Читать книгу: «В глубь истории: историческая концепция К. Маркса»

本书受到中华社会科学基金

(Chinese Fund for the Humanities and Social Sciences) 资助

© ООО «Международная издательская компания «Шанс», перевод, оформление, 2019

© ООО Издательство «Восток-Бук», 2019

© ООО «Издательство Китайского народного университета», 2019 Все права защищены.

Предисловие

В процессе преобразования мира человечество исследует его тайны – в сфере природы и общества. Одним из ярчайших открытий в истории человеческой мысли является созданный Марксом исторический материализм. Он позволил обнаружить общий закон развития человеческого общества и поднять занавес над общественным организмом. Неудивительно, что 17 марта 1883 г. Энгельс, произнося известную траурную речь над могилой друга всей своей жизни, оценил эпохальную заслугу Маркса и провозгласил исторический материализм его величайшим открытием.

Марксизм объединяет и экономику, и теорию научного социализма, но по-настоящему исторический материализм сосредоточен в его философии, где отчетливо проявляется оригинальность Маркса и его выдающийся вклад в культуру. Некоторые принципы этого учения можно обнаружить в первоначальной форме у предшественников Маркса: наивный материализм и идея диалектики появились в Древней Греции, Гегель впервые в истории в идеалистической форме изложил основные законы диалектического метода, а в XVIII в. французские материалисты и Фейербах установили материалистические принципы онтологии и гносеологии. В социальной сфере все было иначе. Хотя в долгих исканиях человечество обратилось к первичным формам материалистического подхода, в целом все они были идеалистическими. В отличие от сфер природы и познания, в которых новую теорию можно сформировать посредством инверсии, отбрасывания, очищения или дополнения фактов, в истории общества еще неизведанные самостоятельные законы необходимо открыть посредством обобщения всех выдающихся достижений культурного наследия человечества, повторного изучения прошлого и настоящего. Проделать путь от поверхности истории до ее глубин сквозь многообразие и путаницу ее идеологий, мотивов и случайностей – очень трудная задача.

Общественные науки могут стать такими же точными, как и естественные. Для этого прежде всего необходимо строгое определение качественности объекта, то есть научное понимание глобальных законов истории. Общественный организм отличается от живого, он имеет собственные специфические законы. И хотя каждая система в обществе имеет свои особенные структуры и функции, они составляют единое целое. Познать общество невозможно, не изучив законы его развития и не проанализировав природу и причинно-следственные связи социальных явлений. Однако познание общества не ограничивается качественным анализом, и поэтому в случаях, когда это возможно, необходимо также исследовать количественные данные. Научно-техническая революция способствовала тому, что методы кибернетики, теории систем и информации, а также математические методы проникли в социальные науки и создали условия для точного определения количественной обусловленности общественных явлений. Взаимопроникновение естественных и социальных наук – успешно развивающаяся тенденция, и тот, кто занимается философией, также должен стать частью мирового сообщества, современности, и суммировать новые достижения науки и техники. Естественнонаучные открытия еще больше наполняют и удостоверяют степень научности исторического материализма. Однако они не могут его заменить. Позитивистские и эмпирические методы неприемлемы в исторических доказательствах.

Как верно заметил Франц Меринг, «исторический материализм не составляет замкнутой системы, которую венчает безусловная истина»¹. Это направление философии не решает проблем, не дает готовых ответов на вопросы запутанной и переменчивой истории, но оно предоставляет людям научную теорию и методы для того, чтобы найти правильные ответы. Вне зависимости от того, как совершенствовались инструменты исторического познания, открытие Марксом исторического материализма, изгнание идеализма навечно стало межевым камнем, возвышающимся на пути человеческого познания.

Маркс и Энгельс были неразрывно связаны между собой. Хотя у каждого из них были свои особенности и стиль, оба они являются основоположниками единой идеологической концепции. Их короткое знакомство в 1842 г. сначала не привело ни к какому сотрудничеству: Марксу показалось, что Энгельс придерживается младогегельянства, которое он как раз подвергал сильной критике. Повторная встреча весной 1845 г. в Брюсселе показала, что Энгельс в результате своих исследований самостоятельно пришел к выводам, похожим на те, что были у его единомышленника. Данная книга посвящена исключительно деятельности Маркса, однако это не значит, что мы не помним об историческом вкладе Энгельса в создание теории материализма.

Глава первая
Критика религии – дверь в реальную жизнь. О самосознании и свободе

История никогда не повторяется, однако нам известно множество удивительно схожих между собой событий. Тянувшийся в Западной Европе переход от теоцентризма к антропоцентризму был ярко выражен в Германии. Хотя там это движение не отличалось исторической грандиозностью, но и оно имело свои особенные достижения. Именно это открыло для молодого Маркса путь, который привел к реальной политической борьбе.

Антирелигиозная борьба длилась много веков. Вне зависимости от страны – будь то Италия, Англия, Франция, Германия и т. д. – везде она имела политический подтекст. Однако критика религии как проявление «отчуждения» является продуктом немецкой философской мысли. Тем не менее взгляды Гегеля, Фейербаха и Бауэра, сходившиеся на этой почве, имеют каждый свою специфику. В определенный период своей жизни Маркс участвовал в движении младогегельянцев. Обучаясь в Берлинском университете, он завязал тесную дружбу с видной фигурой среди младогегельянцев – Бруно Бауэром. Впоследствии Бауэр стал его учителем. Маркс начал рассматривать самосознание как сущность человека, потом он использовал его в критике религии. Так, он обратился к этому в своей докторской диссертации «Различие между натурфилософией Демокрита и натурфилософией Эпикура», а также в ряде работ, посвященных эпикурейской философии. Это свидетельствует о том, что Маркс, выдвинув самосознание на первый план, продолжил традицию спекулятивной диалектики немецкой классической философии.

Установление принципов самосознания. Спекулятивные проявления перехода от механицизма к субъектной активности

Буржуазный гуманизм, постепенно развивавшийся со времен эпохи Возрождения и воплотившийся во французском материализме, несомненно, содержит одно противоречие в вопросе о человеке: с одной стороны, его теории требуют повышения социального статуса людей и систематического развития учения о свободе, равенстве и братстве, основывающегося на естественном праве; с другой – их механистический подход отрицает субъективное положение человека и низводит его до уровня машины.

Энгельс подчеркнул это, критикуя английскую склонность к механицизму, берущую начало от Гоббса. По ней всякое движение сводится к механике, имеет начало и конец. В подобном ключе рассматриваются даже страсти человека. В связи с этим Энгельс писал: «Материализм становится враждебным человеку. Чтобы преодолеть враждебный человеку бесплотный дух в его собственной области, материализму приходится самому умертвить свою плоть и сделаться аскетом»².

Механистический подход противостоит идее человеческой активности. Это касается как английского материализма, так и французского. Рене Декарт продемонстрировал данную тенденцию в физике, выдвинув идею о том, что животные являются механизмами. Этот принцип развил Жюльен Офре Де Ламетри, который написал книгу «Человек-машина». Согласно его идее, человеческое тело представляет собой самодвижущийся механизм, живую форму вечного двигателя; оно не сделано из какого-либо драгоценного материала, природа сотворила его из того же «теста», что и у организмов других существ, изменив только «дрожжи». Поэтому у человека в сравнении с животным несколько больше колес и пружин, мозг ближе расположен к сердцу и поэтому получает больший приток крови – только и всего. Подобные суждения высказывал и Дидро. В «Разговоре Д’Аламбера и Дидро» он, споря, настаивает на том, что между чижом, органчиком, с помощью которого чиж выучивается петь, и человеком нет существенной разницы: органчик состоит из дерева, чиж – из плоти, человек – тоже, только у него она иначе организована; однако все они одного происхождения, одной формации, с одинаковыми функциями, и у всех единая цель³. Данный подход противостоит спиритуализму, дуализму и различным формам религиозного мистицизма, поддерживает единый принцип мировой материи и содержит некоторые рациональные элементы, однако при этом он сводит на нет специфическую человеческую сущность.

Переход от французского материализма к немецкой классической философии имеет двойственную природу. Так, в разрешении ключевых философских вопросов – это регресс. Для противостояния диалектики с метафизикой этот переход имеет прогрессивное значение, так как в процессе произошло движение от механицизма к диалектике. Маркс придавал большое значение достижениям диалектического метода немецкой классической философии: «Метафизика XVII в., побитая французским Просвещением и в особенности французским материализмом XVIII в., пережила свою победоносную и содержательную реставрацию в немецкой философии и особенно в спекулятивной немецкой философии XIX в.» (1955. Т. 2. С. 139).

В отличие от древнегреческой наивной диалектики, немецкая не рассматривает сам объективный мир. Другими словами, она носит не онтологический, а идеалистический характер. Несмотря на то, что понимание «субъекта», перешедшее от Канта к Гегелю через философию Фихте, не является совершенно единообразным, так как можно выделить субъективный и объективный идеализм, все эти представители немецкой классической философии подчеркивали значимость духа. Этим они изменили старый материализм, в свете которого человек воспринимался как машина, и, исходя из идеалистических воззрений, выдвинули на первый план созидательную роль субъекта. Таким образом, как минимум в двух аспектах были достигнуты значительные результаты:

1. Переход от объекта к субъекту. Старый материализм рассматривал в качестве объекта, цели познания, не только материальный мир, но и человека. Мыслители не видели между ними разницы и отрицали субъективное положение человека. Немецкая классическая философия обнаружила субъекта, отличающегося от объекта и созидающего его. Несмотря на то, что в фихтеанском «Я полагает не-Я», гегелевском «субъекте-субстанции» и в других их положениях «Я» и субъект оторваны от идеи материальности, все это реверсивно намекает на субъективное положение человека.

2. Переход от пассивности к активности. Старый материализм заостряет внимание на пассивной природе человека и рассматривает его как рояль, который звучит только тогда, когда по его клавишам стучит природа. Хотя эта теория и поддерживала материалистическую теорию отражения, она являлась негативной и интуитивной, отводила человеку пассивное положение в объективном мире и лишала его созидательной способности. Спекулятивные диалектические методы немецкой классической философии наделили объект свойствами пассивности и негативности и сделали субъект, представленный духом, позитивным, активным и самосозидающим началом.

Как считал Бауэр, на этих основаниях появилась философия самосознания младогегельянцев. Она базировалась на положениях Гегеля, но в некотором смысле и расходилась с ними.

Когда немецкая классическая философия достигла в своем развитии гегельянской, она покорила вершину идеалистического диалектического метода. С одной стороны, Гегель в своем учении об абсолютной идее логически и спекулятивно формулирует положение об активной функции субъекта, с другой – объединяет природу и человека, рассматриваемых в категориях субстанции и самосознания, тем самым делая их инструментами, с помощью которых абсолютная идея – их синтез – осуществляет свою внутреннюю необходимость. Младогегельянцы не были этим удовлетворены. Они взяли гегелевское «самосознание» и из зависимого возвели его до положения субъекта. Изначально младогегельянцы утверждали его значимость и были близки к формулированию человеческого места в мире, но в связи с тем, что Бауэр из самосознания сделал отдельный от природы и человека независимый субъект, единственного творца мира и всех вещей на небе и на земле, – все вернулось к фихтеанскому субъективному идеализму.

Философия развивается не линейно, а как будто по бесконечному кольцу или спирали (по-другому – спиралевидность общественного развития): французский материализм XVIII в. победил метафизическое учение о свободе воли XVII в.; немецкая спекулятивная философия отменила французский материализм и возродила метафизику XVII в.; Гегель опроверг фихтеанский субъективный идеализм и сделал поворот в сторону объективного идеализма; а представленные Бауэром младогегельянцы вернулись от Гегеля к субъективному идеализму Фихте. Маркс, который, присоединившись к младогегельянцам, начал собственную теоретическую и политическую деятельность, также поначалу делал акцент на значимости самосознания. Он отверг бауэровское противопоставление самосознания и субстанции, но не вернулся к абсолютной идее их слияния, а на основе гегельянской рациональности последовательно пришел к пониманию единства человека и окружающей среды, то есть ухватился за подлинных человека и человечество, таким образом по-настоящему раскрыв его место в природе и обществе и дав его активной роли научную формулировку. Разумеется, чтобы понять это, ему было необходимо пройти определенный путь, и знаменательная докторская диссертация была здесь лишь хорошим зачином.

Марксистские исследования самосознания

Первым, кто начал рассматривать эпикуреизм, стоицизм и скептицизм в рамках философии сознания, был Гегель, который изложил данный подход в «Феноменологии духа» и «Лекциях по истории философии». Однако он не относился к этим школам серьезно. По его мнению, они немногим превосходили уровень чувственной достоверности. Хотя в контексте истории идеологического развития в его системе присутствовали рациональные элементы, неприятие Гегелем данных учений не отвечало духу младогегельянской борьбы за свободу.

Маркс, будучи младогегельянцем, проявлял глубокий интерес к этим школам. Он обосновывал их большое значение как для древнегреческой философии (упадка которой после Аристотеля не признавал), так и для эллинистического духа вообще. Он утверждал, что «только теперь настало время, когда поймут системы эпикурейцев, стоиков и скептиков» (1975. Т. 40. С. 234).

Согласно Марксу, все они – «философы самосознания», а их «системы, вместе взятые, образуют законченную структуру самосознания». Такое пристальное изучение главным образом было вызвано политической потребностью противостояния прусскому абсолютизму. Позже он говорил в письме к Лассалю: «[Более позднюю] философию – Эпикура (в особенности его), стоиков и скептиков я специально изучал, но скорее из [политического], чем из философского интереса» (1962. Т. 29. С. 445). Однако в теоретическом плане обращение к данным школам было следствием развития принципов, сформулированных немецкой спекулятивной диалектикой – субъективности и активности. Анализируя в своей докторской диссертации различия между двумя натурфилософиями – Демокрита и Эпикура, – Маркс придал огромное значение активности самосознания.

Противостояние механистическому детерминизму

В вопросе о взаимосвязи необходимости и случайности Демокрит противостоит Эпикуру. Атомизм Демокрита сфокусирован на опытном знании, в нем сделан упор на необходимость: случай враждует с сильным мышлением, и то, что люди выдумали призрак случая, только свидетельствует об их беспомощности. Вопреки этому атомы Эпикура являются, скорее, не физической моделью материального мира, а особым символом самосознания, поэтому он не признает необходимость и делает акцент на случайности. Как писал Маркс: «У эпикурейцев господствующей категорией является случай» (1962. Т. 29. С. 105).

Можно сказать, что Демокрит считается с реальной возможностью, так как через нее посредством ряда обстоятельств, причин и оснований дедуктивно выводится необходимость. Эпикур, напротив, заостряет внимание не на ней, стремящейся к доказательству объективной реальности, а на противоположной ей абстрактной возможности, интересующейся не объектом, которому дается объяснение, а субъектом, который его дает. Настоящая концепция требует, чтобы данный объект был возможным, то есть его можно было бы помыслить. В этом случае никакая абстрактная вещь не будет мешать мыслящему субъекту, не станет для него преградой. Из этого следует, что Эпикура интересовал не объект сам по себе и не знание о природе, а пребывание в желанной «невозмутимости самосознания».

Очевидно, что при выборе либо необходимости, либо случайности невозможно избежать односторонности. Однако Маркс склоняется на сторону Эпикура, потому что целью эпикурейского отрицания необходимости были протест против механистического детерминизма и борьба за пространство свободы. Античный философ считал необходимость роком и был уверен, что она еще хуже, чем описывается в мифах о богах, милости которых еще можно добиться, обратившись к ним, в то время как рок – безжалостен и неумолим. Жить в его тени – значит быть в неволе судьбы. Поэтому эпикурейцы превозносили своего учителя за то, что он помог им «обрести свободу». Конечно, Маркс не опровергал необходимость, вслед за Гегелем он признал рациональность природы и попытался окончательно разрешить вопрос о ее взаимосвязи с необходимостью.

Отклонение от прямой линии – это свобода воли

Движение атомов с отклонением является особенностью эпикурейской философии, в этом состоит ее основное отличие от натурфилософии Демокрита. По мнению Маркса, закон отклонения атомов от прямой линии возник в учении Эпикура неслучайно, а, напротив, имел для него определяющее значение. Он покончил с господством слепой механистической необходимости, так как нарушение заданного движения есть проявление свободы воли (1962. Т. 29. С. 170).

Согласно Марксу, если бы атом двигался только по прямой линии, он был бы всего лишь точкой в пространстве: при наличии пространственной определенности отсутствовало бы самостоятельное движение. Признав прямолинейность направления атомов, Эпикур в то же время выдвинул идею об их отклонении, тем самым обосновав принцип подвижности и позволив динамике «подчиняться своим собственным законам». В силу того, что движение по наклонной линии отрицает прямолинейное и тем самым его утверждает, наличное бытие, относящееся к атому, находится не в какой-либо другой вещи, а непосредственно в нем самом. Отклонение одного и того же атома порождает многоатомные отталкивания и столкновения, из которых и формируется мир. Маркс образно описывал это так: «Как Неве вырос под шумную военную пляску куретов, так мир образуется здесь под звуки борьбы атомов» (1962. Т. 29. С. 100). Поэтому он разделял суждение Лукреция о том, что наклонное движение разрушило «оковы судьбы», и считал, что только движение по наклонной может выразить подлинный атомистический дух – безусловность и свободу самосознания. Он высоко ценил символическое стремление к свободе, которое заключалось в учении Эпикура, однако не соглашался с его взглядом на свободу как на отрешенную от внешнего мира невозмутимость самосознания. Маркс развил теорию об отклонении атомов. По его мнению, реализация атомистической концепции происходит только после «снятия» противоположного себе бытия, то есть прямолинейного движения, и возникновения связей с другими вещами (при столкновении атомов). То же самое и с человеком, который при возникновении отношений с другим перестает быть просто продуктом природы. Чтобы это произошло, необходимо разрушить противоположное себе наличное бытие – замкнутость в себе и самоизоляцию – и начать взаимодействовать с другим субъектом. Маркс подчеркивал, что эпикурейское учение изменило внутреннюю структуру царства атомов, и считал, что оно уже содержало в себе идею того, что отталкивание есть первая форма самосознания. Поэтому внутренняя свобода обособленного субъекта «есть свобода от наличного бытия, а не свобода в этом бытии» (1962. Т. 29. С. 185), а подлинная заключается в коммуникации людей друг с другом.

Превращение самосознания в практическую силу

Маркс рассматривал эпикурейство как философию самосознания, так же он воспринимал и младогегельянство, которое продолжало учение Гегеля и отвечало за его развитие в этой области. Оно создало отдельное направление гегелевской философии, посвященное самосознанию, его индивидуальным вариантам.

В отличие от Бауэра, также подчеркивавшего значимость этого явления, Маркс не вернулся к фихтеанскому субъективному идеализму и не ограничился только самосознанием, а сделал упор на его единстве с внешним миром. Являющееся духовной силой, оно должно быть обращено к внешнему миру в виде воли. Маркс писал: «Таков психологический закон, что ставший в себе свободным теоретический дух превращается в практическую энергию и, выступая как воля из царства теней Амента, обращается против земной, существующей помимо него действительности» (1962. Т. 29. С. 210). Его представление о практике еще оставалось в рамках субъективного идеализма: он рассматривал ее как теорию, превращающую понятие в основание для критического соизмерения индивидуального существования и особой реальности. Однако установив посредством практики отношения между самосознанием и существующей реальностью и поставив вопрос об обмирщении философии или проникновении ею мира, Маркс полагал, что только в первом случае, то есть при переходе к действиям, философия может устранить свои внутрисистемные недостатки и ошибки. Таким образом, привлечение категории «практики» сдержало движение самосознания в сторону волюнтаризма и открыло путь для окончательного разрешения вопроса об активной роли субъекта.

Религия как отчуждение самосознания. Человеческая сущность выше божественной

Категория «отчуждение» широко использовалась среди младогегельянцев. Маркс, часто встречавшийся с членами клуба докторов наук, заметно подвергся этому влиянию. Уже в «Тетрадях по истории эпикурейской философии» и докторской диссертации он, анализируя различие между натурфилософией Демокрита и Эпикура, применяет это понятие, в частности, при анализе атеистических мыслей Эпикура против религии. Несмотря на то, что позиция Маркса относительно отчуждения по-прежнему оставалась идеалистической, она все же представляет интерес для полного понимания процесса развития его мышления.

В ходе изучения атомистической теории Эпикура Маркс поднял вопрос о понятийном отчуждении. Он полагал, что в соответствии с античным философом атом не обладает свойствами. Признание обратного противоречило бы самому его понятию. Переменчивость характерной особенности указывает на изменчивость атомов, однако они не меняются. Тем не менее логически все же необходимо признать наличие у них свойств. Отделенные чувственным пространством множественные атомы движутся по наклонным линиям и отталкиваются друг от друга. Между ними нет непосредственного сходства, каждый из них отличается от остальных и от своей чистой сущности, то есть они все обладают качественным разнообразием. Именно «благодаря качествам атом получает существование, противоречащее его понятию, полагается как отчужденное, отличающееся от его сущности наличное бытие» (1962. Т. 29. С. 177).

Маркс высоко ценил Эпикура за то, что тот объективизировал в своей концепции противоположность субстанции и бытия. В силу того, что каждый единичный атом обладает качественной определенностью и из-за этого вступает в противоречие с собственным понятием, из их взаимного отталкивания и сцепления рождается мир явлений. Очевидно, что без объективизации противоречия между бытием и сущностью ему неоткуда было бы появиться. Таким образом, переходя в мир явлений из мира сущностей, атомы обременяют себя множеством его связей, и он становится внешней формой понятия «атом». Поэтому Эпикур связал воедино оба мира, тогда как Демокрит не увидел противоречия между сущностью и явлением в понятии «атома». Он то говорил о них как об одном, то различал их, опуская явление до уровня субъективной фикции. Поэтому Маркс подчеркивает: «Только Эпикур понимает явление как явление, то есть как отчуждение сущности, которое само проявляет себя в своей действительности как такое отчуждение» (1962. Т. 29. С. 187). Другими словами, он рассматривал мир явлений в качестве отчуждения понятия атома и интерпретировал античного философа, не выходя за рамки гегелевского подхода. Однако отметим, что в мышлении Маркса здесь впервые появляется вопрос о противоречии сущности и бытия, который становится одним из основных содержательных пунктов «отчуждения».

В «Тетрадях по эпикурейской философии» Маркс также поднимает вопрос об отчуждении от природы. Она является жизненно важным фактором для человека и тем началом, без которого он не мог бы существовать. Однако в условиях крайне низкой производительности природа превратилась в объект поклонения людей, а некоторые особые явления, не поддающиеся человеческому пониманию, например, грохот грома, лунное или солнечное затмение и многие другие, стали вселять ужас. Зачастую люди воображали, что за природными явлениями скрываются сверхъестественные силы. Такое отношение человека к природе, его подчинение ей, является одним из видов отчуждения. Как говорил Маркс: «Всякое отношение к ней как таковое оказывается в то же время и ее отчужденностью» (1962. Т. 29. С. 139).

Здесь Маркс особенно отмечал мысль Эпикура об отношениях природы и человека и возражал против идеи поклонения небесным телам, культам которых следовало множество древнегреческих философов. К ним относились пифагорейцы: Платон и Аристотель. Это поклонение было связано с религиозными идеями. Небесные светила почитались за богов, а самая высокая вершина считалась их обителью. В то время в них верили и греки, и варвары. Они думали, что боги бессмертны так же, как и небесные светила, поэтому они жили на небесах. Таким образом, движение, местоположение, затмения, восходы, заходы и другие подобные явления находятся в управлении и установлении наивысших неуничтожимых сущностей, то есть богов.

Эпикур выступал против такого мировоззрения, присущего всему греческому народу, и боролся с поклонением небесным телам. Он считал, что самое большое беспокойство, рождающееся в сердцах людей, исходит из веры в благие и неуничтожимые божественные светила. Философ был не согласен с теологической и телеологической интерпретацией природных явлений. Он полагал, что учения о заходах и восходах луны и солнца, положении созвездий и затмениях не содержат в себе веских оснований связывать с этими явлениями благосклонность судьбы и возникают от страха людей перед непознаваемой природой. Поэтому, согласно Эпикуру, если устранить религиозное толкование, то можно принять другую, какую угодно интерпретацию в отношении небесных светил, так как главное – это искоренить страх людей перед ними и самим избавиться от него.

Как считал Маркс, необходимо устранить отчуждение от природы, страх перед ней и зависимость от нее, и признать, что она обладает собственным разумом: «Когда мы признаем природу разумной, наша зависимость от нее прекращается» (1962. Т. 29. С. 139). Однако существует два вида рациональности: мыслящий сознающий себя разум, то есть бог, и «гегельянский», то есть мировой дух. Маркс, в то время придерживающийся взглядов Гегеля, стремился прийти к заключению о несуществовании бога, исходя из его философии: «Лишь тогда, когда природа признается вполне свободной от сознательного разума, рассматривается в самой себе как разум, она становится полным достоянием разума» (1962. Т. 29. С. 139). Взгляд на природу как на воплощение рациональности, конечно же, идеалистичен, но в некоторой степени он логичен, ведь ее развитие – это необходимый и систематичный процесс. Стоит только признать и понять ее рациональность, и тогда можно будет сразу освободиться от страха и преклонения перед ней и тем самым устранить отчуждение от нее.

В докторской диссертации Маркс развивает мысль о всесторонней борьбе атеизма, одним из главнейших оснований которой является младогегельянское положение об отчуждении самосознания в отношении религии.

