Читать книгу: «Сталин в Царицыне»

«В период 1918–1920 гг. товарищ Сталин являлся, пожалуй, единственным человеком, которого Центральный комитет бросал с одного боевого фронта на другой, выбирая наиболее опасные, наиболее страшные для революции места. Там, где было относительно спокойно и благополучно, где мы имели успехи, – там не было видно Сталина. Но там, где в силу целого ряда причин трещали красные армии, где контрреволюционные силы, развивая свои успехи, грозили самому существованию советской власти, где смятение и паника могли в любую минуту превратиться в беспомощность, катастрофу, – там появлялся товарищ Сталин. Он не спал ночей, он организовывал, он брал в свои твердые руки руководство, он ломал, был беспощаден – и создавал перелом, оздоровлял обстановку. Сам товарищ Сталин писал об этом в одном из писем в ЦК в 1919 году, говоря, что его „превращают в специалиста по чистке конюшен военного ведомства“»

Климент Ворошилов, «Сталин и Красная армия».

Предисловие

Борис Васильевич Легран известен как директор Государственного Эрмитажа (эту должность он занимал в 1930–1934 годах) и автор книги «Социалистическая реконструкция Эрмитажа». При словах «директор музея» воображение рисует образ кабинетного интеллигента, которого интересуют только экспонаты и экспозиции.

Легран был другим. В 1901 году семнадцатилетний Борис стал членом РСДРП и до 1917 года занимался подпольной революционной работой. В 1915 году после окончания школы прапорщиков он ушел на фронт и за два года дослужился до штабс-капитана. После Февральской революции Легран вел революционную работу в Петрограде под руководством Иосифа Виссарионовича Сталина. Со Сталиным Леграна связывало давнее знакомство. Легран вырос в Тифлисе, там же вступил в РСДРП. Его первым партийным поручением было распространение революционной газеты «Брдзола» («Борьба») в которой регулярно печатались статьи члена Тифлисского комитета РСДРП Иосифа Джугашвили. В 1904 году Борис Легран помогал Сталину организовать знаменитую стачку рабочих бакинских нефтяных промыслов.

После Октябрьской революции, в которой Легран принимал непосредственное участие – штурмовал Зимний дворец, он был назначен заместителем наркома по военным делам, а в 1918 году – заместителем наркома по морским делам. На этой должности Легран курировал Волжскую военную флотилию, принимавшую участие в боях на Волге и Каме. Ему не раз приходилось бывать в Царицыне по служебным делам. Военно-административный опыт, преданность делу Революции, а также хорошее знание обстановки на Южном фронте послужили причиной назначения Бориса Леграна членом Военного совета Южного фронта в ноябре 1918 года. С 18 декабря 1918 года по 3 мая 1919 года Легран входил в военный совет 10-й армии оборонявшей Царицын и принимал активное участие в руководстве третьей обороны города (январь – февраль 1919 года).

В 1932 году Борис Легран начал писать воспоминания, которые, к огромному сожалению, остались незавершенными. Толчком к их написанию послужила публикация за границей, а именно – в Берлине, воспоминаний Льва Троцкого «Моя жизнь», имевших ярко выраженную антисталинскую направленность. Вот что писал о «Моей жизни» немецкий писатель Лион Фейхтвангер: «Автобиография Троцкого, несомненно, является произведением превосходного писателя и, возможно, даже человека с трагической судьбой. Но образа крупного государственного деятеля она не отражает. Для этого, как мне кажется, оригиналу недостает личного превосходства, чувства меры и правильного взгляда на действительность. Беспримерное высокомерие заставляет его постоянно пренебрегать границами возможного, и эта безмерность, столь положительная для писателя, необычайно вредит концепции государственного деятеля. Логика Троцкого парит, мне кажется, в воздухе; она не основывается на знании человеческой сущности и человеческих возможностей, которое единственно обеспечивает прочный политический успех. Книга Троцкого полна ненависти, субъективна от первой до последней строки, страстно несправедлива: в ней неизменно мешается правда с вымыслом. Это придает книге много прелести, однако такого рода умонастроение вряд ли может подсказать политику правильное решение… Мне кажется, что даже одной мелкой детали достаточно, чтобы ярко осветить превосходство Сталина над Троцким. Сталин дал указание поместить в большом официальном издании „Истории гражданской войны“, редактируемом Горьким, портрет Троцкого. Между тем Троцкий в своей книге злобно отвергает все заслуги Сталина, оборачивая его качества в их противоположность; и книга его полна ненависти и язвительной насмешки по отношению к Сталину».¹

У советских людей и прежде всего у тех, кто был свидетелем описываемых Троцким событий, «Моя жизнь» вызвала справедливое негодование. Борис Легран решил, что недостаточно будет сказать: «Троцкий врет как сивый мерин». Кроме этого нужно рассказать правду, рассказать, как развивались события на самом деле.

Воспоминания писались долго, поскольку свободного времени у Леграна практически не было. Легран всю жизнь работал на износ, отдавая делу все свои силы и потому здоровье его оставляло желать лучшего. В 1934 году болезнь вынудила Леграна перейти на более спокойную работу. Передав пост директора Эрмитажа своему заместителю Иосифу Орбели, Легран стал заместителем директора Всероссийской академии художеств в Ленинграде, но из-за прогрессирующей болезни смог проработать в новой должности всего один год. В феврале 1936 года он умер в возрасте 52 лет, не успев закончить свои воспоминания. После смерти Леграна его личный архив сначала хранился в Академии, а затем был передан в Ленинградский институт истории ВКП(б). По неизвестным причинам рукопись воспоминаний Бориса Леграна оставалась без внимания все время существования института. Летом 1996 года после ликвидации института, который в то время назывался Ленинградским институтом историко-политических исследований, часть архива, которую сочли «ненужной», была списана. Сотрудники института, истинные энтузиасты своего дела, не могли смириться с тем, что ценные исторические документы окажутся на свалке. Сотрудники разобрали списанные документы по домам и хранили в надежде на то, что когда-нибудь они окажутся востребованными.

Воспоминания Бориса Леграна были случайно обнаружены в ходе сбора материалов, посвященных Псковско-Островской операции 1944 года.

Перефразируя Булгакова, можно сказать, что рукописи не исчезают бесследно. И это замечательно, это правильно, это справедливо.

Историческая справка

Оборона Царицына – одно из ключевых событий Гражданской войны.

Царицын препятствовал объединению белых сил Юга и Запада в единый фронт.

Царицын соединял Советскую республику с Нижним Поволжьем, Северным Кавказом и Закавказьем, Средней Азией. Через Царицын шло снабжение продовольствием и топливом, каспийской нефтью, которую здесь переливали из речных танкеров в железнодорожные цистерны для дальнейшей транспортировки.

Царицын являлся крупным промышленным центром. Металлургический завод, орудийный завод, производивший орудия крупного калибра, нефтеперегонный завод… Несмотря на тяжелое время, эти заводы работали практически без перерыва.

Давайте посмотрим на стратегическое значение Царицына в Гражданской войне глазами белогвардейского полковника Арсения Зайцова, штабиста, который по праву считался в эмигрантских кругах одним из лучших знатоков военного дела и военной истории. В своей книге «1918: очерки истории русской гражданской войны» Зайцов писал: «Освобождение Дона, возвращение Добровольческой армии из похода на Кубань и образование фронта на Волге…² ставили вопрос о согласовании усилий этих трех основных военных группировок русской контрреволюции. И эта проблема с военной точки зрения была проблемой Царицына. Всякое продвижение донцов на северо-восток, на соединение с Самарским фронтом Народной армии, фланкировалось Царицыном. На него же базировались красные силы Северного Кавказа. Царицын же обеспечил за большевиками Астрахань, разъединявшую уральских казаков от юго-восточного казачества. Захват Царицына с выходом на Баскунчак (от Царицына до Баскунчака 170 км) резал железную дорогу, связывавшую Астрахань с Россией, на суше и прекращал связь с ней по Волге.

Весь красный Северо-Кавказский фронт от Черного до Каспийского моря базировался, таким образом, лишь на Царицын и Астрахань. Борьба с красными на Северном Кавказе была возможна либо ударом в лоб, двигаясь на Кубань, либо ударом по тылам через Царицын и на железную дорогу у Баскунчака.

Царицын обеспечивал владение Каспийским морем и связывавшей его с центром железной дорогой Урбах – Астрахань… И ликвидация красных сил на Северном Кавказе, и обеспечение правого фланга Донского фронта, и соединение Южного контрреволюционного фронта с Восточным решались захватом Царицына… Соединение южных армий³ с уральскими казаками, чехами и Народной армией на Средней Волге закупоривало весь Северо-Кавказский, еще только организовавшийся в это время, фронт, лишая его всех источников снабжения. Германо-турецко-английская оккупация (Черное море и Закавказье) довершала его изоляцию и с запада, и с юга. С военной точки зрения летом 1918 г. Царицын являлся единственным важнейшим объектом операций и Восточного и Южного фронтов русской контрреволюции».

В политическом отношении Царицын был городом «красным», благодаря наличию значительных масс пролетариата. Но, в то же время, многие жители города сочувствовали белым. Царицын считался неофициальной столицей радикальных монархистов-черносотенцев, здесь было много купечества, поэтому Царицын правильнее было бы считать не «красным», а «красно-белым» городом. Контрреволюционное подполье действовало в Царицыне активно и представляло серьезную опасность с которой приходилось считаться.

