Читать книгу: «Анатомия зависимости»

Приветствие

В анатомии сердце — это орган, качающий кровь. В жизни — это мишень, в которую однажды прицеливается хаос.

Мой мир был стерильным, пока в него не ворвались глаза цвета мокрого асфальта. В ту ночь она поняла: протоколы бессильны, когда чужой пульс становится важнее собственного.

У каждой зависимости есть своя точка боли. Её была пройдена без наркоза.

— Дани Кейн

ПРОЛОГ

Говорят, сердце — это просто мышца. Но в ту ночь в Минске, когда ледяной дождь смешивался с запахом бензина, моё сердце превратилось в пойманную птицу, бьющуюся о клетку из ребер.

Я всегда жила по правилам. Но правила сгорают первыми, когда на твою полосу вылетает он — человек, чьё присутствие ощущается как физический удар.

Я смотрела на его широкие ладони со сбитыми в кровь костяшками, властно сжимающие руль байка, и чувствовала, как внутри всё немеет. Его пустой взгляд цвета мокрого асфальта не обещал спасения. Он обещал только гибель — красивую, быструю и неизбежную.

— Садись, — его голос, хриплый и низкий, перекрыл рокот мотора.

Это не было приглашением. Это был приказ, не терпящий возражений.

Я знала, что этот человек — мой личный яд. Что его характер — это колючая проволока, а его любовь — это контроль, переходящий в одержимость. Но когда он сократил расстояние между нами, и я почувствовала кожей жар его тела, мой пульс окончательно сорвался с цепи.

Это была не просто симпатия. Это был пульс страсти — дикий, неправильный, пугающий. Момент, когда ты понимаешь, что готова разрушить свою жизнь, лишь бы еще на секунду ощутить тяжесть его рук на своих плечах.

В ту ночь я перестала принадлежать себе. Я стала его тенью, его слабостью и его главной жертвой.

Глава 1. Протокол идеальной жизни

Утро в нашей квартире всегда начиналось с тишины. Но это не была тишина уютного сна или утреннего покоя — это была тишина операционной перед первым разрезом. Плотная, вакуумная, стерильная. В этом доме даже солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь панорамные окна нашей минской многоэтажки, казались отфильтрованными через кварцевую лампу.

Я стояла перед зеркалом в прихожей, и мое отражение казалось мне чужим. Белая блузка, накрахмаленная до хруста, впивалась воротничком в горло, словно пытаясь напомнить: здесь нельзя дышать полной грудью. Я методично застегивала пуговицы — одну за другой, как будто зашивала саму себя в этот безупречный кокон.

— София, на тридцать секунд дольше обычного. Ты отвлекаешься.

Голос отца прозвучал за спиной, как удар метронома. Ровный, лишенный малейших эмоциональных обертонов. Виктор Громов не просто входил в пространство — он подчинял его себе. Я видела его отражение за своим плечом: высокий, в идеально сидящем сером костюме, он выглядел как ожившее воплощение надежности и холодного расчета. Человек, который никогда не ошибается. Человек, который не прощает ошибок другим.

— Извини, папа. Просто задумалась, — я обернулась, стараясь придать лицу то выражение спокойной покорности, которое он считал признаком высокого интеллекта.

Он подошел ближе. Его присутствие всегда вызывало у меня странный физический эффект — кончики пальцев леденели, а пульс начинал частить, как у пойманного зверька. Он протянул руку и коснулся моей шеи, проверяя наполнение пульса на сонной артерии. Это не был жест нежности. Это был диагностический тест.

— Сто двенадцать ударов в минуту. Тахикардия, — его глаза, цвета холодного хирургического металла, впились в мои. — Эмоции — это паразитарный шум, София. Они затуманивают линзу восприятия. Если ты хочешь стать великим кардиохирургом, ты должна научиться выключать сердце прежде, чем возьмешь в руки скальпель. Ты понимает меня?

— Да, отец.

— Не «да». Понимаешь или нет? — он чуть сильнее надавил на артерию, и мне на секунду стало трудно сглотнуть. — Твоя фамилия — это бренд. Ты не имеешь права на тремор рук или слабость духа. Сегодня на операции ты будешь моей тенью. А тени не чувствуют. Тени только повторяют движения.

В машине мы ехали в абсолютном молчании. За стеклом проносился Минск — живой, суетливый, хаотичный. Я смотрела на прохожих, которые кутались в куртки, смеялись, пили кофе на бегу, и чувствовала себя глубоководной рыбой, запертой в аквариуме с двойным стеклом. Они могли ошибаться. Они могли любить не тех. Они могли просто быть. А я была проектом. Самым сложным и дорогим проектом профессора Громова.

Клиника встретила нас привычным запахом озона и свежевымытых полов. Здесь отец был не просто врачом — он был божеством в белом халате. Я шла за ним по коридору, и эхо наших шагов звучало как обратный отсчет.

В предоперационной я долго мыла руки. Вода была ледяной, щетка царапала кожу до красноты, но я продолжала тереть, словно надеялась смыть с себя эту липкую тревогу, которая поселилась где-то под ребрами. Глядя на свои пальцы, я думала о том, что эти руки уже расписаны на десять лет вперед: учеба, ординатура, практика, бесконечные разрезы и швы. Моя жизнь была дорожной картой, составленной не мной.

— Входи, — коротко бросил отец из-за двери.

Я вошла в операционный блок. Лампы вспыхнули над столом, ослепляя своей белизной. На столе лежал человек — вернее, то, что от него осталось под грудой стерильных простыней. Кусок плоти, который нужно починить.

— Зажим, — голос отца звучал из-под маски глухо.

Я подала инструмент. Мои движения были отточены до автоматизма, до совершенства, которое пугало меня саму. В какой-то момент, когда отец вскрыл перикард, и я увидела живое, бьющееся человеческое сердце, меня накрыла волна необъяснимой боли. Оно выглядело таким беззащитным в его жестких руках. Таким маленьким перед лицом этой холодной механики спасения.

Я внезапно почувствовала, что мне не хватает воздуха. Маска казалась пропитанной хлоркой, стены операционной начали медленно сжиматься.

«Дыши, Соня. Просто дыши по протоколу», — приказала я себе.

Я подняла взгляд и посмотрела в панорамное окно, выходящее на проспект. Там, далеко внизу, по мокрому асфальту пролетел черный силуэт. Рев мотора не мог пробиться сквозь звукоизоляцию, но я почувствовала его вибрацию всем телом. Это было что-то дикое, неправильное, совершенно не стерильное. Вспышка свободы в мире, где всё расписано по минутам.

— София! Концентрация! — резкий окрик отца заставил меня вздрогнуть. — Ты пропустила изменение ритма на мониторе. Еще раз — и ты выйдешь отсюда навсегда.

