнии. Поднялся сильный ветер, началась буря, и вокруг меня образовалась стена дождя. Но надо мной не было ни облачка.

Зачем мне бескрайние пески? Зачем мне ветер? Зачем мне сила? Зачем мне строить мир, в котором не будет никого, кроме меня? Зачем мне делать что-то, что будет только для меня? Зачем мне делать то, что никому не принесет пользы? Я могу. Но зачем?

Я лег на землю и стал смотреть в единственный просвет на черном небе. Я видел себя оттуда, сверху. Видел маленького мальчика, который был очень испуган снаружи, и очень спокоен внутри. Мальчик думал, что заблудился, и вот-вот умрет в полном одиночестве. Он боялся покинуть этот мир, так и не сказав «прости». Он чувствовал вину и стыд. И именно они были его Грузом.

Я закрыл глаза, погрузился глубоко внутрь себя, и вернулся к моменту своего рождения, чтобы увидеть свою жизнь.

Я лежал среди множества звуков, чувствуя все их вибрации. Звуки проходили сквозь меня, задевая каждую клеточку моего тела, от чего оно мелко дрожало, словно струны. Звуки освобождали меня, медленно снимая невидимые оковы, а иллюзии, которые закрывали глаза, плавно растворялись.

Сквозь пелену, в самом своем основании, я увидел боль, ставшей фундаментом всей моей жизни. Боль оказалась подземной рекой, по которой я плыл много-много лет. Рекой, в которой я так часто тонул и из которой так много пил.

Мне было тяжело наедине со своей болью. И когда я встречал других людей, то хотел поделиться ею с ними. Чтобы мы могли разделить ее и нести вместе. Но многие, кого я встречал, брать мою боль не хотели — у них была своя. И также, как и я, они искали, кому бы ее отдать. Иногда мы соглашались нести чужую боль, оставив свою при себе, но после недолгой эйфории сильно уставали, и не могли нести уже ни свою, ни чужую. И когда боль, которую нес каждый из нас, падала, от нее во все стороны разлетались капли воды, превращаясь в новые реки. И тогда мы уже не плыли по ней, а плавали в ней. И начинали тонуть, пытаясь выбраться друг за счет друга.

Был только один выход из этой реки — сойти на берег. Но когда я пытался к нему подплыть, начинался настоящий шторм, который уносил меня все дальше и дальше. И чтобы прибиться к берегу нужны неимоверные усилия. Усилия, требующие всей мощи, которая только существует внутри. Я собирал эту мощь по крупицам в каждой частичке своего тела, пытаясь выбраться на берег, но ничего не получалось. Моя сила оказалась бесполезной. И лишь полностью сдавшись, познав безмолвие, покой и доверие, невидимая сила вытащила меня из воды и бережно положила на берег, где я упал наземь и заплакал. Заплакал от понимания того, сколько еще людей плавают по этой реке, и я никак не могу им помочь. Лишь голоса зовут меня все дальше, и проникают звуки…

Я лежал на голой земле под палящим солнцем. По моему телу ползали насекомые, а веки покрылись какой-то мерзкой слизью. Изредка мимо проходили люди, но никто и не думал остановиться. Я был полностью обессилен. Иногда я поднимал левую руку, призывая на помощь, но долго продержать ее не мог. Никто не замечал меня.

Остатки самых отвратительных чувств собрались где-то внизу живота, устроив там настоящий шабаш. Эти чувства бурлили, извергали во все стороны обжигающие брызги, острые, как кончик иглы, но при этом причиняющие тупую, нескончаемую боль. То, что было у меня в голове, внезапно проявилось и в теле. Я чувствовал, как мысли разъедают мою оболочку. Чувствовал и понимал, как убивал себя все это время, отравляя все вокруг.

Долгое время, преодолевая расстояния, я пытался добраться туда, где меня могли бы ждать. И когда мне это удалось, я тут же был взят на поруки. Те, кого я с обидой и завистью проклинал, заботливо уложили меня в тень, подстелив мягкое покрывало, поили водой и отварами трав. Они заботились обо мне, как о члене своей большой семьи. В какой-то момент я увидел открытые сердца тех, в чьей сердечности и открытости так сильно сомневался. Я почувствовал их безграничную любовь, которую так упорно не замечал. И чем больше я чувствовал их, тем сильнее была боль внизу живота, с которой боролось все мое существо без моего участия. Все, что мне оставалось — ждать и наблюдать, как нечто, таящееся внутри, очищает меня и пробуждает к жизни. Изгоняет все лишнее, пытаясь побороть то, что просто мешает быть.

Внезапно к моему животу прикоснулись руки. Они гладили меня с такой нежностью и теплотой, что на время я смог забыть про боль. Эти руки убаюкивали меня, обволакивали, и вот уже я растворялся в небытии. Но когда пальцы рук надавили на низ живота, то вонзились в него, словно острый кинжал. Каждое движение этих рук высвобождало что-то, сокрытое глубоко внутри. Я ощущал кроваво-черный ком, переполненный пузырь, напоминающий гнилое мясо. В нем червями переплетались жадность, злоба, зависть, страх — все то, что я так долго подавлял в себе. Все, что сам в себе и посеял. Мое лицо коверкали гримасы, из глаз лились слезы, а руки искали во что бы вцепиться, периодически нанося удары по всему, что находилось рядом. Я избивал руки в кровь, терзал ногтями деревья, и кричал так громко, что распугал всех птиц. Кажется, это продолжалось целую вечность. Я пытался бороться со своей болью, дышать через нее, но она только усиливалась. Мне казалось, что эта боль никогда не прекратится. Что она съест меня целиком. Что отныне, день за днем, только боль будет вести меня вперед, избавив от поисков радости и счастья. Но боль исчезла также резко, как и появилась, словно тишина после музыкальной кульминации. Руки, которые все это время находились на моем животе, поднялись к моему сердцу, и крепко-крепко обняли его, словно слушая, что оно скажет. А потом что-то нежно прошептали ему в ответ.

Я лежал на голой земле и смотрел в чистое небо. Я чувствовал себя освобожденным, а в груди не было ничего, кроме искренней благодарности тем, с кем я шел по одному пути. И тогда внутри меня раздался голос.

Этот голос не был ни мужским, ни женским. Он не был окрашен эмоциями. Он был абсолютно ровным и пустым. Просто голос — просто говорил.

— Ну вот и все. Ты в том моменте, где думаешь, что знаешь все. Ты пришел сюда потому, что тебе больше некуда идти. Ты ищешь в этой жизни чего-то нового. Настоящего. Живого. Ты думаешь… и это главное препятствие на твоем пути. Препятствие, которое ты можешь преодолеть, если захочешь. Вопрос лишь в том, хочешь ли ты этого на самом деле. Ты хочешь?

Голос пропал. Я все глубже погружался в безвременье, проваливался сквозь тонкие слои пространства. Голос появился вновь:

— Ты по-прежнему хочешь идти дальше? Зачем? Что тебе нужно? Ты не найдешь там гарантий, которых тебе так не хватает. Не найдешь твердой почвы под своими ногами. Там нет того, что ты так усердно ищешь. Нет никакой уверенности, вечного блаженства и неисчерпаемого источника безусловной любви. Там нет ничего, что тебе нужно. Нет ничего, о чем тебе говорили и о чем ты читал. Там нет того, что могло бы тебя заполнить. Ты по-прежнему хочешь идти дальше? Зачем?

Голос пропал. Я все меньше чувствовал себя, становясь невесомым. Голос появился вновь:

— Ты еще здесь. Вероятно, ты действительно хочешь сделать следующий шаг. Хорошо. Тогда… хватит думать. То, что находится за этим препятствием, невозможно понять умом. Это вообще невозможно понять. Чувствуй… Это все, что тебе остается.

Голос пропал. Я не чувствовал ничего, кроме вездесущей пустоты и своего тела, плавающего в ней. Голос появился вновь:

— Не получается, не так ли? Раз ты слышишь меня, значит ты по-прежнему думаешь. А это то, что тебе мешает. Мысли, мысли, сомнения, опять мысли. Неуверенность. Страх. Теперь ты чувствуешь. Чувствуешь свою ограниченность. И обрати внимание… Ты чувствуешь, что за пределами этой ограниченности есть что-то. Что-то бесконечное. Что-то, к чему тебя так тянет. То, с чем хочется слиться воедино. В чем хочется раствориться.

Голос пропал. Каждое слово отзывалось во мне всплеском доселе неизвестных чувств. Они были за гранью моего понимания. Голос появился вновь:

— Ты чувствуешь страх, который живет по ту сторону? Чувствуешь оттуда любовь? Нет? Верно. Там нет ни страха, ни любви. Но ты по-прежнему слышишь мои слова. Значит, ты все еще думаешь. Не думай. Чувствуй. Ты уже совсем близко.

Голос пропал. Я чувствовал, как со всех сторон в меня начинает проникать что-то. Но я не пропускал этого. Я боялся этого. Я не знал, что со мной происходит. Голос появился вновь:

— Твоя ограниченность… Отделенность. Такая чужая и одновременно родная. Ты так долго жил с ней. Ты так долго ею был. Почувствуй ее в последний раз. Больше ты никогда про нее не вспомнишь.

Голос пропал. Я чувствовал колоссальное напряжение, будто меня натянули как струну, и она вот-вот лопнет. Спустя мгновение внутри меня что-то взорвалось, и я почувствовал как вместо меня кружится вихрь искрящейся энергии, и на какое-то мгновение мне показалось, что я могу ей управлять, но это было бы ошибкой. Голос появился вновь. Но теперь это был не один голос, а целый легион, зовущий меня за собой:

— А теперь бойся. Бойся и иди. Иди, задыхаясь от страха, и прочувствуй каждую частичку твоего дрожащего тела. Там, впереди, нет ничего, что вселяло бы надежду. Сзади не осталось ничего, за что хотелось бы зацепиться. Все, чего ты так боишься, уже случилось. Все уже произошло. Признайся в этом. Прими это. Почувствуй, что такое настоящий страх.

Стой на краю этой бездонной пропасти. Считай часы и минуты, дни и года. Вспоминай, мечтай, радуйся и сожалей. Разочаровывайся и очаровывайся вновь. Но рано или поздно ты все равно сделаешь шаг. И упадешь в эту черную бездну.

Ты будешь падать вниз с огромной скоростью. Ты станешь страхом, а после — навсегда забудешь о нем. И когда на твоем лице появится улыбка, а в душе наступят тишина и покой, ты упадешь в океан.