Советская власть была провозглашена в Царицыне 27 октября 1917 года, на следующий день после свержения Временного правительства в Петрограде. Царицын стал революционным форпостом на юго-востоке России. Донская Советская Республика, провозглашенная на территории Области Войска Донского в конце марта 1918 года, пала в начале мая 1918 года. Вместо нее было создано Всевеликое войско Донское, которое возглавил атаман генерал-майор русской императорской армии Петр Краснов. Донская казачья армия, насчитывавшая в мае 1918 года 17 тысяч человек, к июлю того же года выросла до 50 тысяч человек. По меркам Гражданской войны это была весьма крупная армия, представлявшая серьезную угрозу для Царицына и для красных вообще.

Донская армия под командованием генерала Краснова трижды пыталась овладеть Царицыном, но все три попытки оказались неудачными.

28 мая 1918 года в станице Манычской состоялось совещание руководителей основных белых сил юга России, на котором генерал Краснов предложил командующему Добровольческой армии генерал-лейтенанту Антону Деникину предпринять общее наступление на Царицын с перспективой дальнейшего выхода в Среднее Поволжье. Деникин отказался. Причиной отказа стали политические разногласия. Краснов имел поддержку германского экспедиционного корпуса, вошедшего в марте 1918 года на территорию Украины в соответствии с соглашением, подписанным Украинской радой с Германией и Австро-Венгрией. Также корпус занял западную часть Области Войска Донского – Ростов, Таганрог, Миллерово. Деникин же считал немцев врагами и не мог позволить себе союз с Германией. Кроме того, около половины личного состава Добровольческой армии составляли кубанские казаки, которые в первую очередь стремились освободить от красных свои родные места. Кубанцы не поддержали бы удара на Царицын, а офицеры Добровольческой армии, в подавляющем большинстве – фронтовики Первой мировой войны, не простили бы своему командованию союза с недавним врагом, пускай и ради военных успехов, таких, например, как взятие Царицына. В итоге Деникин пошел на Кубань, а Краснов ударил на Царицын.

Первой обороной Царицына называются действия Красной армии по обороне Царицына от Донской армии в июле – сентябре 1918 года. Краснов разделил свои силы на три группы. Отряд полковника Полякова, насчитывавший около 10 тысяч человек и 12-и тысячная группа генерал-лейтенанта Мамантова наступали на Царицын, а 20-и тысячная группа генерал-лейтенанта Фицхелаурова шла на север к Камышину и Балашову, намереваясь отрезать Царицын от Центра. Донцам противостояло около 40 тысяч красноармейцев. Красные отряды были разрозненны и сильно различались по боеспособности. Костяк их составляли остатки 3-й и 5-й украинских армий, отступивших к Царицыну под натиском германских войск. Командовал «украинцами» профессиональный революционер Климент Ворошилов, член Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков) с 1903 года. Общее командование обороной Царицына осуществлял ставленник Льва Троцкого руководитель Северо-Кавказского военного округа Андрей Снесарев, бывший генерал-лейтенант императорской армии. На первый взгляд, Снесарев был знающим, опытным и энергичным командиром, проводившем много времени в войсках, но при глубоком анализе его деятельности сразу же возникали подозрения в саботаже, причем – обоснованные подозрения.

Из телеграммы Сталина Ленину, отправленной из Царицына 16 июля 1918 года: «Военрук Снесарев по-моему очень умело саботирует дело очищения линии Котельниково-Тихорецкая. Ввиду этого я решил лично выехать на фронт и познакомиться с положением. Взял с Собой Зедина, командующего Ворошилова, броневой поезд, технический отряд и поехал. Полдня перестрелки с казаками дали нам возможность прочистить дорогу, исправить путь в четырех местах на расстоянии 15 верст. Все это удалось нам сделать вопреки Снесареву, который против ожидания также поехал на фронт, но держался от поезда на расстоянии двух станций и довольно деликатно старался расстроить дело. Таким образом от ст. Гашунь нам удалось добраться до ст. Зимовники, южнее Котельниково. В результате двухнедельного пребывания на фронте убедился, что линию безусловно можно прочистить в короткий срок, если за броневым поездом двинуть двенадцатитысячную армию, стоящую под Гашуном и связанную по руками ногам распоряжениями Снесарева… Теперь две просьбы к Вам, товарищ Ленин: первая – убрать Снесарева, который не в силах, не может, неспособен или не хочет вести войну с контрреволюцией, со своими земляками – казаками. Может быть он и хорош в войне с немцами, но в войне с контрреволюцией он – серьезный тормоз и если линия до сих пор „е прочищена, – между прочим потому и даже главным образом потому, что Снесарев тормозил дело. Вторая просьба – дайте нам срочно штук восемь броневых автомобилей. Они могли бы возместить, компенсировать, повторяю-компенсировать численный недостаток и слабую организованность нашей пехоты“».

На этой телеграмме Ленин написал: «По моему, согласиться со Сталиным».

Сталин прибыл в Царицын 6 июня 1918 года в качестве чрезвычайного уполномоченного ВЦИК⁴ по заготовке и вывозу хлеба с Северного Кавказа в промышленные центры Советской республики – Москву, Петроград, Тулу, Саратов и в другие города. Время было тяжелое. Республика, находившаяся во вражеском окружении, испытывала катастрофическую нехватку продуктов питания. Царицын и Астрахань являлись единственными транспортными узлами, через которые могло осуществляться снабжение.

Оценив обстановку в Царицыне, Сталин понял, что необходимо принять срочные меры, чтобы удержать город. Его активное вмешательство в вопросы военного управления вызвало недовольство Снесарева и Троцкого, но Ленин, мнение которого было решающим, поддержал Сталина. 19 июля 1918 года был создан Военный совет Северо-Кавказского военного округа председателем которого стал Сталин. Снесарев, как член совета, оказался у него в подчинении. Формально Снесарев оставался военным руководителем округа вплоть до отзыва его в Москву 23 сентября 1918 года, но с июля фактическое руководство обороной Царицына и всеми военными операциями на Северном Кавказе осуществлял Сталин.

4 августа 1918 года Сталин писал Ленину: «Положение на юге не из легких. Военсовет получил совершенно расстроенное наследство, расстроенное отчасти инертностью бывшего военрука».

Ближайшим помощником, «правой рукой» Сталина стал Ворошилов командующий войсками Царицынского фронта и членом Военного совета Северо-Кавказского военного округа.

В начале августа 1918 года положение красных сильно осложнилось. Группа генерала Фицхелаурова вышла к Волге севернее Царицына, лишив красных прямого сообщения с Москвой. Части генерала Мамантова 8 августа прорвала фронт и отбросила красные войска от Дона к Царицыну. 18 августа Мамантов занял южные пригороды Царицына и начал бои за город. Мамантов ждал подхода отряда полковника Полякова, чтобы совместными усилиями предпринять штурм Царицына, но Поляков не смог прорвать красную оборону на своем участке, чтобы выйти к Царицыну. Оперативно подтянув резервы, красные 23 августа нанесли неожиданный и сокрушительный удар по группе Мамантова, вынудив ее отступить за Дон, на прежние позиции. Также было предпринято наступление на части генерала Фицехлаурова. Попытка Донской армии взять Царицын провалилась.

В том, что Царицын устоял, велика была заслуга Сталина, но Троцкий, бывший в то время председателем Реввоенсовета, пытался внушить Ленину и всему руководству республики, что дела в Царицыне идут плохо и что в этом виноват Сталин. Сталин, в свою очередь, обвинил Троцкого в том, что то своими действиями разваливает Южный фронт. Нападки Троцкого на Сталина особенно усилились после того, как 30 августа 1918 года Ленин был тяжело ранен в результате покушения. В сентябре-октябре 1918 года Сталину пришлось заниматься не только вопросами обороны Царицына и снабжения Советской республики продовольствием, но и борьбой с Троцким и другим его ставленником – генерал-майором императорской армии Павлом Сытиным, который был назначен командующим Южным фронтом.

Взгляды Сталина и Троцкого сильно различались, практически по всем направлениям. В том числе и в отношении к так называемым «военспецам» (военным специалистам), офицерам императорской армии, привлеченным на службу к красным. Ленин писал о военспецах: «…совершенно незачем выкидывать полезных нам специалистов. Но их надо поставить в определенные рамки, представляющие пролетариату возможность контролировать их. Им надо поручать работу, но вместе с тем бдительно следить за ними, ставя над ними комиссаров и пресекая их контрреволюционные замыслы». Троцкий и его сторонники выступали против тотального контроля за работой военспецов, считая, что контроль ограничивает свободу действий, способствует принятию неверных решений и т. п. Сталин считал, что военспецы, как и любые буржуазные специалисты вообще, не должны занимать командных постов, а могут быть только советниками при красных командирах.

В сентябре 1918 года Донская армия предприняла новое наступление на Царицын. Дополнительная мобилизация казаков дала атаману Краснову возможность собрать 65 тысяч воинов из которых 60 % были конными. По плану Краснова помимо главного удара по Царицыну должны были нанесены два вспомогательных – с севера и юга, целью которых было взять «Красный Верден»⁵ в клещи. Армия командующего Южным фронтом Ворошилова насчитывала 42 тысячи человек. К 15 октября белоказаки дошли до Царицына и здесь случилось неожиданное – два красных полка, набранные из крестьян, перешли на сторону белых. 17 октября Краснов намеревался взять Царицын, но снова не смог этого сделать. У красных было техническое превосходство – больше бронепоездов, больше артиллерийских орудий, корабли Волжской флотилии. Огонь артиллерии нанес наступавшим белоказакам огромный урон и наступление захлебнулось. Одновременно в тыл белоказакам ударила Стальная дивизия Дмитрия Жлобы, прибывшая с Северного Кавказа. Белоказаки начали отступать, чтобы не оказаться в окружении. Красные перешли в контрнаступление и к 25 октября оттеснили казаков за Дон.