Я опустила глаза на экран. Зеленая точка бежала по кругу, рисуя идеальные зубцы. Синусовый ритм. Жизнь, загнанная в график.

— Прости, папа. Больше не повторится.

— Надеюсь, — отрезал он.

В тот момент я еще не знала, что мой собственный ритм уже безвозвратно сорван. Что этот черный силуэт под окном — начало конца моей идеальной, выглаженной жизни. Что скоро я пойму: иногда, чтобы начать дышать, нужно не лечить сердце, а позволить ему разбиться вдребезги.

Я смотрела на свои руки в латексных перчатках и впервые в жизни ненавидела их за то, что они такие послушные.

Глава 2. Реакция отторжения

«В медицине существует понятие

биологической несовместимости.

Когда организм распознает

чужеродный объект и мобилизует все

силы, чтобы его уничтожить.

Проблема в том, что иногда наше

сердце принимает за "своё" именно

то, что должно нас погубить».

Дани Кейн

После смены в клинике мир казался мне выцветшим снимком. Слова отца о «тенях, которые не чувствуют», звенели в ушах, превращаясь в белый шум. Мне нужно было сбежать. Не куда-то конкретно, а просто прочь от запаха хлорки и тяжелого взгляда Виктора Громова.

Я села в свою машину. Мой новенький седан пах дорогой кожей и спокойствием, но это спокойствие душило. Я нажала на газ, позволяя вечернему Минску глотать километры. Дождь начинал бить по лобовому стеклу — мелкий, противный, смешивающийся с дорожной пылью.

Я не заметила, как оказалась в районе промзоны. Здесь город выглядел иначе: разбитые фонари, скелеты старых заводов и густой, почти осязаемый запах мазута. Именно здесь мой идеальный мир дал первую трещину.

Раздался хлопок. Руль дернуло вправо так сильно, что костяшки пальцев побелели. Я едва успела затормозить у обочины, прежде чем машину окончательно повело. Тишина, наступившая после выключения двигателя, показалась мне оглушительной.

— Только не это, — прошептала я, глядя на свои руки. Те самые руки, которые сегодня безупречно подавали зажимы профессору.

Я вышла из машины. Грязь мгновенно испачкала мои светлые туфли. Колесо было безнадежно пусто. Вокруг — ни души, только тусклый свет от вывески какого-то бокса в глубине дворов, где слышался надрывный рык мотора.

Я шла на этот звук, обнимая себя за плечи. Каждый шаг по лужам отдавался внутри чувством неправильности. Это было не моё место. Не мой уровень. Но когда я толкнула тяжелую металлическую дверь бокса, кислород в моих легких внезапно закончился.

Там был он.

Черный байк стоял на подкате, разобранный, похожий на вскрытое анатомическое пособие. А рядом, по пояс раздетый, сидел человек. Его спина была исчерчена шрамами — не хирургическими, ровными и чистыми, а грубыми, рваными, как следы от когтей зверя. Мышцы перекатывались под кожей, испачканной в масле и саже.

Он обернулся не сразу. Сначала я услышала его дыхание — тяжелое, сбитое. А потом он поднял голову.

Его глаза. Цвета мокрого асфальта после грозы. В них не было сочувствия к заблудившейся девочке. В них была насмешка.

— Клиника закрыта, док. Или ты по адресу? — его голос, хриплый и низкий, прошел сквозь меня как электрический разряд.

— У меня... у меня колесо, — я запнулась, ненавидя себя за этот дрожащий тон. — Пожалуйста, мне нужна помощь.

Он медленно поднялся. Высокий, опасный, совершенно чужой. Рома подошел ко мне так близко, что я почувствовала исходящий от него жар. Запах бензина, табака и чего-то еще — дикого, первобытного. Это был запах опасности, на которую у меня не было антидота.

— Помощь? — он окинул взглядом мою дорогую блузку, мой пучок, мою стерильную правильность. — Ты хоть знаешь, где находишься, Громова? Здесь не лечат. Здесь добивают.

Он знал мою фамилию. Холод прошел по позвоночнику. Откуда?

Рома протянул руку и коснулся пряди моих волос, выбившейся из прически. Его пальцы со сбитыми костяшками оставили на светлой ткани моего воротника черное пятно масла. Моя «стерильность» была осквернена одним его касанием.

— Твой пульс, — прошептал он, склоняясь к самому моему уху. — Он слишком быстрый для хирурга. Ты либо боишься, либо хочешь, чтобы я не отпускал эту прядь.

Я замерла, не в силах пошевелиться. Моё сердце, которое отец учил выключать, сейчас работало на пределе. Это была реакция отторжения — мой организм кричал мне бежать, но ноги врастали в грязный бетонный пол.

— Садись в машину, анатом, — он вдруг резко отстранился, и мне стало холодно без его жара. — Сделаю я твое колесо. Но помни: я никогда не помогаю бесплатно. Однажды я приду за залогом.

Я смотрела, как он берет инструменты своими огромными руками, и понимала: протокол нарушен. Я занесла в свою жизнь вирус, который невозможно вырезать скальпелем.

Когда я позже уезжала оттуда, в зеркале заднего вида я видела его силуэт на фоне огней бокса. Рома не смотрел мне вслед. Он уже знал, что я вернусь. Что я уже зависима от этого страха, который он впрыснул мне в кровь.

Я приехала домой, и тишина квартиры показалась мне невыносимой. Я терла шею там, где он почти коснулся кожи, но запах бензина не уходил. Он впитался в мои поры.

В ту ночь я впервые не смогла заснуть. А в четыре утра мой телефон на тумбочке тускло мигнул уведомлением...

Глава 3. Эффект зависимости

Ночь после встречи с Ромой превратилась в бесконечный сериал из обрывков снов, где вонь жженой резины смешивалась со стерильным запахом спирта в анатомичке. Мне снились его руки. Те самые широкие ладони со сбитыми костяшками, которые в моем сне медленно сжимались на моей шее — не для того, чтобы задушить, а чтобы заставить смотреть только на него.

Я проснулась в четыре утра от собственного рваного дыхания. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Телефон на тумбочке тускло мигнул уведомлением. То самое сообщение: «Залог у меня».

Кто он такой? Откуда у него мой номер? В промзоне я не называла цифр, не оставляла визиток. Ответ был очевиден и от этого становилось тошно: для такого, как он, пробить данные девчонки по номеру машины — дело пяти минут.

Утро в Минске не принесло облегчения. Серый туман за окном казался продолжением его взгляда.

Я трижды переделывала пучок на затылке, пытаясь вернуть себе образ «правильной Софьи», но пальцы предательски дрожали.

— Сонь, ты какая-то дерганая, — заметила сестра, помешивая овсянку. — Что с машиной? Ты вчера так и не рассказала, как добралась.