Мы будем стоять на берегу и наблюдать за тем, как ты тонешь. Ты будешь все глубже уходить под воду, но никто из нас даже не подумает тебе помочь. Мы будем просто стоять и наблюдать за твоей медленной смертью. Ты будешь просить нас о помощи, ты будешь искать, за что зацепиться вновь. Будешь проклинать нас и ненавидеть, захлебываясь соленой водой, и чувствуя, как в твоем теле растворяются последние пузырьки кислорода. А когда вспомнишь, что умеешь плавать, и сам выйдешь на берег, хватая ртом несуществующий воздух, мы улыбнемся и скажем: «Мы рады тебе. Мы так давно тебя ждали».

Часть 3. По ту сторону

Я спал? Или все-таки проснулся?

Под теплым оранжевым небом простирается бескрайнее поле. В разных местах, то тут, то там, прямо на голой земле сидят дети: на ком-то длинные балахоны или рыцарские доспехи, кто-то носит пиджак с брюками или красивое платье, а кто-то одет в строгую форму или тюремную робу. Некоторые дети и вовсе без одежды — кто во что горазд.

Предоставленные сами себе, они неподвижно сидят на земле, и перед всеми лежит одна и та же Игра. Она называется «Жизнь».

«Жизнь» в разные времена разная. Но она всегда такая, какой ее создают сами игроки. И дети так сильно погружены в Игру, что фактически срослись со своими персонажами. Они проживают их жизни, испытывают их чувства и эмоции, думают их мысли, и даже их боль переносят на свое физическое тело. Все, что происходит в Игре, они ощущают в реальности, при этом реальности в Игре нет. Она очень быстро исчезает — стоит только начать.

Я стоял и смотрел на свои маленькие детские ручки. Такие маленькие, что, глядя на них, я улыбался. Они казались мне настолько непривычными, настолько чуждыми, что я никак не мог поверить, что я — это я. А та улыбающаяся девчушка с двумя хвостиками — это Она. Что вот эти два ребенка, которые смотрели друг другу прямо в глаза — это и есть мы. Ей было лет десять, а мне — всего шесть. Пять минут назад мы были взрослыми людьми, которые прожили уже не мало лет и думали, что многое знают. Но теперь мы стояли тут — посреди бескрайнего поля, будучи маленькими детьми!

Она смотрела в мои вытаращенные от удивления большие детские глаза и звонко смеялась. Наверное, я и правда выглядел очень смешным. Она смеялась так, что не могла остановиться, и через несколько мгновений уже едва стояла на ногах, сгибаясь пополам и держась обеими руками за живот. От этого ярчайшего пронзительного смеха я и сам начал смеяться!

Мы катались по зеленой траве, держались за животы и громко хохотали. От этого было так хорошо, что радость переполняла меня, а счастье непрестанно выплескивалось из груди. И что самое удивительное, другие дети нас совсем не замечали! Они были настолько погружены в Игру, что не обращали никакого внимания на беспричинное веселье, происходившее прямо у них под носом. Никто даже не смотрел в нашу сторону и не шикал на нас, чтобы мы успокоились и никому не мешали. Это показалось мне очень необычным.

Едва оправившись от смеха, я встал на ноги и начал подбегать к каждому ребенку. Я махал руками перед их лицами, дотрагивался до них, что-то кричал им прямо в уши, но они не замечали меня. Словно я был невидимкой, или же они — каменными статуями. Я задирал их одежду, щекотал их, выхватывал игрушки, но не происходило абсолютно ничего. Мне даже стало страшно от ощущения, что я попал в некое подобие музея восковых фигур.

— Аккуратнее, — заботливо предупредила меня девчушка с двумя хвостиками. — Лучше посмотри им в глаза.

Я прервал свое веселье и очень осторожно подошел к тому, кто был ближе всего — светловолосому мальчугану, который был одет в деловой костюм черного цвета. Он выглядел очень уставшим и потерянным. Я сел напротив и заглянул в его голубые глаза. Там была отчетливо видна его Игра — с самых первых минут.

Игра светловолосого мальчугана длилась уже около сорока лет. Он был успешным финансовым аналитиком, который сделал целое состояние, продавая и покупая акции различных компаний. У него была шикарная квартира в самом центре города, загородный дом, дорогой автомобиль и бездонный счет в банке. Каждые выходные он проводил в новом месте, и в каждом новом месте он был с кем-то другим. Он одаривал своих спутниц дорогими подарками, и те были без ума от своего ухажера, который никого не подпускал слишком близко. Он был из тех людей, кто не задумывался о завтрашнем дне, и мог купить очень многое — от этого ему было спокойно.

Дома он бывал редко. Каждый раз, когда он возвращался туда и открывал дверь, то попадал в холостяцкую обитель, где царили одиночество и тоска. Больше всего это ощущалось на полке над электрическим камином, где стояли рамки с фотографиями — двух его детей, бывшей жены и матери с отцом на фоне деревенского дома. Он не мог долго находиться наедине со своими мыслями, и поэтому старался вести быструю и бездумную жизнь — лишь бы не стоять на месте.

Его брак распался, когда ему было тридцать. Жена устала терпеть его бесконечные измены и высокомерное отношение ко всему вокруг, которое появилось сразу после обретения богатства. Он разбрасывал деньги налево и направо, и все были от него в восторге. Он стал идолом для многих людей. А она ушла, забрав с собой детей. Каждый раз, когда он встречался с ней после, то видел в ее глазах лишь пустоту. В глазах же своих детей он с каждой встречей видел все меньше себя, и все меньше узнавал их самих — он практически не знал их жизни и никак в ней не участвовал.

Он женился на ней в двадцать два. Тогда он еле наскребал себе на учебу, подрабатывая на черных работах, и без ума влюбился в свою однокурсницу. Она была неприступной, и ему пришлось изрядно попотеть, чтобы завоевать ее внимание. Он следовал советам своей матери, и когда ему удалось достичь цели, то был безмерно счастлив. Ему очень понравилось достигать.

Он родился в небогатой семье, где был единственным ребенком. Его родители все время пропадали на работе, но в те редкие минуты, когда они все вместе были дома и сидели за одним столом, либо смотрели телевизор, либо делали что угодно, но вместе… в такие моменты в их семье царила абсолютная гармония. И он, мальчик трех лет, был счастлив. Он очень любил рисовать, по всей квартире висели его рисунки, и родители каждый раз слышали одну и ту же историю — о том, как он станет известным художником, когда вырастет.

После очередного экономического кризиса небогатая семья стала очень бедной, и денег едва хватало даже на еду. Жутко измотанные на работах, постоянно уставшие и раздраженные, родители уже не проводили столько времени друг с другом и сыном. Наоборот, в те моменты, когда они собирались вместе, в доме начинались скандалы.

Каждый обвинял другого в том, что он делает недостаточно. В том, что каждый из них виноват в сложившейся ситуации. Что ей, матери, не надо было бросать учебу, когда она забеременела, и тогда бы она смогла найти нормальную работу и получать нормальные деньги. А ему, отцу, нужно было соглашаться на повышение, а не отказываться от него, чтобы проводить больше времени со своей любимой женой и новорожденным сыном. А в ответ на слова пятилетнего ребенка о том, что он вырастет и станет известным художником, и заработает столько денег, сколько будет нужно, разъяренная мать сорвала со стены все его рисунки и выбросила. Она сказала, чтобы он забыл про свои фантазии, которые ввергнут его в нищету.

Очень бедная семья перестала существовать, когда мальчику было шесть. Он остался жить с матерью, которая появлялась дома все реже — все время она тратила на то, чтобы заработать деньги. А отца убили собутыльники спустя несколько месяцев. Тогда мальчик решил: чтобы иметь семью, которой у него однажды не стало, ему нужно заработать столько денег, чтобы никогда о них не думать. Ведь именно отсутствие денег уничтожило его семью. Так он думал. Школа лишь укрепила его убеждения. Там он чувствовал себя обделенным, ведь у других детей были не только хорошая одежда, но даже карманные деньги. И дети все время дразнили его, называя нищим.

Я отошел подальше, чтобы увидеть светловолосого мальчугана целиком. Он сидел возле игрового поля, одетый в деловой костюм черного цвета, а в руках у него был черный кейс. Из щели между замками торчали кончики беличьей шерсти. Глаза мальчика излучали неимоверную тоску, обиду и отрешение, а сам он был словно неживой. Я уже не смотрел на него как на какого-то ребенка, сидящего посреди поля. Я смотрел с безмолвным сочувствием, и в этом маленьком мальчике видел целую жизнь.

— Я очень хочу, чтобы он понял причину. И чтобы у него все в конце концов получилось, — сказал я, проглотив ком в горле, и протирая глаза от подступивших слез.

Девочка с двумя хвостиками лишь улыбнулась мне, и повела дальше. К девочке с идеальной осанкой, одетой в самую обычную одежду, но с лицом, выражающим абсолютную неприступность.

Она сидела на кухне студенческого общежития, и пила чай с университетскими подругами. Она рассказывала им про какого-то парня, который уже несколько месяцев пытается завязать с ней отношения. Подруги спрашивают ее, зачем он ей нужен, ведь у него за душой ни гроша. Она отвечает, что и сама не знает, но он кажется хорошим и честным человеком, а его настойчивость подталкивает ее принять решение в его пользу. В любом случае, ей уже пора обзавестись потенциальным женихом, а то все родственники плешь проели. Не самый лучший вариант, но и выбирать-то особо не из кого.

Ей было тринадцать лет, когда она впервые поцеловалась с парнем из старшего класса, который ей очень нравился. Это был ее первый поцелуй, и она запомнила его на всю жизнь. Таких чувств она больше никогда и ни с кем не испытывала, а потому уже через неделю оказалась дома у своего кавалера, пока его родители были на даче, и перестала быть непорочной за неполные пять минут, ничего особенного, кроме стыда и унижения, не почувствовав. Зато испытала очень сильную ревность и закатила публичный скандал, когда спустя пару недель тот самый парень у всех на виду целовался уже с другой девчонкой, а все старшие классы знали про те «пять минут» в мельчайших подробностях. Девочке пришлось очень постараться, чтобы не показывать свою реакцию на насмешки, которые продолжались следующие четыре года. А родителям, которым обо всем доложили заботливые учителя, пришлось пообещать, что она будет приличной девушкой.

Спустя пару месяцев ей начали регулярно сниться эротические сны. Когда девочка просыпалась, то выбивала из себя эти сны пощечинами.