На том, почему дивизия Жлобы оказалась у Царицына в нужный момент следует остановиться особо. 27 сентября Сталин и Ворошилов без согласования с командующим Южным фронтом Сытиным направили командующему Северо-Кавказской армией Сорокину приказ отправить дивизию Жлобы к Царицыну. Тремя днями раньше они, также без согласования с Сытиным, назначили Сорокина командующим армией. Таким образом, на Южном фронте возникло двоевластие. Сталин и Ворошилов открыто выражали недоверие Сытину, тот жаловался на них в Москву как на злостных нарушителей военной субординации. Приказы Сталина и Ворошилова, отдаваемые в обход Сытина, были обоснованными и полностью соответствовали обстановке, но Сытина поддерживали Троцкий, являвшийся на тот момент вторым человеком после Ленина в руководстве Советской Республики, и главнокомандующий Красной Армии Иоаким Вацетис.⁶ Конфликт в руководстве Южного фронта мог привести к фатальным последствиям. По распоряжению Ленина Военный совет Южного фронта полностью обновили. 10 ноября 1918 года в его состав был включен Борис Легран, воспоминания которого предлагаются вашему вниманию. Ворошилова вывели из состава Военного совета, но оставили командовать 10-ой армией.

19 октября 1918 года Сталин был назначен членом Реввоенсовета республики и ЦК КП(б) Украины. На этом его личное участие в обороне Царицына закончилось. 11 ноября Сытина наконец-то сняли с должности командующего фронтом, отозвали в Москву, где назначили начальником отдела управления делами Реввоенсовета Республики. Формальной причиной снятия Сытина стали неудачи на фронте, в первую очередь – успешный прорыв белоказаков на Воронежском направлении при значительном превосходстве красных в живой силе и орудиях.

Третья оборона Царицына в январе – феврале 1919 года также оказалась успешной. После полутора месяцев ожесточенных боев белоказаки отступили. Положение Донской армии осложнилось уходом германских войск с Украины и западной части Области Войска Донского. В результате этого тыл белоказаков оголился, чем немедленно воспользовались красные. Казакам стало не до Царицына, им нужно было защищать Дон.

15 февраля 1919 года Краснов подал в отставку и передал свои полномочия командующего Донской армией генерал-лейтенанту Деникину. Деникин объединил Добровольческую и Донскую армии в Вооруженные силы Юга России (ВСЮР).

Взять Царицын смогла Кавказская армия генерал-майора Врангеля. Это произошло 30 июня 1919 года после месяца боев. Полгода Царицын находился у белых, пока 3 января 1920 года красные не заняли его окончательно.

Товарищ Сталин о юге России

(Статья в газете «Правда» от 30 октября 1918 года)

Приехавший недавно из командировки Народный Комиссар Сталин поделился с нашим корреспондентом своими впечатлениями о состоянии Южного фронта.

Важность южного фронта

Уже одно стратегическое положение между донской контрреволюцией и Астраханско-Уральско-Чехословацкими бандами говорит о важности Южного фронта. Близость английской сферы влияния (Энзели, Красноводск) лишь усугубляет эту важность. Богатства юга России (хлеб, нефть, уголь, скот, рыба) сами по себе распаляют алчные аппетиты хищников империализма, старающихся оторвать от России этот важный уголок. Кроме того, несомненно, что с наступлением осени и ликвидацией Самарской авантюры центр военных действий переместится на юг. Этим собственно и объясняется та «лихорадочная» работа, которую развивают ныне контрреволюционеры юга, наскоро сколачивая новое (совсем новое!) «Всероссийское правительство» в составе царских холопов: Шипова, Сазонова, Лукомского, объединяя банды Краснова, Деникина и Ско-ропадского в одну армию, взывая к помощи Англии и пр.

Царицын как центр удара

Пунктом наибольшего обстрела со стороны противника является Царицын. Оно и понятно, ибо взятие Царицына и перерыв сообщения с югом обеспечило бы достижение всех задач противников: оно соединило бы донских контрреволюционеров с казацкими верхами Астраханского войска и Уральского, создав единый фронт контрреволюции от Дона до чехословаков, оно закрепило бы за контрреволюционерами, внутренними и внешними, юг и Каспий, оно оставило бы в беспомощном состоянии советские войска Северного Кавказа… Этим главным образом и объясняется то упорство, с каким тщетно стараются белогвардейцы юга взять Царицын. Еще в августе месяце Краснов издал приказ: «Взять Царицын». Банды Краснова в бешенстве кидались на наш фронт и старались его сломить, но кашей Красной Армией были сбиты и отброшены за Дон. В начале октября был издан новый приказ о взятии Царицына, на этот раз уже контрреволюционным казачьим кругом в Ростове. Было стянуто противником не менее сорока полков, набранных на Дону, в Киеве (офицерские полки Скоропадского!) на Кубани («добровольцы» Алексеева!) Но стальной рукой нашей Красной Армии красновские банды и на этот раз были отброшены прочь, причем целый ряд полков противника был окружен нашими войсками и перебит, оставив в наших руках орудия, пулеметы, винтовки. Генералы Мамонтов, Антонов, Попов, Толкушкин и целая свора полковников принуждены были спасаться бегством.

В чем сила нашей армии?

Успехи нашей армии объясняются прежде всего ее сознательностью и дисциплиной. Солдаты Краснова отличаются поразительной тупостью и невежеством, полной оторванностью от внешнего мира; они не знают, за что воюют: «Нам приказали, и мы вынуждены драться», – говорят они на допросах, попадая в плен. Не то наш красноармеец. Он гордо называет себя солдатом революции, он знает, что воюет не за барыши капиталистов, а за освобождение России, он знает это и смело идет в бой с открытыми глазами. Жажда порядка и дисциплины среди красноармейцев доходит до того, что нередко они сами наказывают своих «непослушных» и малодисциплинированных товарищей.

Не менее важное значение имеет появление целого кадра красных офицеров из бывших солдат, получивших боевое крещение в ряде сражений. Эти красные офицеры составляют основной цемент нашей армии, скрепляющий ее в единый дисциплинированный организм.

Но сила армии не исчерпывается ее собственными качествами. Армия не может долго существовать без крепкого тыла. Для прочного фронта необходимо, чтобы армия регулярно получала с тыла пополнение, боевые припасы, продовольствие. В этом отношении крупную роль сыграло появление в тылу знающих и умелых администраторов, главным образом, из передовых рабочих, добросовестно и неустанно работающих по мобилизации и снабжению. Можно с уверенностью сказать, что Царицын не был бы спасен без таких администраторов.

Все это превращает нашу армию в грозную силу, могущую сломить любое сопротивление противника.

Все идет к тому, что на юге завязывается новый международный узел. Появление «нового» Всероссийского правительства в Екатеринодаре⁷ из ставленников Англии, объединение трех контрреволюционных армий (Алексеева, Скоропадского, Краснова), раз уже побитых нашими войсками под Царицыном, слухи о предполагаемом вмешательстве Англии, снабжение Англией терских контрреволюционеров из Энзели и Красноводска, – все это не случайности. Авантюру, провалившуюся в Самаре, стараются возобновить теперь на юге. Но у них не будет-безусловно не будет-того, без чего немыслима победа, т. е. не будет армии, верящей в черное дело контрреволюции и способной драться до конца. Достаточно будет одного мощного натиска, – и карточный домик контрреволюционных авантюристов разлетится в прах. Порукой в этом служат героизм нашей армии, разложение в рядах красновско-алексеевских «войск», усиливающееся брожение на Украине, растущая мощь Советской России и, наконец, все усиливающееся революционное движение на западе. Авантюра на юге кончится тем же, чем кончилась авантюра в Самаре.⁸

О том, что побудило меня начать писать мемуары

Литературных способностей у меня сроду не водилось. Читать я люблю, понимаю и ценю хороший слог, хорошую книгу, но сам никогда не испытывал потребности взяться за перо. Когда к десятилетию Революции Истпарт⁹ поручил мне написать статью о тех незабываемых днях, я промучился две недели, пока написал что-то связное. В голове мелькали картины (память у меня хорошая), а передавать их словами было очень трудно. Над каждой фразой думал по часу. Напишу – и зачеркиваю, потому что слова не те, и так без конца. «Что мне рассказывать? – думал. – Получше меня рассказчики есть». Хотя, конечно, рассказчик рассказчику рознь. У иного слог хорош, да правды мало. А то и совсем нет.

Верно говорят, что нужда любого научит калачи есть. Настал день – и я понял, что должен написать правду о том, что я видел. Не по поручению Партии, а по велению сердца. Сподвигло меня на это вот что. Лев Троцкий опубликовал за границей воспоминания, которые назвал «Моя жизнь». Название он выбрал очень подходящее – моя, все только обо мне, я был самый главный и самый умный. Это в духе Троцкого – всячески восхвалять, превозносить себя и всячески принижать других. Послушать Троцкого, так без него никакой революции не было бы и Гражданская война была выиграна только лишь благодаря его участию. Не удивительно было бы услышать подобную глупость от какого-нибудь царского генерала. Навидался я их в войну, золотопогонников. Каждый считал себя пупом земли. Но от человека, считавшего себя коммунистом, слышать такое по меньшей мере странно. Любой коммунист знает, почему происходят революции и знает, что нельзя победить народ, которым руководит коммунистическая партия. При чем тут Троцкий? Если уж говорить начистоту, то его роль в революции и Гражданской войне была совсем не такой, как он расписывает. То, что в Троцком нет ни капли скромности давно было известно. Впоследствии выяснилось, что у него и совести тоже нет ни капли.