Точка зрения, согласно которой боги сотворены людьми, является довольно древней. Однако переход от наивного антропоморфизма к учению об отчуждении длился очень долго. Подход древности к богам был наивным и интуитивным. Он делал акцент на сходство по форме, но не по духу, и в нем заключалась глубокая мысль: «Образы, которым поклонялись верующие, были созданы по человеческому подобию».

Атеистическая мысль французского просвещения XVIII в. была всесторонней, глубокой и богатой, но по-прежнему содержала в себе лейтмотив создания богов человеком. Однако ее аргументы уже не ограничивались формальным сходством, а затрагивали взгляды людей о богах, их отношение к ним, характерные черты божественных образов. Например, Гольбах полагал, что бог – не что иное как преувеличенный человек, «поэтому отношения, предполагаемые человеком между собой и этими невидимыми существами, всегда списаны с человеческих». Почитание, ужас, заискивание людей перед богами похоже на то, как они ведут себя перед лицом, могущества которого опасаются и милости которого стараются заслужить. Поэтому Гольбах говорит, что культ поклонения человека богам, «иначе говоря – система его поведения перед богом, должен соответствовать его представлениям об этом боге, точно так же как сам этот бог создан человеком на его собственный лад»⁴.

Учение немецких философов вобрало в себя разумные идеи из истории о сотворении человеком бога. В отличие от прежнего примитивного взгляда на веру как на обман немецкая философия рассматривает ее с позиции отчуждения человеческой сущности от религии, воспринимаемой в качестве необходимого явления. Однако Фейербах и Бауэр при этом имели несколько иной взгляд на нее в связи с иным подходом к сущности человека. Находившийся в то время под влиянием Гегеля Маркс в определенной степени склонялся к точке зрения Бауэра и рассматривал религию как отчуждение самосознания с целью опровержения различных доказательств существования бога.

Маркс различает значение бога и его существования. Говоря об обладании богом, подлинной персонифицированной реальностью, он утверждает, что таковой не существует. Если мы вместе с нашими богами отправимся в страну, где верят в другого бога, то, естественно, не обнаружим там нашего. Как какая-нибудь определенная страна для иноземных богов, так и страна разума является для бога вообще областью, где его существование прекращается. Однако, говоря о его значении как силы, возвышающейся над человеком и влияющей на его поступки в независимости от того, христианская у него вера или какая-либо другая, необходимо признать некоторый реальный характер божественного воздействия. Как Молох (божество) был властителем всех вещей в древности, так и дельфийский Аполлон являлся реальной силой в жизни древних греков – это говорит о колоссальном влиянии представлений о богах на человеческую жизнь.

Именно потому, что бог не есть персонифицированное бытие, любые доказательства его бытия «представляют собой не что иное, как доказательства бытия существенного человеческого самосознания, логические объяснения последнего» (1975. Т. 40. С. 232–233). С точки зрения Маркса, самое непосредственное бытие – самосознание, а бог есть его отчуждение. Поэтому все доказательства божественного бытия свидетельствуют о человеческих представлениях о боге, что говорит о расколе самосознания. В этом смысле все аргументы в пользу его существования только доказывают его несуществование, опровергают все представления о нем.

Однако Маркс мыслил не так, как остальные младогегельянцы, полностью разделявшие идеи Бауэра. Признав религию отчуждением самосознания, он также стал исследовать причины появления религии с точки зрения мира, природы и человека. Маркс утверждал, что бог существует, так как: природа плохо устроена, есть неразумный мир, мысль не существует. Иными словами, представления о богах не появляются тогда, когда мир и природа устроены в соответствии с разумными принципами, а самосознание соответствует рациональности. Таким образом, идеи Маркса не полностью соответствуют Бауэровским. Он не просто поместил религиозный вопрос в рамки самосознания, но развил его в контексте устроения мира и природы, чем наметил дальнейшее направление своих исследований религии и ее истоков с материалистической точки зрения.

Взаимоотношение между человеком и богом является важнейшим вопросом в политической жизни и мысли человечества. Маркс рассмотрел его отдельно в приложении к своей докторской диссертации и подверг критике Плутарха, нападавшего на эпикурейский атеизм.

Первоначально Маркс не противопоставляет человека и бога, а напротив, подчеркивает их единство. Например, в 1835 г. в работе о проблемах религии он отдельно рассматривает эту необходимость: «Наше сердце, разум, история, слово христово громко и убедительно говорят нам, что единение с ним безусловно необходимо, что мы без него не можем достигнуть своей цели, что без него мы были бы отвержены богом, что только он в состоянии был спасти нас» (1975. Т. 40. С. 591). Разумеется, это не говорит о том, что Маркс был набожным верующим, а всего лишь свидетельствует о влиянии на него традиционных религиозных этических взглядов. Присоединившись к младогегельянцам, он разделил их трактовку самосознания как человеческой сущности и полагал, что человеческая сущность возвышается над божественной: «Рядом с человеческим самосознанием не должно быть никакого божества», «человеческое самосознание – высшее божество» (1975. Т. 40. С. 154). Это отчетливо демонстрирует его политическую установку и теоретический подход, направленные против религии и феодализма.

С Древней Греции и до Средних веков ведущую роль занимала концепция, согласно которой бог возвышался над человеком. Это указывает не только на могущество церкви и положение духовенства, но и, в идеологическом плане, на наивысший божественный авторитет. Многие философы и богословы всеми силами доказывали величие господне, ничтожность человека и необходимость господства бога над ним. К примеру, Ансельм Кентерберийский заявлял: «Кто презирает себя, тот в чести у бога; кто себе не мил, тот мил богу. Будь поэтому ничтожен в твоих собственных глазах, чтобы быть великим в глазах господа; тем больше будет тебя ценить бог, чем презреннее ты будешь во мнении людей»⁵. Фома Аквинский тоже открыто излагал свой взгляд о превосходстве теологии над философией и необходимости подчинения всех наук ее положениям, так как ее несомненность «устанавливает свои основоположения в свете божественного знания, не подверженного заблуждениям»; «эта наука преимущественно говорит о вещах, превышающих возможности человеческого разума, в то время как прочие науки изучают только те вещи, кои разум приемлет»; а целью теологии «является вечное блаженство, с каковой, как со своей конечной целью, сообразуются цели всех прочих практических наук»⁶. Таким образом, бог лишил человека истины познания, права и радостей мирской жизни.

Переломным моментом стал подъем идейной волны гуманизма в эпоху Просвещения, который ознаменовал собой переход от теоцентризма к антропоцентризму. Начиная с ранних гуманистов, таких как Пико делла Мирандола, Хуан Луис Вивес, Эразм Роттердамский и Монтень, ратовавших за человеческую свободу и достоинство, и вплоть до основывающегося на естественном праве учения французских просветителей о равенстве и братстве все делали человека центральным понятием и утверждали, что он превосходит бога. Например, Данте говорил: «Человеческое благородство, поскольку это касается множества его плодов, превосходит благородство ангела»⁷. Петрарка открыто просил о наслаждении человеческими благами: «Я не мечтаю стать богом, стяжать бессмертие и охватить небо и землю; мне довольно людской славы, ее я жажду и, смертный сам, желаю лишь смертного»⁸. Шекспир с еще большей страстью восхвалял человека: «Что за мастерское создание – человек! Как благороден разумом! Как беспределен в своих способностях, обличьях и движениях! Как точен и чудесен в действии! Как он похож на ангела глубоким постижением! Как он похож на некоего бога! Краса вселенной! Венец всего живущего!»⁹ Руссо «наиболее полезным и наименее продвинувшимся из всех знаний» называл «знание человека»¹⁰. Выдвижение его на передний план, превознесение над богом стало колоссальной исторической заслугой буржуазного гуманизма.

Маркс продолжил эту традицию в своей докторской диссертации. Он особо подчеркивал, что сознание является наивысшей духовной сущностью, и тем самым ставил человека над богом. Маркс восхвалял Эпикура, называя его «величайшим греческим просветителем» в связи с тем, что в эпоху владычества богов над всем сущим он, смертный, осмеливается обратить взор вверх и бросить вызов небу и «порицать тех, которые думают, что человек нуждается в небе». Он отрицает вечность небесных чертогов и ставит самосознание превыше их, и «его собственный голос заглушает раскаты небесного грома, затмевает сверкание небесной молнии» (1975. Т. 40. С. 232–241).

Согласно Марксу, человек может находиться в двух видах взаимоотношений с богом: либо он боится и смиренно раболепствует перед ним, либо «в пестрой одежде взмывает ввысь», не испытывая никакого страха. К первому виду принадлежат люди в оковах религиозной мысли Плутарха, ко второму – те, которые твердо придерживается атеистической мысли Эпикура и Лукреция, кто более нравственен и свободен. Маркс говорил: «Тот, кому доставляет больше удовольствия вечно копаться в самом себе, чем собственными силами строить целый мир, быть творцом мира, – тот несет на себе проклятие духа, на того наложено отлучение, но в обратном смысле, – он изгнан из храма и лишен вечного духовного наслаждения, и ему приходится убаюкивать себя размышлениями о своем личном блаженстве и грезить ночью о самом себе» (1975. Т. 40. С. 92). Так как Маркс ставил человека превыше бога, то и философию он почитал выше теологии. Первичной основой его философского исследования является неустрашимый свободный дух, подвигающий людей к достижению самосознания, а религия, напротив, означает утрату самосознания.

Энгельс, перешедший от литературного движения «Молодая Германия» к младогегельянству, также превозносил самосознание. Возражая против иррационализма и обскурантизма Шеллинга, он поэтично сравнил самосознание с «фениксом»: «Идея, самосознание человечества и есть тот чудесный феникс, который устраивает себе костер из драгоценнейшего, что есть в этом мире, и, вновь помолодевший, опять восстает из пламени, уничтожившего старину» (1970. Т. 41. С. 226).

Вне всякого сомнения, постановка Марксом самосознания во главу угла и его рассмотрение религии как отчуждения самосознания является идеалистическим взглядом на историю. Однако в сравнении со взглядом на человека как на чистый объект, подчиняющийся своей естественной природе, или некий механизм, его трактовка в качестве активного субъекта посредством выдвижения самосознания на первый план значительно упростила продвижение к исторической истине.

Свобода как родовая сущность духовного существования. Род и вид свободы

Критика религии означает только вхождение в мир реальной жизни. В отличие от уподобившегося теологу Бауэра, Маркс не только обращал свой взгляд на религию, но и уделял большое внимание самым насущным вопросам.

Обратив взор на мирскую жизнь, он прежде всего столкнулся с проблемой свободы печати, которая во время политической борьбы в Германии была особенно актуальна. Она свидетельствовала о растущем противоречии между активно развивающейся капиталистической экономикой и феодальным абсолютизмом. Еще более явным оно стало после того, как 24 декабря 1841 г. прусское правительство издало указ о цензуре новых книг и газет. В Германии борьба за свободу печати стала предпосылкой к защите всех видов свобод. Без борьбы за нее все остальные лопнули бы как мыльный пузырь. Однако здесь мы делаем акцент на исследовании не политики, – революционно-демократической деятельности Маркса, противостоявшего цензуре и осуждавшего Прусский абсолютизм, – а философии, которая означала отчуждение человеческой сущности, нашедшей отражение в его аргументации в пользу свободы печати.

Вопрос о свободе повсеместно возникает в ходе противостояния буржуазного класса феодальной системе, его борьбы за свой суверенитет. Однако в связи с разным уровнем экономического развития и состояния классовой борьбы каждая страна неизбежно обретает свою специфику. Например, в экономически развитой капиталистической Англии вопрос о свободе связан прежде всего со свободной торговлей; во Франции, где классовая борьба является относительно показательной и острой, в большей мере рассуждают о политической свободе. Свобода, равенство и братство – революционный лозунг французской буржуазии в борьбе за установление самоуправления. В Германии этот вопрос переводится в духовную сферу и становится особенностью мышления, разума и сознания, обретает гносеологический и этический характер. Хотя в представлении о свободе в немецкой классической философии преломлялись требования немецкой буржуазии, но все-таки оно ограничивалось сферой мышления.

Путь немецкой классической философии отличался от французского Просвещения XVIII в. Тем не менее она обозначила вступление в немецкую буржуазную революцию с оглядкой на уже свершившиеся революции в Англии и Франции. Поэтому принцип свободы стал основным в немецкой классической философии. В «Лекциях по истории философии» Гегель называет Руссо одним из двух «исходных пунктов» немецкой философии, а его принцип свободы рассматривает как «переход к кантовской философии, которая в теоретическом отношении положила в свое основание этот принцип»¹¹. В действительности Кант был очень нерешителен, так как в своих противопоставлениях свободы и необходимости, морального и естественного закона, человека как сущности чувственной, полагающейся на опыт, и как духовной, он сводит вопрос о свободе воли к самому познающему и нравственному субъекту и рассматривает ее как первый постулат этики. Кант говорит: «Без этой свободы (в последнем истинном значении), которая одна лишь бывает a priori [независимо от опыта] практической, невозможен никакой моральный закон, никакое вменение по этому закону»¹². Другими словами, без свободы воли человек не может сам следовать голосу нравственности, и нравственный закон в этом случае теряет основания и смысл.

Под влиянием французской революции особое внимание значению свободы уделял также Фихте. В работе «Требование к правителям Европы возвратить свободу мысли, которую они до сих пор подавляли» он рассматривает самостоятельное мышление как неотчуждаемое человеческое право и говорит, что правители не вправе ограничивать его у народа. Однако Фихте, основываясь на идеалистических представлениях о мире, воспринимает свободу как особенность «Я» и потому относит ее к области спекулятивной философии.

Гегель рассматривает ее с позиций объективного идеализма и полагает, что она относится к духовной природе. Материальная субстанция есть сила тяжести или притяжения, а духовная (или сущность) – это свобода. Все атрибуты духа образованы из нее, все прибегает к ее средствам, все преследует и порождает ее. Поэтому Гегель называет ее «единственно истинным духом»¹³.

Согласно его теории, история человечества идет по пути осознания свободы. Прогресс здесь определяет развитие цивилизации. Восточные народы еще не знают сущности духа и что свобода «очеловечивает» человека, поэтому они не свободны. Они знают свободу только одного человека – самодержавного правителя. Римляне знали, что она принадлежит лишь некоторым, а не всем людям. Одни германские народы знают, что свобода – это то, что делает человечество человечеством. Поэтому Гегель рассматривает ее сознание как движущую силу истории, критерий, который делит всемирные процессы развития на этапы, и способ ее исследования: «Смутное чувство последнего определения было движущим побуждением веков и тысячелетий; это чувство вызывало гигантские перевороты»¹⁴.

При всей идеалистичности этого взгляда он содержит в себе рациональные моменты. В его фокусе история не предстает как нечто застывшее и неизменное, а оказывается вовлечена в процесс всемирного развития, где исторический и социальный прогресс связаны вместе с человеческим в сознании свободы. Таким образом, мы видим историю не с личной точки зрения, а с общественной, всеобщей. Гегель особенно не принимал противопоставление свободы и необходимости, так как считал, что первая, несомненно, диалектически связана с познанием второй.

Около 1842 г. Маркс, проживающий в Германии, в которой есть своя философская традиция, в целом не преодолевает рамки гегелевского идеализма в своих взглядах на человека и его сущность.

Что есть человек? Маркс считал, что это «духовная сущность», «разумное животное», или, как он говорил позднее в письме Руге, «Люди – это мыслящие существа» (1955. Т. 1. С. 373). Конечно, это не говорит о том, что Маркс не признавал реальность телесной природы человека. Он только заострил внимание на коренном различии между человеком и животным, заключающемся в том, что действия второго находятся во власти слепых инстинктов, а инстинктивную деятельность первого сдерживает разум. С одной стороны, их разделение по принципу наличия или отсутствия разума является верным, но если оно имеет единственное и решающее значение, то это идеализм. Люди могут различать человека и животного с помощью сознания, разума, религии или других присущих человеку вещей, однако по-настоящему демаркационная линия между ними проводится по производству материальных благ. В то время Маркс по-прежнему оставался в рамках принципа разумности и был действительно далек от обнаружения решающего разграничения между человеком и животным.

Маркс тогда придавал значение всеобщей человеческой природе. Он задавался вопросом: «Разве не существует всеобщая человеческая природа, подобно тому, как существует всеобщая природа растений и звезд?» (1955. Т. 1. С. 101) Эта так называемая всеобщая природа является свободой, «свобода есть ведь родовая сущность всего духовного бытия» (1955. Т. 1. С. 59). Данный взгляд на существо человека является непременным результатом разграничения его и животного на основании разумности, так как основным атрибутом разума является свобода, которая есть «разумное существо» (1955. Т. 1. С. 88). Поэтому использовать одно из них в качестве мерила будет равнозначно употреблению в том же смысле второго. Время от времени Маркс проводил линии разграничения между человеком и животным с помощью понятия свободы, так как первый способен свободно осуществлять свободу, «в противном случае архитектор отличался бы от бобра лишь тем, что бобр – это архитектор, покрытый шкурой, а архитектор – это бобр, не имеющий шкуры» (1955. Т. 1. С. 68). Очевидно, что его познание связано с постижением его сущности. Если рассматривать человека как существо природное, то акцент делается на его физической характеристике; если духовное – то подчеркивается его внутренняя сущность. И только если раскрыть его как социальное существо, становится возможным постичь его социальную сущность.

Очевидно, в то время понимание Марксом человека и сущности человечества было идеалистическим. Свобода не предполагает самостоятельности духа. Нельзя сводить ее к произволу самосознания, мышления, разума. Бунт против несправедливой реальности происходит не с помощью осознания свободной сущности человека, а непосредственно решается реальными общественными отношениями. В рабовладельческом обществе раб рассматривался как говорящее орудие и был лишен всех прав; в крепостном строе крестьянин был прикован к земле и не обладал свободой личности, передвижения и какой-либо политической самостоятельностью, но, несмотря на это, они не выдвигали лозунгов борьбы за нее. Они боролись против своего властителя посредством саботажей, бегства и даже восстаний не из-за понимания собственной свободной сущности, а потому что это было определено их классовым статусом. Свобода как настоящий лозунг борьбы и рассмотрение ее в качестве сущности человечества – все это является следствием капиталистических экономических отношений, для развития которых прежде надо было осознать необходимость избавления от кандалов и пут феодализма. В то время Маркс еще не достиг такой степени осознания, однако его идеалистическое понимание человеческой сущности уже содержало некоторые разумные моменты.

Маркс воспринимал свободу как особенность духа (разума) и полагал, что каждый имеет право раскрыть свой индивидуальный моральный облик и использовать для его формирования собственный стиль, то есть способ выражения. «Стиль – это человек» (1955. Т. 1. С. 6). Поэтому основания для свободы печати и книжной цензуры совершенно различны. Первая воплощает свободу мысли, присущей человеку, поэтому ее невозможно отнять; а прусская книжная цензура, наоборот, противоречит ей, она есть порождение несвободы. Протестующий против свободы печати борется не только с ней, в этом «он оспаривает человеческую свободу» (1955. Т. 1. С. 44). То, что Маркс рассматривает эти явления, приводя в качестве критерия человеческую сущность, является революционным в плане его политических стремлений, но идеалистическим – в отношении понимания истории. Тем не менее стоит обратить внимание на то, что Маркс решает этот вопрос с позиции субъективно-объективных отношений и полагает, что проявления свободы – это не только субъективное, но и объективное право. «Но если мы оставим даже в стороне все субъективное, а именно, то обстоятельство, что один и тот же предмет различно преломляется в различных индивидах и превращает свои различные стороны в столько же различных духовных характеров, то разве характер самого предмета не должен оказывать никакого, даже самого ничтожного, влияния на исследование? <… > Разве, когда предмет смеется, исследование должно быть серьезным, а когда предмет тягостен, исследование должно быть скромным? Вы, стало быть, нарушаете право объекта так же, как вы нарушаете право субъекта» (1955. Т. 1. С. 7–8).

Именно потому, что Маркс обратил внимание на субъектно-объектную связь, он не изолировал свободу в рамках внутренней характеристики субъекта. Если бы мы рассматривали ее в этом качестве, то наше внимание неизбежно было бы сконцентрировано на «Я», и тем самым мы противопоставили бы человека и окружающую среду, его внутреннюю сущность и внешние условия. Маркс не пошел по этому пути. С одной стороны он утверждал, что свобода – это родовая сущность, с другой – обусловливал ее взаимосвязью субъектов. Еще в докторской диссертации он не соглашался со взглядом Эпикура на свободу как на внутреннюю характеристику субъекта (символизирующего самосознание атома), указывая на то, что «абстрактная единичность есть свобода от наличного бытия, а не свобода в этом бытии» (1970. Т. 40. С. 185). В первом рассуждении в защиту Рейнского окружного комитета Маркс критикует немецких демократов, осуждая их за то, что «перенося свободу с твердой почвы действительности в звездное небо воображения, они тем самым воздают ей честь», и, напротив, «видят профанацию в каждом соприкосновении их идеала с будничной действительностью» (1955. Т. 1. С. 73). Согласно его идее, это и есть одна из причин того, что свобода в Германии всегда остается лишь иллюзорной и опечаливающей надеждой. К началу 1844 г. Маркс стал еще отчетливей замечать, что она – совсем не то, чем является чистое естественное состояние для животного. Некоторые немецкие либералы стремились к достижению естественного состояния, ища ее историю в первобытных лесах. Маркс иронизировал по этому поводу: «Но чем же отличалась бы история нашей свободы от истории свободы дикого кабана, если бы ее можно было отыскивать только в лесах?» (1955. Т. 1. С. 416).

Несмотря на утверждение Маркса о том, что свобода есть сущность человека, реальность противостояла ему, и он видел, что в самодержавной Пруссии лишь немногие наслаждаются ей. Согласно его взглядам, в действительности она присуща человеку, и нет никого, кто противился бы ей, а если и есть, то они выступают за неволю других людей. К примеру, ограничивая печать, ее противники осуществляют собственную свободу. Проблема заключается в том, что они рассматривают ее только как атрибут отдельных лиц и классов, используют ее в частном значении и противостоят ей в универсальном смысле. Их так называемая свобода в действительности является классовой привилегией. Аргументации Маркса основываются на человеческой сущности, однако он смотрит на классовый антагонизм через призму свободы и привилегий, ее частного и всеобщего вариантов.

Противостоя низведению печати до уровня промысловой и способствуя избавлению литературной деятельности от кабалы и корыстных побуждений, Маркс поднимает вопрос об отношении рода и вида свободы. Под первым он понимает всеобщую свободу, свободную человеческую сущность, а под вторым – различные ее частные виды, например, промысловую, собственности, вероисповедания, печати, суда и другие – «все это различные виды одного и того же рода, то есть свободы вообще, без собственного имени» (1955. Т. 1. С. 75). С одной стороны, если среди многообразия форм взаимно ограничивающих видов один из них ставится под вопрос, то в этом положении оказывается и все родовое понятие в целом. Поэтому особая форма свободы не является исключительным вопросом, «это – общий вопрос в пределах особой сферы» (1955. Т. 1. С. 83). С другой стороны, в разнообразии форм между видами имеются различия. Каждая из конкретных сфер является свободой определенного характера и подчиняется собственным законам. Вопрос печати относится к области внутренней свободы, и публикация является самым распространенным способом индивидуального выражения духовного бытия. Для нее ценность представляет разум, а не воля цензора. Нельзя ограничиваться рамками буржуазной промысловой свободы, целью которой является чистая нажива. Маркс писал: «Быть свободным по-твоему для меня все равно, что не быть свободным вовсе, – ведь столяр едва ли был бы удовлетворен, если бы ему вместо свободы его ремесла предоставили, в качестве эквивалента, свободу философа» (1955. Т. 1. С. 75). Его взгляд на род и виды свободы по прежнему носил умозрительный характер, однако он выдвинул самостоятельные практические сферы и законы каждой из них, что означало прогресс в продвижении к реальному анализу этого важного понятия.

Подход Маркса к свободе, направленный против прусского абсолютизма, в этот период времени обладал ярким революционно-демократическим окрасом. Философ полагал, что именно из-за абсолютистской системы Германия развивалась медленно, а ее мысль была крайне бедной. Эта страна взрастила привилегированных персон с чопорными косичками, которые со своим педантизмом и ничтожно-крохоборческими диссертациями стали между народом и духом, жизнью и наукой, свободой и человеком. Из-за системы абсолютизма и реакции в печати немецкая философия приобрела еще более спекулятивный характер, так как не могла и не смела открыто выражать свои взгляды. По этому поводу Маркс замечает: «Единственная область литературы, в которой тогда еще билась живая жизнь, – область философской мысли, – перестала говорить по-немецки, потому что немецкий язык перестал быть языком мысли. Дух говорил непонятным, мистическим языком, ибо нельзя уже было говорить в понятных словах о том, понимание чего запрещалось». Поэтому он полагал, что «цензура, несомненно, нанесла жестокий и непростительный ущерб развитию немецкого духа» (1955. Т. 1. С. 39).

Антагонизм собственнических интересов и человечности

Когда молодой Маркс перешел от вопроса свободы печати к критике дебатов Рейнского ландтага по поводу закона о краже леса, он обратился от духовной к сфере материальных интересов, от выражения требований духовной сущности человечества – к апологии обездоленных масс, сознательно подвергающихся давлению как в политическом, так и в социальном плане. Однако его взгляды относительно понимания истории в основном оставались идеалистическими, хотя и содержали некоторые серьезные идейные начала.