— Эвакуатор вызвала, — соврала я, не моргнув глазом. — Оставила на стоянке у сервиса. Дорого выйдет, наверное.

Я не могла рассказать ей правду. Не могла признаться, что меня подвозил человек, от которого веяло опасностью за километр. В нашей семье «опасность» была синонимом неприятностей с законом, а папа всегда учил нас держаться подальше от парней на байках и с тяжелыми кулаками.

Университетский кокон

В аудиториях медуниверситета всё было привычным. Белые халаты, скрип мела по доске, монотонный голос лектора. Но сегодня я чувствовала себя здесь чужой. Словно на мне была невидимая метка, которую видели все, кроме профессоров.

— Эй, Соф, ты слышала? — шепнула мне на ухо Ира, моя однокурсница, когда мы сидели на лекции по фармакологии. — Вчера девчонки видели тебя у входа. Говорят, тебя подвез какой-то дикий качок на «Харлее». Это правда?

Я уткнулась в конспект, старательно вырисовывая формулу бензольного кольца.

— Просто знакомый. Машина заглохла, он помог.

— «Просто знакомый»? — Ира хихикнула, прикрывая рот ладонью. — Подруга, у него на лице было написано «десять лет строгого режима». Он на тебя так смотрел, когда ты слезала, что я думала — он тебя прямо там в багажник засунет. То есть, в шлем.

Я промолчала. Ее слова резали по живому. «Так смотрел». Как именно? Как на вещь? Как на должника? Или как на того, кого он уже мысленно сломал?

Весь день я вздрагивала от каждого звука мотора за окном. Каждый раз, когда мимо корпуса проезжал мотоцикл, мой смесь страсти и паники подскакивал до красной отметки. Я чувствовала себя параноиком, но интуиция — та самая, которая помогает врачам ставить диагнозы по едва заметным симптомам — кричала мне: это только начало.

Долг платежом красен

Пары закончились в пять вечера. Сумерки уже начали опускаться на город, окрашивая проспект в сиреневые тона. Я вышла из массивных дверей университета, покрепче прижимая к себе сумку с учебниками. Хотелось просто дойти до метро, доехать домой и закрыться на все замки.

Но у судьбы (или у Ромы) были другие планы.

Он не прятался. Он стоял прямо у подножия лестницы, прислонившись спиной к кованому фонарному столбу. Сегодня на нем была не кожанка, а черное худи с накинутым на голову капюшоном, но этот образ не делал его менее пугающим. Напротив, в полумраке его фигура казалась еще более массивной и зловещей.

Студенты обходили его по широкой дуге. Рома игнорировал всех. Его взгляд был прикован к дверям. И как только я появилась на пороге, он медленно поднял голову.

Наши глаза встретились. Между нами было метров двадцать, но я кожей почувствовала этот удар. Холодный, липкий страх смешался с каким-то извращенным облегчением. Он пришел. Ожидание закончилось.

Я медленно спустилась по ступеням. Ноги были ватными, но я заставляла себя идти ровно.

— Ты пунктуальна, — произнес он, когда я остановилась в двух шагах. — Мне нравится.

— Что ты здесь делаешь? — мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы.

Рома оттолкнулся от столба и сделал шаг ко мне. Теперь я видела его лицо лучше. На скуле желтел свежий кровоподтек, а губа была слегка разбита. Ему было двадцать пять, но сейчас он выглядел как человек, который прожил три жизни и во всех трех привык побеждать.

— Пришел забрать свое, — он выудил из кармана мой брелок-стетоскоп. Крошечный металл тускло блеснул в свете фонаря. — И напомнить тебе о долге.

— Сколько? — я решительно открыла сумку. — Я сняла деньги с карты. Скажи сумму за эвакуацию и за доставку меня к корпусу.

Рома внезапно перехватил мою руку, не давая достать кошелек. Его пальцы сомкнулись на моем запястье, как стальной капкан. Грубая кожа его сбитых костяшек царапнула мою нежную кожу. Я вскрикнула от неожиданности, но он не отпустил.

— Я же сказал тебе вчера, Софья, — он наклонился так близко, что его дыхание коснулось моих губ. От него пахло мятой и горьким табаком. — Денег у тебя не хватит. Мне не нужны твои копейки.

— Тогда что тебе нужно? — прошептала я, чувствуя, как мир вокруг начинает кружиться.

— Твоё время, — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько первобытной угрозы, что я едва не осела на асфальт. — Сегодня вечером ты идешь со мной.

— Куда? Я никуда не пойду!

— Пойдешь, — он чуть сильнее сжал запястье, заставляя меня поморщиться. — Или завтра твой декан узнает о твоих «прогулках» по частным территориям промзоны, где вчера произошло… кое-что нехорошее. Ты же не хочешь вылететь из своего розового мира медицины за соучастие, а, анатом?

Я замерла. Кровь отхлынула от лица.

— Что там произошло? Я ничего не видела!

— Но ты там была, — его голос стал ледяным. — Твоя машина зафиксирована камерами. И только я могу сделать так, чтобы эти записи исчезли. Так что выбирай: один вечер в моей компании или объяснительная в полиции.

Он отпустил мою руку, но я продолжала стоять на месте, словно приклеенная. Он знал, на что давить. Университет был для меня всем. Моим будущим, моей свободой, моей гордостью.

— Куда мы пойдем? — сдалась я, глядя на свои ботинки.

— Увидишь.

Он кивнул в сторону парковки, где стоял уже знакомый черный байк.

— И сними этот чертов халат, Софья. В моем мире белое долго не остается чистым.

Вход в бездну

Поездка во второй раз была еще более пугающей. Рома гнал байк по вечернему Минску так, будто за нами гнались все черти ада. Я снова вцепилась в его талию, чувствуя под пальцами жар его тела и мощь мотора. Мы свернули с проспекта в сторону Зыбицкой, но не остановились у модных баров, а поехали дальше, в лабиринт старых улочек Верхнего города.

Мы затормозили у неприметной железной двери без вывески. Рома слез, небрежно бросил шлем на сиденье и жестом приказал мне следовать за ним.

Внутри было темно и накурено. Гул голосов, тяжелый рок из колонок и запах пота, пива и машинного масла. Это был байкерский клуб — место, где время остановилось где-то в девяностых. Мужчины в коже, татуированные женщины, тяжелые взгляды.

Когда мы вошли, разговоры на мгновение стихли.

— О, Ромыч привел свою отличницу! — выкрикнул кто-то из глубины зала.

Рома проигнорировал выкрик. Он подвел меня к барной стойке и буквально усадил на высокий стул.

— Сиди здесь. И не вздумай уходить. Я скоро вернусь.

— Ты оставишь меня здесь одну? — я вцепилась в край стойки.