Троцкий не только сам превозносил свои заслуги, но и вынуждал к этому других. Он имел привычку окружать себя подхалимами, которые всячески его восхваляли. Но одними только подхалимами дело не заканчивалось. Троцкий умел произвести впечатление на окружающих. Он умен, язык у него хорошо подвешен, а главное – он умеет располагать к себе людей, если ему это надо. Так, например, в 1918 году он «очаровал» товарища Рида.¹⁰ Познакомившись с Ридом и узнав, что тот собирается написать книгу о Революции, Троцкий выразил желание помочь ему. Рид, конечно же, согласился, потому что ему был нужен консультант. Американцу, пускай и передовых взглядов, трудно было разобраться в нашей обстановке. А тут – сам председатель Петросовета¹¹ предлагает помощь! Троцкий «помог», так запудрил мозги доверчивому американскому журналисту, что тот в своей книге упоминал его чаще, чем Ильича! Мы, участники революционных событий, читали и только диву давались – что же такое написал американец? На первый взгляд, написал он чистую правду, но на самом деле – нет. Однобокая у него получилась правда, неполная, а такая правда в сто раз хуже откровенной лжи. Прочтут наши потомки «10 дней» и скажут – ага, революцию сделали Ленин и Троцкий. А Свердлов?¹² А Сталин? А Ногин,¹³ который руководил революционными массами в Москве? А другие товарищи? Троцкий очень любил ссылаться на слова Ильича, который высоко оценил «10 дней».¹⁴ Да, так оно и было. Ильича очень обрадовал тот факт, что иностранный коммунист написал книгу о Революции. Приехал честный человек из Америки, стал свидетелем великих событий и рассказал о них всему миру. Но если бы Рид был бы жив, Ленин непременно сделал бы несколько критических замечаний. Указал бы на ошибки и потребовал бы их исправить.

Вскоре после того, как воспоминания Троцкого были опубликованы, мне было поручено сделать об этом доклад на партсобрании (закрытом)¹⁵ в Эрмитаже. Готовя доклад я внимательно ознакомился с творением Троцкого. Прочел от корки до корки и затем еще перечитал отдельные места, делая выписки. Одну, касающуюся разногласий по военному вопросу, я хочу привести здесь. Троцкий пишет: «Сталин пугал Ленина с юга гибельным характером военного руководства. „Весь вопрос теперь в том, – писал он, – чтобы ЦК нашел в себе мужество сделать соответствующие выводы. Хватит ли у ЦК характера, выдержки?“ Смысл этих строк совершенно ясен. Тон их свидетельствует о том, что Сталин поднимал вопрос не раз и не раз же наталкивался на отпор Ленина. Тогда я об этом не знал. Но я чувствовал какую-то вязкую интригу. Не имея ни времени, ни желания разбираться в ней, я, чтоб разрубить узел, предложил Центральному Комитету свою отставку, 5-го июля ЦК ответил следующим постановлением:

„Орг. и Полит. Бюро ЦК, рассмотрев заявление т. Троцкого и всесторонне обсудив это заявление, пришли к единогласному выводу, что принять отставки т. Троцкого и удовлетворить его ходатайство они абсолютно не в состоянии. Орг. и Полит. Бюро ЦК сделают все от них зависящее, чтобы сделать наиболее удобной для т. Троцкого и наиболее плодотворной для Республики ту работу на южном фронте, самом трудном, самом опасном и самом важном в настоящее время, которую избрал сам т. Троцкий. В своих званиях Наркомвоена и Предреввоенсовета т. Троцкий вполне может действовать и как член Реввоенсовета южфронта с тем Комфронтом, коего он сам наметил, а ЦК утвердил. Орг. и Полит. Бюро ЦК предоставляют т. Троцкому полную возможность всеми средствами добиваться того, что он считает исправлением линии в военном вопросе, и, если он пожелает, постараться ускорить съезд партии. Ленин, Каменев, Крестинский, Калинин, Серебряков, Сталин, Стасова“.

На этом постановлении имеется и подпись Сталина. Ведя интригу за кулисами и обвиняя Ленина в отсутствии мужества и выдержки, Сталин не решался, однако, открыто противопоставить себя Центральному Комитету…»

Ведя интригу за кулисами?! Обвиняя Ленина в отсутствии мужества и выдержки?! Не решался открыто противопоставить себя Центральному Комитету?! Эти слова могут показаться бредом сумасшедшего, но на самом деле это ложь, циничная и расчетливая ложь. В отличие от Троцкого, Сталин никогда не противопоставлял себя ЦК, ведь это означало бы противопоставить себя партии. Противопоставлением себя ЦК, партии и т. п. занимался Троцкий. А теперь у него хватает нахальства для того, чтобы валить с больной головы на здоровую, приписывать Сталину свои недостатки.

Я думаю, что недостаточно будет сказать, что Троцкий врет как сивый мерин. Партия и революционная работа научили меня обосновывать каждую фразу. Большевики слов на ветер не бросают и попусту не говорят. Я считаю, что нужно рассказать правду, так, как оно было на самом деле. Это мой долг коммуниста, мой долг перед партией и народом, перед грядущими поколениями. Если каждый, кому есть что сказать, скажет, то ложь Троцкого и ему подобных будет смыта могучим потоком правды.

Я никогда не хотел стать военным. В царское время офицеры в большинстве своем были верными слугами престола, оплотом самодержавия. Я же с гимназических лет был социалистом. В партию, которая тогда еще не делилась на большевиков и меньшевиков, я вступил в 1901 году, когда мне было 17 лет. Я мечтал стать учителем, но жизнь распорядилась иначе. В 1915 году по приказу партийного комитета я поступил в школу прапорщиков. Окончил ее, отбыл на фронт и до 1917 года вел работу среди солдат и части офицеров. Кадровые офицеры поголовно были монархистами, но среди призванных из запаса попадалось много честных, думающих людей. Изучив в школе теорию военного дела, я подкрепил ее практикой. Два года в окопах – хорошая школа. Военное дело увлекло меня. Такой уж у меня характер – если уж берусь за что-то, то стремлюсь изучить все досконально. К 1917 году я уже неплохо разбирался в тактике. Я видел, что дело идет к революции и понимал, что за счастливое будущее придется повоевать. Поэтому я усердно вникал во все тонкости военного дела. Мое старание было «вознаграждено» – на фронте я дослужился до штабс-капитана. Звания не имели для меня никакой ценности, кроме той, что они облегчали революционную работу и давали некоторую свободу в передвижении и выполнении задач.

В феврале 1918 года меня назначили заместителем наркома по морским делам РСФСР. В апреле наркомом по морским делам стал Троцкий. Он брал в свои руки все вожжи разом – нарком по военным делам, нарком по морским делам, председатель Высшего военного совета, а с осени 1918 года стал председателем Реввоенсовета. Организаторские способности у Троцкого были большие, можно сказать – выдающиеся, но в военном деле он разбирался плохо. Весь его военный опыт заключался в организации обороны Петрограда от войск Краснова.¹⁶ Но тут следует учесть два обстоятельства. Первое – Троцкий осуществлял верховное руководство, непосредственной организацией занимались люди с военным опытом (в том числе и я). Второе – наступление Краснова на Петроград по существу было фарсом, авантюрой. 700 сабель, которыми располагал Краснов, было недостаточно. Весь расчет Керенского и Краснова заключался в том, что узнав о наступлении казаков большевики испугаются и разбегутся. А вот не разбежались, так-то.

Из-за недостатка знаний и опыта, Троцкий любил окружать себя военспецами – полковниками да генералами. Он считал, что им можно доверять. Военспецы, дескать, работали под контролем и понимали, что в случае вредительства их ожидает суровая кара. Этого по мнению Троцкого было достаточно для того, чтобы положиться на военспецов, доверять им. Но у тех, кто не витал в облаках, а стоял обеими ногами на земле, имелось два возражения. Первое – не всякий контролер мог понять, что военспец юлит, вредит делу вместо того, чтобы помогать. Для того, чтобы разобраться в действиях военспеца, нужны знания. Я подробно напишу об этом, напишу о том, как военспец Снесарев, бывший генерал-лейтенант, коварно и искусно занимался вредительством в компании с другими военспецами. Второе – далеко не всякого можно напугать карами, пускай хоть и расстрелом. Надо понимать, что классовая ненависть может оказаться сильнее любых страхов. «Плевать! Пускай меня расстреляют! – думает такой вредитель-военспец. – Зато я не дам победить этой красной сволочи!». Среди царских офицеров было много храбрых людей, преданных монархической буржуазной идее. Взять, к примеру, Духонина.¹⁷ Он как мог сопротивлялся распоряжениям Совнаркома.¹⁸ Саботировал мирные переговоры, освободил Корнилова с Деникиным,¹⁹ не хотел уступать должность Главковерха²⁰ Крыленко, а когда его арестовали вел себя так, что попал на штыки.²¹ Храброго человека ничем не испугаешь. Он решил, что будет поступать так-то и так-то и делает, то есть – вредит своим врагам так, как может. Понятие классовой борьбы – краеугольное понятие марксизма. Ни один класс не сдаст добровольно свои позиции, не сложит оружие, а будет бороться до конца. Или мы их победим, или они нас, третьего не дано. Как можно, будучи марксистом, большевиком, рассчитывать на добровольную сознательную помощь своих врагов – царских генералов? При прежней власти они были «их превосходительствами» и «их высокопревосходительствами», имели власть, богатства, а теперь вдруг лишились всего. Разве они будут честно, охотно служить тем, кто лишил их этого всего? Никогда! Сталин, в отличие от Троцкого, это понимал и относился к военспецам так, как к ним и следовало относиться. По мнению Сталина военспец может быть советником, техническим консультантом, но власть ему в руки давать нельзя. Руководящие должности должны занимать только люди, преданные делу Революции. Троцкий любил ссылаться на лейтенанта Шмидта.²² Вот же, офицер, потомственный дворянин, сын контр-адмирала, а возглавил революционное восстание. Но это неправильный пример. Нельзя сравнивать офицера-революционера с офицером или генералом, которого обстоятельства вынудили служить у красных. Характер человека формируется в юности. Тогда же каждый и решает, с кем ему по пути. Я, например, начал задумываться о том, как несправедливо устроен мир, уже в третьем классе гимназии. К ее окончанию я уже был убежденным социалистом. Революция стала делом всей моей жизни. Сейчас мне 48 лет, мой партийный стаж – 31 год. Что бы ни случилось, как бы не изменилась жизнь, я останусь таким же, что и был – революционером-большевиком. Мне уже поздно меняться. Так же было и с генералами, которые ради каких-то благ, а не за идею, переходили на службу к красным. Они смолоду выбрали свою стезю – служить самодержавию и выслужить высокий чин. Разве сможет такой человек в 50-летнем возрасте проникнуться идеей справедливости, всеобщего равенства и пр.? Нет, не сможет! Он не простит новой власти того, что она у него отняла – чины, власть, положение в обществе, богатство, имения… Он будет вредить при каждом удобном случае. Не стоит верить их заявлениям вроде: «Мой долг – служить Отечеству». У нас с ними разное понимание Отечества. Наше Отечество – Республика Советов, Советский Союз, а их отечество – Российская империя. Я подробно напишу обо всем этом.

