Читать книгу: «Большой конфликт»

Права на издание получены по соглашению с Bert Hellinger publications GmbH & Co. KG. Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

В книге возможны упоминания организаций, деятельность которых запрещена на территории Российской Федерации, таких как Meta Platforms Inc., Facebook, Instagram и др.

Издательство не несет ответственности за доступность материалов, ссылки на которые вы можете найти в этой книге. На момент подготовки книги к изданию все ссылки на интернет-ресурсы были действующими.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Переводчик И. Белякова

© Bert Heltinger, 2005

© Перевод на русский язык ООО «Прогресс книга», 2024

© Издание на русском языке, оформление ООО «Прогресс книга», 2024

* * *

Предисловие

Конфликты – наша повседневная реальность. Они возникают там, где нам нужно добиться своего. Они служат росту, лучшему решению, расширению наших границ и, следовательно, в конечном счете – безопасности и миру. Это мелкие конфликты. Они хорошо нам знакомы.

Однако существуют и конфликты совершенно иного рода. В этих конфликтах действует воля к уничтожению, поэтому в них речь идет о предельном, о жизни и смерти, выживании и гибели. Это большие конфликты.

Именно большим конфликтам в основном и посвящена эта книга. Возможно, кто-то считает, что такие конфликты нас почти не касаются, что они решаются где-то еще, далеко от нас. Но вглядевшись в себя, мы быстро увидим, как часто в глубине души мы испытываем желание, чтобы по отношению к другим, например неким преступникам, свершилась так называемая справедливость или чтобы тем, кто причинил нам вред, было плохо. В своем сердце мы часто желаем им самого худшего. Однако в эти моменты в нашей душе проявляется то же движение, которое в иных контекстах приводит к войнам или противоборствам, которое стремится нанести другим урон или погубить их. Следовательно, большие конфликты совсем не так от нас далеки, как нам бы того, наверное, хотелось.

В книге речь идет прежде всего о движениях души, которые можно обнаружить за большими конфликтами. Как ни странно, именно эти движения мы часто относим к лучшим и особенно ценным. Дело в том, что за большими конфликтами действует уверенность в собственной правоте или – другими словами – за ними действует чистая совесть. По тому, что смертоносные конфликты ведутся обеими сторонами с чистой совестью и именно из этой совести они черпают свою энергию, мы видим, насколько она может быть опасна. В книге я разбираю как хорошие, так и опасные движения «чистой совести». При этом я обращаюсь к опыту семейной расстановки и пришедшим благодаря ей осознаниям. Они проливают свет на то, как можно постепенно высвободиться из разнообразных переплетений, в которые нас часто заводит наша чистая совесть.

Таким образом, эта книга – в первую очередь помощь для тех, кто чувствует себя во власти таких конфликтов, не понаслышке знакомых и мне самому. На множестве примеров она показывает, как мы можем сохранить или заново обрести сердечный покой. Покой сердца позволяет нам быть по-настоящему человечными, обращенными к другим и связанными с ними уважением и любовью. Благодаря ему мы в конце концов находим наше подлинное, наше самое глубокое и наше самое изобильное счастье.

Берт Хеллингер

Введение и обзор

Большой конфликт

Воля к уничтожению

Цель любого большого конфликта – убрать что-то с дороги и в конечном счете уничтожить. За каждым таким конфликтом действует воля к уничтожению. Какие силы или страхи ее питают? Прежде всего ее питает воля к выживанию. Когда наша жизнь оказывается под угрозой, мы либо убегаем, чтобы не быть уничтоженными кем-то другим, либо нападаем, то есть пытаемся уничтожить другого или хотя бы обратить его в бегство. Убрать с дороги другого или другое – крайняя степень воли к уничтожению.

При этом речь, как правило, идет не только о том, чтобы убить другого, но и о том, чтобы завладеть им самим и его имуществом. Это тоже служит выживанию. Нас ужасает каннибализм, но это только видимость, ведь и сегодня бывают ситуации, когда люди обеспечивают свое выживание за счет других. Зачастую поглощение уничтоженного необходимо нам для выживания. Пусть мы питаемся в том числе и тем, что природа дарит нам сама, например, плодами растений, но остальное, в первую очередь животных, прежде чем съесть, мы должны убить.

Так противны ли эти конфликты – и здесь прежде всего смертельные – человеческой природе? В случае крайней нужды они для нас неизбежны.