Он обернулся, уже на ходу. Капюшон сполз, открывая его жесткое лицо.

— Здесь тебя никто не тронет, пока они знают, что ты со мной. Но если решишь сбежать — я найду тебя раньше, чем ты дойдешь до метро. Поняла?

Я кивнула, сглатывая ком в горле.

Он ушел в заднюю комнату, оставив меня под прицелом десятков любопытных и не самых дружелюбных глаз. Бармен, здоровяк с бородой до груди, молча поставил передо мной стакан с чем-то янтарным.

— Пей, малая. Тебе пригодится, — басом произнес он.

Я смотрела на стакан и чувствовала, как мой привычный мир окончательно рассыпается в прах. Роме было двадцать пять. Мне было двадцать. И прямо сейчас я сидела в логове зверя, понимая, что моя зависимость превращается в хроническую болезнь, от которой нет лекарства.

Я не знала, сколько прошло времени. Минуты тянулись как вечность. А потом из задней комнаты вышел Рома. Его кулаки были еще сильнее разбиты, а на худи виднелись капли чужой крови.

Он подошел ко мне, взял мой стакан и осушил его одним глотком.

— Пошли. Шоу окончено.

— Что ты там делал? — я во все глаза смотрела на его руки.

— Собирал долги, Софья, — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько тьмы, что мне захотелось закричать. — Так же, как сейчас собираю с тебя.

Он схватил меня за руку и потащил к выходу. На улице было уже совсем темно. Холодный воздух немного привел меня в чувство.

— Отвези меня домой, — попросила я. — Пожалуйста.

— Отвезу, — согласился он, неожиданно мягко. — Но сначала...

Он прижал меня к кирпичной стене бара. Его руки легли на стену по обе стороны от моей головы, отрезая все пути к отступлению. Рома смотрел на меня сверху вниз, и в его пустых глазах цвета асфальта впервые появилось что-то еще. Огонь. Темный, обжигающий огонь одержимости.

— Ты боишься меня, анатом? — прошептал он, склоняясь к моему лицу.

— Да, — честно ответила я.

— Правильно. Бойся. Потому что я — это самое худшее, что могло случиться в твоей жизни. Но ты уже подсела на этот драйв. Я вижу по твоим зрачкам. Твой пульс сдает тебя с потрохами.

Он медленно провел большим пальцем по моей нижней губе. Его кожа была шершавой и горячей.

— Иди к байку.

Я послушно пошла, чувствуя, как внутри всё выгорает. Это была вторая глава моей новой жизни. Жизни, в которой не было места правилам. Только он, его ярость и мой бесконечный, сводящий с ума пульс.

Глава 4. Красная зона

Утро после байкерского клуба ощущалось как тяжелое похмелье, хотя я не выпила ни капли. В ушах всё еще гудел рок, а перед глазами стояли его руки — те самые, в чужой крови. Рома высадил меня у подъезда в полночь, не сказав ни слова на прощание. Просто дождался, пока я зайду в тяжелую сейф-дверь, и рванул с места, оставив на асфальте черный след от покрышки.

Я сидела на лекции по оперативной хирургии, но слова профессора пролетали мимо. В голове пульсировала только одна мысль: «Зачем я ему нужна?» Я не была похожа на тех девиц из бара — татуированных, дерзких, пахнущих кожей и свободой. Я была ходячим пособием по этике и деонтологии. Скучная, правильная, предсказуемая.

— Софья, вы с нами? — голос профессора Лапковского разрезал тишину аудитории.

Я вздрогнула, выпрямляя спину.

— Да, Аркадий Петрович. Ход операции при аппендиците...

— Я спрашивал про слои передней брюшной стенки, — сухо заметил он, поправляя очки. — Соберитесь. Ваши мысли где-то явно не в брюшной полости.

По аудитории прошел смешок. Ира толкнула меня локтем под столом.

— Он у входа, — шепнула она, не отрывая взгляда от тетради.

— Кто? — сердце пропустило удар.

— Твой байкер. Стоит на парковке прямо напротив окон. Полчаса уже стоит, как памятник греху.

Меня обдало жаром. Я медленно, стараясь не привлекать внимания, повернула голову к огромному окну второго этажа. Среди рядов аккуратных легковушек преподавателей черный монстр Ромы выглядел как инопланетный корабль. Сам он сидел на байке, скрестив руки на груди, и смотрел прямо на окна нашей кафедры. Даже с такого расстояния я чувствовала этот тяжелый, асфальтовый взгляд.

Он не просто ждал. Он заявлял свои права.

Проверка на прочность

Когда прозвенел звонок, я вылетела из аудитории первой. Мне нужно было остановить это безумие до того, как кто-то из администрации вызовет охрану или, что еще хуже, полицию.

Я выбежала на крыльцо, кутаясь в тонкий белый халат, который забыла снять. Ветер в Минске сегодня был особенно злым, он моментально растрепал мою прическу.

— Ты с ума сошел? — выдохнула я, подбегая к нему. — Уходи отсюда! Здесь нельзя стоять!

Рома медленно снял темные очки. В его глазах не было и тени извинения. Только хищное спокойствие двадцатипятилетнего мужчины, который знает, что жертве некуда бежать.

— Привет, анатом, — лениво произнес он. — Красивый халат. Идет тебе. Подчеркивает чистоту, которой в тебе с каждым часом всё меньше.

— Рома, я серьезно. У меня сейчас коллоквиум. Если меня увидят с тобой...

— То что? — он резко подался вперед, сокращая расстояние. — Мир рухнет? Твои отличные оценки превратятся в пепел?

Он спрыгнул с байка и шагнул в мое личное пространство. Я невольно отступила, упираясь спиной в капот чьего-то «Мерседеса».

— Слушай меня внимательно, Софья. Вчерашний долг был только авансом. Мне нужно, чтобы ты поехала со мной сейчас.

— Сейчас? Исключено! — я затрясла годовой. — У меня зачет через десять минут!

— Выбирай, — он пожал плечами, и в этом жесте было столько равнодушия, что мне стало страшно. — Либо ты садишься на байк сейчас, либо я поднимаюсь в твою аудиторию и при всех отдаю тебе твой брелок. И поверь, я сделаю это так, что у твоего профессора возникнет очень много вопросов о том, где именно ты его оставила.

Я смотрела на него, чувствуя, как мой бешенный ритм из-за страсти превращался в чистую, концентрированную ненависть.

— Ты чудовище. Ты просто пользуешься тем, что мне есть что терять.

— Именно, — он усмехнулся, обнажая ровные белые зубы. — У тех, кому нечего терять, нет вкуса, Софья. А ты... ты очень вкусная, когда злишься. Пять минут. Жду.