Бахвальство Троцкого неприятно поражало многих, кому доводилось иметь с ним дело. Точно так же, как поражала людей скромность Сталина. Для Троцкого Революция была возможностью возвыситься над толпой. Он не столько трудился ради Революции, сколько делал карьеру. Для Сталина же Революция была высшей целью, итогом многолетнего самоотверженного труда. Сталин думал и думает не о своем благе, а о деле. В этом его отличие от Троцкого. Невозможно представить, чтобы во время Гражданской войны, когда каждый паровоз, каждый пулемет был на счету, Сталин стал бы разъезжать в личном бронепоезде, который был обставлен не хуже царского поезда. А Троцкий разъезжал и не видел в этом ничего зазорного. Он же Предреввоенсовета, ему, дескать, можно.

В бытность свою заместителем наркома по морским делам (заместителем Троцкого) мне приходилось заниматься как тактическими, так и хозяйственными делами. В сферу моей деятельности входило все, что имело отношение к военному флоту. Я помогал Николаю Григорьевичу Маркину²³ создавать Волжскую флотилию и впоследствии обеспечивал ее снабжение всем необходимым, от людей до снарядов. Также мне приходилось заниматься согласованием действии флотилии с сухопутными войсками. Летом 1918 года я неоднократно выезжал в Царицын и хорошо знал тамошнюю обстановку, видел своими глазами то, что там происходило, встречался со Сталиным, Ворошиловым, Снесаревым и другими. В октябре 1918 года меня назначили членом Военсовета Южного фронта. В Царицыне я пробыл до мая 1919 года.

В своих воспоминаниях я хочу рассказать о том, чему я был свидетелем в Гражданскую войну, конкретно – в 1918 и 1919 годах. Я намерен сделать это честно, без каких-либо прикрас. Мои воспоминания должны стать ответом на лживую «автобиографию» Троцкого. Я хочу рассказать о человеке, благодаря которому Царицын трижды выстоял под натиском белоказаков.

Имя этого человека известно всем.

Это Иосиф Виссарионович Сталин.

Все знают, что Сталин вместе с Ворошиловым и другими товарищами принимал участие в обороне Царицына, но вряд ли кто-то, кроме очевидцев тех событий, может в полной мере оценить сделанное им. Сталин не любит рассказывать о своих достижениях, а если и рассказывает, то говорит не «я», а «мы». Его скромность заслуживает восхищения. Таким и только таким должен быть настоящий коммунист. Сталин не станет унижаться до полемики с нынешним Троцким – эмигрантом, клевещущим на Революцию и своих бывших товарищей. Все, что Сталин считал нужным сказать Троцкому, он давно уже сказал. Но мы, соратники Сталина, просто обязаны дать отпор той клевете, которой пропитана «автобиография» Троцкого. И мы это сделаем! Уверен, что не одного меня «Жизнь» Троцкого побудила взяться за перо.

Впервые я увидел Сталина в 1901 году. Я вырос в Тифлисе, куда мои родители переехали вскоре после моего рождения, там познакомился с социалистами и вступил в партию. Первым моим партийным поручением было распространение газеты «Брдзола», в которой печатались статьи Иосифа Джугашвили. На одном из собраний мы познакомились. Сталин если видел среди товарищей нового человека, то непременно спрашивал кто он, знакомился, разговаривал. В 1904 году я помогал Сталину в Баку, когда он организовывал там стачку. Я был связным, доставлял письма, нелегальную литературу, листовки. Я хорошо знаю Сталина и знаю его не только как вождя, но и как революционера, старшего товарища, на которого всегда можно положиться. На Троцкого нельзя было полагаться. Сегодня он скажет одно, завтра – другое, все заслуги припишет себе, а свои ошибки переложит на других. Доказательством служит его «автобиография». Но это мы, очевидцы и участники событий, знаем, как что было. А кому-то из наших потомков может показаться, что Троцкий прав. Этого нельзя допустить. Я уверен, что те, кто занимается историей Революции, расставят все по своим местам и дадут каждому факту правильную оценку. Но считаю своим долгом помочь историкам, подкрепить их точку зрения своим свидетельством.

От принятия решения до начала работы прошло больше года. Дело в том, что как человеку, весьма далекому от искусства, мне пришлось много учиться для того, чтобы работать директором Эрмитажа. Это назначение стало для меня неожиданным, так как после Гражданской войны я в основном трудился на дипломатическом поприще. Но приказы Партии не обсуждаются. Если меня сочли подходящим для должности директора Эрмитажа, то я обязан оправдать доверие и работать как следует. Работа и учеба занимали все мое время. Сейчас я уже освоился и могу выкроить немного времени для записи воспоминаний, которые будут называться «Сталин в Царицыне». Название мне придумывать не пришлось, оно появилось само собой. Мне вообще ничего не надо придумывать. Надо только записать на бумаге все, что я видел и помню. Сейчас я жалею о том, что никогда не вел дневника. Дневник оказался бы большим подспорьем. Но в 1918 году я и представить не мог, что когда-нибудь начну писать мемуары. Так что придется полагаться только на память, которая меня пока еще не подводит.

Май 1918 года

В начале мая 1918 года завершился Ледовый поход Балтийского флота.²⁴ Советской Республике удалось сохранить военный флот на Балтике. В том, что поход прошел без потерь велика была заслуга руководившего им капитана первого ранга Щастного. Щастный не был революционером и не сочувствовал нашему делу. Он был русским патриотом, который не мог допустить того, чтобы русские суда были захвачены немцами. Это понимали все, кроме Троцкого. Троцкий же считал Щастного сторонником Революции и при каждом удобном случае ставил его в пример – вот же, полковник (морских званий Троцкий не признавал), генеральский сын, а добровольно перешел на нашу сторону. За Щастным, конечно же, присматривали, но к концу похода этот присмотр стал сугубо формальным. «Был бы он нам враг, так нашел бы возможность сдать корабли немцам или финнам», думали все. В начале похода Щастный был начальником военного отдела Центробалта,²⁵ а закончил его уже начальником Морских сил Балтийского моря. Троцкий называл его «наш красный адмирал». И вдруг – как обухом по голове. Оказалось, что «красный адмирал» возглавлял заговор морских офицеров. Они собирались свергнуть Советскую власть в Петрограде, а затем и в других городах, и установить военную диктатуру с целью «спасения Отечества». Щастному отводилась роль диктатора. На самом деле он не спасал флот от немцев, а просто использовал возможность стянуть все силы заговорщиков к Петрограду. В планы заговорщиков входил обстрел города из корабельных орудий. Они думали, что обстрел вызовет панику, которая даст им возможность захватить власть. Щастного расстреляли. Предательство Щастного сильно потрясло Троцкого, но не изменило его отношения к военспецам. Троцкий считал заговор Щастного «частным случаем». Так ему было удобнее. По поводу заговора Щастного у Троцкого состоялась неприятная беседа с Свердловым. Я знаю о ней от присутствовавшего при том товарища Позерна.²⁶ Свердлов обвинил Троцкого в политической близорукости, тот начал оправдываться тем, что на флоте волей-неволей приходится доверять «белой кости», поскольку управлять кораблем – сложная наука, а своих, красных, специалистов у нас пока нет. Затем они перешли на еврейский. Позерн, как немец, немного понимает еврейский,²⁷ но Троцкий со Свердловым говорили так быстро, что он ничего не понял. Только было ясно, что они ругаются.