Поскольку конфликты только с одной стороны обеспечивают выживание, а с другой – ставят его под угрозу, люди с самого начала пытались решать их и мирным путем: заключая договоры, проводя четкие границы, объединяя мелкие группы под общим руководством, принимая законы и т. д. Правовой порядок сдерживает смертельные конфликты в первую очередь благодаря тому, что монополия правителя на насилие не позволяет отдельным лицам или группам решать конфликты силовым путем.

Этот порядок внешний. С одной стороны, он основан на согласии, но с другой – и это первостепенно – на страхе наказания вплоть до смертной казни и исключения из сообщества. То есть он утверждается силой и, следовательно, означает в том числе конфликт и борьбу. Но конфликт этот устроен так, что он служит выживанию группы и каждого ее члена.

Таким образом, правовой порядок ставит рамки личной воле к уничтожению и защищает отдельного человека и группы от ее прорыва. Когда эти рамки рушатся, например во время войны, или когда силы правопорядка становятся недееспособными, например во время революции, изначальная воля к уничтожению снова вырывается наружу, что приводит к страшным последствиям.

Смещение воли к уничтожению

Внутри групп, где человек защищен от воли к уничтожению (как чужой, так и собственной) правовым порядком, она иногда смещается на другие уровни, находя выражение, к примеру, в политической, но также научной и идеологической полемике.

В любой ситуации, где стороны покидают деловой уровень общения, мы видим действие воли к уничтожению. Вместо того чтобы сообща искать лучшее решение, сообща заниматься относящимся к делу наблюдением и проверкой его результатов, представители одной стороны прибегают к персональной дискредитации представителей другой стороны или другого направления, часто с использованием клеветы и оскорблений. Прорывающаяся здесь агрессия мало чем отличается от воли к физическому уничтожению. Объявляя другого врагом группы со всеми вытекающими отсюда последствиями, по своему чувству и намерению она точно так же нацелена на его уничтожение, по крайней мере моральное.

Можно ли от этого защититься? Нет. Даже не вступая в этот конфликт, человек оказывается его заложником. Правда, есть опасность, что в ответ на агрессию он ощутит в себе такую же волю к уничтожению, побороть которую очень трудно.

Справедливость

Эти конфликты черпают свою энергию не только в воле к выживанию, но и в присущей всем людям потребности в уравновешивании «давать» и «брать», прибыли и убытков. Также мы знаем ее как потребность в справедливости. Мы успокаиваемся только тогда, когда баланс оказывается восстановлен. Поэтому справедливость является для нас высоким благом.

Но всегда ли она такова? Быть может, она благо лишь в определенных рамках, когда речь идет о балансе добра? Ведь при уравновешивании ущерба и потерь потребность в справедливости имеет совершенно иные последствия.

Поясню это на примере. Если кто-то сделал нам что-то плохое, мы помышляем о мести, то есть, чтобы выровнять ситуацию, мы тоже хотим причинить ему какое-то зло. С одной стороны, нами движет потребность в уравновешивании (здесь это потребность в справедливости), но с другой стороны, в нас говорит воля к выживанию и уничтожению. Мы стремимся не допустить, чтобы другой причинил нам боль или вред еще раз. Поэтому в своей мести мы нередко выходим за рамки потребности в уравновешивании и справедливости и причиняем другому больше страданий и ущерба, чем он нам. Теперь другой тоже помышляет как о справедливости, так и о мести, и таким образом конфликту между нами нет конца.

Справедливость становится здесь предлогом для мести. От имени справедливости здесь снова прокладывает себе дорогу воля к уничтожению.

Совесть

Есть кое-что еще, что разжигает конфликт. То, что мы считаем добром, но что приводит к злу. Это чистая совесть. Как и справедливость, она тоже часто становится той лошадью, которую впрягают в повозку воли к уничтожению. Ибо всегда, когда кто-то считает, что он лучше других и потому прав в том зле, которое им причиняет, он действует под влиянием своей чистой совести.

Но действительно ли эта совесть – его совесть? Это совесть семьи и группы, которые делают возможным его выживание. Это совесть группы, которая при помощи воли к уничтожению обеспечила свое выживание в конфликте с другими группами. Поскольку многие почитают ее чем-то священным, ею освящаются атаки на тех, кто мыслит и действует иначе, и даже их уничтожение. Отсюда берут начало священные войны, ведущиеся как на поле брани, так и внутри групп, когда инакомыслящие или инакодействующие воспринимаются как угроза их единству. Так же, как на войне, чистая совесть оправдывает и освящает здесь любые средства для достижения цели. Поэтому все призывы к совести или порядочности таких агрессоров остаются без ответа и уходят в пустоту. Не потому, что они злодеи, а потому, что их совесть чиста и они полагают, что борются за правое дело.