За чертой

Я вернулась в корпус только для того, чтобы схватить сумку и пальто. Ира пыталась меня остановить, что-то спрашивала, но я не слышала. Перед глазами стояли его сбитые костяшки и уверенный разворот плеч.

Я вышла к нему, чувствуя себя приговоренной к казни.

— Умница, — Рома протянул мне шлем. — Пристегнись. Сегодня поедем быстро.

В этот раз мы не поехали в бар. Мы вырвались на кольцевую дорогу. Скорость была сумасшедшей — 160, 180... Цифры на спидометре сливались, а ветер пытался сорвать меня с сиденья. Я вцепилась в Рому так сильно, что, кажется, оставила синяки на его ребрах. Но он только прибавил газу.

Это была его стихия — «Красная зона». Место, где нет страха, есть только голый адреналин и свист смерти в ушах. И самое ужасное было в том, что где-то в глубине души мне это начинало нравиться. Пугающая свобода от того, что я должна быть «хорошей».

Мы остановились на пустыре за городом, где строили новый микрорайон. Грязь, бетонные плиты и остов недостроенного дома.

— Зачем мы здесь? — спросила я, слезая с байка. Ноги дрожали так, что я едва держалась.

Рома молча подошел к багажному кофру и достал оттуда небольшую медицинскую сумку. Мою сумку. Ту самую, которую я оставила в «Шкоде» в промзоне.

— Там были мои инструменты, — я шагнула к нему. — Отдай.

— Забирай, — он протянул сумку, но когда я потянулась к ней, он резко дернул её на себя, заставляя меня практически упасть ему на грудь.

Его свободная рука мгновенно легла мне на затылок, пальцы запутались в волосах.

— Знаешь, что я нашел в этой сумке, Софья? Помимо фонендоскопа и ампул?

Я молчала, чувствуя жар его тела сквозь пальто.

— Твою страховку. И адрес. Ты живешь на проспекте Победителей, в том самом пафосном доме с консьержем. Твой папа — хирург, мама — юрист. Идеальная жизнь, — он выплюнул это слово как ругательство. — Но ты здесь. С парнем, который вчера выбивал зубы должникам в подвале. Почему ты не кричишь? Почему не бежишь к охране?

— Потому что ты не даешь мне уйти, — прошептала я, глядя в его пустые глаза цвета асфальта.

— Ложь, — он склонился ниже, его губы почти касались моих. — Ты здесь, потому что твой идеальный мир — это клетка. А я — ключ от нее. Тебе нравится этот страх, Софья. Тебе нравится, как твой пульс зашкаливает, когда я рядом. Это твоя настоящая анатомия. В тебе живет зверь, такой же, как во мне. Просто ты его слишком долго кормила учебниками.

Он резко отпустил меня. Сумка упала на бетонную плиту.

— В субботу в девять вечера я буду у твоего подъезда. Оденься так, чтобы мне не было стыдно перед моими ребятами. И забудь про свои белые халаты.

— А если я не выйду? — я подняла сумку, чувствуя, как внутри всё дрожит от унижения и странного, больного возбуждения.

Рома сел на байк и надел шлем. Визор опустился, превращая его лицо в безликую маску.

— Выйдешь. Ты уже на крючке, анатом. Просто еще не поняла, насколько глубоко зашло жало.

Он рванул с места, обдав меня облаком пыли и запахом бензина. Я осталась стоять посреди стройки, прижимая к себе сумку с инструментами. Роме было двадцать пять. Мне было двадцать. И в эту секунду я поняла: я не просто должник. Я — его новая одержимость. И, кажется, он — моя.

Глава 5. Период полураспада

«В химии период полураспада — это

время, за которое распадается

половина радиоактивных ядер. В

моей жизни это были сорок восемь

часов между его приказом и моим

"да". За это время всё, что я

считала собой — мои принципы, моя

гордость, мой страх, — подверглось

необратимому распаду. Я еще

выглядела как прежняя Софья

Громова, но внутри я уже светилась

опасным, ядовитым светом его

мира».

Дани Кейн

Пятница в клинике тянулась как густой, застывающий гипс. Я ассистировала отцу на плановой холецистэктомии, и каждый раз, когда он протягивал руку за зажимом, мне казалось, что он видит меня насквозь. Видит не прилежную дочь-студентку, а девчонку, чьи мысли сейчас заняты запахом жженой резины и холодными глазами человека по прозвищу Хан.

— София, ты держишь крючок слишком слабо, — голос отца, приглушенный маской, прозвучал как приговор. — Если ткани сомкнутся, я не увижу ложе желчного пузыря. Ты спишь?

— Прости, папа. Устала.

— Усталость — это роскошь для терапевтов. Хирург — это сталь. Запомни это, — он сделал аккуратный надрез, и я замерла, глядя на пульсирующую плоть.

«Сталь», — подумала я. Сталь была в голосе Ромы. Сталь была в его взгляде. Но та сталь не была стерильной. Она была живой, горячей и опасной.

Весь вечер я провела в своей комнате, уставившись в учебник топографической анатомии. Но вместо проекции сосудов шеи я видела его визор. «Выйдешь. Ты уже на крючке, анатом». Эти слова резонировали в черепной коробке, не давая сосредоточиться.

Я подошла к шкафу. Идеально отглаженные блузки, юбки до колена, кашемировые свитеры пастельных тонов. Весь мой гардероб был манифестом «правильной жизни». И вдруг меня накрыла волна необъяснимой ярости. Я схватила старую черную джинсовку, которую купила втайне от отца год назад и ни разу не надевала, и швырнула её на кровать.

Мой пульс, тот самый, который он так легко научился считывать, снова зашкаливал.

Суббота наступила внезапно. Весь день я была как в тумане. Мама что-то говорила о поездке на дачу к Левицким, отец обсуждал новую статью в «Вестнике хирургии», а я просто считала минуты до девяти вечера.

В восемь сорок пять я стояла перед зеркалом. Никаких белых халатов. Черные джинсы в обтяжку, та самая куртка и распущенные волосы, которые я обычно стягивала в тугой узел. Я накрасила губы темной помадой — цвет спелой вишни, почти черной в полумраке прихожей.

— Ты куда-то собралась? — голос отца заставил меня вздрогнуть. Он стоял в дверях гостиной с бокалом сухого вина.

— Прогуляться. С Ирой.

Он смерил меня взглядом — холодным, препарирующим. — Этот вид… он не соответствует твоему статусу, София. Ты выглядишь как…

— Как кто, папа? Как человек, у которого есть субботний вечер? — я сама удивилась своей дерзости.

— Как человек, который ищет проблем на свою голову, — отрезал он и отвернулся к окну. — Не задерживайся. У нас завтра ранний обход.

Я вышла из квартиры, чувствуя, как за спиной захлопывается ловушка. Но внизу, у подъезда, меня ждала другая.