Обжегшись с Щастным, Троцкий не сделал выводов, продолжал стоять на своем. По его настоянию Щастного на посту командующего Морскими силами Балтийского флота сменил контр-адмирал Зарубаев.²⁸ Но Зарубаев командовал недолго. Флотские товарищи сразу заметили, что новый командующий ведет себя не так, как следует, и добились его отстранения. В 1921 году Зарубаева расстреляли за контрреволюционную деятельность.²⁹

Меня и многих других сотрудников наркомата удивляла такая позиция Троцкого. Но тогда, весной 1918 года, мы еще не понимали всего и не разобрались до конца в характере Троцкого. Не стану скрывать, что на нас (как и на многих других) оказывал воздействие тот революционный ореол, который окружал Троцкого. Ореол, который он сам для себя создал. Нас завораживали его грандиозные планы. Он говорил о Мировой революции так, будто она была уже состоявшимся делом. Советская Республика находилась во вражеском окружении, а Троцкий, вместо того, чтобы заняться насущными делами, вынашивал планы отправки Балтийского флота в Индийский океан. У него, видите ли, была мечта устроить революцию в Индии, ударить по англичанам³⁰ с двух сторон – с севера по суше придет кавалерия, а с юга корабли высадят десант. Троцкий считался гениальным организатором, но на самом деле он таковым не был. Он не любил организационной работы, находил ее скучной. Эту работу за него делали другие. Так, например, когда Троцкий был наркомом по иностранным делам, он вообще не бывал в наркомате и не занимался делами, переложив всю работу на товарища Маркина.³¹ Точно так же в морском наркомате всю работу вели мы с другим заместителем товарищем Раскольниковым.³² Если же Троцкий брался за какое-то дело самостоятельно, то оно обычно заканчивалось провалом. Примером могут служить проваленные переговоры с немцами.³³ Вообразив себя гениальным дипломатом, Троцкий повел переговоры таким образом, что едва не сорвал их.³⁴ Ставка Троцкого и Бухарина на Мировую революцию оказалась преждевременной и необоснованной. Сталин, всегда трезво оценивающий обстановку, сказал по этому поводу: «Революционного движения на Западе нет, а есть только потенция, а с потенцией мы не можем считаться». Троцкий же пытался выставить эту самую «потенцию» как могучую сокрушительную силу. Азарт и жажда власти, славы, не давали ему возможности спокойно заниматься насущными делами. Он готов был поставить на карту будущее Советской республики ради химеры. Мы не понимали, как можно думать об индийской революции в то время, когда добровольцы³⁵ взяли Екатеринодар?³⁶

В середине мая 1918 года у нас с Раскольниковым появилась идея объединить разрозненные красные суда на Волге и Каме в единую флотилию. Этим следовало заняться ранее, сразу же после ледохода, но у нас руки не доходили. Троцкий одобрил наше предложение и решил поручить создание флотилии Маркину. Маркин, несмотря на свою относительную молодость (ему тогда было 25 лет, а до 26 он так и не дожил, погиб осенью 1918 года), был весьма умелым и энергичным организатором. У него был дар понимать людей. Он умел находить подход к каждому человеку. Не было сомнений в том, что он выполнит поручение.

Для того, чтобы подготовить создание флотилии, в июне 1918 года я выехал в Царицын. Нужно было произвести осмотр имевшихся там судов и оценить их боеспособность. В то время мы жили по правилу «не до жиру, быть бы живу». Буксир с двумя установленными на нем пулеметами считался у нас чуть ли не крейсером. Ничего удивительного в этом не было. Бывало так, что и один пулемет решал исход целого сражения.

Меня сопровождал мой помощник Сережа Корнилов, молодой человек 20 лет, обладавший феноменальной памятью и такой же феноменальной педантичностью. Есть прирожденные поэты, есть прирожденные вояки, а Корнилов был прирожденный делопроизводитель. Он все помнил, все успевал и в любой момент мог дать требуемую справку. Свой «белой» фамилии Сережа очень стеснялся и при знакомстве непременно объяснял, что к Лавру Корнилову он никакого отношения не имеет. В морском наркомате кроме Корнилова были еще Каледин и Марков. Над всеми троими сотрудники беззлобно подшучивали. Впоследствии Сережа изменил фамилию на Петров, по имени отца.

Несмотря на то, что у нас на руках были мандаты, подписанные самим Троцким, добирались мы от Москвы до Царицына пять дней. Поезда в то время ходили не по расписанию, а как придется. Недалеко от Царицына, у станции Алексиково, простояли полтора дня, дожидаясь, пока починят взорванный белыми путь. Наконец доехали.

Царицын

Прямо с вокзала мы явились в штаб округа.³⁷ О командовавшем округом Снесареве (бывшем генерал-лейтенанте) в наркомате я слышал хорошие отзывы. Умный, деятельный, искренне сочувствует делу Революции, в царской армии отличался от других генералов хорошим отношением к солдатам. Впоследствии я узнал, что это «хорошее отношение» заключалось в заигрывании с солдатским комитетом 9-го корпуса³⁸ ради того, чтобы комитет утвердил назначение Снесарева командиром корпуса. После Революции Снесарев не выступал против Советской власти и не пытался эмигрировать. По рекомендации Троцкого он получил назначение в Северокавказский округ. Изначально предполагалось, что он займет должность пониже, а округом станет руководить Автономов.³⁹ Но Автономов начал «чудить» и Снесарева назначили военруком.⁴⁰ Следует уточнить, что Автономов именно «чудил», не отличая нужные директивы от ненужных. Любая директива из Москвы, в которой он усматривал «покушение» на свою власть, игнорировалась. С Троцким Автономов не считался по причине непомерных собственных амбиций. «Что мне какой-то Верховный?! – говорил Автономов. – Верховный где-то там, а я – здесь!». Троцкий был взбешен поведением Автономова, предлагал расстрелять его, чтобы другим «строптивцам» была наука. Автономова отстоял Орджоникидзе,⁴¹ сказал, что он храбр, предан делу Революции и пользуется уважением на Кубани. Эти достоинства Автономова нужно использовать на благо нашего дела, а вот много власти ему давать не следует.

Раз уж речь зашла о власти, то добавлю еще кое-что. Власть – одно из самых сильных и правдивых испытаний для человека. Человек слабый и подлый получив власть покажет себя с плохой стороны. Пока у него нет власти, он эту плохую сторону старательно прячет, не стремится выпячивать. Ну а как получит власть, то разойдется. Видел я тому много примеров.

Нас сильно удивила обстановка в штабе. Те, кто застал прежние времена, поймут меня без пояснений, а для всех остальных я поясню. Обстановка в советских и царских учреждениях сильно различается. Сотрудники ведут себя иначе. В советских – все просто, без ненужных церемоний. Ходят нормальным шагом, а не на цыпочках, разговаривают деловито, без всех этих «не затруднит ли вас» или «вы меня очень обяжете». Разумеется, и выглядят советские служащие иначе. А тут явились мы с Сережей в штаб и опешили. У входных дверей стоит швейцар. Формально – красноармеец с винтовкой, но ведет он себя как старорежимный швейцар. Пока не увидел наши мандаты держался важно и грубил, а затем сник, распахнул перед нами дверь, хотя на посту этого делать не положено, винтовку надо держать обеими руками, и разве что ножкой не шаркнул. Внутри все тоже было не так, как должно быть. Большинство мужчин ходило в военной форме без погон и вид у них был совершенно офицерский, штабной. Повадка, выправка – тоже. Немногочисленные женщины имели откровенно буржуазный вид, у одной секретарши даже жемчужное ожерелье на шее было. Младшие тянулись в струнку перед старшими. Мне сразу же вспомнился дивизионный штаб прежнего времени.

– Чудно как-то тут у них, – шепнул мне Сережа.

В приемной военрука стояли мягкие стулья на гнутых ножках, причем не собранные отовсюду, а одинаковые – гарнитур. Холеный помощник, которому только аксельбантов недоставало, сидел за массивным, богато украшенным резьбой столом. В углу за отдельным столиком сидела симпатичная машинистка в песцовой горжетке. Непонятно было, зачем ей нужна горжетка летом, в жару, разве только пофорсить. На окнах – бархатные портьеры. На потолке – массивная люстра.

Настроение мое, бывшее до того обычным, несмотря на сильную усталость после дороги, враз испортилось. Не понравилось мне все то, что я увидел. И Сереже тоже не понравилось. Почувствовали мы, что трудно нам будет работать в Царицыне. А уж когда в кабинет Снесарева вошли, то остолбенели. Сережа даже глаза протер, проверяя – не мерещится ли ему. За столом, куда роскошнее того, что был в приемной, сидел генерал-лейтенант с золотыми погонами на плечах! В Москве, Петрограде или где-то еще за погоны к стенке ставили. Раз носишь погоны, значит – враг! А здесь красный военрук сидит в генеральской форме.

Разумеется, Снесарев заметил наше удивление.

– Все поначалу удивляются, глядя на меня, – сказал он после нашего знакомства. – Но мне так привычней. Трудно, знаете ли, менять привычки на шестом десятке.

Последняя фраза прозвучала вызывающе. Я подумал: «Убеждения ты сменил, раз пошел служить красным, а привычки, видишь ли, остались прежними. Удивительно. Даже не столько удивительно, сколько подозрительно. Может, у тебя и убеждения прежние, только ты это скрываешь?».

Изложив суть нашего дела, я ожидал, что Снесарев вызовет сотрудника, который ведает флотом, и даст ему поручение. Но Снесарев вдруг предложил нам выпить с дороги чаю. Мы согласились и снова были удивлены. В наркомате мы частенько пили пустой чай, потому что в Москве, как и во всей Республике в то время с продовольствием было плохо. А здесь помощник Снесарева принес сахар (не сахарин, а настоящий сахар), баранки, печенье с пряниками, лимон и даже пастилу. В Москве к тому времени о пастиле и думать забыли, так же, как и о конфетах. Чай был хорошим и щедро заваренным. Пили мы его из фарфоровых чашек. Разве что самовар был не серебряным, а медным.

Такая открытая демонстрация старорежимных привычек не могла сойти за причуду пожилого генерала. Причуды причудами, а красному военруку не следовало вести себя подобным образом. С точки зрения революционной этики это выглядело неприлично. А, если уж говорить начистоту, то провокационно. Тем более по отношению к нам, приехавшим из Москвы, из морского наркомата. Снесарев будто хотел сказать нам: «Я делаю, что хочу, и никто мне не может указывать». В общем, плохое он произвел на нас впечатление.