Она родилась в интеллигентной семье с очень строгими и давними традициями. Ее отец был профессором, а мать — секретарем в министерстве. Бабушка была знаменитой балериной, дед — полковником в отставке.

Девочка росла в обстановке пристального внимания, строгой дисциплины и изысканных манер. Ей нельзя было даже ссутулиться — она тут же получала укор от родственников. Плохие оценки в школе заканчивались нотациями и горами книг, которые нужно прочесть. А когда она впервые повысила голос на родителей — с ней не разговаривали почти месяц.

Когда ей исполнилось двадцать лет, интеллигентная семья забеспокоилась о продолжении рода. Ведь девушка за все время не познакомила их ни с одним молодым человеком. Они были так настойчивы, что однажды ей пришлось привести домой своего однокурсника, который уже несколько месяцев добивался ее внимания. Молодой человек очень понравился семье, и они стали звать его к себе все чаще, даже не спрашивая разрешения девушки.

Она не хотела с ним спать, но он был очень настойчив. Она ничего не почувствовала, а вскоре узнала, что беременна. Родители были безмерно счастливы. Через полгода у молодоженов родилась дочь. Спустя год она изменила мужу из любопытства. А потом снова и снова, пока окончательно не разочаровалась в мужчинах, пытаясь получить хоть какое-то наслаждение. Еще через три года она родила сына.

Они развелись через семь лет. Она сказала, что это из-за его постоянных измен и высокомерия, но на самом деле она просто не могла так больше жить. Она регулярно срывалась на истерики, думала о самоубийстве, а любые разговоры о семье буквально сводили ее с ума — она не хотела никого видеть и знать. Даже со своими детьми она не могла нормально общаться и пыталась держаться от них как можно дальше. Ее подруги говорили, что она дура, раз уходит от мужчины с большими деньгами, ведь о беззаботной жизни мечтают миллионы. Но на деньги ей было наплевать — она никогда в них не нуждалась.

Я отошел в сторону и снова посмотрел на девочку с прямой осанкой, в обычной одежде, и с лицом, выражавшим абсолютную неприступность. Ее губы были крепко сжаты, а глаза немного сощурены, будто она всегда готова к отражению атаки. Она нервно постукивала по земле пальцами левой руки. Без какого-либо ритма, иногда с очень длинными паузами.

Девочка с двумя хвостиками молча взяла меня за руку и отвела к маленькой девочке, на которой была надета балетная пачка, а рядом лежал старенький плюшевый медведь.

Четырехлетняя малышка стояла у балетного станка и тянула левую ногу, в то время как по залу ходила преподавательница и строгим голосом говорила ученицам, что они ничего из себя не представляют. И если хотят добиться хоть чего-то в своей никчемной жизни, то должны много над собой работать и быть лучше всех.

Родители малышки погибли на войне. Все, что осталось в память о них — коричневый плюшевый медведь, когда-то подаренный на день рождения. Из приюта ее забрала тетя, которая очень любила балет. Увидев стройное тельце своей племянницы, она тут же отдала ее в балетную школу при столичном театре. Девочка все время таскала с собой игрушечного медведя, и сажала его перед собой на станок, пока однажды преподавательница безмолвно не выкинула его в окно.

В первый раз девочка подсыпала осколки стекла в пуанты своей подруги в одиннадцать лет, после чего получила ее роль.

В двенадцать лет девочка поехала на свои первые гастроли. В одном из северных городов она приглянулась высокопоставленному офицеру, который выкупил ее на одну ночь у преподавательницы.

В двадцать один ей рукоплескал весь столичный театр. В двадцать два о ней знала вся страна. В двадцать пять она собирала полные залы по всему миру.

Она родила в тридцать. От кого — не знает. Чтобы не навлечь позор, ей пришлось выйти замуж за сорокалетнего подполковника, который давно за ней ухаживал. Больше на сцене она не выступала.

Неуклюжая и полненькая девочка виртуозно играла на пианино, пока ее мать, держа в руках бокал вина, не прихлопнула крышку, сломав ей три пальца. Она сказала, что ее дочь — ничтожество. Что она самая большая ошибка, которую та допустила в своей жизни. Лучше бы она сделала аборт, и тогда бы еще долго купалась в лучах славы. И не приходилось бы выходить замуж за этого слюнтяя в форме.

Ей было около семидесяти лет. Ее первая пачка лежала где-то в кладовке. Она больше никогда не доставала ее оттуда. Ее дочь больше никогда не прикасалась к пианино. После института мама устроила ее к старому знакомому в министерство. В должности секретаря она работала последние тридцать лет.

Лицо девочки в балетной пачке было словно изрезано лезвиями. Мне не хотелось смотреть на нее, и все, что я чувствовал — это отвращение. Я очень старался почувствовать что-то другое, но не мог. Хотя нет… я чувствовал страх. Я бы не хотел играть в такую Игру.

— Это все из-за войны, — сказала девочка с двумя хвостиками. — Пойдем дальше?

Я хмуро посмотрел на нее и спросил:

— Зачем ты мне это показываешь? Я думал, мы пришли сюда, чтобы радоваться, а не смотреть на чужое горе!

Она нежно улыбнулась, и почти шепотом произнесла:

— Еще чуть-чуть и все. Обещаю.

Я неуклюже поднялся с земли и нехотя пошел за ней. Спустя несколько минут она привела меня к девочке в льняном платьице, которая горько плакала.

— Только это не совсем о ней. А еще и о том, кого здесь уже нет, — грустно прошептала мне на ухо девочка с двумя хвостиками.

Они всегда были вместе — выросли в одной деревне. Вместе пасли коров и овец. Вместе учились в одной школе. Также вместе переехали в город учиться. И вместе мечтали о том, как вернутся обратно, построят большой дом, засеют поля, родят детей и будут счастливо жить.

Он доучился, она — нет. Забеременела и родила ему сына. Да и учиться уже не было никакого смысла — за каких-то пять лет деревня практически опустела, и все переехали в город. Никто уже не выращивал хлеб сам — все его покупали в магазинах.

Его профессия оказалась никому ненужной, поэтому он устроился работать на завод. Платили там немного, но на жизнь хватало. Он был отличным работником, и уже через год ему предложили стать бригадиром. Но он, посоветовавшись с женой, отказался — работа отнимала и так слишком много времени, которого всегда не хватало на семью, где у него рос сын. Она же работала продавщицей в магазине.

Когда им было по двадцать пять, они в последний раз ездили в деревню — на похороны ее матери. Отца не стало давно. А его родители один за другим умерли годом раньше.

На пятый день рождения они подарили сыну набор художника, на который в течение года откладывали со своих скромных зарплат. Через три месяца завод разорился. Она стала работать в две смены, а он — мести дворы и много пить. Через год они развелись. Через несколько месяцев на опознании в морге у нее случилась истерика.

За всю жизнь у нее больше никого не было. Она очень любила своего сына, но почти не видела его — все время проводила на работе, чтобы им было, что есть. А по ночам вместо того, чтобы спать, она плакала. Плакала от того, что все получилось так, как получилось. И что, испугавшись будущей нищеты, они бросили свою мечту и уехали в будущую нищету, где от их любви, от их семьи, остались только она и сын. И что уже не будет никакого большого дома, засеянных полей, и бегающих повсюду детишек.

Льняное платьице девочки, которая горько плакала, трепыхалось на ветру. Я смотрел на нее и не мог сдержать слез. Мне было невыносимо больно от того, что в ее Игре все так сложилось. Я видел ее мечту своими глазами, видел, как она могла исполниться, но это была лишь моя фантазия. То, что на самом деле стало с ее мечтой, с их мечтой, все еще было перед моими глазами. Мне бы так хотелось все исправить! И не только в ее Игре. Во всех Играх, что я видел за эти минуты. В Играх, которые были связаны между собой, где одна перетекала в другую, и где отчетливо были видны причины и следствия.

Но я не мог этого сделать. Я не мог изменить прошлого, не мог вмешаться в чью-то Игру, и объяснить всем им, как и где они были не правы. Кто я такой? Настолько ли ясно мое видение и чисто мое сердце? Каждый проживал свой урок, получал свой опыт и делал свои выводы. И это — единственный путь к пониманию.

— А что же с детьми светловолосого мальчугана и девочки с неприступным лицом? — взволнованно спросил я.

Девочка с двумя хвостиками показала на совсем маленьких мальчика и девочку, сидящих неподалеку.

— Их Игра только начинается… — задумчиво сказала она. — Посмотрим, что из этого выйдет. Но у них всегда есть возможность вспомнить, что это Игра, и пойти дальше.

— Потому-то мы и попали сюда? Мы вспомнили, что это была Игра? — оживленно спросил я.

— Нет, — ответила девочка, улыбаясь. — Мы попали сюда, потому что ты кое-что вспомнил. А я всегда была здесь.

Край у поля все же был. И сразу за ним начинались леса, горы, пустыни, реки, моря и океаны. Это была все та же планета, но без городов и дорог. Она была такой… невинной.

Мы шли босыми ногами по зеленой траве, и по пути девочка с двумя хвостиками отвечала на мои многочисленные вопросы. Она рассказала, что дети на поле остаются в том возрасте, в котором они перестали расти, поэтому все там — дети, даже если в Игре они давным-давно стали стариками. Что почти каждый из них появился там из ниоткуда — они рождаются в Игре, а по ту сторону просто проявляется их оболочка. А когда их персонаж умирает — они исчезают и тут. Но те, кто сумел выбраться из Игры, начинают жить здесь с того момента, когда они перестали расти, сохранив весь свой игровой опыт, и продолжают расти уже в этом мире.

Через некоторое время мы пришли к небольшому поселению на берегу реки. Среди огромных сосен стояло множество разноцветных шатров и красивых домиков, между которыми туда-сюда сновали дети всех возрастов. Одни играли друг с другом, носились по поляне и между деревьев, весело смеясь. Другие танцевали, пели и рисовали; строили и мастерили, ковырялись в земле. Кто-то сидел в задумчивом молчании или стоял в странных позах. Некоторые дети о чем-то оживленно беседовали или просто лежали и смотрели в небо.

— Мышонок вернулся! — крикнул один из детей и побежал в нашу сторону. Вслед за ним побежали еще несколько ребятишек.

Они подбежали к девочке с двумя хвостиками и крепко-крепко с ней обнялись.