Ровно в девять черный внедорожник мягко притормозил у бордюра. Окно медленно поползло вниз. Рома сидел за рулем, в черной футболке, подчеркивающей разворот его плеч. Он не улыбался. Он просто смотрел на меня, и в этом взгляде не было ни тени сомнения. Он знал, что я выйду.

— Неплохо, анатом, — он кивнул на мой прикид. — Но помада слишком яркая. Я её всё равно сотру.

— Ты слишком самоуверен, Хан, — я села на пассажирское сиденье, и салон мгновенно заполнился его запахом — терпким, мужским, сводящим с ума.

— Это не самоуверенность. Это знание анатомии, — он сорвался с места, вдавливая меня в кожаное кресло. — Твой пульс сейчас бьет мне в уши, Софья. Ты боишься и хочешь этого одновременно.

Мы летели по ночному Минску. Город в огнях казался декорацией к фильму, в котором я внезапно получила главную роль, не зная сценария.

— Куда мы едем? — спросила я, глядя, как стрелка спидометра переваливает за сто.

— Туда, где заканчиваются протоколы, — Рома мельком взглянул на меня, и в его глазах цвета мокрого асфальта промелькнула искра. — В «Яму».

«Яма» оказалась заброшенным ангаром на окраине Шабанов. Там было темно, пахло бензином и потом. Грохотала музыка, от которой вибрировали внутренние органы. Десятки байков, люди в коже, огонь в бочках. Это была зона отчуждения, где не действовали законы моего отца.

Рома вел меня сквозь толпу, собственнически положив руку мне на талию. Его ладонь жгла кожу даже через куртку. Люди расступались перед ним. Кто-то кивал, кто-то отводил глаза.

— Эй, Хан! Что за цыпочка? — какой-то здоровяк с татуировкой на всю шею преградил нам путь.

Рома даже не замедлился. Он просто посмотрел на него так, что тот мгновенно отступил. — Она — не твоё дело, Макс. Занимайся своими долгами.

Мы подошли к барной стойке, сколоченной из паллет. Рома заказал виски, мне — колу.

— Почему ты это делаешь? — я повернулась к нему, пытаясь перекричать бас колонок. — Зачем тебе я? Ты же мог выбрать любую из них.

Он поставил стакан на стойку и медленно повернулся ко мне. Его лицо было в паре сантиметров от моего. Я видела тонкий шрам у него над бровью и то, как расширяются его зрачки, поглощая остатки света.

— Потому что они все — открытые книги, Софья. Слишком понятные. Слишком… доступные. А ты… ты как сложная операция. Ты вся из запретов, из белых халатов и папиных правил. Мне нравится ломать твой ритм. Мне нравится видеть, как твоя стерильность окрашивается в мои цвета.

Он протянул руку и медленно, почти невесомо, провел большим пальцем по моей нижней губе, смазывая ту самую вишневую помаду.

— Я сказал, что сотру её, — прошептал он.

В этот момент я поняла: мой период полураспада закончился. Софья Громова, отличница и папина дочка, распалась на атомы. Здесь, в этой «Яме», среди теней и рева моторов, я чувствовала себя по-настоящему живой впервые за двадцать лет. И эта жизнь была невыносимо, пугающе сладкой.

Я не знала, что через несколько часов я окажусь в его доме, в лесу, и стану его пленницей. Я просто закрыла глаза и позволила ему забрать моё дыхание прямо здесь, под прицелом десятков чужих глаз.

Анатомия моей зависимости официально началась.

Глава 6. Синдром гипер фиксации

«В медицине есть состояние, когда внимание больного сужается до одной точки, одного симптома, одной боли. В моей жизни этой точкой стал он. Весь остальной мир просто перестал существовать, превратившись в нечеткий фон для его силуэта».

Дани Кейн

Замок щелкнул с таким звуком, будто гильотина отсекла всё мое прошлое. Я стояла посреди его гостиной, и тишина этого дома давила на уши сильнее, чем рев моторов в «Яме». Панорамные окна отражали серый, враждебный лес, который обступал дом, словно почетный караул на моих похоронах.

Я медленно поднялась на второй этаж. Вторая комната направо.

Это была спальня. Такая же холодная, как и весь дом: темно-серые стены, огромная кровать с черным бельем и тяжелые шторы, не пропускающие ни единого лишнего кванта света. Здесь пахло Ромой — кожей, дорогим табаком и каким-то терпким мужским парфюмом, который заставлял мои легкие неметь.

Я опустилась на край кровати. Руки всё еще дрожали. Я смотрела на свои ладони — кожа была чистой, но мне казалось, что я всё еще вижу багровые пятна под ногтями. Кровь того парня, его судороги... и руки Ромы, прижатые к моим.

— Пленница... — прошептала я, пробуя это слово на вкус. Оно должно было звучать пугающе, но в груди вместо ужаса расцветало что-то темное, тягучее и запретное.

Прошло два часа. Или вечность. В этом доме время не подчинялось законам физики. Снизу донесся звук открывающейся двери, а затем тяжелые, уверенные шаги. Каждый удар его ботинок о ступени отдавался в моем позвоночнике.

Дверь спальни распахнулась без стука. Рома стоял в проеме, и его вид заставил меня вжаться в матрас. Он снял футболку. Его торс был покрыт сетью свежих царапин и кровоподтеков — последствия «разговора», который он только что закончил. На плече темнело пятно, подозрительно похожее на ожог.

— У тебя есть аптечка? — мой голос прозвучал на удивление твердо. Инстинкт врача снова взял верх над испуганной девочкой.

Он усмехнулся, прислонившись к косяку. Его взгляд медленно скользил по моему телу, задерживаясь на коленях, которые я инстинктивно прижала к груди.

— Аптечка — в ванной. Но я думал, ты здесь для того, чтобы прятаться, а не практиковаться, анатом.

— Не паясничай, Рома. У тебя рана воспалится, — я встала и направилась к нему.

Я прошла мимо него в ванную, стараясь не задевать его плечом, но жар, исходящий от его тела, обжег меня даже через ткань джинсов. Я нашла перекись, бинты и антисептик. Когда я вернулась, он уже сидел в кресле у окна, откинув голову и закрыв глаза. В сумерках он казался не опасным Ханом, а раненым зверем, который слишком долго бежал от охотников.

Я опустилась на колени перед ним.

— Будет щипать, — предупредила я, поднося ватный тампон к его плечу.

Когда перекись зашипела на его коже, он даже не вздрогнул. Только челюсти сжались так, что заходили желваки. Я работала молча, сосредоточенно, стараясь не смотреть ему в лицо. Но это было невозможно. Он открыл глаза и начал наблюдать за мной. Этот взгляд был тяжелее любого медицинского зажима.