Расспросив меня о цели нашего приезда, Снесарев начал жаловаться на то, как трудно работать в Царицыне. В Москве комиссариат укомплектовали штатом менее, чем на четверть, велели набрать недостающее на месте, а на месте набирать некого и пр. По штату комиссариату полагалось около 500 сотрудников (Снесарев назвал какую-то «некруглую» цифру, близкую к этому). Я удивился – ну чего тут делать такому количеству народа? В то время людей повсюду не хватало и каждому приходилось работать за троих. В обоих военных наркоматах⁴² было меньше 500 сотрудников. Не поручусь за полную точность, но полторы сотни сотрудников вполне бы справились с делами Северокавказского округа. Если бы они работали бы так, как следовало работать.

После чаепития Снесарев вызвал сотрудника артиллерийского управления по фамилии Козлов и поручил ему помогать нам. В Козлове за версту угадывался старорежимный штабист. Узнав о том, что я в царской армии был штабс-капитаном, Козлов, до тех пор державшийся холодно, начал всячески демонстрировать мне свое расположение. Заулыбался, угостил папиросой и принялся рассказывать о том, как дослужился до подполковника при штабе Петроградского военного округа (он демонстративно говорил не «Петроградского», а «Петербургского»), вдруг озаботился нашим устройством, хотя я его об этом не просил, поскольку это в его обязанности не входило. Мы договорились назавтра с утра провести осмотр судов. Козлов вздыхал, закатывал глаза и несколько раз повторил: «Уму непостижимо, как эти „калоши“ ухитряются плавать». Послушать его, так напрасно мы приехали. О какой флотилии может идти речь, если на Волге нет ни одного мало-мальски приличного судна, одни «калоши».

Штаб округа извещали о том, что по железной дороге в Царицын должны прибыть из Новоросийска 8 сторожевых катеров⁴³ (они прибыли 23 июня 1918 года). Было решено, что 4 катера останутся в Царицынском отряде (так называли местный флот), а 4 уйдут в Балаково для Вольской флотилии.⁴⁴ Когда я спросил Козлова, готов ли он к приему катеров, спуску их на воду и что сделано для укомплектования команд, Козлов удивленно посмотрел на меня и сказал, что ему ничего об этом не известно.

– Как неизвестно?! – возмутился я. – Из штаба округа в наркомат было отправлено подтверждение! Если вы отвечаете за флот, то должны знать!

Я не помнил, кто именно отправил подтверждение. Важна была не фамилия, а то, что в штабе округа знают о прибытии катеров.

– Видимо, произошло какое-то недоразумение, – спокойно (чересчур спокойно) сказал Козлов. – Но я выясню. Ничего страшного не случилось. Как только катера прибыли бы на станцию, меня бы тут же известили.

– Вы должны были подготовиться к прибытию катеров! – сказал я. – Продумать, как следует организовать спуск на воду, набрать команды…

– Все будет сделано в надлежащем виде, – заверил Козлов. – И спуск организуем, и команды наберем. Не могу обещать, что все будет сделано очень скоро. Вы же понимаете, в какой обстановке нам приходится работать. Людей не хватает, ничего не хватает. Но мы стараемся.

Вскоре мы поняли, что жаловаться да сетовать было у Снесарева и его подручных в порядке вещей. Мы, мол, радеем-стараемся, да ничего сделать не можем, потому что того нет, этого нет, ничего нет. То была особая, изощренная, замаскированная и потому втройне опасная форма саботажа. Простой саботаж, когда человек просто отказывается работать, пресекается быстро. Достаточно сунуть саботажнику под нос револьвер, чтобы он понял, что шутки с ним никто шутить не собирается. В качестве крайней меры можно расстрелять самых отъявленных саботажников. А у Снесарева, на первый взгляд, никакого саботажа не было и в помине. Все работают не покладая рук, какой тут может быть саботаж? Взять, к примеру, того же Козлова. Он сразу же дал мне справку о том, какими судами располагает округ. Перечислил все недочеты, подробно рассказал о трудностях со снабжением и обо всем прочем. То есть старался произвести впечатление деятельного толкового человека. С приемом катеров у него вышел промах – он не знал об этом (или только притворялся, что не знает). Но пообещал, что все будет в порядке.

Возможно, для какого-нибудь царского штаба мирного времени такая деятельность и могла бы считаться удовлетворительной. Но не в революционном Царицыне, на подступах к которому стоял враг. Нет того или этого – найди, раздобудь, прояви смекалку, исхитрись как-нибудь. Такое уж было время, когда ничего не хватало. Но те, кто хотел делать дело, как-то исхитрялись. Деталей для машин тебе из Москвы не шлют? Так ты поговори с местными рабочими, объясни положение, попроси изготовить. Людей одеть не во что? Пускай воюют кто в чем одет, не форма важна, а винтовка. Продовольствия мало? Так в Москве его еще меньше. Рабочим по полфунта в день выдают и то не каждый день. Да, тяжело. Всем тяжело. Но это не означает, что надо сидеть, да головой качать.

Соображений своих я на первых порах ни Козлову, ни кому-то еще выкладывать не стал. Не люблю я действовать сгоряча, не в моих это привычках. Решил сперва осмотреться, ознакомиться с обстановкой.

Постановка на довольствие тоже нас удивила. Нам выдали полностью недельный паек и в придачу выписали пропуска в местную столовую. Я спросил, каким образом организовано там питание – за деньги или за карточки?

– Ничего не надо, – ответил мне Козлов. – Вас внесли в список и этого достаточно. Наша столовая работает по коммунистическим признакам.

Там на самом деле кормили бесплатно. Еда была простой – щи, каша, но есть можно было сколько хочется. В добавке не ограничивали. Вроде бы и хорошо, а сразу же возникал вопрос – как повара ведут учет продуктов, если каждый может брать столько еды, сколько ему хочется? Нет ли здесь возможности для злоупотреблений? И что это за барство такое если вся страна сидит на скудном пайке? Откуда столовая берет продукты? Эти вопросы я задал Козлову. Он ответил, что: 1. В столовой работают честные люди, большинство из которых партийцы и никаких злоупотреблений в ней быть не может; 2. Сотрудники комиссариата проводят на работе не только дни, но и ночи, им некогда самим варить себе щи и столовая очень их выручает; 3. Продукты для столовой отпускаются по отдельной ведомости продотделом Царсовета.⁴⁵

– Нам поручено очень важное дело и потому мы не можем отвлекаться на бытовые хлопоты, – сказал Козлов с видом учителя, объясняющего ребенку очевидные вещи.

Я хотел возразить на это, что мы морском наркомате (и служащие в других советских учреждениях) тоже не баклуши бьем, но таких столовых не имеем. В наркомате нашем была столовая, но кормили в ней по карточкам в счет пайка. Но промолчал потому что по глазам Козлова было видно, что он меня не понял бы. Решил, что больше мы с Сережей в эту столовую не придем. Принципиально. Сережа со мной согласился.

Разместили нас в гарнизонных казармах. По-царски разместили, каждому досталась отдельная комната. Узнав, что мы из Москвы, к нам пришел знакомиться Межевых, командир рабочего отряда из Ростова.

– Как там дела в Москве? – первым делом спросил он.

Я рассказал ему вкратце и, в свою очередь, спросил, как обстоят дела в Царицыне. Того, что рассказали Снесарев и (большей частью) Козлов, мне было недостаточно. Да и не очень-то я им доверял. Мне хотелось услышать мнение рабочего человека. К Межевых я сразу же почувствовал расположение. Простой рабочий, слесарь, по всему видно, что наш человек, надежный, пролетарская кость.

– У нас дела как сажа бела, – вздохнул Межевых. – Мятеж подавили,⁴⁶ а всю контру с корнем не вырвали. Руки не дошли. Людей мало. Но ничего, вырвем еще, подчистую вырвем. Царицына мы белой сволочи не отдадим!

Межевых сильно отличался от Козлова. Козлов говорил: «Людей не хватает, ничего не хватает, ничего не можем сделать». А Межевых говорил то же самое, но с другим выводом: «Людей мало, но Царицына мы не отдадим!». То была правильная большевистская позиция. Я часто вспоминаю события октября 1917 года, штурм Зимнего дворца и все, что за ним последовало. Если бы мы, большевики, тогда начали жаловаться на то, что у нас мало сил, оружия и пр., то не смогли бы победить. Побеждает тот, кто уверен в своих силах, в своей правоте, тот, кто действует, а не стенает.

О Снесареве и его сотрудниках Межевых отзывался с пренебрежением.

– Когда прислали их из Москвы,⁴⁷ мы все тут обрадовались. Сейчас, думали, наведет новый военрук порядок. Из Москвы же абы кого не пришлют. Но вышло наоборот – порядка стало не больше, а меньше. Вместо того, чтобы собрать нас всех в один кулак, да ударить по белякам, Снесарев занимается черт знает чем. К нам в отряд чуть ли не каждый день кто-нибудь из комиссариата приезжает. То с проверкой, то с каким-то вопросом. Однажды сам Снесарев заявился. Мои как увидели его, так обалдели. Царский генерал приехал. Погоны, лампасы, повадки генеральские. Сказал речь, не пойми о чем, и уехал. Вот зачем приезжал? Даже не спросил, что нам нужно. Меня потом хлопцы донимали – ну какой может быть красный военрук при погонах? А я и не знаю, что им ответить. У самого голова идет кругом. С одной стороны – его же товарищ Троцкий назначил военруком. А с другой – погоны эти, будь они неладны. И если бы только погоны. Снесарев уже третью неделю здесь, а толку от него никакого. Вот товарищ Орджоникидзе как только приехал, сразу же во все дела вник. Видно было, что серьезный человек. Когда контра бунтовать начала, он не растерялся, как Минин,⁴⁸ а начал командовать. Орджоникидзе с Тулаком⁴⁹ задавили контру в считанные дни. Вот если бы Орджоникидзе остался вместо Снесарева…

Товарища Орджоникидзе в конце мая 1918 года Партия направила из Царицына в Екатеринодар. Все (за исключением штабистов), с кем я общался в Царицыне, вспоминали о нем с большим уважением.