— Где ты так долго была? Мы соскучились! — спросили они, закончив наперебой рассказывать новости о том, что произошло за время ее отсутствия.

— Ходила за ним, — ответила девочка и показала на меня.

— Привет! — радостно сказал мне рыжий мальчик лет шести и протянул руку. — Меня зовут Лис!

Я растерялся и, должно быть, покраснел.

— Привет, — сказал я и пожал его руку.

— А я Ромашка! — выкрикнула четырехлетняя девочка с большими глазами и неожиданно обняла меня.

— Привет, — еще больше засмущался я, стоя как истукан.

— Ну, ничего! Все новички такие, — протянула голубоглазая девочка в легком платьице, которая выглядела старше всех. — Скоро ты перестанешь стесняться!

Все вместе мы пошли к шатрам. По дороге нас радостно приветствовали другие дети, и многие также радостно выкрикивали имя девочки с двумя хвостиками, подбегали к ней и обнимали. Поэтому путь хотя и был коротким по расстоянию, но занял много времени.

— Не думай о времени, — вдруг сказал мне кто-то из-за спины. — Тут его нет.

Я оглянулся и увидел черноглазого мальчика в пиратской треуголке.

— Ты ждешь, — сказал он, пожав плечами. — А значит, думаешь о времени.

Исполнив роль мудреца, мальчик стремительно побежал в сторону реки, не дождавшись от меня какого-либо ответа. Мышонок увидела, что мне не по себе, и поспешила взять меня за руку.

— Не теряйся, — прошептала она на ухо. — Дыши свободно.

Мышонок водила меня по поселению и рассказывала, как у них все устроено. Мы шли по извилистым улочкам, которые были протоптаны прямо по земле. То тут, то там, стояли разноцветные шатры, напоминающие жилища кочевников, только выглядели намного легче. А в окнах красивых домов горел теплый свет. Повсюду росли фруктовые деревья, были разбиты грядки и теплицы, а чуть в стороне росла целая ореховая роща.

В поселении царила атмосфера легкости и открытости. Каждый мог зайти в любой дом, и каждому были рады. И, что самое интересное, никто не злоупотреблял этой возможностью. Будто все чувствовали, когда и что можно делать, а когда не стоит. Чувствовали — именно то слово, которое больше всего подходит для описания жизни тех детей. Все они именно чувствовали друг друга.

В этом мире тоже была своя система, но она была совершенно иной. Она была подобна законам физики — естественной и гармоничной. У нее не было вечного голода, не было внутренних конфликтов, она не пыталась кого-то подчинить или удержать. Все и так было ее частью. Поэтому система мира по ту сторону Игры практически не ощущалась — она просто была, как есть небо над головой или земля под ногами. Она была самодостаточной, и поэтому в ней не было пирамид, не было тех, кто сидел наверху, и тех, кто жил у ее основания. Деньги в ней не играли никакой роли, а чей-то успех не ставился превыше всего. Да и вообще ничто не ставилось выше другого. Дело каждого было важным, как важен был и каждый ребенок. Не было тех, кто важнее. Все они были равны, независимо от различий. Ведь они действительно были разными, и понимали разнообразие всего вокруг и единство этого разнообразия.

У каждого ребенка были свои функции, и каждый был на своем месте. Никто даже не стремился стать тем, кем он не являлся. Здесь не заставляли другого быть кем-то. Никто не искал свою силу где-то вовне, потому что чувствовал ее внутри, и ничем не заполнял свою пустоту, потому что ее попросту не было — все было наполнено Любовью. Каждый занимался своим делом, и поэтому чувствовал себя свободным и счастливым. Каждый был чем-то богат, и делился своим богатством с другими абсолютно бескорыстно. И каждый понимал свою связь с остальными детьми — ведь они существовали для всех и друг для друга. Все они были большой Семьей.

Семья — именно по этому принципу жили дети в том поселении. Эта семья была полноценной, самодостаточной и, самое главное, любящей. Ведь там, где царит Любовь, нет никаких раздоров и склок. Там, где царит Любовь, всегда уютно и тепло.

Вдруг я увидел, что в мире по ту сторону Игры жили не только дети. Тут было множество взрослых людей, которые выглядели очень статными и спокойными.

— Кто это?! — удивленно спросил я Мышонка.

— Это те, кто вырос здесь, — ответила она. — Не можем же мы быть детьми вечно. Мы растем здесь также, как и люди в Игре. Честно говоря, здешняя жизнь мало чем отличается от той: мы также живем, работаем, развлекаемся, также любим, создаем семьи и рожаем детей, и точно также умираем. Просто здесь нет ничего лишнего. Нет того, что мешает жить счастливо.

Девочка с двумя хвостиками подвела меня к одному из взрослых мужчин — он был очень высоким и мускулистым.

— Привет, Кипарис! — сказала она, глядя на него снизу вверх.

— О, Мышонок! — радостно ответил он, и взял ее на руки. — Как же долго тебя не было! А ты все такая же маленькая — совсем не растешь!

— Не хочу расти, — сказала Мышонок, капризно поджав губки. — Мне и так хорошо.

— Ну, хорошо, раз хорошо, — Кипарис улыбнулся и поставил девочку на землю.

— Смотри, Кипарис, у нас новенький, — сказала Мышонок и показала на меня.

— Привет-привет! — дружелюбно произнес высокий мужчина и наклонился ко мне. — Мы всегда рады тем, кто сюда приходит. Как тебя зовут?

— А он еще не знает, — ответила за меня Мышонок. — Мы как раз собирались выбрать ему имя.

— Ты мне об этом не говорила, — с наигранной обидой буркнул я.

— Ну, вот сказала сейчас, — улыбнулась Мышонок. — Так как тебя зовут? Ты, наверное, заметил, что имена здесь не совсем обычные. Каждого зовут так, как он себя чувствует.

Я растерялся. Я был так погружен в новый мир, что не чувствовал себя совсем. Точнее сказать, я чувствовал только смущение и растерянность, но уж точно не задумывался о том, как меня будут звать.

— Я не знаю, кем я себя чувствую, — сказал я, пряча глаза.

— Мне кажется, он вырастет Скалой, — мечтательно произнес Кипарис, внимательно меня рассматривая.

— Нет, я не чувствую себя Скалой, — покачал головой я.

— Тогда большой секвойей! — засмеялась Мышонок. Я представил себя секвойей и искренне захохотал:

— Нет, Мышонок, секвойей я себя тоже не чувствую.

— Давайте отложим выбор имени — оно придет само, — мудро заметил Кипарис.

— Привет, Мышонок! Привет, мальчик! — радостно сказала нам стройная белокурая девушка, выглянувшая из зеленого шатра. — Кипарис, ты не занят? Мне нужна твоя помощь.

— До скорых встреч, дорогие мои, — сказал нам высокий мужчина и поспешил в шатер.

Я повернулся к Мышонку и спросил:

— Что это за девушка?

— Это Лилия — его жена, — ответила она. — Кипарис, стой! Нам надо с тобой.

Кипарис спросил взглядом у Лилии, не против ли она нашего присутствия. Девушка добродушно кивнула, и все вместе мы вошли в шатер.

Внутри шатра был особый мир, который освещали свечи, а по центру стояла небольшая печь. Шатер был украшен перьями и лентами, а под потолком висели какие-то травы. Там не было комнат — нужные пространства были отделены друг от друга легкой разноцветной тканью, поверху которой свисали гирлянды из перьев и бус. Полы были застелены коврами, которые укрывали деревянный настил. И там почти не было мебели, за исключением самодельных полок, где хранились немногочисленные причудливые вещи и сухие травы, и кое-какая одежда. Были еще два невысоких столика, два кресла из веток, бревенчатая кровать с горой подушек, очаг и колыбель. Это все, что им нужно было для жизни.

Лилия подошла к колыбели, взяла на руки грудного ребенка и начала его кормить. Кипарис перевернул кроватку и стал чинить сломанную ножку.

— Смотри, какой маленький, — завораживающе произнесла Мышонок, и влюбленными глазами уставилась на младенца. — Однажды и у меня будет такой.

— Ее зовут Алламанда, — нежно сказала Лилия. — Правда, красивая?

Я смотрел на это маленькое чудо и не мог оторвать взгляд. Чудом была не только Алламанда, но и вся картина, представшая передо мной. В уютном шатре, освещенном теплым светом, стояла стройная белокурая девушка в длинном легком платье. К ее груди прильнул младенец, которого она с великой любовью держала на руках. Рядом высокий мускулистый мужчина чинил детскую кроватку, а перед ними сидела девочка с двумя хвостиками, и заворожено наблюдала за происходящим, мечтая однажды тоже стать мамой.

— Такая красивая, — протянул я, будто и не слышал вопроса.

— Она будет жить здесь до трех лет, — сказала Мышонок, желая рассказать мне сразу все. — А потом Кипарис с Лилией будут ходить с ней на поле. Она узнает об Игре, о том, что это такое и зачем это нужно. Она будет заглядывать в глаза других детей. И однажды сядет перед своей Игрой, и полностью погрузится в нее. И если у нее все получится, она вернется сюда. А если нет, то останется там.

У меня в горле встал ком. Эти слова показались мне очень жестокими, и я испугался этого нового мира. Меня в который раз наполнило знакомое чувство того, что все вокруг ненастоящее. Но в ответ на мой страх и непонимание я увидел лишь абсолютное спокойствие со стороны родителей Алламанды и все ту же любовь.

— Но как же так? — дрожащим голосом сказал я. — Я же был на поле, смотрел в глаза детей — и то, что я видел, было ужасно!

Лилия поспешила меня успокоить:

— Ты видел лишь маленькую часть огромного мира, каплю в океане. В Игре есть не только то, что ты видел — там также множество добра, любви и радости. И самое главное — жизненного опыта, ведущего к самой главной цели! Вспомни, что тебе однажды сказали — нет черного или белого, все состоит из полутонов. Думаешь, у тех, кого ты видел, всегда все плохо? Нет-нет. У них было и будет еще множество счастливых моментов. Просто они не придают им значение, постоянно пребывая мыслями в прошлом или будущем, но не в настоящем. Игра же — всего лишь совокупность всех принятых решений, последствий и реакций на них. Каждый сам создает то отношение к жизни, которой он живет, независимо от того, что для него предначертано. И изменить свое сознание он может в любой момент. Люди даже не представляют, насколько это легко сделать. Тяжело только решиться на это и выкинуть за пределы сознания все то, что кажется таким нужным и дорогим.