— Твои руки, Софья... — его голос стал совсем тихим, вибрирующим где-то внизу живота. — Они созданы, чтобы лечить. Но сейчас они касаются меня. Ты понимаешь, что это ошибка? Что я — инфекция, которую ты не сможешь вывести?

— Тише, — я заклеивала пластырь, мои пальцы случайно коснулись его ключицы. — Я знаю, кто ты. Я видела тебя в «Яме».

— Ни черта ты не видела, — он вдруг резко перехватил мои запястья, заставляя меня поднять голову. Его сбитые костяшки прижались к моим нежным ладоням. — Ты видела картинку. А я живу в этом дерьме каждый день. Твой отец препарирует трупы, а я препарирую жизни тех, кто решил, что они сильнее меня. И ты... ты лезешь в этот огонь, думая, что не сгоришь.

Он потянул меня на себя. Я оказалась между его ног, мои ладони уперлись в его горячую грудь. Сердце Ромы билось ровно и мощно, как поршень огромной машины.

— Почему ты не ушла, когда могла? — прошептал он, опаляя мои губы своим дыханием. — Когда я дал тебе шанс уехать в ту первую ночь?

— Потому что мой пульс зашкаливает только рядом с тобой, — честно ответила я, и это было признание, которое стоило мне свободы.

Рома издал звук, похожий на рычание, и его руки скользнули по моей талии вверх, сминая футболку. Он прижал меня к себе так сильно, что я почувствовала каждую мышцу его тела. Его поцелуй на этот раз был другим — в нем не было ярости, в нем была невыносимая, болезненная жажда. Он пил меня, как умирающий от жажды в пустыне, а я плавилась в его руках, понимая, что все мои учебники по анатомии были ложью. Настоящая анатомия — это когда ты не можешь дышать, потому что чужие губы забирают весь твой воздух.

Он повалил меня на кровать, нависая сверху всей своей мощью. В тусклом свете из окна его татуировки казались живыми змеями, ползающими по коже.

— Ты — моя зависимость, Софья, — прорычал он мне в шею, оставляя на бледной коже яркий, пылающий след. — И я не собираюсь идти на реабилитацию.

Этой ночью в доме в лесу я окончательно поняла: мой отец мог зашить любую рану, но он никогда не смог бы исцелить ту пустоту, которую во мне заполнил Рома. Я была его пленницей, его врачом и его погибелью. И я была готова к этой операции без наркоза.

Глава 7. Изоляция

Воскресное утро началось не с кофе, а с ледяного душа реальности. Кровь под ногтями я оттирала почти час, пока кожа не покраснела. Поцелуй Ромы всё еще горел на моих губах — наглый, со вкусом металла и его неоспоримой власти.

Я надеялась, что «Яма» останется там, за кольцевой, но мой телефон разрывался от сообщений в группе университета.

«Видели видео? Сонька-отличница вчера на гонках какого-то пацана зашивала!»

«А байкер её видел? Это же Хан, он держит половину гаражей в Шабанах. У неё стальные яйца, раз она с ним связалась».

Хан. Значит, вот как его зовут в его мире. Рома — для меня, Хан — для всех остальных. Правитель своей маленькой империи из бетона и стали.

Вторжение

Я не успела придумать оправдание для родителей, потому что в одиннадцать утра в дверь позвонили. Мама открыла, и я услышала её испуганный вскрик.

Я выбежала в прихожую. На пороге стоял Рома. Без шлема, в черной футболке, подчеркивающей каждый дюйм его перекачанных плеч. На лице — свежая ссадина, в руках — мой брелок-стетоскоп.

— Добрый день, — его голос прозвучал неожиданно вежливо, но от этой вежливости у меня волосы на затылке встали дыбом.

— Я к Софье. Мы договаривались о дополнительных занятиях по... практике.

Мама перевела взгляд с его татуированных рук на меня.

— Соня, кто это?

— Это Роман, мам. Он... знакомый из университета, — соврала я, чувствуя, как краснею до корней волос.

Рома усмехнулся, глядя мне прямо в глаза. Он знал, что я лгу. И ему это нравилось.

— Софья, бери сумку. У нас мало времени. Твоя «помощь» вчера... вызвала вопросы у определенных людей. Тебе лучше пару дней побыть не здесь.

— В смысле? Что случилось? — я шагнула к нему.

— В машину, — коротко бросил он, и в его голосе не осталось и тени вежливости.

Скрыться с радаров

Он не дал мне попрощаться. Просто вывел из квартиры, игнорируя протесты родителей. Мы спустились к его черному внедорожнику — сегодня он был не на байке, что пугало еще сильнее. Значит, дело серьезное.

— Что происходит, Рома? — я вцепилась в сиденье, когда мы рванули со двора.

— Тот парень, которого ты спасла в «Яме». Он был сыном человека, с которым у меня терки. Теперь его люди думают, что ты — моя «подстилка», которую я специально привез, чтобы показать силу. Тебя могут использовать, чтобы надавить на меня.

Слово «подстилка» ударило наотмашь. Я сжала зубы.

— Я просто спасла жизнь!

— В моем мире нет «просто», анатом, — он резко крутанул руль, сворачивая в сторону Минского моря. — Ты коснулась его крови, ты была со мной. Теперь ты в игре.

Мы приехали к какому-то частному дому в лесу, за плотным высоким забором. Камеры по периметру, колючая проволока. Это была его крепость. Его личный ад.

— Заходи, — он подтолкнул меня в спину.

Дом внутри был таким же, как и он: холодным, минималистичным, пахнущим кожей и дорогим алкоголем. Огромные панорамные окна выходили на серый лес.

— Ты запрешь меня здесь? — я развернулась к нему, скрестив руки на груди. — У меня учеба, Рома! У меня жизнь!

— Твоя жизнь теперь зависит от того, насколько тихо ты будешь здесь сидеть, пока я решаю вопросы, — он подошел вплотную, загоняя меня в угол между диваном и окном. — Ты хотела адреналина, Софья? Ты хотела чувствовать свой пульс? Получай.

Он схватил меня за подбородок, заставляя смотреть на его сбитые костяшки.

— Здесь только ты и я. И никакой анатомии, кроме нашей собственной.

Он медленно сократил расстояние. В 18+ версии нашей истории я чувствовала, как его колено нагло раздвигает мои бедра сквозь ткань джинсов. Его дыхание обжигало шею.

— Ты боишься? — прошептал он, и его рука скользнула под мою футболку, обжигая холодные пальцы о горячую кожу спины.

— Да... — выдохнула я, теряя связь с реальностью. Мой пульс страсти превратился в бешеную аритмию,не дающую сделать вдох.