В свою очередь тот, кто считает, что может взывать к их совести, делает это, исходя из другой совести, собственной чистой совести, и поэтому под ее влиянием он рискует прибегнуть к тем же средствам, что и они. Следовательно, искать решения для больших конфликтов на уровне справедливости и чистой совести бесполезно.

Угроза, которую несет в себе новое

Все, что меняет привычный уклад, воспринимается совестью как угроза, причем как совестью индивида, так и совестью его группы, если между ними вообще можно провести различие, ибо в конечном счете всякая совесть – это совесть группы. Новое угрожает единству группы и тем самым ее выживанию в прежней форме, ведь, впустив в себя новое, она распадется или будет вынуждена перестроиться.

Многие политические идеологии, например коммунистическая, через какое-то время рухнули, поскольку не могли бесконечно противостоять воспринимаемой реальности. Правда, произошло это только после того, как ради выживания этих групп были казнены или погублены как-то иначе (например, обречены на смерть от голода, разразившегося вследствие этих идеологий) многие из тех, кто указывал на их иллюзорность.

Только если группы, сформировавшиеся вокруг новых идей, достаточно сильны, чтобы защитить своих членов от воли к уничтожению со стороны старых групп, их приверженцы могут не бояться за свою жизнь. Кто слишком рано осмеливается выйти вперед, оказывается под угрозой. Предостерегающее тому свидетельство являют собой многие еретики и другие отступники.

Но были ли злодеями те, кто распинал или публично сжигал еретиков на кострах? Они боролись за выживание своей группы и вместе с тем за свое собственное. Их воля к уничтожению служила выживанию, так что они следовали своей чистой совести.

Интернализация отвергнутого

Несмотря на то что под влиянием своей чистой совести кто-то – по каким бы то ни было причинам – кого-то отвергает, под давлением другой внутренней инстанции он вынужден дать этому отвергнутому место в своей душе. Это проявляется в том, что он вдруг начинает чувствовать в себе то, чего не приемлет в другом, например его агрессию. Только цель агрессии оказывается смещена. Она направляется не на тех же людей, что у отвергаемого им агрессора, а на других, тех, кого он с ним ассоциирует, хотя, возможно, между ними нет ничего общего. Поэтому ему остается невдомек, что в его случае речь идет просто о смещении, а импульс здесь тот же самый.

Но странным образом некая скрытая внутренняя инстанция, восстанавливая равновесие, вынуждает чистую и в то же время слепую совесть наступить на собственные грабли и потерпеть неудачу.

В этом контексте происходит еще одно смещение: с тем, что мы отрицаем и отвергаем в самих себе, мы боремся не в себе, а в другом человеке, как описано Фрейдом в его работах на тему проекций.

Следующее смещение проявляется в том, что дети демонстрируют в своем поведении то, что отвергает кто-то из их родителей. Мы обнаруживаем это, к примеру, у многих ультраправых. Своим радикализмом они часто отдают дань уважения своему отвергаемому и презираемому матерью отцу. Но то же самое мы наблюдаем и у многих из тех, кто ведет с ультраправыми борьбу. Они делают это с той же агрессией и теми же средствами. Но все – с чистой совестью.

Поле

Мы сможем лучше понять эти взаимосвязи, если мы рассмотрим их, используя образ поля. Руперт Шелдрейк говорит здесь о духовном поле или расширенном разуме, по-английски это звучит как extended mind. По его наблюдениям, между живыми организмами существует коммуникация, понять которую можно, только предположив наличие некоего духовного поля, в границах которого они пребывают. Как иначе объяснить, что животное находит именно то растение, которое ему необходимо, чтобы справиться с физическим недугом, или что собака знает, когда ее хозяин отправляется домой? Только предположив существование такого общего поля, можно понять и феномены, проявляющиеся в семейной расстановке, например, что заместители определенных членов семьи, будучи расставленными в пространстве по отношению друг к другу, вдруг начинают чувствовать то же, что и те люди, которых они замещают, ничего о них до этого не зная.

В этом поле все находятся в резонансе со всеми. Никто и ничто не может из него выпасть. В нем также продолжают деятельно присутствовать умершие и прошлое. Поэтому любая попытка кого-то исключить или от кого-то избавиться обречена на провал. Более того: из-за наших попыток избавиться от того, что мы исключаем, презираем или истребляем, оно лишь обретает в этом поле еще большую власть. Чем больше мы стремимся от чего-то избавиться, тем сильнее оно действует. До тех пор пока отторгнутое не получит признания и не займет причитающееся ему в поле место, поле будет пребывать в беспокойстве и беспорядке.