Согласно Марксу, феодальная система является в каком-то смысле нечеловеческой и «представляет собой духовное животное царство, мир разделенного человечества» (1955. Т. 1. С. 125), так как в ее иерархии люди были твердо закреплены за определенным классом – совсем как животные, которые при рождении принадлежат к определенному виду. Единственная форма равенства животных в реальной жизни – это принадлежность к одному виду, но не роду: он проявляется в борьбе разновидовых животных за утверждение своей родовой принадлежности. Таким же образом в феодальной иерархии равенство носит видовой (внутриклассовый) характер, но не распространяется на род (человечество). Между видами (классами) идет ожесточенная борьба. Если мы говорим, что животные как природные существа составляют животный мир, то иерархическое классовое общество – это его духовная версия. Пруссия как раз и представляет собой такое общество. Рейнский ландтаг планировал приравнять к краже сбор крестьянами хвороста и с помощью публикации закона придать действиям крестьян серьезность грабежа. Они требовали «вместо человеческого содержания права <…> животной формы права» (1955. Т. 1. С. 126), то есть хотели превратить закон в присущий животному миру способ ограбления одного вида другим. Маркс воспротивился незаконным действиям прусского абсолютизма.

В «Дебатах Рейнского ландтага» некоторые люди, ссылаясь на то, что в их территориальных лесах крестьяне часто сначала подрубают молодые деревья и ждут, пока они засохнут, чтобы затем собрать хворост, высказывались за то, чтобы представить это как «кражи». Маркс был против того, чтобы «жертвовать правом человека во имя права молодых деревьев». Если этот параграф закона был бы принят, то множество людей, свободных от преступных наклонностей, оказалось бы в тени преступления, позора и нищеты. Маркс громогласно взывает: «Побеждают деревянные идолы, а приносятся в жертву люди!» (1955. Т. 1. С. 121) – или: «Лесовладелец взамен куска дерева получает то, что было человеком», то есть ради древесины у тех, «кто не имеет ничего, кроме самого себя», отобрали «жизнь, свободу, человечность» (1955. Т. 1. С. 153).

Борясь с принесением человека в жертву ради древесины, Маркс заявляет, что тот «должен победить лесовладельцев», то есть жителям Рейнской области необходимо бороться против представителей собственнического класса, на них лежит обязанность представлять интересы всей провинции. Почему же Рейнский ландтаг смог принять этот жестокий закон? Маркс рассматривал этот вопрос с позиции частной выгоды и экстериоризации сущности законодателей.

Лес есть чужая собственность. Закон о его краже защищает интересы лесовладельцев. «У интереса нет памяти, ибо он думает только о себе. Не забывает он только об одном, что ближе всего его сердцу – о себе самом» (1955. Т. 1. С. 144). Согласно требованиям, истинные законодатели не должны иметь какие-либо еще мотивы, кроме борьбы с противоправными действиями, от них требуется «с величайшей гуманностью» разработать справедливое законодательство для предотвращения преступлений и избегать превращения в них провинностей, которые были обусловлены особыми обстоятельствами. Однако когда частные интересы законодателя становятся его конечной целью, законодательной основой, то он начинает рассматривать всех людей, интересы которых идут вразрез с его собственными, как ужасных злоумышленников, вынашивающих зловещие замыслы, сводит все, что касается «уровня материальных средств частного интереса» (1955. Т. 1. С. 156), к преступлению, наказанию и жизни обвиняемых, и пытается разделаться с ними путем издания законов. Как немой не сможет говорить, если ему подарить рожок, так и частные интересы, поставленные законодателем на царский трон, не могут устанавливать справедливые законы. Наоборот, если они становятся законодательными мотивами и основаниями, то происходит отчуждение сущности законодателей, и законы, установленные ими, просто не могут быть гуманными. Маркс пишет по этому поводу: «Частный интерес всегда труслив, ибо для него сердцем, душой является внешняя вещь, которая всегда может быть отнята или повреждена. А кто не дрожит перед опасностью потерять сердце и душу? Как может своекорыстный законодатель быть человечным, когда нечто нечеловеческое, чуждая материальная сущность, составляет его высшую сущность?» (1955. Т. 1. С. 133) Другими словами, законодатели утрачивают собственную человеческую сущность, если их сердца и души составляет нечеловеческая материя – частный материальный интерес.

Таким образом, частный интерес противостоит человечности. Для защиты своих интересов собственники прибегают к всевозможным средствам, не принимая во внимание их природу. В Трирском округе Германии правитель первоначально для защиты своих интересов всячески распространял религию, охранял личные интересы путем усиления религиозного чувства. Затем с помощью ограничения пайка и принуждения к труду он заставил преступников повиноваться. «Вместо молитвы, упования и песнопения – хлеб и вода, тюрьма и принудительная работа в лесу! Как щедр был ландтаг на пышные слова, чтобы уготовить жителям Рейнской провинции место в раю; как щедр он теперь на слова, лишь бы посадить на хлеб и на воду целый класс рейнских жителей, погоняя их кнутом на принудительную работу в лесу, – идея, которая не могла бы прийти в голову даже голландскому плантатору по отношению к его неграм. Что все это доказывает? Только то, что легко быть святым, когда не хочешь быть человечным» (1955. Т. 1. С. 156). Очевидно, что религия тоже действует против человечности. Маркс заметил, что даже сама природа частных интересов наделена этим свойством. К примеру, хворост – это дар природы, проявление сочувствия к беднякам. Природный мир также делится на богатых и бедных: с одной стороны – ветки сломленные и сухие, оторвавшиеся от органической жизни, с другой – богатые листвой, не отделенные от стволов. Неравенство между людьми распределяется подобным же образом. Если покрытые зеленой густой листвой деревья находятся в собственности лесовладельцев, то хворост, «бедняк» мира природы, принадлежит неимущему народу. Поэтому Маркс говорит: «В этой игре стихийных сил беднота чувствует благожелательную к себе силу, более гуманную, чем человеческая. Вместо случайного произвола привилегированных выступает случайность стихийных сил, вырывающих у частной собственности то, чего она добровольно никогда не выпустит из своих рук. Как не подобает богатым претендовать на милостыню, раздаваемую на улице, точно так же не подобает им претендовать на эту милостыню природы» (1955. Т. 1. С. 130). В человеческом обществе неимущие обираются в пользу собственников в природе – наоборот. Получается, что при феодальной системе, где одни люди живут за счет других, природа оказывается более дружелюбной, чем человек. Разумеется, Маркс вовсе не персонифицирует ее и не приписывает ей сознательных намерений, однако он напрямую выуживает из нее мысль о благоприятном для бедняков неписаном законе, в чем очевидно влияние на него идеи естественного права французских просветителей.

Маркс с пренебрежением относился к собственническим интересам, называя их «низменным материализмом», и полагал, что «нет ничего более ужасного, чем логика своекорыстия» (1955. Т. 1. С. 142). Несмотря на то, что в конфликте частного и всеобщего он требовал, чтобы вторые без колебаний подчинялись первым, в реальности все было с точностью до наоборот. Частный интерес не знает ни отечества, ни провинции, ни общего духа, ни даже местного патриотизма, его единственной целью является материальная выгода. Поэтому Маркс говорит: «Лес остается лесом, как в Сибири, так и во Франции, лесовладелец остается лесовладельцем как на Камчатке, так и в Рейнской провинции. Если, следовательно, лес и лесовладелец как таковые станут издавать законы, то эти законы будут отличаться друг от друга только местом, где они изданы, и языком, на котором они написаны» (1955. Т. 1. С. 160). Хотя Маркс и выражал возмущение в отношении частных интересов в этическом и эмоциональном плане, однако теоретически он начал понимать их значимость.

Если до этого Маркс рассматривает свободу печати как духовное требование (например, в первой статье, посвященной дебатам Рейнского ландтага), то в дальнейшем, в «Оправдании мозельского корреспондента», напротив, начинает сводить ее с вопросом о материальном интересе, подчеркивая, что «потребность в свободной прессе с необходимостью вытекает из особого характера того бедственного положения, какое переживает примозельский край» (1955. Т. 1. С. 192). Так как свободная пресса является продуктом общественного мнения и в то же время может создавать его, только ей под силу преобразовать частные интересы во всеобщие путем возбуждения общественного внимания и сочувствия к бедственному положению примозельского края, поэтому «свобода печати является действительной потребностью». По сравнению с решением вопроса исходя только из духовной природы это было еще одним прогрессивным шагом.

Глава вторая
Исторические исследования в Кройцнахе. Переход от критики религии к исследованиям государства

Перейдя от критики религии к бичеванию указа о цензуре печати и закона о краже леса, Маркс постепенно добрался до самого важного здесь вопроса – государства. В Пруссии тех времен это была и крайне актуальная, и крайне серьезная теоретическая проблема. Без ее решения Маркс не смог бы продвинуться дальше. Именно в Кройцнахе, занимаясь историческими исследованиями, Маркс написал работу «К критике гегелевской философии права», в которой впервые раскритиковал идеалистические взгляды Гегеля, что ознаменовало значительный прогресс в вопросе о взаимосвязи между гражданским обществом и государством.

Однако осмысление этого заняло у Маркса определенное время. В своей работе он проводит марксистский анализ вопроса о государстве, через который проступает его двойственность в отношении человека, человеческой сущности и отчуждения, что заключает в себе как развитую марксистскую мысль, так и примесь фейербаховского антропологизма. В это время Маркс стоял на пороге нового этапа.

Человечное и бесчеловечное государство

Подобно переходу от теоцентризма к антропоцентризму в восприятии истории, похожие перемены произошли и во взглядах на государство. Течение буржуазного гуманизма сыграло в этом прогрессивную роль, противостоя теологическому взгляду на государство и стремясь рассмотреть его с точки зрения человека.

Теократические учения, рассматривающие государство по его отношению к богу, доминировали относительно долгий период времени. Они выводили из божественной воли происхождение, характер и предназначение государства, а также проповедовали идею власти от бога, превосходство церковной власти над политической и подчинение монарха папе римскому. К примеру, Аврелий Августин, говоря о двух градах – божьем и земном, – под первым понимал церковь, а под вторым – государство и полагал, что царство бога превосходит земное. Таким образом, вся власть идет от бога. Церковь представляет его на земле, поэтому государство обязано ей подчиняться. Задача императора состоит не в том, чтобы отстаивать службу, а в том, чтобы защищать церковные законы и уничтожать «еретиков». Фома Аквинский объединил некоторые принципы философии Аристотеля с теологическим учением Августина и доказывал то, что государство устроено в соответствии с божественной волей, а его основные принципы управления и порядок происходят от бога; точно так же естественное и позитивное право человека исходят из вечного закона божьего, то есть воспроизводят его требования. Эти застывшие теологические догматы, пренебрегающие мирскими и рациональными требованиями человека, превознесли бога над человеком и стали препятствием на пути истинного открытия сущности и происхождения государства.

Одним из важнейших изменений, возникших с расцветом буржуазного гуманизма, был взгляд на государство с точки зрения человека. Подобно тому, как Коперник преодолел геоцентризм и положил начало освобождению естественных наук из оков теологии, в социальной сфере был брошен вызов богословским догматам. Маркс высоко оценивал этот идейный переворот. Он писал: «Макиавелли, Кампанелла, а впоследствии Гоббс, Спиноза, Гуго Гроций, вплоть до Руссо, Фихте, Гегеля, стали рассматривать государство человеческими глазами и выводить его естественные законы из разума и опыта, а не из теологии» (1955. Т. 1. С. 111).

Тот факт, что Маркс включает в этот ряд Гегеля, совершенно не означает, что между ним, Руссо и другими не существует никакой разницы. В действительности взгляды на государство вышеупомянутых авторов совершенно не одинаковы. Например, Гуго Гроций, Гоббс и Руссо принадлежат к представителям теории общественного договора, которые полагали, что государство является результатом заключения сделки людей между собой; Гегель утверждает, что государство есть действительность нравственной идеи, «нравственный дух как очевидная, самой себе ясная, субстанциальная воля», «дух, пребывающий в мире и реализующийся в нем сознательно»¹⁵. В противоположность сторонникам теории договора он подчеркивает, что интересы единичных людей не являются главной целью, для которой они соединены. В отношениях между государством и индивидом предназначение первого вовсе не заключается в обеспечении и защите права собственности и личной свободы, и «индивид обладает объективностью, истиной и нравственностью лишь постольку, поскольку он член государства»¹⁶. Несмотря на такие различия во взглядах, все эти мыслители отказываются от идеи божественного вмешательства и выводят потребность в государстве из человеческой природы (разума и свободы). Общим для них является возвышение человека над богом, а не наоборот, и поэтому вся суть государства заключается для них в естестве и потребностях человека. С одной стороны, абсолютная идея Гегеля является объективным духом, который практически не имеет отношения к человеку, с другой – она есть не что иное, как абстрагирование человеческого разума и превращение его в отдельную от субъекта вещь. Поэтому гегелевское в решении вопроса о государстве также осуществляется с позиции человека, только в виде абсолютной идеи.

Во время работы Маркса в «Рейнской газете» его взгляды в этом отношении в целом оставались в рамках гегелевского идеализма. Несмотря на разделение этого понятия на «надлежащее» и «действительное», он не попался на их абсолютном противопоставлении. Напротив, на основании этой дифференциации Маркс ожесточенно критиковал прусский абсолютизм и через грезы об истинном государстве выразил свою радикальную политическую позицию.

В чем заключается сущность государства? Согласно Марксу, оно должно быть «осуществлением политического и правового разума» (1955. Т. 1. С. 12). Поэтому его сущностью и основой является разум. Поскольку государство соответствует разумному общественному бытию, то его подлинные общественно-воспитательные методы в отношении собственных граждан заключаются в том, чтобы побудить их стать его членами, преобразовывать свои частные цели во всеобщие, грубый инстинкт – в нравственные склонности, природную независимость – в духовную свободу. Отдельная личность должна слиться с жизнью целого, а целое – найти свое отражение в сознании каждой отдельной личности. В силу того, что сущность государства есть воплощение разумной свободы, государство должно равно относиться к своим гражданам, например, так называемых расхитителей леса ему необходимо оценивать именно с позиций своего статуса: «Государство должно видеть и в нарушителе лесных правил человека, живую частицу государства, в которой бьется кровь его сердца, солдата, который должен защищать родину, свидетеля, к голосу которого должен прислушиваться суд, члена общины, исполняющего общественные функции, главу семьи, существование которого священно, и, наконец, самое главное – гражданина государства. Государство не может легкомысленно отстранить одного из своих членов от всех этих функций, ибо государство отсекает от себя свои живые части всякий раз, когда оно делает из гражданина преступника» (1955. Т. 1. С. 132). Именно то, что оно является воплощением разумности, и обуславливает его отличие от правительственных органов и официальных лиц. Несмотря на то, что в абсолютистской системе они заявляли, что воплощают государственный разум, в действительности они искажали его природу, их образ мысли был чиновничьим. Это противоречило сущности истинного государства, которое должно поддерживать своих граждан в борьбе против подобных правительственных органов: «Нравственное государство предполагает в своих членах государственный образ мыслей, если даже они вступают в оппозицию против органа государства, против правительства» (1955. Т. 1. С. 15). Идеалистический характер взглядов Маркса способствовал тому, что он не понял по-настоящему сущность государства и его реальной взаимосвязи с правительственными органами, с чиновничеством.

Государство тесно связано с правом. Нет таких законов, которые осуществлялись бы без опоры на государство, и нет такого государства, которое бы осуществляло свои функции, не используя при этом законодательство. Наряду с рационализацией государственной сущности Маркс считал, что действительный закон «выражает положительное бытие свободы» (1955. Т. 1. С. 63), то есть утверждает и признает свободу в законодательной форме. Он должен быть не средством препятствования и подавления свободы, а наоборот – положительным, ясным и универсальным стандартом. Внутри закона свобода приобретает безличное, теоретическое, независимое от произвола отдельного индивида существование. Поэтому Маркс обобщающе выразил свою точку зрения относительно этого: «Свод законов есть библия свободы народа» (1955. Т. 1. С. 63).

Истинное государство и истинное законодательство – это эталон, стандарт. Согласно Марксу, реальная вещь изменчива и отличается от других, она не может стать для разума критерием оценки, но зато он может таким для нее. В данном вопросе это подобно превращению понятия самого государства в критерий. Маркс пишет: «Истинное государство, истинный брак, истинная дружба нерушимы, но никакое государство, никакой брак, никакая дружба не соответствуют полностью своему понятию» (1955. Т. 1. С. 163). Подобно тому, как в природе распад и смерть наступают сами собой, когда тот или иной организм перестал соответствовать своему назначению, так же и мировая история решает вопрос, не отклонилось ли какое-нибудь государство от своей идеи настолько, что не заслуживает дальнейшего сохранения. На этом основании Маркс поднял вопрос о человечном и бесчеловечном государстве. То, которое соответствует своему понятию, то есть отвечает критерию разума и свободы, является истинным. Так как те же критерии составляют основу природы человека, его можно назвать человечным. Маркс пишет: «Философия требует, чтобы государство было государством, соответствующим природе человека» (1955. Т. 1. С. 110) – то есть реальным осуществлением разумной свободы. Напротив, государство, которое таким не является, «есть плохое государство», то есть бесчеловечное. Точно так же истинный закон есть «разумное правило», то есть совпадающее с «существом свободы». Там, где закон реально осуществил свободу, он является действительным. Если он подавляет свободу, тем самым противодействуя природе человека, то он превращается в публичное признание беззакония. Поэтому разница между действительным и формальным законом такая же, «как между произволом и свободой» (1955. Т. 1. С. 66).

Марксова теория и методы разделения государства на человечное и бесчеловечное, истинное и плохое с использованием человечности в качестве критерия в целом были идеалистическими, так как они еще не освободились от влияния абстрактного гуманистического понимания истории. Однако стоит отметить два пункта во взглядах Маркса.

1. Он воспротивился взгляду Гегеля, апологета Прусского государства, согласно которому государство есть действительность нравственной идеи, и от гегелевских предпосылок пришел к обратному выводу: абсолютизм в Пруссии не соответствует понятию государства и не является истинным. Так, например, планы утвердить закон о краже леса и превратить собирающих хворост крестьян в воров говорят о том, что прусское правительство относилось к своим гражданам не в соответствии с государственным духом, и его действия не были основаны на принципах разума и всеобщности. Пруссия фактически действовала вопреки сущности государства, хотя и называлась таковым. Она отрешилась от общепринятого порядка и превратилась в прислугу и инструмент лесовладельцев. Все государственные службы страны превратились в уши, глаза, руки и ноги лесовладельцев, занимаясь ради их интересов подслушиванием, подглядыванием, оцениванием, защитой, арестами и преследованиями. Таким образом, духом Пруссии управляли не общественные – разум и свобода, – а частные интересы. Такое положение дел не соответствует понятию государства.

Также прусское абсолютистское государство не являлось истинным по той причине, что оно хотело «сделать опорой государства не свободный разум, а веру» (1955. Т. 1. С. 12), то есть утвердить себя на религиозном основании и сделать христианскую сущность государственной нормой. Это было смешением таких понятий, как политические и религиозные принципы, религиозное и мирское, государство и церковь. В государстве могут сосуществовать различные верования, и государство не должно притеснять ни одну из религий или распространять какую-нибудь одну. В противном случае оно является не государством, а церковью, противостоящей государственной сущности.

Прусский закон также не является истинным, так как он не соответствует сущности такового – гарантировать и осуществлять свободу. В действительности в Пруссии «уже самые законы, издаваемые правительством, представляют собой прямую противоположность тому, что они возводят в закон» (1955. Т. 1. С. 16). Например, когда прусское правительство издало указ о цензуре печати, ее целью было ограничение свободы, поэтому, согласно Марксу, несмотря на то, что это был государственный акт, это был «не закон, а полицейская мера, и даже плохая полицейская мера» (1955. Т. 1. С. 65). Несмотря на идеалистичность оснований, заявленных Марксом, в отношении истинного государства и закона ему удалось выразить свои критические взгляды и неприятие абсолютизма, а также устремления к совершенной политической системе.

2. Маркс не останавливался на этом, а изо всех сил стремился обнаружить истоки данного положения и поднимал вопрос о частных интересах. Он считал их крайней формой себялюбия, не знающей ни отечества, ни провинции, ни общего духа, ни даже представления о местном патриотизме. Как только представители частных интересов становятся носителями государственного авторитета и оказываются в контексте законодательства, это начинает вести к отступлению от понятий реального государства и закона. В опубликованной в «Рейнской газете» статье «О сословных комиссиях в Пруссии» Маркс пишет: «В истинном государстве нет места такой земельной собственности, такой промышленности, такой материальной сферы, которые, в этом своем качестве грубых материальных элементов, вступают в соглашение с государством; в нем существуют только духовные силы». Помимо этого, Маркс считал, что в истинном государстве «господствующим началом является не материя, а форма, не природа вне государства, а природа государства, не лишенный свободы предмет, а свободный человек» (1975. Т. 40. С. 290–291). Возмущаясь тем, что частные интересы предопределяют государство и закон, Маркс все-таки не мог не признавать этот факт. Впоследствии он обратился к вопросу материальных интересов и наметил направление для окончательного разрешения данного вопроса.

Человек – сущность всей общественной организации. Социальные и физические качества человека

Обосновав важность критерия человечности для решения вопроса о государстве, Маркс не мог не обратиться к историческим исследованиям нравов и обычаев. После закрытия редакции «Рейнской газеты» в марте 1843 г. он в Кройцнахе занялся исследованиями истории, результатом которых стали пять «Кройцнаховских тетрадей». Марксистские работы отличались масштабностью: они затрагивали Францию, Англию, Германию, Швейцарию начиная с VI в. до нашей эры и заканчивая тридцатыми годами XIX в., а также касались Польши и других стран. Маркс сравнивал истории каждой страны, уделяя особое внимание изучению имущественных отношений и форм правления, изменению государственного устройства и многим другим вопросам. Данные исследования оказались чрезвычайно важными для рассмотрения сущности государства и критики идеалистического взгляда Гегеля на него.

В передовице из № 179 «Кельнской газеты», написанной в июне 1842 г., Маркс включает Гегеля вместе с Макиавелли, Гоббсом, Руссо и другими в ряды тех, кто смотрит на государство с точки зрения человека. Однако после обращения к Фейербаху и вслед за более глубокими историческими исследованиями он обнаружил, что, несмотря на большую диалектичность мысли Гегеля по сравнению с французскими просветителями, его взгляд на государство не соответствовал подходу с позиции человечности, а представлял собой «логический, пантеистический мистицизм».

Согласно Гегелю, действительная, она же абсолютная, идея работает исходя из определенных принципа и цели. Таким образом, она становится самостоятельным субъектом. Действительное отношение семьи и гражданского общества к государству превращается в воображаемую внутреннюю деятельность идеи, отвлекается от них в процессе движения. Поэтому, согласно Гегелю, главным является не поиск человеческой деятельности в государстве, а «эзотерическая часть» – «находить в государстве повторение истории логического понятия» (1955. Т. 1. С. 225).

Обсуждая разделение политического строя на различные власти, компетенции и сферы деятельности, Гегель проводит параллель с организмом, поэтому многообразие аспектов и полномочий в нем носит не механический, а взаимосвязанный характер. Философ превращает каждое его звено в нечто абстрактно-логическое, так что отношения между ними совпадают с разумом. Вследствие этого и политический строй государства подразделяется на три части в соответствии с природой идеи: законодательная, правительственная и власть государя. Первая устанавливает и утверждает всеобщие вещи; вторая способствует тому, чтобы каждая частная сфера и индивидуальное дело подчинялись всеобщим делам; третья объединяет все власти в руках одного человека, она есть вершина и отправная точка конституционной монархии, олицетворение идеи, воплощение окончательного волевого решения.

Таким образом, внутренние связи государственного производства, компетенций и строя у Гегеля основываются на идее. Несмотря на то, что его взгляд на государство является немецкой версией буржуазных политических практик, он по-прежнему носит идеалистическую окраску. Маркс, критикуя его подход, пишет: «Государственный строй, следовательно, разумен, поскольку его моменты могут быть растворены в абстрактно логических моментах.

Государство должно различать и определять свою деятельность не соответственно своей специфической природе, но согласно природе понятия, которое является мистифицированной движущей силой, присущей абстрактной мысли. Разум государственного строя есть, следовательно, абстрактная логика, а не понятие государства. Вместо понятия государственного строя мы имеем строй понятия. Не мысль сообразуется с природой государства, а государство сообразуется с готовой мыслью» (1955. Т. 1. С. 239).

Гегель также затрагивает тему человека и человеческой деятельности, но рассматривает ее как подчиняющуюся деятельности идеи. Он переходит не от реального человека к государству, а наоборот; рассматривает не государство как наивысшую реальность для человека, а монарха как его «высшую действительность» и «наличное бытие идеи».

Почему Гегель превозносит идею и принижает человека? Он вовсе не отступается от исторической традиции буржуазного гуманизма. В действительности он грезит о воплощении достижений французской буржуазной революции в германских условиях. Проблема в том, что Гегель не был согласен с буржуазным гуманизмом, воспринимающим историю через понятие человечности, но всеми силами пытался найти историческую закономерность вне человечности – в своей вымышленной абсолютной идее. Тем самым он сделал из истории закономерный процесс, а из человека и человеческой деятельности – инструмент для осуществления идеей своей внутренней цели. Причина, по которой Гегель делает это, заключается в том, что он хочет: 1) дать жизнеописание абстрактной субстанции, идеи, так что человеческая деятельность и т. д. должна выступать у него как деятельность и результат чего-то другого; 2) заставить действовать сущность человека не в его действительном человеческом существовании, а как некую воображаемую единичность, из-за чего все действительное эмпирическое существование принимается за момент идеи.