Мышонок взяла меня за руку и начала объяснять:

— Понимаешь, этот мир, где мы сейчас находимся — его не может быть для тех, кто не был в Игре. Он для тех, кто из нее вышел. А чтобы выйти из Игры, нужно в нее сыграть. Даже те, кто здесь родился, должны сыграть в Игру, чтобы оставить там все лишнее, очистить свое сердце и перейти на эту сторону, чтобы пойти дальше. Это же так просто!

Мышонок рассказывала это с такой легкостью, будто все действительно было очень просто.

— Здесь все люди настоящие, — улыбнулась она. — Мы все прошли через одиночество и кромешную темноту. Иначе попасть сюда было бы невозможно. Каждый должен пройти через Игру, чтобы оставить там все, что мешает по-настоящему счастливой жизни: свое прошлое, свои представления о будущем, все свои тревоги и страхи, ненависть и обиды, жадность и неискренность. Только так человек понимает, что такое Любовь, которую он всегда ищет. А ведь ее в избытке. Она повсюду! Просто не все могут выдержать ее прикосновение — Любовь стирает все границы, а люди за них держатся, боясь выйти за пределы своих ограничений и потерять свое ложное я.

Кипарис продолжал чинить колыбель, Лилия продолжала кормить ребенка. Но все они внимательно слушали Мышонка и наблюдали за мной.

— Люди не рождаются ни добрыми, ни злыми. Да, у всех есть свои особенности, свой опыт, свой путь. Но человеческое сознание — это всего лишь сосуд, который с первых секунд его существования наполняет окружающая среда. Но если этот сосуд сразу наполнить чистой водой, то капля любого цвета моментально окрасит ее. Человек не может стать счастливым, пока не узнает, что такое несчастье. Он не будет знать, что такое любовь, пока не познает ненависть и страх. Он не сможет отличить добро, если нет зла. Но здесь у нас нет страха, несчастья, ненависти и зла! Понимаешь?

Мышонок была очень заворожена своим же рассказом. Будто она давным-давно хотела рассказать это, но не приходилось случая.

— Мы здесь не воспитываем детей — это пустая трата времени и сил. Мы можем научить его коммуникации и манерам, но не можем воспитать любовь, доброту и уважение, научить ребенка быть счастливым. Знания чувств не дают. Можем показать своим примером, что это такое, но не привить. Ведь в противном случае все это будет ненастоящим, неосознанным, а навязанным. Ребенок ведь и так копирует поведение окружающих. То, что он видит вокруг, уже в нем, и это он несет дальше. Поэтому мы просто живем так, как живем на самом деле, взаправду, и относимся друг к другу с уважением и любовью, и не более того. Естественный пример — мы не притворяемся, и не делаем совершенно противоположных вещей, когда нас никто не видит. Мы — это всегда мы, и несем ответственность за свою жизнь, осознавая ее влияние на жизни тех, кто нас окружает. Все, чему мы учим тут — умению обращаться со своим сосудом. Учим фильтровать все, что в него поступает, и правильно обращаться с его содержимым. А уж чем его наполнить — это уже выбор каждого человека.

— А что будет, если родившийся среди вас ребенок останется жить с вами? — поинтересовался я.

— Он не сможет быть счастливым. Он не сможет никогда вырасти, даже если внешне он будет взрослым. Точно так же, как взрослые в Игре — дети здесь, он будет взрослым здесь, но ребенком в Игре, даже если никогда в нее не сыграет. Но рано или поздно он все равно попадет туда, столкнувшись с самостоятельностью и ответственностью. Его счастье будет иллюзией, потому что оно будет для него привычным, приобретенным, но не познанным. Это будет неосознанное счастье. Это будет счастье других людей, а не его самого.

Ребенок будет расти, словно в инкубаторе, за пределами которого совершенно другие миры, о которых он может и знать, но которые он не сможет прочувствовать, пропустить через себя. А ведь каждый вновь прибывший сюда человек до поры до времени несет в себе частичку того мира, в котором он играл. Так же, как и ты. Сейчас ты испуган из-за своего невежества, из-за новой обстановки. Но мы знаем, что это такое, мы все прошли через это, и поэтому твой страх не может овладеть нами. У него нет почвы, в которой он мог бы прорасти. Ему негде посеять здесь свое семя. Но страх может овладеть ребенком, если тот останется жить с нами. И он не будет знать, что это такое — в нем будет жить твой страх, но, опять же, не его. Это будет неосознанный страх. Он будет его бояться, не зная его корней. Если это случится, наш мир не перестанет существовать, нет. Ему ничто не угрожает — он был, есть и будет всегда. Просто у ребенка не останется возможности стать счастливым и вернуться Домой, в свою вечную обитель. Этот мир станет его тюрьмой. Но не переживай. Все дети, родившиеся здесь, рано или поздно возвращаются. У нас хорошая школа. Они чувствуют свой дом.

Я молча стоял и пытался переварить сказанное.

— А как же вы? — обратился я к Лилии и Кипарису. — Вам разве не страшно отдавать Алламанду в Игру? Как вы будете жить, зная, что ваше дитя живет на поле так много лет и в полном одиночестве? Зная, что с ним там может случиться все, что угодно?

Лилия улыбнулась и ответила:

— Есть вещи, на которые мы не можем никак повлиять — и это не от бессилия. С ними нужно просто смириться. У каждого своя дорога, и важно дать человеку полную свободу. И если нам нужно выбирать между счастьем своего ребенка и собственным спокойствием — мы выберем счастье для него и спокойствие для себя. Свой же выбор она сделает сама, но позже. На все воля Бога, и мы доверяем ему. И просто будем верить в нее, поддерживать и не ждать.

Лилия посмотрела на свою дочку, и улыбнулась так, будто увидела ее в первый раз.

— Хочешь ее подержать? — спросила она, протянув мне Алламанду.

— Но… — замешкался я. — Во мне ведь полно страха и невежества!

— Пока она совсем малютка, ей это не угрожает, — заботливо сказала женщина. — К тому же, наша Любовь сильнее любого страха.

Я аккуратно взял малышку на руки. Мое сердце наполнило какое-то доселе неизвестное мне ощущение. Словно все мои чувства, что были внутри, собрались в груди в большой дрожащий шар, который продвигался все выше и выше. Он пробирался через мое горло, через рот и нос — и это не было больно! Этот шар дошел до переносицы, растянулся еще сильнее, а потом лопнул и… из глаз потекли теплые соленые слезы.

Я держал в своих маленьких ручках ребенка еще меньше меня. Он был вовсе не моим, но я чувствовал его родным. Чувствовал, что я — часть его, а он — часть меня. Мои слезы капали прямо ему на макушку, на его крохотные плечики, а Алламанда внимательно смотрела на меня и улыбалась. Она тянула ко мне свои малюсенькие ручки и, казалось, хотела обнять. Я дотронулся своим детским носом до ее крохотных пальчиков, поводил им в стороны, а потом поцеловал в лобик. Я испытывал такое счастье, какое не испытывал никогда. Словно она была и моим ребенком тоже.

Лилия, улыбаясь, аккуратно взяла малышку, а Мышонок подошла ко мне и крепко обняла.

— Кажется, у тебя очень большое сердце, — сказала она мне на ухо.

Я обнял ее в ответ и растворился. Я чувствовал небывалое единение с ней и со всем вокруг, а слезы никак не переставали литься. Это были слезы радости, слезы счастья. И в этот самый момент я впервые в жизни ощутил источник радости и счастья в своем сердце.

— Добро пожаловать в Семью, — сказал Кипарис. — Ты не против, если мы будем называть тебя Большим Сердцем?

— Объясни мне, пожалуйста, — сказал я Мышонку. — Если дети на поле остаются детьми, потому что перестают расти, то значит и Алламанда тоже перестанет расти? Я вообще уже ничего не понимаю!

— Не знаю, — улыбнулась Мышонок. — Всегда все по-разному. Зависит от того, на какой стороне родился ребенок, как его подготовили родители, и какая Игра ему выпадет. Наши дети обычно растут гармонично — и тут, и там, и со временем учатся свободно перемещаться между двумя мирами. А дети, которые родились в том мире, обычно детьми и остаются. Далеко не все, но очень многие. А потом они либо исчезают, либо приходят к нам.

В моей голове никак не укладывалась та картина мира, которую с такой легкостью рисовала мне Мышонок. Я все еще не мог понять, как можно изгнать своего собственного ребенка из идеального мира, где царит абсолютная гармония и любовь, в неизвестность. Туда, где с ним может случиться все, что угодно — вплоть до самой ужасной смерти. Я даже перестал понимать смысл существования Игры, раз уж в этом мире все было так хорошо.

— Уничтожьте Игру, и ваш мир никогда не познает несчастье! Вам никогда не придется отдавать в нее своих детей! — воскликнул я.

— Уничтожить Игру? — недоумевала Мышонок. — Чтобы лишить души, которые там находятся, возможности вернуться Домой?

— Но ведь Игра ненастоящая! Значит и люди ненастоящие! — воскликнул я.

— Игра более чем настоящая, как и люди в ней вполне реальны. Ведь и там они думают, что наш мир — это Игра, а их мир — реальность.

Я плюхнулся на траву, опустил руки, сгорбатил спину, и недоуменно уставился в одну точку.

— Я ничего не понимаю, — чуть не плача, сказал я. Мышонок обняла меня сзади и поцеловала в макушку.

— И не надо пытаться понять, — ласково сказала она. — Есть вещи, непостижимые для нашего понимания. Живи в том мире, в котором ты хочешь жить. Просто чувствуй его, и даже не старайся понять. На каждого из нас у Жизни свои планы.

— Но как же дети? Я не хочу, чтобы они были несчастны! Не хочу, чтобы они играли в ту же Игру, что играл я, и чтобы им было также больно, — недоумевал я.

— А что дети? Они не твои. Они сами свои. Им просто дается жизнь, и они распоряжаются ей по своему усмотрению. Каждый проживает свой собственный опыт. Ты лишь объясняешь им, что нужно быть аккуратным, переходя реку по камням, чтобы не поскользнуться. И поддерживаешь, если нужно, но не вцепляешься в них. — Мышонок сделала паузу. — Не нужно руководить жизнью детей и ограждать от той боли, тех ошибок, которые были на твоем пути — ты не сделаешь лучше ни им, ни себе. Это все от страха. Боль и трудности неизбежны. Каждому бывает больно, у каждого бывают ошибки, даже здесь — по ту сторону Игры. Но боль — это часть роста, трансформации. Невозможно оградить человека от всего. Любые попытки сделать это ведут к тюрьме — к заключению одних другими. Многие пытались растить детей в изоляции от других миров, но результат всегда один.