То, что рассказал Межевых, полностью совпадало с моими личными впечатлениями. Я решил, что по возвращении в Москву безотлагательно должен буду сделать доклад Троцкому о положении в Царицыне и начал подробно расспрашивать Межевых. За разговорами мы просидели до рассвета. Напрасны были мои надежды отоспаться. Но дело прежде всего.

Я не собирался делать доклад с чужих слов. Это не в моих привычках. Мне нужно было понять, на что следует обратить внимание в первую очередь, ведь наше пребывание в Царицыне предполагалось недолгим – всего несколько дней. И за это время мне было нужно сделать два дела – разобраться с судами и разобраться в местной обстановке. Межевых рассказывал мне все откровенно. Не жаловался, а делился тем, что лежало у него на душе. Чувствовалось, что он радеет за дело и искренне огорчается из-за того, что не все в Царицыне обстоит должным образом.

– Многие здесь говорят, что от пришлых толку ждать не стоит, – говорил Межевых. – Мол, все штабисты из Москвы и им толком до Царицына дела нет. Что им Царицын? Но ведь мои хлопцы тоже пришлые, из Ростова. А Царицын нам дорог, как дом родной. Дом у всех нас общий – Советская Республика.

Хороший человек был Межевых. Необразованный, но все понимал правильно, потому что обладал самым главным качеством большевика – классовым чутьем. Глядя на него, я невольно сравнивал его с Козловым. Один умен, образован, но далек от нашего революционного дела, а другой радеет за дело всей душой, восполняя недостаток образования классовым сознанием. По этому поводу мне вспомнился рассказ товарища Маркина о том, как он наводил порядок в Наркоминделе.⁵⁰ Старорежимные чиновники всячески саботировали работу. Уговоры на них не действовали. Тогда Маркин собрал их в зале и вместо уговоров выстрелил в воздух из маузера. «Я в дипломатии разбираюсь плохо, – сказал он. – Можно сказать, что совершенно не разбираюсь. Но, как солдат Революции, я хорошо стреляю. И понапрасну патроны больше тратить не стану». На этом его выступление закончилось. Саботаж тут же прекратился.

На следующий день мы вместе с Козловым провели инспекцию судов, находившихся в распоряжении округа. Эта инспекция произвела на нас с Сережей удручающее впечатление. Два больших катера, которые прибыли в мае 1918 года с Днестра, находились в состоянии, требующем ремонта. Из трех имевшихся на этих катерах пушек, боеспособной была только одна. Только пулеметы на них были полностью исправны. Нужен был ремонт, срочный, но Козлов завел свою обычную песню «того нет, этого нет». Мобилизованный незадолго до моего приезда буксир «Марк», был кое-как вооружен, но команда состояла всего из 8 человек против необходимых 50. Единственная канонерка⁵¹ (бывшая раньше буксиром) имела половину от необходимого плавсостава,⁵² то есть не могла вести полноценных боевых действий. От нехватки ума или же из желания навредить местные «радетели» разобрали единственную имевшуюся в наличии плавучую мастерскую и установили вместо нее на понтоне две неисправные пушки. Один из днестровских катеров затеяли переделывать в минный, да сразу же бросили это дело из-за нехватки необходимого оснащения. Команда другого катера была пьяна поголовно. Пьян был и комиссар флотилии Юркевич, балтийский матрос, бывший анархист. Не знаю, как можно было назначать комиссаром анархиста, пускай и бывшего. По своему опыту знаю, что организаторы и командиры из анархистов были никудышные. Герой революции товарищ Железняков,⁵³ вместе с которым я штурмовал Зимний дворец – единственное известное мне исключение из этого правила.

Кроме катеров с Днестра прибыло сколько-то (точную цифру не помню) моторных понтонов.⁵⁴ Только на двух понтонах было по одной 76-миллиметровой пушке. На остальных только пулеметы. На вопрос о том, что делается для укомплектования орудиями остальных понтонов, Козлов развел руками – нет, мол, орудий, не прислали. Я не без ехидства напомнил ему о том, что в Царицыне имеется и работает орудийный завод. Договоритесь с товарищами, потребуйте, если договориться не получится. Вы же – штаб округа!

– Мы отправляли на завод письмо, у меня есть копия, – сказал Козлов в свое оправдание.

«Да подотрись ты своей копией, скотина!», едва не вылетело у меня. Пушки нужны для войны, а не бумажки! Что такое тяжелый понтон с двумя пулеметами? Это примерно как кавалерист, вооруженный одной нагайкой. В тяжелейшее для Республики время вам прислали понтоны! (Часть их должна была уйти вверх по Волге, но идти им следовало полностью вооруженными). А вы их вооружить не можете!

Более всего меня возмутили два обстоятельства.

1. О реальном состоянии флотских дел окружной комиссариат в Москву не сообщал. Все суда на бумаге значились действующими, полностью боеспособными. Козлов попробовал сослаться на то, что он недавно приступил к работе, но я резко оборвал его и сказал, что на составление правильной сводки, отражающей реальное состояние дел, нужно полдня. И сделать это следовало в первую очередь. Любой командир, вступив в новую должность, прежде всего должен узнать, какими силами он располагает. Нас этому учили в школе прапорщиков. Козлова, окончившего военное училище, этому тоже учили, да получше нашего.

2. Во время инспекции Козлов заявил, что штаб округа возражает против «отдачи» принадлежащих ему судов в создаваемую Волжскую флотилию. Мол, это наши суда и мы сумеем распорядиться ими без чьих-то подсказок. Я вначале ушам своим не поверил. Столько бессонных ночей подряд, в последнюю ночь тоже не удалось поспать, потому что говорил с Межевых, может и померещиться с устатку. Но когда Козлов повторил свои слова, я объяснил ему, что окружной комиссариат не вправе возражать морскому наркомату. Суда принадлежат не комиссариату, а народу, Советской Республике. Козлов на это ответил, что Андрей Евгеньевич (Снесарев) будет недоволен. Мне хотелось ответить на это грубостью, поскольку нервы мои к тому времени были взвинчены, но я сдержался. Сказал только, что для меня имеет значение порученное мне дело, а не настроение военрука Снесарева.

Если накануне Козлов так и светился радушием, вел себя словно наш задушевный друг, то к вечеру он глядел на меня волком. За один день закончить инспекцию не удалось.

– Вы так медленно все делаете, – недовольно сказал мне Козлов, – в каждый угол заглядываете, придираетесь ко всему. А у меня работы невпроворот. Множество неотложных дел.

Я предпочел пропустить его упрек мимо ушей, но тут встрял Сережа.

– Если бы вы помогали нам, а не мешали, то мы бы управились гораздо быстрее, – сказал он Козлову. – Вы же знаете истинное состояние дел, верно? Так говорите сразу, где какие недочеты есть, чтобы нам не пришлось бы искать их самим. Все быстрее выйдет.

– Не надо меня обвинять в том, чего не было! – возмутился Козлов. – Я не мешаю вам, а помогаю! Если хотите знать, то это не входит в мои обязанности! Приехали, так инспектируйте самостоятельно, а я после, если потребуется, готов дать пояснения! Если бы не просьба Андрея Евгеньевича, то я бы сейчас здесь не стоял!

Мне был хорошо ясен ход его мыслей. Использовать сказанное Сережей как повод для обиды, изобразить оскорбленную невинность и самоустраниться от инспекции судов, сославшись на большую занятость. А мы бы сами ее заканчивали. Мы бы, конечно, и сами справились, без Козлова, но не так скоро.

– Мы не гимназистки, чтобы в чувства впадать, – сказал я Козлову. – Никто вас ни в чем не обвиняет. Но товарищ Корнилов прав. Если вы хотите, чтобы мы скорее закончили, то приложите к тому все усилия. И незачем кивать на начальство. При чем тут просьбы? Раз суда находятся в вашем ведении, то извольте оказывать нам содействие или дайте нам вместо себя другого сведущего сотрудника.

– Лучше я уж сам, – ответил Козлов. – Начал, так закончу.

Была в его поведении одна настораживающая черта. Во время инспекции мы встретились со многими людьми, в том числе и с флотскими специалистами. Мне было интересно и полезно узнать их мнение по разным вопросам, но Козлов ни с кем не давал поговорить толком. Стоило мне начать разговор с кем-то, как он сразу же торопил нас идти дальше. Я задумался над мотивами, которые побуждали Козлова поступать подобным образом. Он что-то хотел скрыть от нас? Или же считал, что я принижаю его авторитет, обращаясь в его присутствии за справками к кому-то еще, он же «главный по флоту»? А если хотел скрыть, то что именно? Свою некомпетентность или что-то еще? Не было у меня доверия к Козлову (и к Снесареву тоже). Какой из человека специалист, знаток своего дела, так вот сразу понять невозможно, нужно присмотреться, оценить. Интуиция тут не поможет. А вот какое у человека нутро, чувствуется сразу. Вот, к примеру, Межевых мне сразу понравился, понял я, что он наш человек. А к Козлову чем дальше, тем сильнее росла неприязнь.