Обратившийся в это время к Фейербаху Маркс под влиянием его антропоцентрических идей переходит от сомнений и колебаний в отношении гегелевского объективного идеализма к его критике. Он возражает гегелевскому пониманию семьи и гражданского общества в качестве «определений идеи» и настаивает на том, что они есть «социальные формы существования человека», «осуществление его сущности», «ее объективирование». Поэтому в противоположность трактовке Гегелем идеи как эзотерической части государства Маркс выдвигает положение о том, что «человек всегда остается сущностью всех этих социальных образований» (1955. Т. 1. С. 264). Другими словами, различные социальные формы вовсе не являются определениями и моментами идеи, а представляют собой присущие человеку существенные качества действительного субъекта и выражают его всеобщность. В их отсутствие человек был бы некой абстракцией, недействительным существованием, голым понятием. Очевидно, что Маркс воспринимает семью и гражданское общество как различные социальные формы, как действительное существование человека, что намного рациональнее по сравнению с восприятием их в качестве отдельных моментов идеи, чисто умозрительных логических категорий, и ближе к раскрытию сути вопроса. Однако его высказывание о том, что сущностью всех социальных образований является человек, и объективирование его сущности, очевидно, является преждевременным по сравнению с тем выводом, к которому он пришел весной 1845 г., а именно: сущность человека есть совокупность его общественных отношений. На этом этапе выдающийся успех Маркса состоял не столько в самом содержании высказывания, сколько в его очевидном стремлении преодолеть гегелевский идеализм.

Этот тезис, очевидно, является преодолением клейма фейербаховского антропоцентризма. Если Фейербах рассматривал теологию как науку о человеке и считал, что в нем сокрыты религиозные тайны, то Маркс полагал, что человеческую сущность объективируют различные социальные формы и общественные объединения, которые в ней заключены. Маркс превзошел Фейербаха по нескольким пунктам.

1. Он рассматривал семью, гражданское общество и государство как социальные формы человеческого бытия, что противостояло той точке зрения, согласно которой человек есть отдельная от общества природная сущность. В действительности Маркс через полгода пришел к тому, что человек не является чем-то абстрактным, существующим вне мира, а принадлежит ему, государству и обществу.

2. Гегель пренебрежительно относится к народу. Он полагал, что без государя, правительства, суда и чиновничества народ был бы неопределенной абстракцией. Маркс считал, что в соответствии с данным подходом получается «как будто не народ есть действительное государство». В реальности «государство есть нечто абстрактное. Только народ есть нечто конкретное» (1955. Т. 1. С. 250). Действительный человек и народ выступают как «действительное основание» государства: «Не государственный строй создает народ, а народ создает государственный строй» (1955. Т. 1. С. 252). Таким образом, Гегель сделал из человека субъективированное государство, а Маркс из государства – объективированного человека. При этом Маркс вовсе не рассматривал его как обособленного индивида: «Личность без лица есть, конечно, абстракция, но лицо есть действительная идея личности только в своем родовом бытии, в качестве лиц» (1955. Т. 1. С. 249) – только в этом случае возможно действительное бытие.

3. При изложении взаимосвязи государственных функций и человеческой деятельности Маркс, критикуя гегелевское учение о системе наследования, осуществляет первичный анализ вопроса о социальных и физических качествах, который открывает Марксу новый путь, отличный от антропоцентризма Фейербаха.

Несмотря на то, что Гегель с позиции объективного идеализма рассматривал государство как воплощение идеи и анализировал его функции и деятельность в соответствии с чисто логическими требованиями, он не мог не понимать: социальная сфера – это человеческая сфера, и вся наблюдаемая общественная деятельность проявляется соответствующим образом. Вследствие этого он в «Философии права» признает, что государственные отправления «связаны с индивидами, которыми они осуществляются и совершаются». Однако Гегель подчеркивал, что их взаимосвязь происходит «не со стороны их непосредственной личности, а со стороны их всеобщих и объективных качеств», поэтому государственные функции связаны с индивидами «внешним и случайным образом»¹⁷. В Средние века они считались частной собственностью, должности могли продаваться и передаваться по наследству, как, например, некогда во французском парламенте или в английской армии, где разрешалось торговать офицерскими должностями до определенной степени. Утверждение Гегеля о внешней и случайной взаимосвязи индивидов с государственными функциями и властями означает, что те обладают полномочиями управлять государственными делами совершенно не потому, что они от рождения наделены ими, а в силу присущих им объективных качеств, то есть особых индивидуальных способностей, умений и характера, соответственного воспитания и подготовленности к особым делам. Взгляд Гегеля с одной стороны противостоит феодализму.

Однако опорной точкой гегелевской философии был объективный идеализм. Философ рассматривал государственные функции и сферы деятельности чисто логически и абстрактно, связывая государство с идеей, а вовсе не с человеческой деятельностью. Маркс противостоял такому подходу. По его мнению, государственные функции и сферы деятельности являются воплощением не внутренних требований идеи, а человеческих способностей. Только через индивида, реализующего общественный долг, государство может выполнять свои функции. Отношения между ними являются не внешними и случайными, а внутренними и необходимыми. Так как человек – это совокупность всех своих общественных отношений, то государство – это действительность человеческой сущности, ее объективация и способ человеческого существования и действия. Несмотря на наличие фейербаховского антропологизма во взглядах Маркса рассматривать государство с позиций человеческой деятельности логичнее, чем по-гегелевски представлять его в сфере чистой идеи. Маркс поднимает тему о двоякой характеристике человека (физиологической и социальной) и утверждает, что сущность человека «составляет не ее борода, не ее кровь, не ее абстрактная физическая природа, а ее социальное качество». По его мнению, государственные функции и сферы деятельности связаны с индивидом, но «не в качестве физического, а в качестве государственного индивида, они связаны с государственным качеством индивида», так как функции государства есть «не что иное, как способы существования и действия социальных качеств человека». Поэтому при изучении человека индивиды «должны рассматриваться по своему социальному, а не по своему частному качеству» (1955. Т. 1. С. 242).

Маркс развивает тему социальных и физических качеств человека при рассмотрении системы престолонаследия.

Подход Гегеля, основывающийся на взаимосвязи государственных функций, сфер деятельности и индивидов, заключается в том, что единство государства должно быть представлено одним человеком – государем. Он выступает в виде «персонифицированного суверенитета», «вочеловечившейся суверенности». В одном отдельном государе, исключающем всех остальных людей, воплощены «государственный разум» и «государственное сознание». Поэтому государь, являющийся «лицом, специфически отличным от всего своего рода, от всех других лиц», «рассматривается как наличное бытие идеи» (1955. Т. 1. С. 248, 263, 264).

Почему государь передает власть по наследству? Согласно Гегелю, это происходит благодаря порядку престолонаследия, то есть естественной преемственности, когда при освобождении трона предотвращаются притязания клик. В таком случае это всего лишь следствие, превращенное в основание, которое основывается не на имманентной идее государства, а на чем-то внешнем. Точно таким же образом, если полагать, что государя можно избирать, то поскольку ему надлежит заботиться о делах и интересах народа, постольку и тому следует сделать выбор, кому он поручит заботу о своем благе. Если только из этого решения населения возникает право на правление государством, то данный взгляд будет «поверхностным». В действительности «избирательная монархия представляет собой едва ли не худший из институтов»¹⁸. Гегель не прибегает к объективной истории как таковой, а приходит к системе престолонаследия, исходя из понятия «монарха», так как наследственность власти государя есть «содержащийся в ее понятии момент»¹⁹.

Это означает, что сын государя предопределен быть правителем, то есть физическое рождение способствует тому, что некий человек занимает наивысшую государственную должность. Подобно тому, как животное обладает от рождения определенным местом, характером, образом жизни и т. д., человеческое рождение связывается с занятием крупной государственной должности. В этом проявляется смешение физических и социальных качеств человека. Рождение дает человеку лишь индивидуальное бытие и, прежде всего, дает жизнь лишь как природному индивиду. Государственные функции и полномочия являются социальными, а не природными продуктами, поэтому между физическими и социальными качествами или, иными словами, между рождением человека и его индивидуализацией в определенном социальном положении и выполнении социальной функции нет непосредственного тождества. Маркс пишет по этому поводу следующее: «Я являюсь человеком в силу рождения, независимо от общественного признания, пэром же или королем от рождения я являюсь лишь в силу общего признания. Лишь признание делает рождение этого человека рождением короля; следовательно, королем делает человека не рождение, а признание его таковым. Если рождение, в отличие от всех других определений, непосредственно дает человеку определенное общественное положение, то это значит, что тело человека делает его носителем данной, определенной социальной функции. Его тело оказывается его социальным правом. В этой системе телесное достоинство человека, или достоинство человеческого тела (в более развернутом виде это можно было бы выразить так: достоинство физического, природного элемента государства), выступает в такой форме, что определенные, а именно высшие социальные звания являются званиями определенных, предопределенных рождением, тел» (1955. Т. 1. С. 342).

Здесь Маркс отчетливо разделяет человеческое физическое качество (рождение) и социальное (положение в обществе). Вне всякого сомнения, родившись, человек получает свой жизненный удел, физическое существование, но это не является причиной и основанием для обладания определенным социальным статусом. Система майората, которая включает в себя престолонаследие, – это политический строй, основанный на частной собственности. Маркс пишет об этом: «В таком государственном строе, в котором гарантией является майорат, гарантией политического государственного строя является частная собственность. В институте майората это принимает такой вид, что подобной гарантией служит особая разновидность частной собственности. Майорат есть лишь особая форма существования всеобщего отношения между частной собственностью и политическим государством. Майорат есть политический смысл частной собственности, частная собственность в ее политическом значении, то есть в ее всеобщем значении. Государственный строй является здесь, таким образом, государственным строем частной собственности» (1955. Т. 1. С. 346). Поэтому Маркс критикует Гегеля за то, что он доказал, что монарх должен родиться, но не то, что рождение делает его таким. Если человек предназначен быть монархом исходя из природы, физического рождения, то суверенитет, монархическое достоинство в таком случае надо было бы считать чем-то таким, что дается рождением. Тело монарха определило бы его достоинство. Таким образом, по Гегелю высочайшей инстанцией в государстве вместо разума оказалась бы физическая природа, и качество монарха определялось бы по рождению так же, как и в случае со скотом. Человек и животное утрачивают свои отличия: лошадь порождает лошадь, монарх порождает монарха. Маркс иронизирует по этому поводу: «Что человек в силу рождения предназначен быть монархом – это так же может стать метафизической истиной, как догмат о непорочном зачатии богоматери Марии» (1955. Т. 1. С. 256).

Отчуждение политического государства и двойственность человеческой сущности

Взгляд Маркса на вопрос о государстве в работе «К критике гегелевской философии права» свидетельствует о переходе от разоблачения священного образа отчуждения к его несвященным образам, от критики религии и теологии – к критике политики и государства. Восприняв основные идеи «Сущности христианства» Фейербаха и связав их с собственным опытом и теоретическими рассуждениями периода работы в «Рейнской газете», в частности с историческими исследованиями в Кройцнахе, Маркс проанализировал отношения между политическим государством и гражданским обществом. Гегель рассматривал второе вместе с семьей как сферы идеи государства, полагая, что дух разделяется на них, чтобы их преодолеть и стать для себя бесконечным действительным духом. Маркс противостоял такой точке зрения. Наравне с политическим государством он также выделил неполитическое (или материальное), которое в действительности означает гражданское общество. Маркс развил эту мысль: «Разум государства не имеет, следовательно, никакого отношения к распределению материала государства между семьей и гражданским обществом. Государство возникает из них бессознательным и произвольным образом. Семья и гражданское общество являются как бы темной природной основой, из которой возгорается светоч государства» (1955. Т. 1. С. 223). Таким образом, гражданское общество рассматривается в качестве основы, а образование политического государства является не результатом мистической силы идеи, а бессознательным, то есть объективным, процессом.

Маркс признал обусловленность политического государства семьей и гражданским обществом или, иными словами, их тождество, а также раскрыл их отделимость друг от друга, то есть их «отчуждение внутри единства». Гегель при этом полагал, что между государством всеобщих интересов и особыми интересами семьи и гражданского общества существует противоречие. Однако он пытался примирить это противостояние через посредничество: «Оно [государство] имеет свою силу в единстве всеобщей конечной цели государства и особого интереса индивидов». Однако Маркс, развивая тему отчуждения в своих исторических исследованиях, рассматривал процесс взаимного отчуждения политического государства, с одной стороны, и семьи и гражданского общества – с другой, имея в виду последовательность развития истории. Согласно Марксу, в рабовладельческом обществе Древней Греции сам государственный строй был един с народной жизнью, то есть у политического государства не было «субстанциального единства» с гражданским обществом. Оно не обладало формой иллюзорной всеобщности возвышения одного сословия над другим. Общее дело государства имело частное значение для граждан, как таковое оно было подлинным единственным содержанием жизни и воли граждан. В Средневековье, во время феодального общества, это единство достигло «вершины». Сословия гражданского общества вообще стали политическими. Феодалы, крепостные, помещики, гильдии ремесленников, другими словами, собственность, торговля, общественные организации и каждый отдельный человек – все обладало определенным политическим положением, так как социальная сфера носила государственный характер. Маркс писал об этом следующее: «Вершиной гегелевского тождества были, как он сам признает, Средние века. Здесь сословия гражданского общества вообще и сословия в политическом смысле были тождественны. Дух средних веков можно характеризовать так: сословия гражданского общества и сословия в политическом смысле были тождественны, так как гражданское общество было политическим обществом, так как органический принцип гражданского общества был принципом государства» (1955. Т. 1. С. 301).

Капиталистическое общество имеет другой вид. То, что «тождество [гражданского общества и государства] уже исчезло» и они стали «двумя действительно различными сферами», свидетельствует об отделении политического государства от гражданского общества.

Рождение и развитие капиталистического общества вынудило средневековые политические сословия стать социальными, иными словами, они утратили свойственные им привилегии и характер. Сословное положение в гражданском обществе было другим, нежели в политическом государстве. Вне зависимости от принадлежности к какому-либо сословию (классу), формально все обладали равными правами. Таким образом, члены гражданского общества в политическом аспекте избавились от своего сословия, от собственного действительного положения в частной жизни. Даже если у человека ничего не было за душой и он жил только продажей собственного труда, государство признавало, что у него были равные политические права с зажиточным богачом. Поэтому отличия каждого человека в имуществе, образовании и вероисповедании как будто носили внешний и несущественный характер, и единственное, что определяло его, было его значение как «человека», члена государства. В этом переломном моменте значительная роль принадлежит Французской буржуазной революции. Согласно воззрениям Маркса того времени, только ей удалось завершить переход от политических сословий к социальным и поспособствовать тому, чтобы сословные отличия гражданского общества утратили изначальный политический смысл и стали носить социальный характер, безотносительный к политическим привилегиям.

Таким образом, между политическим государством и гражданским обществом произошло отчуждение. В реальной жизни между различными классами в капиталистическом обществе, похоже, есть равенство, а в политической жизни – нет. В частной жизни главенствующим является принцип индивидуализма, каждый человек – это независимый «атом», индивидуальное существование – конечная цель, а труд и деятельность – всего лишь средства. В политической жизни каждый становится «гражданином», общественным существом. Такое государство подобно надклассовому сообществу, возвышающемуся над враждебными интересами, подобно потустороннему бытию, которое отделилось от гражданского общества и не имеет к нему отношения. Маркс писал: «Из различных моментов народной жизни с наибольшим трудом совершилось формирование политического государства, государственного строя. Он развивался по отношению к другим сферам как всеобщий разум, как нечто потустороннее по отношению к ним»; «потустороннее существование политического государства есть не что иное, как утверждение их собственного отчуждения. Политический строй был до сих пор религиозной сферой, религией народной жизни, небом ее всеобщности в противоположность земному существованию ее действительности. Политическая сфера была единственной государственной сферой в государстве, единственной сферой, содержание которой, подобно ее форме, было родовым содержанием и представляло собой подлинно всеобщее, но поскольку эта сфера противостояла другим сферам, то и содержание ее становилось формальным и особым. Политическая жизнь в современном смысле есть схоластицизм народной жизни. Монархия есть законченное выражение этого отчуждения, республика же есть отрицание этого отчуждения внутри его собственной сферы» (1955. Т. 1. С. 254). В этом сравнении Маркс рассматривает государство как религиозную сферу внутри политической жизни. Подобно тому, как человек отчуждается от своей сущности ради богов, ради всемогущего, всезнающего, милосердного и человеколюбивого бога, в политике люди смотрят на буржуазию как на небесное царство равенства, как на другого «бога», противопоставленного реальной жизни граждан. Это и есть отчуждение. В действительности государство устанавливается гражданским обществом. Нося буржуазный характер, оно является вовсе не небесным царством равенства, а инструментом угнетения одного класса другим. Причина существования в нем формального равенства, при котором отброшены все различия в собственности, образовании, вероисповедании и людям дарованы гражданские права и свободы, заключается в стремлении к укреплению и защите существующего неравенства.

В капиталистическом обществе государство и гражданское общество взаимно отчуждаемы, что одновременно приводит к раздвоению человеческой сущности. Единый человек становится, с одной стороны, гражданином государства, с другой – членом гражданского общества. По этому поводу Маркс рассуждал: «Гражданское общество и государство оторваны друг от друга. Следовательно, и гражданин государства оторван от гражданина как члена гражданского общества. Человеку, таким образом, приходится подвергать самого себя существенному раздвоению. Как действительный гражданин он находит себя в двойной организации: в бюрократической, – она представляет собой внешнее формальное определение потустороннего государства, правительственной власти, не затрагивающей гражданина и его самостоятельной действительности, – ив социальной, в организации гражданского общества. Но в последней он, в качестве частного лица, стоит вне государства; эта организация не касается политического государства как такового» (1955. Т. 1. С. 307). Например, рабочий в политическом государстве как гражданин обладает формально по закону равными правами, а в гражданском обществе, в сфере частной экономической жизни, он пребывает в крайней нужде. Ирония заключается в том, что его политическое «равноправие» существует отдельно от его действительно неравноправного положения.

Данная ситуация отличается от Средневековья, которое Маркс называет «животным периодом в истории человечества». Сословная система феодального общества не только является воплощением внутреннего раскола общества, но и «отделяет человека от его всеобщей сущности, делает его животным, непосредственно совпадающим с определяющими его особенностями» (1955. Т. 1. С. 313). Подобно тому, как естественные инстинкты определяют привычное поведение зверей и их место в мире, физическое рождение и кровное родство человека определяет его социальное положение и политические права. Фиксированная сословная система феодального общества вынуждает богачей рождать других себе подобных, а простолюдин всегда остается простолюдином и превращает человека в животное, непосредственно обусловленное его природными особенностями. В действительности сословные привилегии и система престолонаследия такого общества есть общественный строй, установленный системой частного землевладения. Роль самой связи кровного родства и такого устройства заключается в требованиях и воплощении механизма частной собственности и не зависит от природных качеств человека. Маркс выразил данную точку зрения, критикуя взгляд Гегеля на монархическую власть и систему престолонаследия.

В капиталистическом обществе кровное родство никоим образом не может предоставить человеку политические права. Однако в связи с отделением от гражданского общества государства в нем существует отчуждение другого рода. Маркс пишет: «Наше время, цивилизация, совершает ошибку в обратном направлении. Оно отделяет от человека, – как нечто только внешнее, материальное, – его предметную сущность. Оно не считает содержание человека его истинной действительностью» (1955. Т. 1. С. 313). Экономическая жизнь индивида (включая труд) воспринимается только как сфера частной жизни, как нечто, не связанное с человеческой сущностью, а абстрактное политическое равноправие – как его ключевая характеристика в качестве общественного существа. На самом деле именно гражданское общество и экономическая деятельность по-настоящему заставляют человека стать человеком. В то время Маркс излагал эту мысль неточно и не вдавался в детали, однако выдвинутая им идея о том, что человеческая натура и сущность являются «подлинной действительностью», выявила новое направление в его поисках и потенциально заключала в себе элементы мысли об отчуждении от труда.

Маркс проанализировал вопрос об отчуждении не только государства и гражданского общества, но и политического строя как такового. Сначала он сконцентрировался на изучении процесса перехода политического и материального государства (гражданского общества) от субстанциального единства до взаимного отделения. После Маркс сосредоточился на исследовании различных форм политического устройства, в частности – взаимосвязи демократической системы с монархией, олигархией и республикой, и изучил вопрос об отчуждении политической формы государства.

По его мнению, государство есть объективирование человека. Подобно идее о том, что не религия создает человека, а он – ее, так и государственный строй строится им, а не наоборот. Демократия как раз и воплощает этот принцип. По этому поводу Маркс пишет: «В демократии же сам государственный строй выступает как одно из определений, и именно – как самоопределение народа. В монархии мы имеем народ государственного строя, в демократии – государственный строй народа. Демократия есть разрешенная загадка всех форм государственного строя. Здесь государственный строй не только в себе, по существу своему, но и по своему существованию, по своей действительности все снова и снова приводится к своему действительному основанию, к действительному человеку, к действительному народу и утверждается как его собственное дело. Государственный строй выступает здесь как то, что он есть, – как свободный продукт человека». «В демократии не человек существует для закона, а закон существует для человека; законом является здесь человеческое бытие, между тем как в других формах государственного строя человек есть определяемое законом бытие» (1955. Т. 1. С. 252).

Поэтому Маркс восхваляет демократию, называя ее «родовым понятием» государственного строя, а другие формы государственного устройства – «видами», тем самым используя ее как критерий для их оценки. Маркс сравнил эту взаимосвязь с положением христианства по отношению к другим религиям. Так, в его основе лежит обожествленный человек, и потому оно является субстанцией всех остальных религий. Также и демократия есть объективирование человека, и поэтому она становится родом для всех видов государственного устройства. Однако в некоторых из них, например, в монархии, народ, создавший государство, напротив подчиняется политическому строю и законодательству, что, в свою очередь, является «завершенным отчуждением».

Разведение политического государства и гражданского общества, государственного устройства и человеческой сущности непременно должно быть устранено. Историческая задача состоит в способствовании тому, чтобы политическое государство вернулось из потустороннего мира в действительный, в возрождении былого единства, являющегося демократией, то есть буржуазной демократией. Она не только не устраняет отчуждение, но, наоборот, углубляет его. По замыслу Маркса демократия есть восстановление подлинного единства всеобщности (политического государства) и особенности (гражданского общества), восстановление единства государства с человеком, снятие противопоставления государства, закона и человека – демократия есть «самоопределение народа и определенное его содержание». Она устраняет раздвоение человеческой сущности и заставляет человека стать по-настоящему «социализированным человеком». Очевидно, что эта гипотеза Маркса содержала в себе туманное и утопичное представление об обществе будущего.

Каким образом можно устранить раздвоение человеческой сущности? Как снять отчуждение политического государства и гражданского общества? В чьих силах взять на себя ответственность за эту важнейшую историческую задачу? Маркс развил эту мысль после завершения своей работы «К критике гегелевской философии права».

Глава третья
О пути освобождения пролетариата. Теория отчуждения в сочетании с доктриной социальной революции

Важную роль в формировании материалистического понимания истории у Маркса играют исследования, которые он проводил в 1843 г. в Кройцнахе. Их результаты не только вошли в труд «К критике гегелевской философии права», где с их помощью он на первоначальном этапе разрешил вопрос об отношениях гражданского общества и государства, но и нашли применение в работе «К критике гегелевской философии права. Введение» и статье «К еврейскому вопросу». Изучив историю французской буржуазной революции и Декларации прав человека и гражданина, Маркс обнаружил, что политическое освобождение буржуазии носит ограниченный характер, и поставил вопрос об эмансипации всего человечества. Таким образом, материалистический взгляд на историю формировался у него не изолированно: его становление было тесно связано с поисками способов полного освобождения пролетариата и исследованием исторической миссии рабочего класса.

В это время Маркс еще не пришел к материалистическим историческим воззрениям и излагал свою теорию социальной революции с точки зрения отчуждения. Восприятие человека как наивысшей для людей сущности, понимание человеческой эмансипации как возврата человеческого мира самим людям – все это, несомненно, несет в себе отпечаток фейербаховского гуманизма. Однако следует заметить, что в таких привычных терминах, как «род», «родовая сущность», «единство индивида и рода», Маркс не только излагает проблемы, связанные с освобождением человечества и исторической миссией пролетариата, но и использует их, когда исследует светскую основу религии, открывает функции частной собственности и денег, постулирует уничтожение объективных отношений, порабощающих человека. Другими словами, он делает еще один шаг в направлении материалистического взгляда на историю.

Человек – политическое животное и член гражданского общества

Трудясь, человек творит себя, отделяет себя от животных, делает гигантский скачок в материальном развитии. Следующий прорыв происходит, когда он, ликвидировав частную собственность и преобразовав старые производственные отношения, переходит к сознательному регулированию производства, избавляется от анархии и борьбы за существование, из животной среды существования попадает в истинно человеческую. Мысль, которую Маркс неоднократно излагает в своем позднем творчестве, в его ранних сочинениях присутствует еще в зачаточной форме и носит гуманистический оттенок.

В труде «К критике гегелевской философии права» Маркс рассматривает историю Средних веков через призму отчуждения. По его мнению, феодальная иерархия заставляет человека отказываться от его универсальной сущности и превращает его в животное, напрямую попадающее под гнет собственных установок.

Именно поэтому Маркс называет Средневековье «животным периодом в истории человечества, человеческой зоологией». Соотнеся это с абсолютистской Германией того времени, он приходит к выводу, что его родина – это филистерский мир, мир политических животных. В условиях абсолютной монархии повелеваемый народ – не люди, а все равно что кони, которых разводят на ферме: они полностью принадлежат хозяевам. Те, в свою очередь, тоже не являются людьми, они такие же животные, филистеры, которые имеют своим единственным чаянием выживание и размножение.