Помнишь, ты рассказывал мне про Солнце, которое не привязывается к плодам своего труда? Оно светит всем и каждому. Это и есть Любовь. Свети также. Свети, пока ты можешь это делать, и пока есть те, кому нужен этот свет. И однажды ты поймешь простую истину — боль, про которую ты говоришь, иллюзорна.

Люди по ту сторону Игры были самим естеством, воплощенном в человеческом теле. Они бесконечно созидали во всех формах. Все они были творцами, но созидали не для того, чтобы получить признание, а потому что иначе не могли. Они не жаждали получить то, чего им не хватало. Раз этого нет — значит это не нужно. Они дарили миру то, что было у них внутри, и что было с ними всегда и всюду.

Эти люди были теми, кто, осознав иллюзорность внешнего мира, пошли вглубь себя в поисках вечности. И в какой-то момент они почувствовали, что никакой тюрьмы не существует и начали дышать животом, а не грудью. Они избавились от несуществующего Груза и… просто пошли, доверившись внутреннему чутью и самой Жизни. И в одно мгновение они оказались по ту сторону, словно проснулись от долгого сна. Они стали жить по простым правилам, которые оказались едиными для всех. Тем правилам, которые были совершенно естественными и не вызывали никаких споров: их нельзя было трактовать по-разному, и тем более кому-то навязать. Это было просто невозможно. Эти люди ни от кого ничего не требовали и не переделывали мир под себя. Они были полностью самодостаточными, а если им нужна была помощь, то просто о ней просили. Они не плели интриг, не старались отхватить кусок побольше, не смотрели по сторонам и никого не оценивали. Им не было тесно, даже когда вокруг было полно других детей. Все они жили своей жизнью, и были благодарны тому, что у них было — тому, что они создавали сами и тому, что приходило к ним в дар. Они жили в бесконечном принятии и непривязанности. Конечно, бывало и так, что им что-то не нравилось, но они не начинали рубить чужое дерево. Они сажали рядом свое, и сами же его растили, прекрасно понимая, что созидание — долгий и трудоемкий процесс. А рубить чужое дерево — значит уничтожить чью-то жизнь.

Многие из тех, кто жил по ту сторону, вели оседлую жизнь. А многие жили за пределами всех дверей и дорог. Они были словно птицы, которые свободно перемещались между пространствами, и везде чувствовали себя как дома. Их ничто не держало на одном месте, и они не были ни к чему привязаны. Они даже умудрялись путешествовать по чужим Играм, и в любое время возвращались обратно, а иногда были одновременно и тут, и там. Многие заключенные, увидев на территории тюрьмы таких путешественников между мирами, старались обходить их стороной, будто боялись узнать, что волшебство на самом деле существует.

Но если они случайно попадали в чей-то дом или кто-то из заключенных смотрел на них из сердца, то жизнь в маленькой тюрьме начинала бить ключом. Люди моментально раскрывались! Им хотелось общаться со своими гостями, с ними хотелось творить, с ними просто хотелось жить. Они были очень интересным миром, и помогали раскрыть мир других. Они были птицами, залетевшими в Игру. И в том числе благодаря им, у людей в тюрьме была возможность. Возможность однажды оказаться по ту сторону, чтобы продолжить свой путь в вечность.

Я и Мышонок сидели на ветвях огромного дуба, свесив ноги, и любовались закатом. Оранжевое зарево проливалось на нас теплым светом, и мы купались в нем, словно в море.

— А где твоя семья? — спросил я Мышонка.

— У меня ее пока нет, — с легкой грустью сказала она. — Я слишком надолго ухожу в Игру, а чтобы создать семью, нужно осесть здесь.

— Зачем ты туда уходишь? — спросил я. Я по-прежнему считал Игру ужасной, и не понимал, зачем туда нужно возвращаться.

Мышонок перестала болтать ногами, повернула голову в мою сторону и посмотрела в глаза.

— Ты правда не понимаешь? — почти со слезами спросила она. Кажется, в этих четырех словах я услышал все разочарование Вселенной.

Я молчал. Мышонок снова опустила голову, наклонила ее немного набок, и рассеянным взглядом стала что-то рассматривать внизу.

— Можно, конечно, быть счастливым, и наплевать на других людей, купаясь в бесконечном блаженстве. Принять за истину утверждение, что каждый сам кузнец своего счастья, и ни один человек не сделает счастливым другого, — начала Мышонок свой рассказ. — Стал счастливым — молодец. Не стал — твои проблемы. Никто никому ничем не обязан — это действительно так. Но как я могу быть счастливой и не делиться своим счастьем? Я не хочу делать детей в Игре счастливыми, нет-нет. Не хочу играть в спасителя — ни в коем случае. Но порой что-то неведомое само зовет меня на поле. Я хожу среди детей в абсолютном молчании, пока мое тело вдруг не останавливается перед каким-либо ребенком. Игра открывается передо мной, и я просто в нее попадаю.

Я всегда делаю одно и то же — создаю условия, в которых израненная птица может излечиться: пою и кормлю ее, даю защиту, поддержку и любовь. И со временем ее раны заживают — она расправляет крылья! И некоторые птицы оказываются здесь. Также, как здесь оказался ты. Мне ничего это не стоит, в этом и есть я. Я рада помочь, и я помогаю.

Мышонок замолчала, продолжая рассматривать что-то внизу. А я глубоко задумался. Маленькая девочка с двумя хвостиками была права. Я сбежал из тюрьмы, оказался по ту сторону Игры и нашел то, что так долго искал — свободу и счастье… Это случилось благодаря ей. Не она это сделала, но она протянула мне руку, чтобы я смог подняться и продолжить свой путь. Но, несмотря на это, все мои мысли по-прежнему сводились к тому, чтобы построить вокруг своих сокровищ стены. Я по-прежнему мыслил. И мыслил по-тюремному — хотел отгородиться от того, что причиняло мне дискомфорт. Создавал очередной кокон.

— Ты права, — сказал я Мышонку.

— Я знаю, — улыбнулась она, и снова наклонила голову немного влево, продолжая болтать ногами.

Солнце давным-давно село за горизонт, а последние его лучи растворялись в вечерних сумерках. На небе одна за другой появлялись яркие звезды, вокруг нас затрещали цикады. Я лег на толстую ветку многовекового дуба и посмотрел на небо. Мышонок сделала то же самое, положив голову мне на колени.

— Как мне научиться жить по-новому? — тихо спросил я, стараясь не нарушать царящей вокруг звуковой идиллии.

— Сдайся. Перестань бороться с тем, что с тобой случается, пытаясь что-либо контролировать. Расслабься и просто доверься Жизни, которая лучше знает, куда тебя направить, что тебе дать и что забрать. Не сожалей о прошлом, не беспокойся о будущем и живи настоящим, избавившись даже от стремлений.

Не бойся Смерти, а когда она придет — не пропусти ее, встретив в полном сознании, с благодарностью и уважением, и направив свой внутренний взор к Богу, который очень ждет тебя Дома.

А до этого момента — просто чувствуй каждое мгновение всем своим чистым сердцем и позволь душе руководить твоими действиями. Будь честным — во всем. Будь ровным и безмятежным — всегда.

Не привязывайся к плодам своего труда, но старайся делать каждое дело наилучшим образом и в полном безмолвии, даже если оно кажется неинтересным и незначительным.

Если приходят мысли — не беги от них, не воюй с ними, а просто за ними наблюдай. Мысли попытаются увести тебя в прошлое или будущее, попытаются сделать так, чтобы ты вновь почувствовал себя отделенным и нелюбимым, будут пытаться разорвать твою целостность, пробуждать в тебе желание и борьбу, но однажды они оставят тебя, не найдя себе пищи.

Следи за своими эмоциями, чувствами, реакциями — и однажды ты почувствуешь, что можешь их выбирать, но какими бы они ни были — всегда выбирай из Любви. А если не получается выбрать и что-то ворвалось в твою жизнь — наблюдай за ними, но не осуждай.

И помни, что все это — лишь облака, которые то появляются, то исчезают, но над ними — вечность, которая внимательно за тобой наблюдает.

А когда почувствуешь то, о чем я говорю — тебе не нужны будут ничьи советы, и ты сможешь пойти дальше.

И да, еще одна важная вещь… Дыши. Всегда дыши свободно, — сказала Мышонок, закрыла глаза и растворилась в ночном небе.

— Проснись, — прошептал мне на ухо знакомый нежный голос. — Ты должен кое-что увидеть.

Я медленно открыл глаза. Я по-прежнему лежал на ветке огромного дуба, а вокруг царила ночь. Это пробуждение не стало для меня внезапным. Я вовсе не был раздражен от того, что кто-то выдернул меня из сна. Наоборот, я чувствовал, что так и должно быть. Что ради какого-то пустяка меня бы никто будить не стал. Мне было интересно. Вместе с Мышонком мы аккуратно спустились с дерева и пошли в сторону поля.

— Ночью все иначе, — загадочно сказала девочка с двумя хвостиками.

Как только мы вышли из-за деревьев, я увидел то самое поле, где сидели дети. Только сейчас оно переливалось яркими красками, словно прямо передо мной мерцала радуга. Это были тысячи маленьких разноцветных огоньков, свет которых спускался откуда-то с небес, и одновременно поднимался от земли в небо. Эти огоньки были детьми. На общем темном фоне их было не так много, но и этого хватало, чтобы я оказался заворожен фантастическим зрелищем.

— Почему они светятся? — прошептал я, будто громкое слово могло нарушить эту картину.

— Потому что они светят, — сказала Мышонок и улыбнулась. — Или ты думал, что по ту сторону — это только здесь?

Мы вышли на поле и стали пробираться среди рядов играющих детей, идя к центру. Мы шли очень аккуратно, чтобы не задеть тех, кого не было видно в темноте. Но те, кто светил, освещал весь наш путь. Так что мы могли разглядеть, куда шли. По дороге я стал замечать, что рядом со многими детьми — теми, кто не светит, сидят те самые дети-огоньки. Они склонились над их игровым полем и играли в их Игру вместе с ними. А где-то светящиеся взрослые, пребывая в уединении, играли в несколько Игр сразу.

— Кто они? — спросил я Мышонка.