— Хорошо, — он прикусил мочку моего уха. — Страх — это лучший афродизиак. А теперь иди наверх. Вторая комната направо. И не вздумай выходить, пока я не разрешу.

Он ушел, громко хлопнув дверью и провернув ключ в замке. Я осталась стоять в пустой гостиной, понимая, что Соня, которая верила в правила и учебники, умерла. Теперь была только я. Пленница Хана. И, видит Бог, часть меня не хотела освобождаться.

Глава 8. Синдром замкнутого пространства

«В психиатрии есть термин "сенсорная депривация" — когда отсутствие внешних раздражителей заставляет мозг выдумывать собственные миры. Но в этом доме в лесу под Минском всё было наоборот. Внешних раздражителей было слишком много. Запах его парфюма в подушках, тяжесть шагов на первом этаже и давящая тишина соснового бора, который обступал меня, как конвой. Мой мозг не выдумывал — он просто капитулировал перед реальностью, в которой я больше не принадлежала самой себе».

Дани Кейн

Тишина в доме Хана была осязаемой. Она не была похожа на стерильную тишину отцовской квартиры, где каждый звук был регламентирован. Здесь тишина рычала. Она была наполнена ожиданием, как затишье перед грозой.

Я просидела на краю огромной кровати в «своей» комнате около часа, глядя на то, как сумерки медленно пожирают верхушки сосен за окном. Вторая комната направо. Моя клетка. Стены цвета мокрого сланца, минимум мебели и холодный шелк постельного белья, который казался чужим на ощупь.

Я подошла к двери и потянула за ручку. Заперто.

— Черт! — я ударила кулаком по дереву. Звук получился глухим и жалким. — Рома! Открой сейчас же! Ты не имеешь права!

Снизу не донеслось ни звука. Я знала, что он там. Я чувствовала его присутствие кожей, как чувствуют приближение хищника. Мой пульс, мой проклятый предательский пульс, выстукивал в висках рваный ритм. Сорок восемь часов назад я учила нервную систему по атласу Синельникова, а теперь моя собственная «невралка» горела синим пламенем.

Я начала мерить комнату шагами. Раз, два, три, поворот. Мои кеды оставляли едва заметные следы на дорогом ворсе ковра. В какой-то момент отчаяние сменилось яростью. Я не «подстилка». Я Софья Громова, я будущий хирург, я человек, который привык контролировать всё — от чистоты халата до частоты сердечных сокращений.

Я снова подошла к двери и забарабанила в неё обоими кулаками. — Хан! Слышишь? Выпусти меня! У меня завтра лекция по биохимии! У меня родители с ума сходят!

Щелчок замка был таким внезапным, что я едва не упала вперед. Дверь распахнулась, и в проеме возник Рома. Он сменил футболку на черное худи, капюшон был откинут, а взгляд… взгляд был таким тяжелым, что воздух в комнате сразу стал плотнее.

— Угомонись, анатом, — он вошел внутрь, заставляя меня отступить назад. — Лекции закончились. Твоя новая учебная программа — выжить и не подставить меня под пули.

— Ты похитил меня! — я сорвалась на крик, чувствуя, как слезы обжигают глаза. — Ты пришел в мой дом, наврал родителям и просто запер меня здесь! Чем ты лучше тех, от кого ты меня якобы прячешь?

Рома сделал еще шаг, сокращая расстояние до опасного минимума. Он был огромным, темным пятном в этой светлой, стерильной мечте, которой я жила раньше.

— Тем, что я не бью женщин, Соня, — его голос стал опасно тихим. — И тем, что я единственный, кто сейчас стоит между тобой и бетонным дном в Шабанах. Ты думаешь, это игра? Думаешь, я привез тебя сюда, чтобы поиграть в "доктора и пациента"?

Он схватил меня за плечи, и я вскрикнула — не от боли, а от той бешеной энергии, которая исходила от его рук. Его пальцы сминали ткань моей футболки, вдавливая меня в стену рядом с окном.

— Посмотри на меня! — приказал он. — В «Яме» тебя видели все. Мои враги не ищут логики, они ищут слабые места. И сейчас моё слабое место — это ты. Девчонка с идеальным аттестатом, которая полезла зашивать мясо в подворотне.

— Я не твоё слабое место, — прошептала я, пытаясь вырваться, но он только сильнее прижал меня к стене. — Я тебе никто.

— Да неужели? — Рома усмехнулся, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который я видела в баре. — Тогда почему твой зрачок расширяется, когда я касаюсь твоей шеи? Почему ты не зовешь на помощь в открытое окно?

Он медленно опустил одну руку с моего плеча ниже, к талии, а другой обхватил моё лицо. Его большой палец снова прошелся по моей нижней губе, на этот раз настойчиво, почти грубо.

— Ты боишься меня, потому что знаешь — я единственный, кто видит тебя настоящую. Не папину дочку, не отличницу Громову. А женщину, которая хочет сгореть в этом хаосе.

Я хотела ударить его. Хотела плюнуть ему в лицо. Но вместо этого я сделала то, чего боялась больше всего — я подалась вперед. Мои руки сами собой легли на его грудь, ощущая, как под плотной тканью бешено колотится его сердце. Оно не было ровным. Оно было таким же рваным, как и моё.

— Ты чудовище, Рома… — выдохнула я ему в губы.

— Я Хан, — поправил он и, не давая мне опомниться, впился в мои губы поцелуем.

Это не было похоже на нежность. Это была борьба. Он забирал моё дыхание, подчинял себе мой ритм, а я отвечала ему с той же неистовой яростью, которую копила в себе всю жизнь. Это была анатомия столкновения двух миров. Соль, металл и вкус запрета.

Его руки блуждали по моей спине, прижимая меня к себе так сильно, что мне казалось — наши кости сейчас срастутся. В 18+ версии этой ночи я чувствовала его желание каждым сантиметром своего тела. Это был пульс страсти, доведенный до критической отметки.

Он внезапно отстранился, тяжело дыша. Его лоб прижался к моему. — Ты останешься здесь, Софья. Пока я не скажу иначе. Даже если возненавидишь меня.

— Я уже тебя ненавижу, — прошептала я, хватая ртом воздух.

— Ложь, — он снова закрыл дверь снаружи и провернул ключ.

Я сползла по стене на пол. Сердце в груди билось так, будто я только что пробежала марафон. Я посмотрела на свои руки — они всё еще дрожали.

Этой ночью я поняла: изоляция — это не когда тебя запирают в комнате. Изоляция — это когда ты осознаешь, что единственный человек, который тебе нужен, является твоим главным палачом.

Я закрыла глаза, слушая, как внизу заводится мотор его машины. Он уезжал в «Яму», в свой мир крови и стали, оставляя меня здесь, один на один с моим новым диагнозом.

Зависимость. Неоперабельная. Смертельная.