Естественно, что при таком режиме не существует истинно человеческих отношений между людьми, они предстают в форме животных взаимосвязей, поддерживающихся за счет звериной природы и несовместимых с человеческими качествами. Поэтому Маркс и замечает, что «единственный принцип деспотизма это – презрение к человеку, обесчеловеченный человек» и «где монархический принцип не вызывает никаких сомнений, там и вовсе нет человека» (1955. Т. 1. С. 374). Здесь имеет место скорее не научное обоснование истинной сущности абсолютного режима, а морализаторские упреки, которые философ от имени всех людей бросает в адрес абсолютизма.

Он остро критикует современных буржуазных либералов, которые, с одной стороны, провозглашали, что человек должен стать человеком, а с другой – сохраняли абсолютизм и стремились привить достижения Великой французской революции на немецкой почве. Однако это было невозможно. Новый прусский император того времени, в отличие от своего отца, Фридриха Вильгельма III, под внешней либеральностью скрывал самодержавную сущность. После же того, как он прибегнул к некоторым принудительным мерам, его «пышный плащ либерализма упал с плеч, и отвратительнейший деспотизм предстал во всей своей наготе перед лицом всего мира» (1955. Т. 1. С. 371). Таким образом, для перехода от реальности политических животных к демократическому миру людей необходимо разрушить старую мировую основу.

Что же в конечном счете такое человеческий мир? Маркс в то время с надеждой взирал на французскую буржуазную революцию. Незадолго до выхода «Рейнской газеты» в своих письмах к Арнольду

Руге от марта и мая 1843 г. он превозносит Голландию: «Самый ничтожный голландец – все-таки гражданин в сравнении с величайшим немцем» (1955. Т. 1. С. 371). Помимо этого, он утверждает, что абсолютная монархия обесчеловечивает мир, а Великая французская революция, напротив, «восстанавливает человека».

Однако по прошествии кройцнахского периода воззрения Маркса меняются. Изначально он почитает французскую революцию за восстановительницу человека, но позже обнаруживает, что в результате свершившегося люди лишились человечности и не признали человеческую сущность своей истинной действительностью. В связи с этим Маркс выделяет два господства: человека и частной собственности. Великая французская революция установила второе, не ликвидировав отчуждение, а, наоборот, доведя его до крайности. Она вернула к жизни не человека, а члена гражданского общества. Переломным моментом в этих размышлениях Маркса становятся его исторические исследования в Кройцнахе.

Французская буржуазная революция оказала влияние на целую эпоху. Немецкие теоретики того времени уделяли особое внимание ее опыту, результатам и лозунгам. Среди них можно выделить два направления. К первому относились Гегель, Фихте и Шеллинг, которые в молодые годы всей душой были обращены к французской революции и восхищались ее достижениями. Ее практику они превратили в свою теорию, а требование развивать капитализм отразили с помощью абстрактных, туманных философских понятий. Впрочем, позже эта революция стала их ужасать, а якобинцы, которые, как известно, ратовали за ее развитие, – внушать им ненависть и отвращение. Они стали считать, что Великая французская революция зашла слишком далеко. Маркс придерживался иного мнения. Размышляя о возможных путях развития Германии, в своих исторических исследованиях он особенно интересуется французским революционным опытом. Маркс прочитывает «Историю последних пятидесяти лет» Карла Людвига, «Критическое изучение посмертного труда баронессы де Сталь» Жака Шарля Байеля, «Историю французской революционной эпохи» Эрнста Вильгельма Готлиба Ваксмута, «Историю Франции после Реставрации» Жана Шарля Доминика де Лакретеля, «О причинах, характере и последствиях июльской революции» Карла Ланцицолле. Также он изучает воспоминания якобинца Жана-Батиста Луве де Кувре, «Обращение к потомкам» госпожи Ролан де ла Платьер, «О революциях Франции и Брабанта» Монтеге, а кроме того, – Декларацию прав человека и гражданина от 1789 г. и Конституцию 1793 г. В своих разысканиях он приходит к признанию исторической значимости французской революции, но помимо этого также отмечает социальную и политическую ограниченность данного события. Таким образом, Маркс обнаруживает, что буржуазная революция – это всего лишь политическое освобождение, она не делает из животного истинного человека, а просто превращает его в члена гражданского общества. Результаты своих исследований он всесторонне излагает в своей полемике с Бруно Бауэром по вопросу об освобождении евреев.

Бауэр решает эту проблему с позиций идеалистического отчуждения. Он сводит все к теологии и рассматривает религиозное освобождение как предпосылку к избавлению от политической неволи. По его мнению, евреям, живущим в христианских странах, для обретения свободы необходимо потребовать, чтобы местные христиане отказались от своих религиозных предрассудков. Однако если евреи сохраняют свои религиозные убеждения, то как они могут требовать у других отказа от их собственной веры? Самое упорное противостояние христиан и евреев происходит на религиозной почве, и, чтобы его устранить, обе стороны должны расстаться со своим вероисповеданием. Это касается и евреев, стремящихся к политической эмансипации, и христианских государств, которые могут освободиться только через освобождение других народов. Во-вторых, ликвидация религии означает возврат к самосознанию. Бауэр полагает, что христианство и иудаизм – это разные этапы в развитии человеческого духа, и если представить, что человек – это змея, то обе эти религии – кожа, которую он сбрасывает. В таком контексте отношения иудеев с христианами предстают человеческими, а не религиозными: «Только когда евреи и христиане отбросят ту особую сущность, которая разделяет их и обрекает на вечную изоляцию, признают универсальную человеческую природу и примут эту природу как истинную сущность, лишь тогда мы увидим в них людей»²⁰.

Маркс смотрит на еврейский вопрос иначе. Он считает, что Германия, так называемое христианское государство, – это абсолютистская держава. В ней «имеет в действительности значение не человек, а его отчуждение. Единственный человек, имеющий значение, король, есть существо специфически отличное от всех других людей, к тому же еще и освященное религией существо, непосредственно связанное с небом, с богом» (1955. Т. 1. С. 396). Поскольку религиозный дух не стал светским, но остается в тесной связи с политикой, то в Германии критика религии становится предпосылкой всякой другой критики.

Однако это вовсе не означает, что отказ от веры ведет к политической эмансипации. Это два отдельных вопроса. С точки зрения идеологии борьба против религии подразумевает схватку со старым миром, который она охраняет, и поэтому критику вероисповедания можно развить до политической. Маркс по этому поводу говорит: «Ближайшая задача философии, находящейся на службе истории, состоит – после того как разоблачен священный образ человеческого самоотчуждения – в том, чтобы разоблачить самоотчуждение в его несвященных образах. Критика неба превращается, таким образом, в критику земли, религии – в критику права, теологии – в критику политики» (1955. Т. 1. С. 415). Однако полное искоренение вероисповедания – это совсем другое дело. Фактически политическое освобождение имеет своей предпосылкой не отказ каждого человека от веры, а избавление государства от всякой религии вообще, упразднение ее и ее привилегий. Когда государство вырвется из собственных религиозных пут и перестанет как политическая единица оборонять какое бы то ни было вероисповедание, встанет на собственную защиту, только тогда оно в опоре на национальное законодательство методами, соответствующими его собственной сущности, сумеет эмансипироваться от религии. Поэтому политическая эмансипация, или буржуазная революция, всего лишь переводит религиозные воззрения из сферы публичного права в сферу частного, придавая им индивидуальный характер.

Политическое освобождение не только не устраняет религиозного отчуждения, но и вообще не способно на это. В частной жизни человек может придерживаться неких религиозных воззрений, но в политике, ввиду отмены государственной религии и ее привилегий, он рассматривается как гражданин, равный в правах со всеми остальными, – вне зависимости от вероисповедания. Таким образом, в результате политической эмансипации человек не становится полноценным, а расщепляется: на еврея или протестанта с одной стороны и гражданина – с другой. Более того, человеческая личность также включает в себя и торговца, и поденщика, и помещика. Короче говоря, в социальной сфере у человека возникает один статус, а в политической – другой. Это свидетельствует о том, что при господстве капиталистической частной собственности человек одновременно ведет свою жизнь и в царствии небесном, и на грешной земле. В гражданском обществе он – частное лицо, эгоист, противопоставленный всем остальным, который живет своей мирской жизнью. В политике он действует как гражданин и существует в райском царстве сообразно со своей родовой сущностью. Маркс предпринимает серьезный анализ этого противоречия. По его словам, «там, где политическое государство достигло своей действительно развитой формы, человек не только в мыслях, в сознании, но и в действительности, в жизни, ведет двойную жизнь, небесную и земную, жизнь в политической общности, в которой он признает себя общественным существом, и жизнь в гражданском, обществе, в котором он действует как частное лицо, рассматривает других людей как средство, низводит себя самого до роли средства и становится игрушкой чуждых сил. Политическое государство относится к гражданскому обществу так же спиритуалистически, как небо относится к земле» (1955. Т. 1. С. 391). Следовательно, истинный индивид неуниверсален, он – не родовое существо; однако будучи им, в политической жизни он утрачивает действительную индивидуальную жизнь и превращается в ложную универсалию.

Освобождение государства от религии не означает, что то же самое происходит с человеком. Политическая эмансипация не только не помогает людям отторгнуть религиозные убеждения, но, напротив, таит в себе основу их возникновения. По мнению Маркса, отчуждение в мышлении человека собственной родовой сущности и возвеличивание ее до божества тождественно отделению человеческой сущности в форме государства, имеющему место в политике.

Пока существует противоречие между индивидом и родом, пока человек не стал истинным родовым существом, религия не исчезнет. У Маркса сказано: «Члены политического государства религиозны вследствие дуализма между индивидуальной и родовой жизнью, между жизнью гражданского общества и политической жизнью; они религиозны, потому что человек относится к государственной жизни, находящейся по ту сторону его действительной индивидуальности, как к своей истинной жизни; они религиозны, поскольку здесь религия есть дух гражданского общества, выражение отрыва и отдаления человека от человека» (1955. Т. 1. С. 397).

Очевидно, что политическая эмансипация не способствует истинному очеловечиванию животного. Начиная с эпохи Возрождения, буржуазные гуманисты представляют человека альфой и омегой бытия, но он, по мнению Маркса, является не истинным, а эгоистическим, не более чем членом гражданского общества. Это «человек в его некультивированном, несоциальном виде, человек в его случайном существовании, человек, каков он есть, человек, испорченный всей организацией нашего общества, потерявший самого себя, ставший чуждым себе, отданный во власть бесчеловечных отношений и стихий, одним словом, человек, который еще не есть действительное родовое существо» (1955. Т. 1. С. 397).

Отталкиваясь от этого, Маркс проводит критику бауэровской концепции прав человека. Согласно Бауэру, евреи, оставаясь сами собой и не отказываясь от своей религии, не могут претендовать на общие личные права. Для этого им необходимо принести в жертву свое вероисповедание. Бауэр рассматривает буржуазные права человека как воплощение общечеловеческой природы, противоположные особой еврейской сущности.

Маркс придерживается иной точки зрения. В буржуазной традиции выделяют две области общих прав человека. К первой относятся политические свободы, то есть гражданские права, включающие в себя право на участие в политическом сообществе, в государственной деятельности. Вторая содержит в себе права человека, а именно: свободу вероисповедания, неприкосновенность личности, прав и имущества. Индивид, о котором здесь идет речь, является членом гражданского общества, соответственно, эти права принадлежат гражданину вообще. Они не только не соответствуют человеческой природе, но и отторгают ее. Благодаря им эгоизм людей только поддерживается и развивается, а вовсе не преодолевается. Именно поэтому Маркс говорит: «Ни одно из так называемых прав человека не выходит за пределы эгоистического человека, человека как члена гражданского общества, то есть как индивида, замкнувшегося в себя, в свой частный интерес и частный произвол, и обособившегося от общественного целого. Человек отнюдь не рассматривается в этих правах как родовое существо, – напротив, сама родовая жизнь, общество, рассматривается как внешняя для индивидов рамка, как ограничение их первоначальной самостоятельности. Единственной связью, объединяющей их, является естественная необходимость, потребность и частный интерес, сохранение своей собственности и своей эгоистической личности» (1955. Т. 1. С. 402). Очевидно, что положительные достижения буржуазной политической эмансипации не приводят к эволюции от политического животного до истинного человека, а всего лишь превращают его в члена гражданского общества. Чтобы разрешить данное противоречие, необходимо ликвидировать раскол между индивидом и родом, освободить человечество.

Возврат человеческого мира и человеческих отношений самому человеку

Чтобы превратить члена гражданского общества в истинного человека, необходимо выступить против крайних проявлений самоотчуждения и вернуть людям истинные человеческие отношения и мир. К этому заключению Маркс приходит в результате анализа взаимосвязи между политической и человеческой эмансипацией.

Согласно позиции немецкого мыслителя, если евреи не откажутся от своей религии, они вправе требовать политической эмансипации, хотя она и не разрешит проблему освобождения еврейского народа. В действительности они уже освободились, когда овладели богатством, и играли значимую роль в реальной политической жизни Германии, несмотря на то, что их политические права были чрезвычайно ограничены. Этот факт признает и Бауэр. В своем «Еврейском вопросе» он отмечает: «Еврей, который, например, в Вене только терпим, определяет своей денежной властью судьбы всей империи. Еврей, который может быть бесправным в самом мелком из германских государств, решает судьбы Европы. В то время как корпорации и цехи закрыты для еврея или еще продолжают относиться к нему недоброжелательно, промышленность дерзко потешается над упрямством средневековых учреждений»²¹. Однако Бауэр подходит к еврейскому вопросу с идеалистических позиций. По его мнению, отсутствие у иудеев политических прав в теории, но обладание большой властью на практике – ситуация вымышленная, мнимая. Так считает Бауэр, но фактически здесь имеет место противоречие между политическим и финансовым могуществом. Если в человеческом представлении политическая мощь превыше денег, то в действительности все как раз наоборот: государственная власть – раба финансов. Маркс на этот счет замечает: «Еврей эмансипировал себя еврейским способом, он эмансипировал себя не только тем, что присвоил себе денежную власть, но и тем, что через него и помимо него деньги стали мировой властью» (1955. Т. 1. С. 409).

Иудаизм и гражданское общество подходят друг другу. В своей основе иудейская религия носит абсолютно светский характер. Ее формируют реальные потребности и меркантильные интересы. Мирской кумир еврейства – торговец, еврейский бог в мире – деньги. С другой стороны, реальные потребности, корыстные интересы и финансы лежат также в основе гражданского общества, поэтому оно непрерывно исторгает все тех же евреев. С точки зрения исторической необходимости этот народ составляет особую его часть, и то, что они продолжают существовать, никак не противоречит истории, а, напротив, согласуется с ней. Следовательно, конечный результат эмансипации евреев – освобождение человечества от них самих, то есть от торговли и власти денег.

Рассуждая об отношениях действительного еврея с иудаизмом, о мирской основе этой религии, Маркс снова прибегает к понятию отчуждения. В отличие от труда «К критике гегелевской философии права», здесь он переключает свое внимание с взаимного отчуждения политического государства и гражданского общества на само это общество. Поскольку его базис – это практические нужды и своекорыстие, которые концентрируются, в свою очередь, в финансовой потребности, Маркс особенно тщательно изучает деньги и определяет их господство крайним проявлением человеческого отчуждения.

Он считает их результатом отчуждения человеческой природы: «Деньги – это отчужденная от человека сущность его труда и его бытия; и эта чуждая сущность повелевает человеком, и человек поклоняется ей» (1955. Т. 1. С. 410). Они – высшее божество, перед которым меркнут все остальные боги. В то время Маркс еще не обладал глубокими экономическими познаниями и был неспособен научно обобщить истоки, сущность и функции денег, резюмировать их место и роль в товарной экономике, кроме как с позиции отчуждения. Однако следует отметить, что немецкий философ не рассматривает их как отчуждение самосознания, а связывает их с трудом людей, человеческой деятельностью и товаром. В этом уже прослеживаются зачатки теории отчужденного труда.

Маркс рассматривает деньги в качестве всеобщего экономического эквивалента. Другими словами, они не оставляют ничего святого для человека, превращая все в товар. Деньги – универсальная стоимость всех вещей, поэтому они обесценивают все мироздание, включая природу и мир людей. Человек во власти частной собственности и денежных средств не просто не уважает природу – он относится к ней с пренебрежением, поскольку она (и растительная, и животная) превращается в собственность, в объект человеческого присвоения. Равным образом люди презирают теорию, искусство и историю, человека как самоцель. Все становится товаром, даже взаимоотношения между полами и даже сама женщина превращается в предмет купли-продажи. Деньги – как сущность отчуждения человеческого труда и плодов этого труда – управляют тем, что человек производит, то есть его деятельностью. Более того, только так люди становятся способными действовать и производить. Такое отчуждение «порывает все родовые узы человека, ставит на их место эгоизм, своекорыстную потребность, претворяет человеческий мир в мир атомистических, враждебно друг другу противостоящих индивидов» (1955. Т. 1. С. 412). Оно и означает уход человеческих отношений и мира от самого человека.

Маркс проникает в мирские основы иудаизма и обнаруживает, что хотя иудейская религия по форме и противоположна христианству, но на практике они едины. Пик развития иудейского духа, сосредоточенного на практических потребностях, своекорыстии и культе денег, приходится на гражданское общество, а оно, в свою очередь, реализуемо только в христианском мире. Эту точку зрения Маркс излагает спекулятивным философским языком: «Христианство возникло из еврейства. Оно снова превратилось в еврейство». «Христианство есть перенесенная в заоблачные выси мысль еврейства, еврейство есть низменное утилитарное применение христианства». «Еврей является практическим христианином, а практический христианин снова стал евреем» (1955. Т. 1. С. 412). Иначе говоря, в области мышления христианин поклоняется богу, а в реальной жизни он гоняется за деньгами. Проповедничество, пост христианского миссионера – все это становится товаром, а церковный чин – прибыльной должностью. Так, неудачливый предприниматель может сделаться священником, а разбогатевший священнослужитель – оставить сан и заняться коммерцией. Евреи же преклоняются перед деньгами, ставят их над всеми остальными богами. Различие между этими религиозными доктринами состоит в том, что христианство носит спиритуалистический характер, направляющий все мирские стремления и потребности в царство божие и отчуждающий человеческую природу в виде божественной сущности, а иудаизм превращает небесного владыку в светское божество – деньги. Именно в этом смысле Маркс полагает, что хотя самоотчуждение человека от природы и самого себя завершилось в христианстве, именно еврейство сумело «превратить отчужденного человека, отчужденную природу в отчуждаемые предметы, в предметы купли-продажи, находящиеся в рабской зависимости от эгоистической потребности, от торгашества» (1955. Т. 1. С. 412).

Отчуждение должно быть уничтожено – в этом Маркс согласен с Фейербахом. Однако тот говорит об этом лишь в отношении религии. По его мнению, панацея против всех болезней общества кроется в том, чтобы вернуть родовую человеческую сущность самому человеку. В этом смысле Бауэр, полагая отказ от религии предпосылкой политической эмансипации, не выходит за пределы фейербаховского понимания. Маркс придерживается иного взгляда. Он выделяет два уровня в проблеме ликвидации религиозного отчуждения:

1. Освобождение государства от религии, то есть отмена религиозных привилегий и государственной религии. Это то, что буржуазные революции стремятся и могут осуществить. Доказательство тому— опыт Франции и Северной Америки.

2. Полное устранение религиозного отчуждения. Для этого недостаточно действия политических революций. Необходимо уничтожить мирскую основу религии.

Существование такого мировоззрения, как религия, красноречиво свидетельствует о перевернутости мира, ее породившего. Поэтому необходимо вернуть человеку не только его родовую сущность, отчужденную в этом виде, но и все человеческие отношения, весь мир людей, устранить противоречие между чувственным и родовым бытием индивида во всех сферах жизни, ликвидировать взаимную изоляцию членов гражданского общества и искоренить у каждого эгоистическое корыстолюбие. Когда реальный индивид станет родовым существом не только в политической, но и в повседневной жизни, в своих взаимоотношениях и труде, лишь тогда он из члена гражданского общества эволюционирует в истинного человека. В этом и состоит человеческое освобождение. Как сказано у Маркса: «Философское превращение немца, проникнутого поповским духом, в человека будет эмансипацией народа» (1955. Т. 1. С. 423).

Окончательное освобождение пролетариата возможно только в результате полного возрождения человека

Критика Марксом гегелевской философии есть критика самой системной, богатой и полноценной из философий, – немецкой философии государства и права, – направленная на Германию, но не ограничивавшаяся ею. С одной стороны, внимание к современности предполагает анализ прошлого таких передовых стран, как Англия и Франция, которое продолжает проявляться и в их настоящем. С другой, эта критика вышла за пределы политической эмансипации и отталкивалась уже от так называемых истинно человеческих проблем, которые касаются уже не только Германии, но и всего мира. Маркс замечает: «Как только современная политико-социальная действительность сама подвергается критике, как только критика возвышается, следовательно, до истинно человеческих проблем, – она оказывается за пределами немецкого status quo» (1955. Т. 1. С. 418).

Здесь Маркс уже не задается вопросом, способна ли Германия осуществить политическую эмансипацию, подобную английской и французской, а озвучивает новый: «Может ли Германия достигнуть практики a la hauteur des principes [пер. с фр. – на высоте принципов], то есть революции, способной поднять Германию не только до официального уровня современных народов, но и на человеческую высоту, которая явится ближайшим будущим этих народов?» (1955. Т. 1. С. 422) Тогда Маркс еще отвечает на него утвердительно.

Что есть истинно человеческая революция, та, которая поднимает на человеческую высоту? Пусть буржуазные либералы воображают, что говорят от имени и за человека, пусть Маркс некогда считал Великую французскую революцию человеческим возрождением, однако впоследствии он обнаружил, что политическая эмансипация, несмотря на то, что она превращает индивида в гражданина, делает его в то же время одиноким и эгоистичным. Это освобождение не всего общества, а лишь его части. Здесь человек не овладевает всей своей сущностью, а утрачивает ее. Истинно человеческая революция – это освобождение человечества, ее цель – вернуть отчужденную у него природу. Об этом Маркс пишет: «Единственно практически возможное освобождение Германии есть освобождение с позиций той теории, которая объявляет высшей сущностью человека самого человека» (1955. Т. 1. С. 428). И еще: «Критика религии завершается учением, что человек – высшее существо для человека, завершается, следовательно, категорическим императивом, повелевающим ниспровергнуть все отношения, в которых человек является униженным, порабощенным, беспомощным, презренным существом» (1955. Т. 1. С. 422).

Позиция Фейербаха состоит в том, что «человек есть наивысшая сущность человека», что является весьма антитеологическим, антирелигиозным утверждением. Под первым «человеком» философ имеет в виду род, а под вторым – индивида; иными словами, род есть сущность индивида. Согласно религиозно-богословским доктринам бог – наивысшее персонифицированное бытие, существующее помимо человека, а Фейербах переворачивает это, провозглашая дух отчуждением человеческой родовой сущности и в связи с этим постулируя: человеческий бог не находится вне человека, им должен стать сам человек. Философ констатирует: «Человек человеку бог»²². Он возводит истоки богословия к гуманизму, ищет тайну духа в человеке, однако его учение о противоречии между индивидом и родом так и не дает религии научную интерпретацию.

В тот период Маркс соглашается с тезисом Фейербаха о сущности человека, но повторяет его не совсем в том же смысле. Он замечает слабость фейербаховской теории. Во-первых, в качестве логического обоснования своей критики религии Фейербах исходит из того, что человек творит религию, а не религия – человека, при этом он делает человека абстракцией, природным существом. Маркс считает, что «человек – не абстрактное, где-то вне мира ютящееся существо. Человек – это мир человека, государство, общество» (1955. Т. 1. С. 414). Анализируя природу евреев в статье «К еврейскому вопросу», он подчеркивает: «Сущность современного еврея мы находим <… > не как абстрактную, а как в высшей степени эмпирическую сущность, не только как ограниченность еврея, но как еврейскую ограниченность общества» (1955. Т. 1. С. 413). Во-вторых, по мнению Маркса, Фейербах этим тезисом подводит итог всей своей критике религии и не выходит дальше за рамки противостояния человека и духа. Маркс указывает на то, что в Германии критика религии уже завершилась, и необходимо от опосредованной политической борьбы переходить к непосредственной, низвергнуть все отношения, в которых человек является униженным, порабощенным, беспомощным, презренным существом, то есть, говоря марксовым языком, «совершить революцию, начав ее с самого основания», «уничтожить всякое рабство» (1955. Т. 1. С. 428). Несмотря на это, для обоснования человеческой эмансипации положения о человеке как наивысшей человеческой сущности недостаточно. Оно гуманистически окрашено и развертывает революционные требования, исходя из того, что индивид отчуждается от человеческого мира и человеческих отношений, становится угнетенным и неспособным реализовать свою человеческую сущность.

Самое значительное достижение работы «К критике гегелевской философии права. Введение» состоит в том, что в ней определяется историческая роль пролетариата. Маркс говорит о рабочем классе как о сердце, материальном оружии, ключевом элементе действительного человеческого освобождения.