— Они также, как и я, иногда играют в Игру, — сказала Мышонок. — Они помогают людям раскрыть свой мир, чтобы у них был шанс попасть сюда. Все, кто светится — они уже здесь, просто сейчас находятся там. А кто-то и тут, и там одновременно.

Я безмолвно удивлялся тому, что видел своими глазами. Я не знал, что по ту стороны тюрьмы обитало такое огромное количество свободных людей. Мне казалось, что это привилегия лишь немногих избранных — награда за долгие годы работы над собой, за боль и страдания, которые они так долго испытывали. А оказалось, что зрячих людей было чуть ли не больше, чем слепых. Чувство собственной исключительности покинуло меня.

— Получается, я всю жизнь ошибался? — неуверенно спросил я Мышонка.

— Нет, — нежно ответила она. — Просто твой мир был соткан из того, что ты мог видеть и слышать. И делал выводы исходя из своих наблюдений. Каждый из нас настроен по-своему. Если бы мы слышали и видели все, что происходит вокруг нас, мы бы просто сошли с ума. Представь, каково муравью слышать раскаты грома? Потому-то он и не слышит. Или же слышит по-своему. Просто не нужно ни в чем быть уверенным. Особенно в том, будто что-то знаешь.

— Но… — снова неуверенно начал я. — Заключенных ведь действительно много! Их так много, что я встречал их на каждом шагу!

Мышонок хихикнула.

— Конечно, много! Особенно в том мире, которое нарисовало твое сознание, — заулыбалась она. — Но посмотри вокруг теперь. Сколько ты видишь детей-огоньков и сколько детей, которые не светят?

Я оглянулся. Огоньков действительно было очень много, но простых детей, не освещенных никаким светом, было больше.

— Ты все правильно понимаешь, — сказала Мышонок. — Дети без света — это заключенные. Заключенные в себе. А дети-огоньки — это те, кто из заключения вышел. И отправился обратно в Игру, чтобы не прожигать свою жизнь зря, а помогать другим. Точнее сказать, они просто живут и цветут в согласии со своим сердцем, а семена их жизни произрастают в самых неожиданных местах и в самый подходящий момент. Они как горящие свечи, которые делятся светом и теплом с теми, кому он нужен. И огня у них меньше не становится.

— Но почему же я ни разу не встречал их в тюрьме? — спросил я.

— Ты встречал их повсюду! — громко и задорно сказала Мышонок, разводя руки в стороны, будто охватывала весь мир. — Ты встречал их на каждом шагу, но просто не знал, что это они! Кто, по-твоему, те люди, которые по-настоящему поддерживали тебя в трудные моменты? Кто все эти музыканты, артисты, путешественники и писатели, которые вдохновляли тебя своими творениями и свершениями? Кто эти учителя и мастера, которые указывали тебе путь и направляли твое внимание в нужную сторону? Кто эти люди, которые спасают жизни? Кто те люди, которые от всей души дают тебе пинка и толкают в бездну, чтобы ты ожил? И кто, в конце концов, держит книжные магазины себе в убыток, но даже и не думает их закрывать?

Я слушал Мышонка с открытым ртом. Со всех сторон на нее лился свет, и она словно выступала на сцене — так красиво и понятно вела свой рассказ.

— Это все они. Это те самые дети-огоньки. Те, кто вернулся в Игру, и каждый своим способом, в соответствии со своей ролью, рассказывает людям о познанных любви, свободе, благородстве, добродетели, сострадании, искренности, уважении и равенстве. Пусть они не всегда приятны на вид и в общении, а их дела на первый взгляд могут показаться вовсе не светлыми, но они те, кто занимается делом, для которого были рождены. Бог через них лечит страх и невежество, понимаешь? Учит не бояться и жить сердцем! Учит на практике, а не в теории. Каждый из этих детей знает то, о чем говорит. Никто из них не разбрасывается пустыми словами. И никто не навязывает свое учение, не говорит о нем как о единственной истине, и не тянет одеяло на себя. У каждого свой опыт, и они просто им делятся, создавая вокруг себя ту реальность, которая живет у них внутри. И с кем-то она резонирует, а с кем-то нет. Но мы не учим. Не спасаем. Мы просто искренне и честно живем свою жизнь, признавая себя инструментом в совершенных руках высших сил.

Я понимал, о чем говорит Мышонок. Перед моими глазами мелькали картинки из моей тюремной жизни, и я вдруг начал видеть огоньки. Я видел сотни людей, которые словно вели меня с самого первого дня моей жизни, и всегда были рядом. Иногда у меня складывалось ощущение, будто они видели меня насквозь, и я старался закрыться от них. Они принимали мои попытки отгородиться, но как только видели, что я безмолвно и искренне прошу о помощи — неожиданно появлялись рядом, и ненавязчиво поддерживали меня на пути. Это могли быть даже не сами люди, а какие-то строки из книг, песен, моменты из фильмов или просто случайно услышанные на улице слова. Это происходило так незаметно, что мне казалось, будто я иду сам — безо всякой поддержки.

— У каждого огонька своя история, — продолжила Мышонок. — Каждый из них безвозмездно отдает другим то, что есть у него самого. Что однажды его зацепило, вызвало отклик в сердце, и он понял, в чем его роль. Он побывал по ту сторону тюрьмы, он познал вечное счастье, и снова окунулся в Игру — для того, чтобы танцевать Жизнь и светить детям, которые не горят, но очень хотят загореться. Чтобы эти дети однажды зажглись сами, и поделились своим светом с кем-то другим. Чтобы у каждого была возможность жить настоящей жизнью, а не примерять на себя чужие. Огоньки создают возможности, несущие в себе чудо Жизни. А мы просто ее проводники. Или, как нас еще называют в Игре, волшебники. Но на самом деле, в каждом живом существе живет Волшебник! Просто не все его чувствуют. И Он просыпается сам, когда приходит время. И начинает оставлять на своем пути знаки. Для тех, для кого они будут иметь смысл.

Ушами я слушал монолог Мышонка, а глазами по-прежнему рассматривал множество картинок. Вдруг передо мной перестали мелькать добрые и счастливые моменты, и все мое внимание сконцентрировалось на тех, где мне было больно.

— Но ведь мне помогали не только огоньки, — сухо сказал я.

И внезапно почувствовал, как в моем сердце откуда-то появилось чувство безмерной благодарности в адрес тех, кого я называл «надзирателями».

— А это и есть главная шутка Жизни! Те, о ком ты говоришь, тоже помогают! Правда, от этих сил большинство людей чаще загибается, словно цветы после кислотного дождя. Просто твое желание жить снова оказалось сильнее страха.

— Что значит снова? — удивился я. Мышонок сделала короткую паузу.

— Ты не в первый раз здесь, Большое Сердце. Ты бывал здесь уже множество раз, как и все те, кто живет в Игре. Ты также гулял по этим полям, лесам и горам, плавал в этих реках, морях и океанах. Ты исследовал весь этот мир вдоль и поперек, научился здесь всему, чему только можно научиться, и порой светил так ярко, что твоим теплом можно было согреть всю планету. Просто ты постоянно об этом забываешь.

Всегда, погружаясь в Игру, мы почти сразу же забываем о том, кто мы есть. Мы перестаем светиться здесь, и становимся самыми обычными детьми. Тот мир окутывает нас с ног до головы, и порой с ним очень тяжело совладать. Иногда требуется очень много времени, чтобы снова вспомнить себя. Но чем чаще мы оказываемся по ту сторону Игры, там, где мы есть сейчас, тем прочнее наши воспоминания. И однажды наступает момент, когда ты живешь одновременно в двух мирах — по эту сторону, и по ту, и вся эта двойственность превращается в единое целое. И ничто уже не может погасить твой огонь, потому что он питает тебя с самого Неба. Так, как питает сейчас те огоньки, которые светятся на этом поле. Я так долго тебя искала…

Мышонок остановилась, посмотрела мне в глаза, сделала шаг навстречу, но я отступил назад. Я не понимал, о чем она говорит. Точнее сказать, я понимал, как все устроено, но не мог это почувствовать. Я не мог вспомнить, что уже был здесь, и тем более не мог вспомнить Мышонка.

— Но я тебя не помню, — растерянно сказал я.

В глазах Мышонка появилась какое-то опустошение, но она сделала вид, что ничего не произошло.

— Однажды вспомнишь, — сказала она, и с едва заметной грустью улыбнулась.

Некоторое время мы шли молча, и это молчание было неловким. Я попытался исправить ситуацию и спросил:

— Значит, и те дети, которые не светят, тоже когда-то были огоньками?

— Все были ими! — звонко сказала Мышонок. — Просто Игра поглотила их, и им снова нужно искать себя. Но и там они порой неожиданно загораются ярким светом. И если приглядеться, то очень во многих ты увидишь едва заметный огонек даже сейчас. Он очень редко гаснет полностью.

Я пригляделся к детям, погруженным во тьму, и увидел, что почти в каждом из них на месте сердца горело едва заметное пламя. Все сердца бились в такт.

— Понимаешь, — сказала Мышонок, — Игра — это извне вовнутрь. Чтобы люди почувствовали свой свет, его место заполняет тьма. И кто-то даже отдает свой огонь взамен чего-то более, как он считает, ценного. А мир по ту сторону — это изнутри вовне. Когда ты знаешь силу своего пламени, и озаряешь им все вокруг.

Мышонок внезапно остановилась.

— Пришли. Теперь ты наконец-то увидишь всю картину.

Как только она сказала это, какая-то неведомая сила вознесла меня высоко вверх. С высоты птичьего полета я увидел не тысячи, нет… Я увидел мириады светящихся огоньков самых невообразимых цветов. Я увидел огромные темные пятна, окруженные огоньками, и огоньки, находившиеся посреди темных пятен. Передо мной словно распростерлось поле битвы, где свет боролся с тьмой, а тьма со светом. Только наяву никто не воевал, да и битвы никакой не было. Это был просто рисунок, нарисованный маленькими детьми — теми, кто светил, и теми, кто пока еще был погружен во тьму.

— Красиво, правда? — задорно спросила Мышонок, неожиданно появившись рядом.

Мы парили высоко над землей, а прямо над нами, на фоне звездного неба, проплывали облака.

— Очень красиво, — прошептал я. Мне больше нечего было сказать.