После переезда в Париж Маркс сходится с лидерами Союза справедливых и французских тайных рабочих обществ, участвует в митингах рабочих и тем самым обретает непосредственные знания о пролетариате, особенно теоретические. Он открывает для себя внутренние отношения рабочего класса с капиталистическим обществом, с современной промышленностью, отмечая, что это «такой класс гражданского общества, который не есть класс гражданского общества», «такое сословие, которое являет собой разложение всех сословий» (1955. Т. 1. С. 427). Пролетариат принадлежит гражданскому обществу, поскольку он является капиталистическим классом. К примеру, в Германии он сформировался в ходе развития капиталистической промышленности. Однако в то же время он не является частью гражданского общества, потому как рабочие «скованы радикальными цепями» и противостоят голосу капитализма – буржуазии. Маркс обнаруживает между пролетариатом и буржуазией всестороннее противоречие, в результате которого фундаментальным требованием рабочего класса становится отмена частной собственности. Он осознает, что освобождение пролетариата и человеческая эмансипация – едины: только подарив человечеству свободу, рабочий класс освободит и самого себя. Далее, анализируя классовую борьбу в Германии и сопоставляя немецкую буржуазию с французской, он подчеркивает, что в Германии «княжеская власть находится в борьбе с королевской, бюрократ – в борьбе с дворянством, буржуа – в борьбе с ними со всеми вместе, а в это время пролетарий уже начинает борьбу против буржуа.

Буржуазия не дерзает еще сформулировать, со своей точки зрения, мысль об эмансипации, когда развитие социальных условий, а также и прогресс политической теории объявляют уже саму эту точку зрения устаревшей или, по крайней мере, проблематичной» (1955. Т. 1. С. 427). В связи с этим во Франции буржуа выступили в роли освободителей, а в Германии только пролетариат, принужденный своим «непосредственным положением, материальной необходимостью, собственными цепями» (1955. Т. 1. С. 427), ощущает потребность в человеческой эмансипации и возможность ее достижения.

Однако также следует заметить, что анализ, который Маркс предпринимает в отношении роли и функций пролетариата, все еще основывается не на изучении капиталистического способа производства, а на теории человеческого отчуждения. По его мнению, пролетариат может и должен принять на себя великую миссию по освобождению человечества, так как он «представляет собой полную утрату человека и, следовательно, может возродить себя лишь путем полного возрождения человека» (1955. Т. 1. С. 428). Жизненные условия, ситуация и место пролетария в капиталистическом обществе противоречат его человеческой сущности. Рабочий утратил качества, соответствующие природе человека и поэтому способен прийти к полной эмансипации, только заново овладев ими.

В дебатах с Руге об истоках и значении Силезского восстания ткачей 1844 г. Маркс выступает против принижения исторической роли этого события и дает высокую оценку революционному духу немецкого пролетариата, постулируя, что социализм должен пройти через революцию, свергнуть нынешнюю власть и уничтожить старые отношения. В то же время он продолжает стоять на своих идеях об отчуждении. По его мнению, французская буржуазная революция 1789 г. была следствием невозможности людей оказывать влияние на политику. Революционные события стали актом политической эмансипации, в результате которого человек стал родовым существом в сфере политики. У пролетарской революции другой характер. Сообщество, которое покидают рабочие, отличается от политического. Пролетарии не бесправны в этом смысле, они вообще утрачивают человеческую природу. Маркс говорил: «Та общность, от которой рабочего отрывает его собственный труд, есть сама жизнь, физическая и духовная жизнь, человеческая нравственность, человеческая деятельность, человеческое наслаждение, человеческая сущность. Человеческая сущность и есть истинная общность людей» (1955. Т. 1. С. 447). «Человек» и «человеческая жизнь» – понятия куда более глубокие и значимые, чем «гражданин» и «политическая жизнь», поэтому Маркс называет пролетарскую революцию «протестом человека против обесчеловеченной жизни» (1955. Т. 1. С. 447).

Он связывает отчуждение с теорией социалистической революции, крайне содержательно излагая проблему политической и человеческой эмансипации. Однако только лишь с этой позиции невозможно в действительности научно объяснить диалектические отношения и объективные экономические основания взаимосвязи между этими двумя явлениями. Отмечая несомненную ограниченность политического освобождения, Маркс при этом считает утопичными планы по реализации политической революции в Германии. По его мнению, точка зрения о том, что Германия «может перескочить одним сальто-мортале не только через свои собственные преграды, но вместе с тем и через те преграды, которые стоят перед современными народами» (1955. Т. 1. С. 423), тем самым проведя в жизнь эмансипацию человечества, не является состоятельной. Фактически, вскоре после того, как у Маркса складывается полноценный материалистический подход к истории, он меняет свои первоначальные воззрения на отношения между политическим (буржуазная революция) и человеческим (пролетарская революция) освобождением, определяет роль и место рабочего класса в буржуазных революциях. Маркс подчеркивает, что революционный протест буржуа против феодалов и абсолютизма ускоряет развитие пролетарских революционных движений, а пролетарии «могут и должны участвовать в буржуазной революции, поскольку она является предпосылкой рабочей революции. Но рабочие ни одного мгновения не могут рассматривать буржуазную революцию как свою конечную цель» (1955. Т. 4. С. 351).

И раньше, и сейчас на Западе были и до сих пор существуют некоторые ученые, которые, ухватившись за идеи Маркса о роде, родовой сущности и ликвидации отчуждения человека от его сущности, называли и продолжают называть его «истинным социалистом». Это неверно. Он сам опровергает эту точку зрения. Говоря о своей статье «К еврейскому вопросу» и о сочинении «К критике гегелевской философии права. Введение», он утверждает, что «попадающиеся там по традиции философские выражения – как “человеческая сущность”, “род” и т. п. – дали немецким теоретикам желанный повод к тому, чтобы неверно понять действительный ход мыслей и вообразить, будто и здесь опять все дело только в новой перелицовке их истасканных теоретических сюртуков» (1955. Т. 3. С. 224). Несомненно, вследствие влияния Фейербаха некоторые его рассуждения тогда были гуманистически окрашены и поэтому обладали неким сходством с «истинным социализмом», базировавшимся на фейербаховском гуманизме. Однако при этом важно знать, что Маркс апеллировал к пролетариату, боролся против пропаганды любви, проповедовал полное уничтожение частной собственности и всестороннюю перестройку старых отношений через критику оружием, что в корне отлично от взглядов «истинных социалистов». Окончательное освобождение Маркса от влияния фейербаховского гуманизма длилось долго, и в этом ключевую роль сыграл поворот к политико-экономическим исследованиям.

Глава четвертая
Сочетание философии и экономики. От отчуждения к отчужденному труду

Если в ходе кройцнахских исторических исследований в 1843 г. Маркс подходит к определению отношений между гражданским обществом и государством и определяет важность человеческой эмансипации, то в результате экономических исследований в Париже в 1844 г. он анализирует само гражданское общество, перейдя от понятий надстроечного отчуждения к экономическим основам. Таким образом, в сфере истории и науки Маркс в течение трех коротких лет развернул собственные экономико-исторические исследования, проследил ход развития от религии к государству и праву, а затем – к гражданскому обществу. Без этих исследований формирование материалистического взгляда на историю было бы немыслимым.

Записи, которые Маркс ведет в Париже («Парижские рукописи»), помимо истории и социалистических идейных течений, во многом касаются экономики. Он изучает Адама Смита, Давида Рикардо, Жана Сэя, Жана Шарля Сисмонди, Фредерика Скарбека,

Джеймса Милля, Антуана Дестюта де Траси, Фридриха Шульца, Джона Мак-Куллоха, Пьера Буагильбера и других ученых, ведет конспекты их работ и комментирует их. Этот ранний период марксовых экономических исследований характеризуется выдвижением концепции отчужденного труда, с помощью которой он критикует буржуазную экономическую науку и по-новому интерпретирует факты и выводы этой науки. «Конспект книги Джеймса Милля “Основы политической экономии”», тесно связанный с «Экономическо-философскими рукописями 1844 г.», занимает особое место в «Парижских рукописях». Эта значимая работа посвящена анализу отчужденного труда.

Изучение отчуждения в экономике. Попытка установить и объяснить принципы всех экономических категорий

Маркс, который перешел на сторону пролетариата и возложил на рабочий класс великое дело освобождения человечества, больше не удовлетворялся установками и методами буржуазной экономической науки. К тому времени он еще не создал собственных особых категорий, а потому пользовался фактами, материалами и категориями буржуазной политологии. Маркс приложил все усилия для того, чтобы раскрыть природу отчуждения в экономической сфере и стремился отыскать основополагающий принцип, с помощью которого можно разъяснить все политэкономические категории. Результатом этой исследовательской работы стала концепция отчужденного труда.

У этой концепции, конечно, есть своя философская база – доктрина об отчуждении, которая постепенно формировалась в недрах классической немецкой философии. Однако Маркс отбрасывает эту спекулятивную традицию, предложенную предшественниками, и фокусируется на анализе экономической действительности. Саму концепцию отчужденного труда он принимает за эффективное оружие в критике буржуазных политэкономистов и разрешении тех проблем, которые оказались им не по зубам.

В 1840-е вопрос о частной собственности превратился в фундаментальную теоретико-практическую проблему, которая возникла как результат нараставшего рабочего движения и различных социалистических веяний. До Парижа в некоторых своих статьях, комментирующих дебаты рейнского ландтага, Маркс косвенно уже затрагивает этот вопрос, когда изучает феномен материальных интересов, а в полемической статье «Коммунизм и аугсбургская “Allgemeine Zeitung”» констатирует неизбежность и разумность претензий пролетариата на имущество, принадлежащее среднему классу. После ухода из «Рейнской газеты» и погружения в исторические исследования он уделяет большое внимание материалам, касающимся влияния формы собственности на политическое устройство. В сочинении «К критике гегелевской философии права», анализируя систему преемственности по старшему сыну, он рассуждает об отношениях частной собственности и государственного политического строя. Поэтому, обращаясь к экономике, он выступает против того, как буржуазные политэкономы признают существование частной собственности и защищают эту капиталистическую систему. В выдержках из его комментариев к трудам Сэя мы видим критику этого фундаментального ограничения буржуазной политэкономии: «Частная собственность есть факт, обоснованием которого политическая экономия не занимается, но который составляет ее основу. Нет ни одного богача без частной собственности, и политическая экономия по своей сути есть наука обогащения. Следовательно, нет никакой политической экономии без частной собственности. Вся политическая экономия покоится, таким образом, на факте, который не обязателен»²³.

Как же в конце концов объяснить исторический характер частной собственности? Связать ее с трудом? История показывает, что это вряд ли возможно. К примеру, английский экономист Джон Локк, исходя из того, что труд принадлежит человеку, делает вывод о соответствии личной собственности человеческой природе и, следовательно, о ее рациональности и неизменности. Он говорит: «Что бы <… > человек ни извлекал из того состояния, в котором природа этот предмет создала и сохранила, он сочетает его со своим трудом и присоединяет к нему нечто принадлежащее лично ему и тем самым делает его своей собственностью. Так как он выводит этот предмет из того состояния общего владения, в которое его поместила природа, то благодаря своему труду он присоединяет к нему что-то такое, что исключает общее право других людей»²⁴.

Хотя английская классическая политэкономия сама создала трудовую теорию стоимости и превратила частную собственность из простого, чистого объекта в человеческий труд, она все равно объявила ее состоявшимся фактом, а ее предпосылкой назвала дифференциацию капитала, земли и труда. Английские классические политэкономы рассматривали труд всего лишь как средство к существованию, подразделяли добавленную стоимость материалов на прибыль и земельную ренту, воспринимали заработную плату как рациональный, естественный метод распределения, способствующий росту национального богатства. Они не вдавались в вопрос о том, чей труд порождает частную собственность, но видели в ней предпосылку и ставили свой интерес в качестве основы взаимосвязи между зарплатой и капиталистической прибылью.

В отличие от них Маркс направляет усилия на установление истоков частной собственности. В качестве теоретической и методической базы он, еще до полноценного создания своего материалистического метода и закона диалектического движения производительных сил и производственных отношений, использует доктрину отчужденного труда. Маркс рассматривает частную собственность как историческое явление, своего рода отчуждение, и считает, что «к частной собственности мы приходим посредством анализа понятия отчужденного труда, то есть отчужденного человека, отчужденной жизни» (1974. Т. 42. С. 97). В результате этих исследований он и пришел от отчуждения к отчужденному труду.

Величайшим достижением английской классической политэкономии – начиная с ее основателя Уильяма Петти и заканчивая ее завершителем, Давидом Рикардо, – становится создание трудовой теории стоимости. Рикардо преодолевает непоследовательность и спутанность, присущие ее вариантам у Петти и Адама Смита, и дает четкое и прозрачное определение постулату об обусловленности рабочего времени стоимостью товара. Однако после его смерти в 1823 г. последователи вульгаризируют эту теорию, а утопические социалисты используют ее для получения выводов в пользу рабочих: поскольку стоимость создается трудом, то все товары должны отходить в распоряжение трудящихся. Так, английский утопический социалист Джон Фрэнсис Брей замечает: «Только труд создает стоимость. Каждый человек имеет неоспоримое право на все то, что может доставить ему его честный труд. Присваивая себе плоды своего труда, он не совершает никакой несправедливости по отношению к другим людям, так как нисколько не нарушает их права действовать таким же образом. Все понятия о высших и низших, о хозяине и наемном рабочем порождены пренебрежением к основным принципам и возникшим отсюда неравенством имуществ»²⁵. Поэтому Брей считает, что «при справедливой системе обмена стоимость всех продуктов определялась бы полной совокупностью издержек их производства, и равные стоимости всегда обменивались бы на равные стоимости». А отношения рабочего и капиталиста нарушают трудовую теорию стоимости, «вся сделка между рабочим и капиталистом оказывается простой комедией: в действительности это по большей части не что иное, как бесстыдный, хотя и узаконенный, грабеж»²⁶. Усердие, с каким эта теория применялась с утопически-социалистических позиций, вызвало протест деятелей правого толка. К примеру, Джон Казенов в 1832 г. декларировал: «Доктрина о том, что труд является единственным источником богатства – опасна, поскольку она неверна и, к несчастью, служит идеологической опорой для тех, кто провозглашает все имущество собственностью рабочего класса, а получение доли другими, – ограблением и обманом рабочих»²⁷.

Маркс не только не соглашается с попытками выводить из трудовой теории стоимости заключения, выгодные для рабочих, но и критикует ее. Он считает, что хотя ее отправным пунктом и является положение о труде как истинном духе производства, она оставляет трудящегося ни с чем, а собственнику дает все. По этой причине Маркс старается раскрыть отчужденный характер труда.

Критикуя трудовую теорию стоимости, он, конечно же, не отрицает некой связи, существующей между производственными расходами и стоимостью, но не соглашается с тем, как Рикардо оставил в стороне конкуренцию и взаимоотношения между спросом и предложением, сделав затраты на производство единственным ценоформирующим фактором. По его мнению, это была недопустимая абстракция. В своих комментариях к идеям Милля о том, что стоимость валюты (золота и серебра) регулируется в зависимости от производственных затрат так же, как и в случае с другими товарами, Маркс подчеркивает: «Милль – как и вообще школа Рикардо – совершает ту ошибку, что формулирует абстрактный закон, не учитывая изменения и постоянного упразднения этого закона, благодаря чему он только и осуществляется. Если постоянным законом является, например, то, что издержки производства в конечном счете – или, вернее, при спорадически, случайно устанавливающемся соответствии спроса и предложения – определяют цену (стоимость), то столь же постоянным законом является и то, что такого соответствия нет и что, следовательно, стоимость и издержки производства не находятся в необходимом отношении друг к другу. Спрос и предложение соответствуют друг другу лишь какое-то время, вследствие предшествующих колебаний спроса и предложения, вследствие несоответствия между издержками производства и меновой стоимостью; это колебание и это несоответствие вновь наступают вслед за установившимся на какое-то время соответствием. Это действительное движение, лишь абстрактным, случайным и односторонним моментом которого является указанный закон, превращается новейшими политэкономами в акциденцию, в нечто несущественное» (1974. Т. 42. С. 17). Маркс ставит серьезный акцент на влиянии отношений спроса и предложения, а также конкуренции, на цену. Существенно его внимание к условиям, при которых действуют те или иные закономерности. При этом он делает вывод об отсутствии неизбежной взаимосвязи между производственными расходами и общей стоимостью, которая трансформируется в рыночную под воздействием различных факторов. Маркс приходит к заключению, что данная трудовая теория возводит абстрактное, случайное и фрагментарное до уровня закона. Таким образом, он выступает против ее самых основополагающих принципов.

Кроме того, он основательно вскрывает внутреннее противоречие этой теории, по которой получается, что все результаты труда принадлежат рабочим, но фактически пролетариат получает в виде зарплаты их минимальную часть, необходимую для существования. Ее дают трудящимся как рабочим, но не как людям, она направлена на их воспроизводство в качестве рабочей силы, а не человеческого рода. Все произведенное – это труд омертвленный, а капитал – накопленный, поэтому всякая вещь покупается за него. Впрочем, в действительности труда рабочих никогда не хватит, чтобы оплатить все вещи, наоборот, это пролетарию постоянно приходится продавать себя. Это единственное, что используется для увеличения стоимости данного природой богатства, однако на практике большая часть произведенного товара присваивается в виде ренты или прибыли ленивыми землевладельцами и усердными капиталистами, которые только командуют трудящимися и нежатся в роскоши. Труд – единственная неизменная цена за товар, но в реальности нет ничего более случайного и подверженного влиянию спроса и предложения. Одним словом, между теорией стоимости, исходящей из труда, и тем, как она выступает в защиту интересов буржуазии, существует фундаментальное противоречие. Принципы этой теории расходятся с действительностью. Поэтому социализм, основывающийся на этой теории, может быть лишь утопическим. Фактически, вопрос состоит не в том, чтобы установить количественное отношение труда к стоимости, а в анализе его отчужденного характера. В противоречие вступают труд, созидающий всю продукцию, и положение трудящегося, то есть отчужденный труд противостоит самому себе. Можно сказать, что трудовая теория стоимости, разработанная буржуазной классической политэкономией, отдает собственникам все, тогда как Маркс в своей концепции отчужденного труда пытается проследить истоки бедности пролетариев и обосновывает интересы рабочего класса.

По его мнению, во всей буржуазной политической экономии только Смит, Сэй и Рикардо были теми учеными, которые делали эту науку полноценнее, реалистичнее и все активнее и осознаннее развивали ее на поприще человеческого отчуждения.

В соответствии с ней безземельный рабочий-бессеребренник рассматривается всего лишь как трудящийся, а не как человек. Его минимальный и единственный доход, в котором он нуждается, должен позволять покрывать расходы на его жизнь (в то время, пока он трудится) и содержание его семьи. В глазах буржуазных экономистов пролетарий – не более чем трудящееся животное, скот с самыми базовыми плотскими потребностями. Значимость определенной денежной суммы определяется не тем, сколько на нее можно прокормить рабочих, а какую прибыль она принесет.

Разбирая подход Рикардо к валовому и чистому доходу, Маркс резко критикует презрительное отношение к пролетариям, проявляемое со стороны буржуазной политической экономии. Английский ученый относит заработную плату к расходам на производство, то есть к статье затрат; смысл имеет только увеличение чистого дохода – ренты и прибыли. Уменьшение числа рабочих как раз ведет к нему, что является благом для государства. В этом четко прослеживается враждебность к трудящимся. Маркс подчеркивает: «Поскольку политическая экономия отрицает всякое значение валового дохода, то есть объема производства и потребления без учета излишков, она отвергает весь смысл самой жизни, и потому в своей абстракции впадает в фарисейство. Следовательно, можно откровенно заявить:

1. Политическая экономия беспокоится вовсе не о государственных интересах, не о человеке, а только лишь о чистом доходе, прибыли и ренте, которые и есть конечная цель государства.

2. Человеческая жизнь ничего не стоит.

3. Стоимость рабочего класса – это, попросту говоря, необходимые затраты на производство, рабочих нанимают единственно для получения чистого дохода, то есть ради прибыли капиталиста и ренты земельного собственника. Трудящийся неизменно и неизбежно остается рабочим механизмом, и достаточно будет того, чтобы выделять требуемую сумму на поддержание его функционирования»²⁸.

Маркс также осуждает невнимание Рикардо ко всему случайному и действительному. По его мнению, отношение к экономическому закону как к значению, выводимому из среднего арифметического, затмевает человека: рикардисты нивелируют действительные жизненные обстоятельства человека и делают упор на абстрактное движение материи, в результате чего реальный материальный процесс, происходящий с частной собственностью, превращается в общую, абстрактную формулу. Поэтому Маркс заявляет: «Среднее арифметическое – настоящее оскорбление, очернение человека». И далее: «Рикардо интересуется общими законами. А то, как эти законы осуществляются, приведут ли они к разорению миллионов человек, с точки зрения самих законов и политических экономистов не имеет никакого значения»²⁹. Эта же позиция выражена в марксовом заключении о враждебности трудовой теории стоимости по отношению к человеку, о том, как она, якобы признавая человека (его труд), на деле полностью отрицает его.

По мнению Маркса, буржуазная политическая экономия в целом противопоставлена человеку. Он резюмирует, что в ней нет места человеческой природе – там обосновалась нечеловеч-ность. Однако в этом нет ее (и тем более Рикардо) ошибки. Эта дисциплина представляет собой научную исповедь капиталистов, отражение современной капиталистической промышленности в их сознании, поэтому чем она правдивее и полнее, тем упорнее отстаивает естественность и разумность человеческого отчуждения.

Маркс выдвигает концепцию отчужденного труда в ходе критики буржуазной политэкономии – назло ее фундаментальным установкам, методам и выводам. Он считает, что, в отличие от классической политэкономической школы, современные экономические исследователи не должны исходить из неизменности системы частной собственности, разделения капитала, земельной собственности и труда, тем самым скрывая отчуждение. Напротив, необходимо «осмыслить существенную взаимосвязь между частной собственностью, корыстолюбием, отделением друг от друга труда, капитала и земельной собственности, между обменом и конкуренцией, между стоимостью человека и его обесценением, между монополией и конкуренцией и т. д., между всем этим отчуждением и денежной системой» (1974. Т. 42. С. 87).

Современные экономические теории и методы не допускают интерпретации (как в классической политэкономической традиции) всех экономических явлений с точки зрения войны (то есть конкуренции) между корыстолюбцами и скупцами. В отличие от классических политэкономов Маркс в то время плотно занимается проблемами частной собственности и отчужденного труда и разъясняет с помощью них все категории политэкономии, видит в них конкретное, раскрывшееся проявление торговли, конкуренции, капитала, денег.

Следовательно, как только Маркс от надстройки углубляется в экономический базис, переключается на анализ гражданского общества и критику буржуазной политической экономии, то он неизбежно переходит от отчуждения к отчужденному труду. Это играет решающее значение. Он преодолевает подход, согласно которому труд изучается только с точки зрения количественной определенности, углубленно анализирует природу труда и приобретает множество ценных знаний об особенностях капиталистического способа производства и борьбы буржуазии с пролетариатом. Однако концепция отчужденного труда – не научная форма. Она все еще включает в себя элементы фейербаховского гуманизма и не способна быть теоретико-методической основой всей политэкономической науки, что и подтверждается развитием философской мысли после Маркса.

Человек – субъект общественной связи. Истинное и отчужденное общество

Мы уже говорили, что в том, как западноевропейские гуманистические веяния развились во французский материализм XVIII в., безусловно, существует одно противоречие: с одной стороны, он унаследовал традиции гуманизма, признавая человека истоком и конечной целью, сформулировал доктрину о свободе, равенстве и человеколюбии, основывающуюся на его правах. С другой – в рамках французских материалистических учений развился механицизм, была отвергнута доминирующая роль людей, а декартово суждение о животном как о механизме расширилось до теории о том, что человек тоже является механизмом. Заслуга учения немецкой классической философии об отчуждении состояла в том, что в нем было восстановлено главенствующее положение человека, хотя и в идеалистической форме. Однако только Марксу удалось решить проблему человеческой сущности.

В «Конспекте книги Джеймса Милля “Основы политической экономии”» (далее – «Конспект») Маркс, рассуждая об отчуждении, отмечает, что человек есть «субъект общественной связи», и подчеркивает: человек, о котором он говорит, – не понятие, не абстракция, игнорирующая реальную личность, а «действительный, живой, особенный индивид» (1974. Т. 42. С. 119). В отрыве от него так называемого человека не существует.

По мнению Маркса, действительные индивиды – не одинокие и изолированные, а «тотальные существа», или, говоря фейербаховским языком, родовые. Однако Фейербах, считая таковым человека, а включенность в коллектив, в человеческую интеграцию – его единственно реальной сущностью, заостряет внимание на нуждах полов. Маркс в этом плане рассматривает человека как тотальное существо и делает упор на потребности людей в трудовых плодах друг друга, то есть на взаимодополняемости человеческой деятельности и ее продуктов в процессе производства. Производственная деятельность общественна по характеру. Так, Маркс указывает: «Обмен – как человеческой деятельностью внутри самого производства, так и человеческими продуктами – равнозначен родовой деятельности и родовому духу, действительным, осознанным и истинным бытием которых является общественная деятельность и общественное наслаждение» (1974. Т. 42. С. 23).