Я заворожено смотрел вниз, и, казалось, мог бы делать это вечно. Но внезапно что-то щелкнуло внутри меня, и я начал падать. Я летел вниз с огромной скоростью. Я смотрел по сторонам, переворачивался прямо в воздухе и смотрел на звезды. Затем переворачивался снова, и крохотные огоньки становились все ближе. Я почему-то не думал о Мышонке, и не думал о своей жизни. Я вообще ни о чем не думал. Я был восхищен, заворожен, обескуражен. И ни одной мысли не было в моей голове.

Земля приближалась все стремительнее, и когда до нее оставались считанные метры, почва разверзлась передо мной, и я продолжил падение. Я был словно метеорит, прокладывающий себе путь в самые недра Земли. А потом — раз!.. Что-то резко дернуло меня вверх, и я воспарил под землей также, как несколько минут назад парил над ней.

Я оказался посреди огромной круглой пещеры, озаренной светом от огненных рек, бурлящих со всех сторон. Эти реки брали свое начало откуда-то из глубины Земли, и извилистыми путями шли все выше и выше, превращаясь в огненные корни, ведущие на поверхность. А в тех местах, куда они выходили, сидели дети-огоньки. Они были словно продолжением этих рек.

Вдруг пещера начала увеличиваться в объемах, одновременно уменьшаясь. Она трансформировалась прямо у меня на глазах, а огненные реки превращались в замысловатые перекрученные узоры, таявшие, словно снежинки на теплой ладони. За какие-то доли секунды пространство изменилось настолько, что я перестал понимать, где нахожусь и что вообще происходит. Я закрыл глаза, думая, что это всего лишь сон, а когда открыл их, то обомлел…

Уже не я находился внутри нашей планеты, а вся планета находилась внутри меня. Я видел изнутри ее поверхность и ее же недра, видел ее во всех плоскостях и пространствах. Видел одновременно два мира — Игру и тот, что был по ту сторону. Видел детей, сидящих посреди ночи в поле, и их персонажей, живущих в Игре. Деревья одновременно прорастали и внутрь, и наружу, и где-то продолжением корней были ствол и крона, а где-то они росли в обратную сторону.

Огненные реки, текущие под землей, превращались в горные ручьи на ее поверхности и устремлялись в небо сияющим потоком. А ледяная вода, которая бесконечно превращалась в огромные реки, уходила под землю, становясь огнем. Два мира наслоились друг на друга, и ни один другому не мешал. Они дополняли друг друга, будучи единым целым. Словно день и ночь, которые бесконечно сменяют друг друга и при этом существуют одновременно. И у всего был один и тот же ритм, напоминающий биение сердца, в котором неслышимый голос нежно шептал: «Танцуй».

Жизнь оказалась совершенно не такой, какой я себе ее представлял. С моей стороны было очень глупо вообще ее представлять и думать, что я что-то о ней знаю. Она была непостижимой. Но я видел ее и чувствовал.

Жизнь была многогранна и многослойна. Она произрастала из самой себя, а ее части пересекались друг с другом, наслаивались и переходили одна в другую, то появляясь, то исчезая. Она была абстрактной и невидимой, но в то же время ее можно было ощутить и потрогать. Она была хаотичной и переменчивой, но ее постоянству не было предела. Она была внутри каждого из нас, и повсюду снаружи. Она была похожа на все время растущий и умирающий организм, у которого не было ни начала, ни конца. На организм, который просто рос и умирал, не имея конечной цели и малейшего представления о том, что она такое, и прекрасно зная, кем является. Она напоминала странника, который просто шел, не выбирая дорог, и создавал их под своими ногами.

Жизнь познавала себя, раз за разом переживая различный опыт сразу во всех своих проявлениях, на всех своих уровнях и во всех измерениях. Она одновременно радовалась и грустила, любила и ненавидела. Она вообще не испытывала каких-либо эмоций, пребывая в постоянном блаженстве. В каждый момент она делала противоположные друг другу выводы, сомневалась в их правильности, будучи в них уверенной. Она никогда не могла с собой договориться, и не знала, что правильно, а что нет, и находилась при этом в полной гармонии. И если что-то она считала правильным, то тут же опровергала себя сотнями доводов о неправильности, а если неправильным, то доказывала свою правоту. Она постоянно спорила сама с собой, пытаясь найти истину, которую знала всегда, которой никогда не было и которой она являлась. Она знала, что не было вообще ничего, и ее тоже не было, но при этом все по-прежнему есть.

Жизнь была временной, и в то же время вечной. У нее вообще не было ни времени, ни пространства, ни каких-либо других границ. Она была одновременно и повсюду, рождалась и умирала бесконечное множество раз в один и тот же момент, оставаясь бессмертной. И безумно боялась смерти, будучи абсолютно бесстрашной. Она была живой, и уже давным-давно умерла, в этот же момент родившись снова.

У Жизни не было хозяина, не было у нее и рабов. Но каждая частичка, каждая мысль, каждое действие — это все в ней. Она создавала все вокруг, а все вокруг создавало ее, проходя сквозь бесконечный поток созидания и разрушения. Она взращивала себя снова и снова, и все эти частицы становились ей самой, проходя тот же путь, что она прошло до этого, чтобы слиться в танце с самой собой, устремляясь все дальше и дальше, оставаясь недосягаемой и непостижимой. Она проходила свой путь снова и снова во множестве форм одновременно сквозь все бесчисленные миры, которые она создавала и разрушала. Путь, который она проходила и пройдет бесконечное количество раз. Путь, по которому шел я, и который был уже давным-давно пройден, и тут же начинался снова. Жизнь играла сама с собой через все свои воплощения. Она танцевала свой прекрасный танец в Великой Пустоте под музыку божественного оркестра, пребывая в вечном здесь и сейчас, преисполненная Любовью.

— Теперь ты понимаешь? — услышал я знакомый мелодичный голос.

Интуитивно я начал понимать все, кроме того, откуда постоянно берется Мышонок и куда пропадает. Она просто говорила, но говорила так, словно читала мои мысли, и повторяла слова, которые я произносил внутри себя.

— Нет никакой игры. И тюрьмы тоже нет. Как и мира по ту сторону. Есть одно большое сознание, состоящее из множества частиц, и каждая частица — единое целое. Каждая произрастает из каждой, и все они — причина и следствие друг друга. Одни частицы горят, другие гаснут, распадаются на множество более мелких частиц и снова начинают гореть, питая остальные и питаясь от остальных. И все они — неиссякаемый источник, бесконечный поток, не имеющий ни начала, ни конца. Они — это ты и я, где я есть ты, а ты — я.

Пространство вокруг в очередной раз изменилось, и я обнаружил себя стоящим на изогнутой и замкнутой в самой же себе белой лестнице, парящей в абсолютной пустоте.

— Ты выше или ниже? Дальше или ближе? — эхом разносился голос Мышонка, стоявшей, кажется, где-то в самом низу этой лестницы. Она бежала по ступенькам.

— Я бегу назад или вперед? — загадочно спросила она. — Я возвращаюсь или ухожу дальше? Бегу к тебе или от тебя? Ступеньки ведут вверх или вниз? Двигаюсь я или ступеньки? Я на этой стороне или на той?

Мышонок играла со мной, показывая мне нелепость любых суждений. Вся Жизнь была в этой лестнице. Весь мир был в ней. А мы, двое маленьких детей, просто бегали в разные стороны, время от времени встречаясь.

— Ты правда меня не помнишь? — с надеждой в голосе спросила Мышонок, когда мы в очередной раз встретились на этой лестнице.

Мне так хотелось ответить ей: «Да! Я помню тебя!» — и крепко-крепко обнять, но это было бы ложью. Я совсем не помнил Мышонка. Я лишь знал, что она отыскала меня в горах, зажгла в моей груди огонь, мы прошли вместе часть пути, а потом встретились в мире по ту сторону Игры. Но это все, что было в моей памяти. Все, что я знал.

Она смотрела на меня, и словно видела мои метания, нежелание лгать и говорить правду. Она крепко-крепко прижала меня к себе и прошептала:

— Пожалуйста, попытайся вспомнить.

Я копался в закоулках своей памяти, и находил там даже те картинки, которых до этого никогда не видел, словно они были из других воплощений. Я пытался заглянуть дальше — за пределы себя, но и там не нашел ничего похожего.

— Не могу, — шептал я в ответ. — У меня не получается…

Мышонок не выпускала меня из объятий, но я чувствовал, как с ее глаз капают слезы. Она сжала меня изо всех сил — так крепко, что я едва мог дышать. Она буквально растворялась во мне, словно пыталась помочь найти хоть какие-то обрывки воспоминаний.

— У тебя получится, — тихо сказала Мышонок. — Просто посмотри в меня, а не в себя.

Два маленьких ребенка стояли на замкнутой белой лестнице посреди бескрайней Вселенной. Они обнимали друг друга так крепко, что издалека невозможно было понять — разные это люди или же одно целое. Из их глаз капали слезы, которые моментально превращались в кусочки льда. И лишь тепло их сердец не давало замерзнуть. У каждого из них был долгий и трудный путь, чтобы в конце концов оказаться здесь. В месте, где она спросила:

— Ты меня помнишь?

А он, улыбаясь, что-то прошептал ей на ухо.

Со всех сторон за ними наблюдали бесконечные звезды.

Я проснулся свободным, и почувствовал как Жизнь во мне закружилась в танце, рисуя моими руками… Она вела меня по дороге Домой.

И напоследок…

 
Сшиваешь. Ты меня словно сшиваешь.
Шелковой нитью реальность вдыхаешь.
Кроишь без лекал, пребывая в моменте,
Из мира зеркал кажешь сны сквозь столетья.
 
 
Когда будут гореть мосты — я приду греться.
Из огня выйдешь ты с пламенным сердцем.
Ты, смотрящая на меня сквозь условности,
Без оценок о греховности и духовности.
 
 
Я проснусь и замру на мгновение.
Ты, танцуя, шепнешь: «Улыбнись.
Жизнь — большое сновидение,
В котором люди играют в жизнь.
 
 
Мир вокруг — это просто поле
Проявленных образов вечного сна.
Это творение обузданной воли,
Которое вновь смоет волна.
 
 
Так живи, словно ты уже умер!
Так танцуй, будто ни разу не жил.
Кто-то скажет, что ты обезумел,
Кто-то скажет, что ты полюбил.
 
 
Но помни — реальность не скучная,
Если сердцем на мир смотреть.
В нем с волей высшей созвучная
Душа, победившая смерть».
 

Благодарю за это путешествие!

Ознакомиться со всем творчеством автора (музыка, стихи, фильмы) можно на сайте lindele.art