Поскольку человек – это тотальное (или родовое) существо, то Маркс замечает: «Человеческая сущность является истинной общественной связью людей» (1974. Т. 42. С. 23). Следует обратить внимание, что здесь он делает акцент на связи человеческой, общественной, а не естественной, то есть обусловленной биологическим видом человека. Марксу удается преодолеть ограниченность фейербаховских воззрений на человека как на природный вид, как абстракцию общевидовых особенностей, и сосредоточиться на общественных отношениях. С точки зрения природных свойств человек формально представляет собой вид, но фактически он является изолированным индивидом. В плане общественных отношений мы имеем дело с индивидами, но в действительности перед нами общность, социальные существа, потому что ни одна отдельно взятая особь не способна существовать вне общества. Таким образом, если в сочинении «К критике гегелевской философии права» Маркс заостряет внимание на особой общественной природе человека с позиций взаимосвязи между людьми и государством, то в данном случае он уже переключается на производство и утверждает, что человеческая сущность заключена в общественной связи, возникающей в ходе производства и обмена.

Таким образом, истинная общественная связь людей по Марксу – это не чисто эмоциональные и идеальные, а самые что ни на есть реальные, объективные отношения. Они формируются в ходе активной реализации людьми своей общественной природы, предпринимаемой ими в целях удовлетворения своих материальных потребностей. Маркс отмечает: «Истинная общественная связь возникает не вследствие рефлексии: она выступает как продукт нужды и эгоизма индивидов, то есть как непосредственный продукт деятельного осуществления индивидами своего собственного бытия» (1974. Т. 42. С. 24). Такие формулировки, как «эгоизм», в данном случае неточны и не связаны с моралью, но общий смысл остается ясным: общественная связь формируется в процессе производства, человеческой деятельности.

Рассматривая действительного человека в качестве индивида, Маркс подчеркивает, что общественная связь создается в ходе производства, а человеческая природа – социальна. По сравнению с теориями Гегеля и Фейербаха, такую позицию Маркса можно считать большим шагом вперед. Гегель полагал субъектом отчуждения абсолютную идею. Фейербах – человека как природное существо, оторванное от конкретных исторических условий и производственных отношений. Наравне с ними обоснование действительного человека Марксом относится к ключевым моментам перехода от идеализма к старому материализму и в конечном счете к историческому материализму.

Положение о действительном человеке как субъекте не является простым абстрактным высказыванием, это конкретное единство диверсифицированности объективного исторического процесса, воспроизведенного в мышлении. Его научный уровень определяется уровнем изучения самих законов истории, ее объектов и субъектов. В то время Марксу пока не удается выйти на такой уровень, что весьма заметно в его подходе к взаимоотношениям между человеческой сущностью и производством.

Еще не сформировав собственной идеологии, в своих теоретических воззрениях он остается далек от полноты и завершенности. Его теория противоречива. С одной стороны, Маркс отмечает, что сущность человека складывается в ходе активного производства продукции, отвечающей человеческим нуждам. С другой – использует ее как критерий: «Наше производство было бы в такой же мере зеркалом, отражающим нашу сущность» (1974. Т. 42. С. 36). Такая постановка вопроса резко отличается от впоследствии выдвинутого Марксом тезиса о человеческой сущности, которая составляет в своей действительности всю совокупность социальных отношений.

Общественная связь объективна и неизбежна, ее существование не определяется человеческой волей. Маркс подчеркивает это: «От человека не зависит, быть или не быть этой общественной связи» (1974. Т. 42. С. 24). Однако ее характер и конечная форма (отчужденная или человеческая) обусловлены степенью, в которой она согласуется с человеческой сущностью.

Что есть отчужденное общество? По словам Маркса, «до тех пор, пока человек не признает себя в качестве человека и поэтому не организует мир по-человечески, эта общественная связь выступает в форме отчуждения». Следовательно, отчужденным является общество, в котором человек становится «отчужденным от своей собственной сущности» (1974. Т. 42. С. 28).

В отчужденном обществе «не человеческая сущность образует связь наших производств друг для друга» (1974. Т. 42. С. 33). Производство носит явный утилитарный характер, его цель – присвоение. Каждый производит для себя, а не для другого. То, что производит один, не связано напрямую с другим. Каждый видит в собственной продукции только свой овеществленный личный интерес и ничего более. Таким образом, производство здесь не служит человеку и обществу.

В конечном счете оно существует только для удовлетворения нужд. Продукт обязательно должен быть употреблен. Продукция производителя по определению является объектом потребности и желания другого человека. Однако то, что кто-то нуждается в продукте, не дает ему права распоряжаться им. Продукт не признает чужой потребности, равно как и человеческой природы, его признание распространяется лишь на другой продукт. Вследствие этого единственно верным считается только вещное, а не человеческое право. Так, продукты присваиваются посредством обмена. Человеческие связи и общение осуществляются через вещи, подавляются отношениями между ними. Сначала отдай и только потом бери – таков нерушимый принцип. По поводу этого Маркс замечал: «Единственно понятный язык, на котором мы говорим друг с другом, – это наши предметы в их отношениях друг к другу. Человеческого языка мы не поняли бы, и он остался бы недейственным; одной стороной он ощущался бы и сознавался бы как просьба, как мольба и потому как унижение и вследствие этого применялся бы с чувством стыда и отверженности, а другой стороной он воспринимался бы и отвергался бы как бесстыдство или сумасбродство. Мы взаимно до такой степени отчуждены от человеческой сущности, что непосредственный язык этой сущности представляется нам оскорблением человеческого достоинства, и наоборот, отчужденный язык вещных стоимостей представляется чем-то таким, что вполне соответствует законному, уверенному в себе и признающему самое себя человеческому достоинству» (1974. Т. 42. С. 35).

Таким образом, человек опустился до уровня материального орудия, средства. Для того чтобы завладеть чужим товаром, он должен сначала произвести собственный и наоборот. Люди рассматривают друг друга как инструмент и средство для производства того, в чем они нуждаются. В результате происходит обесценивание человека. Его ценность заключается уже не в самом человеке, а в том, чем он владеет: «Наша взаимная ценность есть для нас стоимость имеющихся у каждого из нас предметов. Следовательно, сам человек у нас представляет для другого человека нечто лишенное ценности» (1974. Т. 42. С. 35).

В отчужденном обществе не существует истинных человеческих отношений, есть лишь отношения между собственниками. Именно это специфическое обладание частной собственностью разделяет и объединяет людей. Всякий может приобрести особую собственность другого человека, только если откажется от своей. Возникающую при этом между двумя собственниками связь инициируют не люди, а специфическое свойство вещи, которой они владеют. Подтверждая свое право на нее, люди в то же время передают друг другу ее часть. Поэтому в таком обществе социальная связь двух собственников является следствием взаимного отчуждения частной собственности. Отчужденное имущество, которое люди присваивают себе, забирая его у других, – это результат чужого труда, а их собственный продукт отрывается от них и переходит во владение других лиц. Таким образом, каждый человек предстает как символ иной частной собственности, а отношения между людьми предстают в отчужденной форме вещных отношений.

Маркс сопоставил такое общество с истинным в его представлении. В «Конспекте» он философски резюмирует его особенности: «Человек отчужден от самого себя и общество этого отчужденного человека есть карикатура на его действительную общественную связь, на его истинную родовую жизнь; его деятельность оказывается в силу этого мукой, его собственное творение – чуждой ему силой, его богатство – его бедностью, сущностная связь, соединяющая его с другим человеком, – несущественной связью и, напротив, его оторванность от другого человека оказывается его истинным бытием; его жизнь оказывается принесением в жертву его жизни, осуществление его сущности оказывается недействительностью его жизни, его производство – производством его небытия, его власть над предметом оказывается властью предмета над ним, а сам он, властелин своего творения, оказывается рабом этого творения» (1974. Т. 42. С. 24).

Маркс критикует буржуазную политэкономию, потому что видит в ней апологию отчужденного общества, признанного здесь за норму. Эта наука рассматривает общественную связь людей и их родовую жизнь с точки зрения обмена и торговли. По ней человек от природы является собственником, а общество всегда было торговым. К примеру, Дестют де Траси считал, что общество – это ряд взаимных обменов. Адам Смит говорил: «Общество есть торговое общество. Каждый из его членов является торговцем» (1974. Т. 42. С. 27). Поэтому Маркс осуждает буржуазных политэкономистов за то, что они превратили отношения между людьми в вещные и, используя последние в качестве отправной точки, «эту отчужденную форму социального общения фиксировали в качестве существенной и изначальной и в качестве соответствующей человеческому предназначению» (1974. Т. 42. С. 24).

Если в отчужденном обществе нет места человеческой сущности, то в истинном все ей соответствует и организуется по образу и подобию человека и в наивысшей форме воплощает его характер как общественного существа. В нем человеческие связи больше не принимают форму денег, обмена, торговли; товар, принадлежащий одному, перестает быть силой, властвующей над ним самим и другими, символом эквивалента и начинает удовлетворять потребности общества как такового. Природа человека становится той связью, благодаря которой люди производят друг для друга: «Отчужденный язык вещных стоимостей» вымещается «человеческим». В «Конспекте» Маркс философски высказывается по поводу истинного общества: «Предположим, что мы производили бы как люди. В таком случае каждый из нас в процессе своего производства двояким образом утверждал бы и самого себя и другого: 1) Я в моем производстве опредмечивал бы мою индивидуальность, ее своеобразие, и поэтому во время деятельности я наслаждался бы индивидуальным проявлением жизни, а в созерцании от произведенного предмета испытывал бы индивидуальную радость от сознания того, что моя личность выступает как предметная, чувственно созерцаемая и потому находящаяся вне всяких сомнений сила. 2) В твоем пользовании моим продуктом или твоем потреблении его я бы непосредственно испытывал сознание того, что моим трудом удовлетворена человеческая потребность, следовательно, опредмечена человеческая сущность, и что поэтому создан предмет, соответствующий потребности другого человеческого существа. 3) Я был бы для тебя посредником между тобою и родом и сознавался бы и воспринимался бы тобою как дополнение твоей собственной сущности, как неотъемлемая часть тебя самого, – и тем самым я сознавал бы самого себя утверждаемым в твоем мышлении и в твоей любви. 4) В моем индивидуальном проявлении жизни я непосредственно создавал бы твое жизненное проявление, и, следовательно, в моей индивидуальной деятельности я непосредственно утверждал бы и осуществлял бы мою истинную сущность, мою человеческую, мою общественную сущность» (1974. Т. 42. С. 36).

В рассуждениях Маркса на эту тему содержится множество серьезных мыслей, в частности, о временном, историческом характере отчуждения, о том, что в условиях частной собственности человеческие отношения выражаются в форме вещных связей, что в истинном обществе целью производства является удовлетворение потребности. Таким образом, здесь еще в нечетких философских терминах выражено гениальное предположение о противостоянии двух общественных систем – капиталистической и социалистической. Однако в части оснований и методов это рассуждение еще не совсем научно и несет на себе заметный отпечаток фейербаховского гуманизма. На этом этапе Маркс еще не подозревал, что это не человеческая сущность опредмечивается в виде общественных отношений, а наоборот, отношения формируют сущность. С точки зрения производительных сил каждой эпохи любые социальные взаимосвязи – как отчужденные от природы человека, так и единые с ней, – возникают и существуют на рациональных основаниях. Разделение общества на отчужденные и истинные на основании критерия человеческой сущности не позволяет определить его научно и может легко уйти в область моральных порицаний.

Отчуждение при труде ради заработка. О деньгах и кредитах

В «Конспекте» Маркс дает предварительную характеристику отчужденному труду. На это сочинение, а также на первую рукопись из цикла «Экономическо-философские рукописи 1844 г.» (далее – «Рукописи») существуют разные точки зрения. Однако «Конспект» по содержанию главным образом представляет анализ в области производства всеобщих товаров (так называемый труд ради заработка) – в частности, исследование отчуждения труда, возникающего при переходе от натурального хозяйства к товарному производству. Здесь, как и в «Рукописях», затрагиваются отношения труда и капитала после того, как производство всеобщих товаров перерастает в капиталистическое производство, однако внимание на этом не заостряется. В «Рукописях», в отличие от «Конспекта», главная роль в описании отчужденного труда отводится буржуазии и пролетариату. С точки зрения истории и логики «Конспект» идет в одной связке с «Рукописями», он стал источником и теоретической подготовкой к их созданию.

В «Конспекте» Маркс часто пересказывает воззрения Джеймса Милля, но помещает их в теорию об отчужденном труде, который рассматривает как исторический процесс, постепенно развивающийся в ходе товарного производства и обмена.

Он считает, что в диком, неразвитом состоянии человек берет за производственный критерий объем своих непосредственных потребностей, то есть производит то, что напрямую удовлетворяет его нужды. Сверх прямой потребности люди ничего не производят, довольствуясь только непосредственно необходимым. Однако этот взгляд неполноценен. В действительности производственные

объемы определяет не спрос, который становится низким вследствие отсталости производства, хотя и оно обязательно испытывает на себе его обратное влияние. Однако в данном случае важен вопрос не о том, как диалектически проанализировать эти отношения, а о том, как Маркс изучает их с точки зрения отчуждения. Он считает, что когда спрос и предложение равны, непосредственной целью производства становится удовлетворение собственных потребностей, обмен товарами прекращается, вследствие чего исчезает отчуждение, при котором продукция трудящегося отрывается от него самого.

После появления прибавочного продукта ситуация начинает меняться. Хотя в грубой форме отчужденной частной собственности, то есть случайном обмене товара на товар, труд и является непосредственным жизненным источником трудящегося, его активной реализацией как индивида, излишки своей продукции он обменивает при этом на такие же у других людей. Получается, что через обмен труд частично становится источником дохода, что порождает трансформацию целей и природы трудящегося. Результаты труда перестают существовать только для удовлетворения нужд самого производителя, они «производятся как стоимость, как меновая стоимость, как эквивалент» (1974. Т. 42. С. 27). Формально прибавочный продукт производится, исходя из потребностей буржуазии и пролетариата, но фактически с помощью него и те, и другие присваивают чужую продукцию, стараясь завладеть как можно большим ее количеством.

Маркс видит в обмене общественные отношения, связь, но не между людьми, а между частной собственностью, в отношении которой происходит взаимное отчуждение. Взаимодополнение и взаимоудовлетворение, возникающие в результате такого обмена – не более чем фикция. Обмениваясь, люди грабят и обманывают друг друга. Поэтому Маркс подчеркивает, что общественная связь, проявляющаяся в виде бартерного обмена, противоположна истинной общественной связи. Он отмечает: «Обмен, или меновая торговля, есть <… > общественный, родовой акт, общественная связь, социальное общение и интеграция людей в рамках частной собственности и потому – внешний, отчужденный родовой акт.

Именно поэтому он и выступает как меновая торговля. В силу этого он вместе с тем является также и противоположностью общественному отношению» (1974. Т. 42. С. 26).

Если в случае взаимного обмена прибавочным продуктом отчуждение произошло только частично, то труд ради заработка – это уже полностью отчужденный труд.

Он служит не удовлетворению потребностей и не случайному обмену, а является производственной деятельностью, цель которой – осуществление обмена. Переход к труду ради заработка неизбежен. Нужды индивида многоплановы, а то, что он производит, – односторонне. Индивид не способен произвести все необходимое для себя, поэтому человеческий труд все больше и больше осуществляется ради заработка. Посредством продажи собственной продукции человек начинает добывать средства к существованию. Маркс в первую очередь изучает отчуждение, присущее именно такому роду труда. Он говорит: «В труде ради заработка заключено: 1) отчуждение и случайность труда по отношению к трудящемуся субъекту; 2) отчуждение и случайность труда по отношению к его предмету; 3) то, что назначение рабочего определяется потребностями общества, которые, однако, ему чужды, которым он вынужден подчиняться в силу эгоистической потребности, в силу нужды и которые для него имеют значение только как источника удовлетворения его непосредственных нужд, как и он сам имеет для общества значение только раба потребностей общества; 4) то, что для рабочего сохранение его индивидуального бытия выступает как цель его деятельности, а его действительная работа имеет для него значение только средства; так что он живет только для того, чтобы добывать себе жизненные средства» (1974. Т. 42. С. 27). Аспекты, которые Маркс здесь анализирует, связаны с четырьмя положениями об отчужденном труде, приведенными в «Рукописях», но вместе с тем отличаются от них. Они едины в базовых установках – воззрениях на труд, который является для человека свободным проявлением жизни, истинной, деятельной собственностью, наслаждением жизнью. Если его осуществляют ради заработка, он становится формой отчуждения, так как в нем не реализуются человеческие природные дарования и духовные стремления: он служит выживанию, получению средств к существованию. Труд ради заработка проистекает не из внутренней необходимости (врожденной любви к труду), а из случайных внешних потребностей (выживания). Поэтому для трудящегося он – не самонаслаждение, а мука. Эти идеи позже получили развитие в «Рукописях», однако там Маркс уже не делает упор на анализе противостояния между индивидом и обществом, формирующегося как результат товарного производства и обмена. В «Конспекте» описано, как индивид попадает в рабство к общественным нуждам (они, а не таланты и склонности трудящегося, определяют то, какой труд он выбирает и что производит), которые теперь становятся средством его существования. В «Рукописях» Маркс уже фокусируется на вскрытии антагонистических отношений пролетариев и капиталистов, на факте присвоения вторыми результатов труда первых.

В его рассуждениях об отчужденном труде ради заработка четко прослеживается влияние фейербаховского гуманизма: общественная связь, формирующаяся под воздействием товарного производства и обмена, противопоставлена человеческой природе. Однако их положительная сторона проявляется в том, что Маркс применяет диалектический метод для исследования экономического развития, описывает процесс перехода от натурального хозяйства к производству всеобщих товаров, а затем – к капиталистическому товарному производству. Кроме того, он рассматривает историческое развитие экономического отчуждения в процессе товарного производства и обмена, которые, в свою очередь, базируются на системе частной собственности. Таким образом, Маркс фактически стремится проследить истоки отчужденного труда.

Его концепция – теоретико-методическая основа, от которой он в то время отталкивался, изучая политическую экономию. Особенности этой философии проявляются в анализе денег и кредитов, предпринятом им в «Конспекте».

Маркс дает высокую оценку взгляду Джеймса Милля на деньги как на средство расчета, полагая, что тот очень удачно выражает всю суть явления в пределах одного понятия. Однако немецкий философ, не удовлетворившись таким подходом полностью, выводит из него отчуждение. По его мнению, сущность денег заключается, прежде всего, не в том, что с их помощью передается собственность, а в том, что они опосредуют человеческую продукцию. Когда деньги выступают посредником, это говорит о том, что труд и продукция людей предназначены не для удовлетворения потребности, а для финансовой выручки, и что деятельность общества превращается в денежный атрибут. Человеческие желания, действия и отношения с другими людьми попадают во власть денег, которые обретают статус настоящего божества. Именно это имел в виду Маркс, когда говорил, что в деньгах «обнаруживается всеобъемлющее господство отчужденной вещи над человеком» (1974. Т. 42. С. 28).

В отрывке из «Рукописей», в котором написано про деньги, Маркс придерживается той же позиции, что изложена выше, но дает ее в более развернутом виде. Он анализирует отчуждение с точки зрения денежных функций. В то время ему еще не удается всесторонне исследовать их многообразие. Он сосредотачивает свое внимание на функции денег как средстве обращения. С их помощью можно присвоить себе все что угодно; они превращают наши желания и потребности из замыслов в реальность. Без них человеческим желаниям никогда не суждено воплотиться. Потребность, подкрепленная деньгами, – осуществима, а та, в основе которой человеческая природа, – нет. Лишь они связывают потребность с требуемым, человеческую жизнь – со средствами к этой жизни. Таким образом, деньги, появившиеся изначально как средство (обмена), превратились в цель жизни человека, а обогащение – в жизненный ориентир. Свой конец есть у всего, кроме денег. Их мера – безмерность, количество – бесконечность.

Универсальная покупательная способность денег приводит к тому, что они переворачивают человеческие свойства и природные качества с ног на голову. Они способны превращать красоту в уродство, врага в друга, преданность в предательство, любовь в ненависть, зло в добро, раба в господина, глупость в ум и наоборот. Маркс отмечает: «Так как деньги, в качестве существующего и действующего понятия стоимости, смешивают и обменивают все вещи, то они представляют собой всеобщее смешение и подмену всех вещей, следовательно, мир навыворот, смешение и подмену всех природных и человеческих качеств» (1974. Т. 42. С. 150).

От анализа денег Маркс переходит к рассмотрению кредитов. Если посредническое действие финансов приводит человека к отчуждению, то, данные в долг, они, кажется, устраняют это отчуждение, возвращая доверительные отношения между людьми. Однако Маркс подчеркивает: «это лишь видимость преодоления отчуждения, возврата человека к самому себе и в силу этого к другому человеку»: в действительности кредит не только не снимает отчуждения, но и являет собой «гнусное и крайнее самоотчуждение» (1974. Т. 42. С. 21).

Богатые крайне редко ссужают бедных. Даже если такое случается, это не говорит о доверии между людьми. Для богача гарантией возврата долга выступают сама жизнь, способности и упорный труд бедняка. Смерть должника – наихудший исход для кредитора, поскольку она ведет к потере капитала и процентов. Поэтому в такой кредитной системе богач не рассматривает бедняка как человека, а оценивает его в деньгах. Точно также он дает взаймы другому богачу не оттого, что тот – человек, а потому что он богат и символизирует собой определенные имущественные ценности. Следовательно, кредит выступает посредником в обмене, теми же деньгами, только возведенными в совершенно идеальную форму.

Таким образом, деньги при кредитовании не исчезают, в них превращается сам индивид, заменяя собой в расчетах металлическую или бумажную валюту. Формально кредит возвращает средства расчета от их материальной формы к человеческой, но к человеку не как к таковому, а как к бытию того или иного капитала и процентов. Следовательно, в кредитных отношениях «материей, телом денежной души являются уже не деньги, не бумаги, а мое собственное личное бытие, моя плоть и кровь, моя общественная добродетель и репутация. Кредит вкладывает денежную стоимость уже не в деньги, а в человеческую плоть и в человеческое сердце» (1974. Т. 42. С. 22). Именно поэтому для подделки денег требуется материал, а чтобы получить обманом кредит, достаточно собственной личности. Человек превращает себя в подделку.

С точки зрения экономической науки произведенный Марксом анализ несет в себе немало серьезных идей. Маркс изучает отношения между частной собственностью, обменом и финансами, излагает вопрос о неизбежности порождения денег частной собственностью, рассматривает товарно-стоимостные отношения, определяет деньги «действительным существованием стоимости как стоимости» (1974. Т. 42. С. 19). Он также критикует монетаризм и взгляд на деньги, характерный для классической буржуазной политэкономии, полагая первый суеверием грубым, а второй – утонченным. Наконец, Маркс анализирует роль кредита в углублении антагонизма между собственниками и рабочими, между крупными и мелкими капиталистами. Однако поскольку он считает деньги и кредит отчуждением человеческой природы, то склоняется к их негативной оценке, не выясняя того положительного значения, которое имеют для развития общества товарное производство, обмен, деньги и кредиты.

Глава пятая
Всестороннее изложение концепции отчужденного труда. Отчуждение наемного труда

В «Рукописях» Маркс дает наиболее законченное описание концепции отчужденного труда. Кроме главы «Отчужденный труд», посвященной только этому вопросу, фактически во всем произведении, – от материалов первой рукописи о заработной плате, прибыли и ренте, до третьей, «Критики гегелевской диалектики и философии вообще», – эта проблема затрагивается или прямо, или косвенно. Можно с уверенностью сказать, что концепция отчужденного труда была той теоретико-методической базой, на которой Маркс в то время основывался в анализе общественных проблем и экономических явлений.

Однако в отличие от комментариев к «Основам политической экономии» Джеймса Милля «Рукописи» анализируют труд, который направлен не на производство всеобщих товаров, а именно – наемный, существующий в рамках капиталистической системы. Антагонизм буржуазии и пролетариата (труда и капитала) является ядром теории отчужденного труда. В «Рукописях», проанализировав зарплату, прибыль и земельную ренту, Маркс обобщенно рассматривает его различные определения, дает первоначальное объяснение его характеру и подразумеваемым им антагонистическим отношениям. В нем он стремится отыскать причины «обесчеловечивания» пролетариев в условиях капитализма.

Истоки бедности пролетариата – в наемном характере труда

Стремительное развитие производства, начавшееся с появления и утверждения капиталистического способа производства в качестве господствующего, не принесло всеобщей зажиточности, а породило крайне бедный рабочий класс. Пока в небо устремлялись высотки, множились и трущобы. В положении рабочего класса с наибольшей остротой и явственностью проявились все беды капиталистического общества. Ситуация, в которой он оказался, привлекла к себе внимание социалистов. Еще больше она взволновала Маркса и Энгельса.

Энгельс сосредоточился на практических исследованиях. Прибыв в ноябре 1842 г. из Германии в Англию, после двадцати одного месяца полевых наблюдений и личных контактов он собирает полноценный материал, подтвержденный официальными исследованиями, и предпринимает серьезный анализ положения английского пролетариата. По его собственному признанию, в книге «Положение рабочего класса в Англии» «изложено то, что» он «видел, слышал и читал» (1955. Т. 2. С. 239). Маркс же поначалу делает упор на философских размышлениях. В сочинении «К критике гегелевской философии права. Введение» он описывает положение немецкого пролетариата с помощью такого предельно философизированнного обобщения, как «полная утрата человека». В начале своего перехода от философских исследований к политэкономическим Маркс еще оставляет эту характеристику в качестве фундаментального принципа в изучении положения рабочего класса, однако уже стремится использовать для объяснения указанной проблемы теорию и фактологическую базу буржуазной политической экономии.

Буржуазная политэкономия сосредотачивала силы на обосновании преимуществ капиталистической частной собственности перед феодальной, игнорируя все негативные последствия капиталистического строя и оставаясь безразличной к нищете и горестям рабочего класса. Она рассматривала бедное существование рабочих как необходимое логичное условие укрепления национального благосостояния и поэтому интерпретировала ужасное положение пролетариата с выгодой для буржуазии. В связи с этим буржуазные политэкономисты делали акцент только на положительных аспектах труда, замалчивая негативные, скрывали вред, который рабочим наносило капиталистическое заводское производство. В отличие от них Маркс, утверждая позитивную роль труда, вместе с тем выдвигает теорию о его отчуждении. Поэтому эта теория, как она представлена в «Рукописях», тесно связана со стремлением немецкого философа познать трудовые особенности, а также настоящее и будущее рабочего класса в условиях капиталистического строя.

При капитализме труд отделен от капитала и земельной собственности. Это свидетельствует о нелегком положении трудящихся, ведь они могут жить лишь за счет труда, который к тому же становится односторонним вследствие его разделения. Эта дифференциация является отправной точкой для всех представителей буржуазной политической экономии, считающих, что прибыль производится капиталом, рента – земельной собственностью, а заработная плата – трудом, и тем самым скрывающей факт трудового отчуждения и дающей неверные представления об источниках прибыли и арендной платы. К тому времени Маркс еще не создал свою теорию прибавочной стоимости, и у него не было четкого указания на то, что из усилий рабочих создается не только заработная плата, но и прибыль, рента, проценты. Однако уже тогда он замечает, что разделение капитала, земельной ренты и труда смертельно для рабочего, потому что оно приводит к его полной зависимости от первых двух факторов. Только продавая себя, тот способен временно объединить труд с остальными средствами производства (капиталом и землей). Поэтому при капиталистическом строе он всегда остается товаром, «существование рабочего сводится к условиям существования любого другого товара» (1974. Т. 42. С. 48) и находится в абсолютной власти закона спроса и предложения. Жизнь пролетария определяется потребностями общества, которые, в свою очередь, обусловлены движением капитала и земельной собственности. Если спрос на труд рабочих намного превышает предложение, часть трудящихся обрекается на нищету или голодную смерть. Следовательно, рабочий не просто должен бороться за материальные средства к существованию, но добиваться работы, то есть сражаться за средства к труду и возможность трудиться.

Человек – это тот же товар, именно поэтому в силу экономических законов при капитализме он никогда не будет способен избавиться от бедности. К этому выводу Маркс приходит, проанализировав положение рабочих в разные периоды развития капиталистического производства.

Адам Смит не отрицал, что от упадка общественного богатства больше всех страдают рабочие. В результате уменьшения спроса возникает массовая безработица, заработные платы снижаются. Когда же общество процветает, и прирост богатства продолжается, зарплаты также непрерывно растут, а положение рабочих улучшается. С этой точки зрения причины бедности рабочих – не в их общественном положении и не в характере их труда, а в уровне производственного развития общества. Чем более развито общественное производство, тем богаче становятся пролетарии. Таким образом, буржуазию и пролетариат связывают общие интересы.

Маркс не согласен с этим мнением. Он считает, что хотя в обществе с растущим благосостоянием есть спрос на рабочих и больше предложений (а отсюда – рост зарплат), повышение заработной платы побуждает пролетариев к переработке. Чем больше они хотят получить, тем больше вынуждены жертвовать собой, отказываясь от какой бы то ни было свободы и рабски трудясь на службе у алчности. Прирост общественного богатства подразумевает увеличение накоплений капитала, при котором результаты труда рабочих все больше сосредотачиваются в руках капиталистов, и пролетарии начинают сильнее зависеть от капитала. Поэтому даже при самой благоприятной для них общественной обстановке они обречены на смерть от переработки и превращение в механизмы, рабов капитала. Следовательно, обнищание – это неотвратимая судьба рабочих. Маркс говорит об этом: «При движении общества по наклонной плоскости вниз – прогрессирующая нищета рабочего; при прогрессе общественного благосостояния – особый, сложный вид нищеты; в обществе, достигшем наибольшего благосостояния, – постоянная нищета» (1974. Т. 42. С. 51).

В подтверждение своих воззрений Маркс цитирует «Движение производства» Фридриха Шульца, «Разрешение проблемы народонаселения и пропитания» Чарльза Лаудона, «О нищете рабочих классов в Англии и во Франции» Евгения Бюре, «Новую теорию социальной и политической экономии, или Исследования об организации обществ» Константина Пекера и другие произведения.

Почему при капитализме рабочие неизбежно беднеют и теряют человечность? Отчего рост общественного богатства не способен изменить их положение к лучшему? Отвечая на это, Маркс обращается к анализу природы труда, отмечая: «При прогрессирующем состоянии общества гибель и обнищание рабочего есть продукт его труда и произведенного им богатства. Иными словами, нищета вытекает из сущности самого нынешнего труда» (1974. Т. 42. С. 53). По сути своей так называемый современный труд обладает капиталистическим наемным характером. Однако в «Рукописях» Маркс использует не это чисто экономическое понятие, а более философизированное – «отчужденный труд». Иначе говоря, только он заставляет человека создавать богатство для других, а для себя – бедность.

Далее немецкий философ переходит к анализу природы отчужденного труда, а от него – обратно к объяснению положения рабочего класса. Изучение труда он тесно связывает с исследованием трудящегося. Уже в работе «К критике гегелевской философии права», Маркс, рассматривая особенности классов гражданского общества, замечает: «Люди, лишенные всякой собственности, и сословие непосредственного труда, конкретного труда, в меньшей степени являются сословием в гражданском обществе, чем той почвой, на которой покоятся и движутся его круги» (1955. Т. 1. С. 311). В «Рукописях» в полной мере воплощается положение о непосредственном труде как о фундаментальной особенности рабочего класса. Чем глубже и обстоятельнее Маркс анализирует его положение, тем больше раскрывает вынужденный характер этого труда, ненавистный им, принудительность труда в капиталистической системе, тем четче показывает обстоятельства, в которых находится пролетариат. Исходя из этого, Маркс резко критикует подход буржуазной политэкономии, разделяющий труд и трудящегося. Буржуазные политэкономы изучают только труд, а трудящийся и его положение им безразличны. Они видят в нем лишь орудие производства. Философ подчеркивает: «Политическая экономия не рассматривает рабочего в безработное для него время, не рассматривает его как человека; это она предоставляет уголовной юстиции, врачам, религии, статистическим таблицам, политике и надзирателю за нищими» (1974. Т. 42. С. 54). И далее: «Политическая экономия не знает незанятого рабочего, не знает человека труда, поскольку он оказывается вне этой сферы трудовых отношений. Плут, мошенник, нищий, безработный; умирающий с голоду, нищенствующий и совершающий преступления человек труда, все это – фигуры, существующие не для политической экономии, а только для других глаз, для глаз врача, судьи, могильщика, надзирателя за бедными и т. д.; это призраки, витающие вне сферы политической экономии» (1974. Т. 42. С. 101). Движение от труда к трудящемуся становится не только воплощением четкого классового характера марксовой политэкономии, но и новым методом изучения положения трудящегося, исходящим из труда. Поначалу несовершенный, этот метод тем не менее предвосхищает, что именно труд станет ключом к пониманию истории.

Свободная осознанная деятельность – классовая природа человека. Истинный и отчужденный труд

Идеи об отчужденном труде появились у Маркса в результате перехода к политэкономическим исследованиям и их синтеза с немецкой спекулятивной философией. Они отличались от гегелевских и фейербаховских умозрительных доктрин об отчуждении, но все еще сохраняли в себе особенности теории отчуждения так, как она была сформулирована у классиков немецкой философии, а именно: с точки зрения противопоставления обесчеловеченной сущности субъекта самому человеку.

Эта теория тесно связана с проблемой субъектно-объектных отношений. Появляются вопросы о том, кто отчуждается (субъект) и во что (объект)? На основании первого можно выделить духовную, гуманистическую и трудовую теории отчуждения, а второго, связанного с проявлением и порождением отчуждения, – определить отношение конкретного философа к обществу и его знания о нем. Начиная с Гегеля и вплоть до Фейербаха мыслители увязывали отчуждение с субъектно-объектными отношениями. Гегель в «Феноменологии духа» описывает диалектическое движение, при котором объект расщепляется субъектом, а затем снимается и возвращается к объекту. Фейербах в «Сущности христианства» раскрывает религиозное отчуждение, основываясь на анализе того, как субъект опредмечивает собственную сущность в виде духа. Маркс выступает против превращения отчуждения в абстрактные взаимоотношения объекта и субъекта, но пока его концепция отчужденного труда не развилась в исторический взгляд на историю, он также объясняет отчуждение с точки зрения субъектно-объектных отношений. Он подчеркивает: «Человек удваивает себя уже не только интеллектуально, как это имеет место в сознании, но и реально, деятельно, и созерцает самого себя в созданном им мире» (1974. Т. 42. С. 94). Поэтому у каждой теории отчуждения есть соответствующая концепция сущности субъекта. В зависимости от изменений представлений о нем, об отчужденном человеке, совершалась эволюция мнений в этой области.

Гегелевская теория отчуждения пропитана духом объективного идеализма, что особенно проявляется в том, как он ставит на место субъекта отчуждения абсолютную идею. По мнению философа, субстанция и есть субъект. Абсолютная идея, не связанная с каким бы то ни было человеческим мышлением, является самостоятельной субстанцией; но она же – и субъект, единственная деятельная созидательная сила, в то время как объект, существующий лишь в качестве доказательства его существования, движим и пассивен.

Поэтому весь процесс возникновения и устранения отчуждения – это непрерывный круговорот, в котором абсолютная идея то опредмечивается, то вновь возвращается в исходную форму. Она же выступает и субъектом этого процесса, ведет его.

Основываясь на этом, немецкий философ усматривает в самосознании сущность человека. По утверждению Маркса, «человеческая сущность, человек для Гегеля равнозначны самосознанию. Поэтому всякое отчуждение человеческой сущности для него – не что иное, как отчуждение самосознания» (1974. Т. 42. С. 160). Именно поэтому всю беспорядочную действительность индивида он рассматривает как особую форму, обусловленность самосознания, в котором растворяется объективное отчуждение, действительно существующее в обществе с системой частной собственности.

В действительности сознание и самосознание человека – не две разные вещи. О первой мы говорим, когда имеем в виду знание субъекта о внешнем предмете, то есть осознаем вещи помимо себя. Если же объектом субъекта выступает сознание, то речь идет уже о самосознании. Таким образом, его сущность – тоже сознание, но такое, которое способно осознать самое себя. Обычное животное – неактивный, несознательный субъект. Ему присущи некая психическая деятельность или определенные элементы сознания, но самосознание у него отсутствует. Это характерная черта человека, но не сущность, определяющая его таким, как он есть, его отличие от других животных. Сообразно с этим умозаключением Маркс критикует Гегеля, говоря, что у последнего «отчуждение самосознания не рассматривается как выражение, как отражающееся в знании и мышлении выражение действительного отчуждения человеческой сущности. Напротив, действительное, являющееся реальным отчуждение есть по своему внутреннейшему скрытому – и раскрываемому только философией – существу не что иное, как проявление отчуждения подлинной человеческой сущности, самосознания» (1974. Т. 42. С. 160).

Фейербаховская гуманистическая теория отчуждения придерживается специфических взглядов на субъект и человеческую сущность. В противоположность Гегелю он делает субъектом не самосознание, а чувственное родовое существо, человека, от которого самосознание неотделимо, тем самым ставя вверх дном гегелевскую философию, которая и так изначально была перевернута с ног на голову. Однако фейербаховская теория отчуждения по-прежнему повествует об отчуждении и возврате человеческой сущности. По его мнению, человек представляет собой единство индивидуального и родового. Всякий действительный индивид – это не только телесное, эмпирическое, чувственное, но и родовое существо, не способное существовать независимо и изолированно от других. Индивиды нуждаются друг в друге, и поэтому каждому из них присуща общая природная абстракция, та родовая сущность, которая объединяет их множество. Поэтому фейербаховский род – это не общество, и его сущность заключается не в общественной, а в естественной природе человека. Так называемая духовная сущность есть не что иное, как отчуждение человеческой природы – саморазделение цельного человека-субъекта, то есть опредмечивание собственной сущности в виде независимой от человека духовной субстанции. Фейербаховский человек абстрактен, так как он представляет собой чисто чувственное существо, вырванное из конкретных исторических условий. Родовая сущность, о которой идет речь у Фейербаха, – также абстракция. В историческом понимании теория, основанная на таком человеке и такой сущности, все же относится к идеализму.

Теория отчужденного труда Маркса совершает огромный переворот во взглядах как на субъект, так и на человеческую сущность. В «Рукописях» он сосредотачивается на поиске действительного субъекта отчуждения. С этой точки зрения он подводит итог истории политической экономии. Несмотря на то, что тогда он отрицает присущую ей трудовую теорию стоимости, но именно из нее, берущей начало у физиократов и завершившейся у Рикардо, он выводит абстрактную философскую мысль о том, что труд становится сущностью субъекта богатства. По мнению Маркса, монетаризм и меркантилизм с их взглядом на частную собственность только как на вещь, опредмеченную сущность, занимаются фетишизмом. В действительности «субъективная сущность частной собственности, частная собственность как обособленная деятельность, как субъект, как личность, это – труд» (1974. Т. 42. С. 108). Однако английская политическая экономия не обнаружила истинный субъект, разделила труд и трудящегося и сосредоточилась лишь на исследовании первого.

Так, Гегель находит в труде человеческую сущность, но воспринимает его как деятельность абстрактного духа, философское мышление. Фейербах обнаруживает человека, но не понимает сущности труда. В отличие от них, в своих «Рукописях» Маркс полагает субъектом отчуждения не гегелевскую абсолютную идею, не фейербаховского естественного человека и не чисто экономический по форме труд вообще, а конкретного человека, трудящегося, занятого в материальном производстве. Маркс видит в таком труде отчуждение, а в нем – труд, а в отчужденном труде – самого трудящегося, которого ставит на место субъекта.

Однако чтобы объяснить отчуждение, по-прежнему остающееся теоретико-методической основой своих исследований, ему необходимо изучить сущность субъекта. В то время Маркс еще находится во власти этой традиции. Его посредником является человеческая сущность. Он описывает ее, разграничив человеческую и животную деятельность, после чего, проведя параллель между ней и наемным трудом при капитализме, противопоставляет истинный труд отчужденному.

В то время он изучает человека как вид и сосредотачивается на том, чтобы раскрыть свойство человеческого рода, его сущность. Маркс полагает, что «в характере жизнедеятельности заключается весь характер данного вида, его родовой характер» (1974. Т. 42. С. 93). В отличие от животного, которое неотделимо от своей жизнедеятельности и воплощает в ней все свои свойства, человек ведет осознанную, неинстинктивную деятельность. Его жизненные действия являются предметом его собственной воли и сознания, управляющего этой деятельностью. Поэтому Маркс пишет: «Свободная сознательная деятельность как раз и составляет родовой характер человека» (1974. Т. 42. С. 93). Концентрированное выражение такой деятельности – труд. Согласно своему свойству, он должен быть свободным и осознанным.

Его концепция, следуя спекулятивной традиции, объясняет отчуждение с точки зрения сущности субъекта и рассматривает капиталистический наемный труд как отчужденный и противоположный человеческой сущности. Однако, несмотря на это, она опирается на экономические реалии, а не на чистые логические выкладки. Маркс неоднократно подчеркивает, что берет за отправной пункт современный экономический факт: «К своим выводам я пришел путем вполне эмпирического анализа, основанного на добросовестном критическом изучении политической экономии» (1974. Т. 42. С. 43). Он не отделяет логический анализ от изучения экономической действительности: «Мы исходили из экономического факта – отчуждения рабочего и его продукции. Мы сформулировали понятие этого факта: отчужденный труд. Это понятие мы подвергли анализу. Мы анализировали, стало быть, лишь экономический факт» (1974. Т. 42. С. 95).

Какие же экономические реалии подвели Маркса к мысли об отчужденном труде? Прежде всего, это отношения, возникающие в условиях капиталистического строя между человеком и его продукцией и трудом, между рабочим и капиталистом.

Связь рабочего с тем, что он производит, является самой непосредственной и легко осязаемой объективной действительностью. В капиталистическом обществе трудящийся производит товары, но не обладает ими. Напротив, чем его продукция больше и чем выше ее качество, тем он беднее и ближе к превращению в дешевый товар. По этому поводу Маркс замечал: «Чем больше рабочий производит, тем меньше он может потреблять; чем больше ценностей он создает, тем больше сам он обесценивается и лишается достоинства; чем лучше оформлен его продукт, тем более изуродован рабочий; чем культурнее созданная им вещь, тем более похож на варвара он сам; чем могущественнее труд, тем немощнее рабочий; чем замысловатее выполняемая им работа, тем большему умственному опустошению и тем большему закабалению природой подвергается сам рабочий» (1974. Т. 42. С. 89).

Маркс обнаруживает, что взаимоотношения рабочего с собственным трудом – это отношения с чуждым предметом, так же как с духом в религии, где чем больше человек отдает, тем меньше он получает. При наемном труде все обстоит так же. Чем больше рабочий производит, чем могущественнее враждебный предметный мир, который он создает, тем беднее его внутренний мир, тем больше он обделен имущественно. Это свидетельствует о том, что продукция трудящегося, результаты его труда становятся чуждым ему существованием, той силой, которая не зависит от него и вступает с ним в антагонизм.

Впрочем, Маркс отмечает два аспекта в этих отношениях – опредмечивание и отчуждение. Первый является особенностью материального производства, единой для всех типов обществ, и заключается в том, что всякий товар создается в процессе трудовой деятельности и поэтому представляет собой зафиксированный в предмете овеществленный труд. Без овеществления труд немыслим, однако оно необязательно сопровождается отчуждением. Частная собственность – это связующее звено между опредмечиванием и отчуждением. В ее системе эти несвязанные процессы становятся сторонами одного производства. Овеществление труда представляет собой и ту силу, с помощью которой рабочий создает товары, творит множество внешних сущностей, и ту, самостоятельную, которая созидает противостоящее, чуждое ему. Это и есть отчуждение. Маркс подчеркивает эту обусловленность. Только «при тех порядках, которые предполагаются политической экономией», то есть в условиях частной собственности, «это осуществление труда, это его претворение в действительность выступает как выключение рабочего из действительности, опредмечивание выступает как утрата предмета и закабаление предметом, освоение предмета – как отчуждение» (1974. Т. 42. С. 88). Поэтому опредмечивание отличается от отчуждения: первое порождает последнее только при определенных условиях. В развитых западных капиталистических странах в ходе мощного развития производительных сил и научно-технического прогресса все сильнее обнажаются общественные пороки, безработица и упадок общественной морали. Главная причина этому – не опредмечивание и не производственное развитие, а сама система частной собственности.

Маркс начал изучать отчуждение с точки зрения продукции, то есть взаимоотношений между результатами труда и трудящимся, а затем перешел к труду, его отношениям с трудящимся. По мнению немецкого философа, отчуждение, возникающее при капитализме, выражается не только в произведенном продукте, но и в производственной деятельности. Продукция – результат жизни. Ее отчуждение есть не что иное, как итог отчуждения самого труда. Если бы рабочий не подвергался этому в ходе производственной деятельности, то он не отчуждался бы от результатов собственного труда. Таким образом, от анализа внешних отношений продукции и трудящегося Маркс перешел к рассмотрению взаимоотношений между собственно субъектом (трудящимся) и его трудом.

С точки зрения субъекта труд изначально присущ человеку и является воплощением особых человеческих творческих возможностей и свободы воли. Однако при наемной трудовой деятельности труд для рабочего превращается в нечто внешнее, не относящееся к его (человека) сущности. Рабочие трудятся не добровольно, а по принуждению. Это самопожертвование, самоистязание. Поэтому, трудясь, рабочий чувствует себя не счастливым, а несчастным. Он не способен свободно реализовать свои телесные и духовные силы, а лишь истощает свою плоть. В нерабочее время у него будто гора падает с плеч, а в рабочее он беспокоен и уныл.

По форме капиталистический наемный труд является свободным. Чтобы заставить рабочего трудиться, капиталист не пользуется палкой или силой политического принуждения. Рабочий не находится у него в личной зависимости и не принадлежит ему, как раб или крепостной хозяину. Однако фактически наемный труд несвободен. Это не прямое политическое, а косвенное экономическое принуждение, в котором закон вершит не палка, а голод. Не являясь собственностью одного капиталиста, рабочий принадлежит всему буржуазному сословию. Поэтому его труд происходит не из естественной приязни к труду, а из иных потребностей, то есть является средством к существованию. Как только нужда плоти или остальные формы принуждения исчезнут, люди сбегут от такого труда, как от чумы. Получается, что человек считает свободной только ту деятельность, которая связана с реализацией им своих животных функций – питания, утоления жажды и размножения. При осуществлении труда – истинной человеческой функции, несвойственной ни одному другому животному виду, – он, напротив, ощущает себя не более чем животным. В связи с этим Маркс считает, что отчужденный труд поставил все с ног на голову: «То, что присуще животному, становится уделом человека, а человеческое превращается в то, что присуще животному» (1974. Т. 42. С. 92).

Поскольку он рассматривает в качестве субъекта трудящегося, во взаимном отчуждении его и труда он видит самоотчуждение и в данном случае рассуждает об отношениях рабочего с его собственной деятельностью. По мнению Маркса, отчуждается не что-то находящееся извне субъекта, а он сам: «Собственная физическая и духовная энергия рабочего, его личная жизнь <… > выступает как повернутая против него самого, от него не зависящая, ему не принадлежащая деятельность». А отношения рабочего с результатами его труда становятся «отчуждением вещи» (1974. Т. 42. С. 92), это связь с производимой вещью, а не с производительной деятельностью. В статье «К еврейскому вопросу» он высказывает мысль об отчуждении вещи как практическом самоотчуждении человека, правда, в этом случае речь идет уже о религии и деньгах. В «Рукописях» Маркс продолжает развивать это положение. Отчуждение трудящегося от его продукции невозможно без отделения от него труда. Если над трудящимся властвуют результаты его труда, это является следствием самоотчуждения, происходящего с рабочим в процессе производства.

Маркс замечает, что эта проблема касается не только отношений человека с вещью (отчуждение продукции) и самоотчуждения (отчуждение труда), но и взаимоотношений между людьми. Изолированный человек никак не может быть связан с этим, поскольку оно может отчуждаться, только находясь в обществе. Поэтому в обществе «отчуждение человека, вообще любое отношение, в котором человек находится к самому себе, реализуется, выявляется лишь в отношениях человека к другим людям» (1974. Т. 42. С. 95).

Если труд и его результаты чужды трудящемуся и господствуют над ним как враждебная сила, то кому же они в таком случае принадлежат и кто заставляет его трудиться? Маркс очень тонко отвечает на этот вопрос: «Если продукт труда не принадлежит рабочему, если он противостоит ему как чуждая сила, то это возможно лишь в результате того, что продукт принадлежит другому человеку, не рабочему. Если деятельность рабочего для него самого является мукой, то кому-то другому она должна доставлять наслаждение и жизнерадостность. Не боги и не природа, а только сам человек может быть этой чуждой силой, властвующей над человеком» (1974. Т. 42. С. 96). Следовательно, власть вещи над человеком и труда над рабочим в конечном счете сводится к власти человека над человеком. От очевидного факта о том, что продукция не принадлежит рабочему, Маркс переходит к анализу отношений самого субъекта, занятого в процессе производства (трудящегося), с его трудом. В результате немецкий философ раскрывает взаимное отчуждение между людьми: эксплуататорские отношения, при которых капиталист безвозмездно присваивает прибавочный продукт и прибавочный труд трудящегося.

По сути, то, что так происходит при капитализме – объективная действительность. Однако Маркс, не удовлетворившись одним только ее описанием, ищет ей объяснение. Частично еще находясь под влиянием фейербаховского гуманизма, он объясняет вышеописанный факт с помощью теории отчуждения человеческой сущности. Исходя из нее, он обобщает суть отчуждения вещей и самоотчуждения и переходит к отчуждению между людьми.

В «Рукописях» Маркс смотрит на род и родовую сущность иначе, чем Фейербах: полагает свободную осознанную деятельность родовой сущностью людей, производство – их активной родовой жизнью и находит этому подтверждение в том, что они преобразуют природу посредством практического созидания предметного мира. Однако в то время для Маркса точкой опоры становятся различия между человеком и животным, поэтому он старается объяснить противоположность человеческого производства и так называемого производства животного: «Животное, правда, тоже производит. Оно строит себе гнездо или жилище, как это делают пчела, бобр, муравей и т. д. Но животное производит лишь то, в чем непосредственно нуждается оно само или его детеныш; оно производит односторонне, тогда как человек производит универсально: оно производит лишь под властью непосредственной физической потребности, между тем как человек производит даже будучи свободен от физической потребности, и в истинном смысле слова только тогда и производит, когда он свободен от нее; животное производит только самого себя, тогда как человек воспроизводит всю природу; продукт животного непосредственным образом связан с его физическим организмом, тогда как человек свободно противостоит своему продукту. Животное строит только сообразно мерке и потребности того вида, к которому оно принадлежит, тогда как человек умеет производить по меркам любого вида и всюду он умеет прилагать к предмету присущую мерку; в силу этого человек строит также и по законам красоты» (1974. Т. 42. С. 94). В этих размышлениях содержится множество серьезных идей, но проигнорирована самая базовая функция труда, который рассматривается здесь как внутренняя потребность, не зависящая от телесных нужд человека, как свободная сознательная деятельность, направленная на самореализацию, самосозидание. Тем не менее Маркс оценивает действительный труд согласно именно этим критериям. Очевидно, что такой подход еще нельзя назвать научным.