Поле и совесть

Нам будет проще понять принципы действия совести, если рассмотреть их в связи с духовными полями. Очевидно, что наша жизнь протекает в разных полях, поэтому и совести у нас в них тоже разные. По реакции совести можно определить, как действует то или иное поле, кого оно охватывает, а кого или что исключает или выталкивает.

Под влиянием чистой совести поле поляризуется. Это означает, что только за его частью или, применительно к человеческим отношениям, только за частью относящихся к нему людей признается право на принадлежность к этому полю. На языке совести те, кто имеет право на принадлежность, – это хорошие. Однако с позиции совести хорошим является лишь тот, кто одновременно отвергает и исключает другое. Но поскольку отвергнутое или исключенное никуда из поля не девается, а, напротив, лишь набирает в нем силу, оно все больше загоняет так называемых хороших в угол. Это проявляется в том, что им приходится постоянно отбиваться от так называемого зла в собственной душе и собственном окружении. Они изводят себя в борьбе с тенью своего света, пока у них не кончаются силы и пока они тоже не дают в себе место злу или не оказываются в его власти. Но без уважения к нему, с ощущением поражения и угрызениями совести.

Так что же такое большой конфликт? Это конфликт между чистой и нечистой совестью. Из него вырастают самые непримиримые конфликты между группами и в собственной душе.

Ослепление

Под влиянием чистой совести и непреодолимой потребности в принадлежности возникает движение, сопровождающееся слепым энтузиазмом. Оно вызывает эйфорию, высокое чувство невиновности, чистой совести и принадлежности, которое в то же время с неистовой яростью обращено против других. Оно же порождает готовность умереть в сочетании с волей к уничтожению по отношению к другим, причем людей в этих других никто не видит. Их анонимно бросают в топку для подогрева этой эйфории, словно на съедение слепому идолу, ради которого их убивают. В этом безумии и черпает силы большой и в то же время бессмысленный конфликт.

Конечно, проявляться это безумие может в разной степени, но основное движение остается тем же. Собственное «я» охваченных им людей растворяется в коллективе анонимной группы, которую одна и та же чистая совесть заставила чувствовать свое превосходство над другими. Это движение вызывает восторг. В состоянии восторга восприятие притупляется или даже отключается и принимает черты бреда.

Кто покидает восторженную толпу, чтобы опомниться и прийти в себя, тот больше не годится для большого конфликта. Он уже не позволит себя на него спровоцировать. Однако для него возникает опасность, что те, кто по-прежнему охвачен энтузиазмом, обратятся против него, как будто он предатель, и тогда он станет жертвой этого конфликта. Почему? Потому что у него уже нет той же чистой совести, что и у других.

Заключение

Большие конфликты начинаются в душе под влиянием чистой совести. В жертву этим конфликтам часто приносится и собственная жизнь, и жизни других людей. Таким образом, они превращаются в нечто священное, даже божественное, ради чего можно с готовностью поступиться самым высшим и последним, что у нас есть. Но только ради собственного бога. Этому богу и служат большие конфликты. Он их начинает и он за них вознаграждает. Как? В основном после смерти. Ибо жизнь здесь – та пища, которая постоянно подносится ему путем жертвоприношений, которая возвышает его в группе и обеспечивает его господство над ней.

Есть ли тут для нас выход? Я ищу его в следующей главе.

Большой мир

Любовь

Помимо конфликтов, которые возникают во многом под влиянием чистой совести и воли к выживанию, людям свойственно движение навстречу другим людям, потребность в контакте с ними и любопытство, желание лучше узнать друг друга.

Начинается это движение с любви между происходящими из разных семей мужчиной и женщиной. С появлением новой пары сближаются и их семьи, образуя клан, в границах которого царит мир.

Обмен

Другой путь, позволяющий разным семьям и группам стать ближе и перестать друг друга бояться, – это «давать» и «брать», то есть обмен. Он выгоден обеим сторонам и потому крепче привязывает их друг к другу. Иногда через какое-то время они объединяются для защиты от угрозы со стороны других групп, чем увеличивают свои шансы на выживание.

Когда в конфликте нужны союзники, они объединяются против общего внешнего врага. Тогда они наращивают взаимный обмен и сплачиваются еще больше. Таким образом внешняя угроза и внешний враг служат внутреннему миру.

Совесть

Одновременно эта группа вырабатывает общую совесть, под влиянием которой ее члены отмежевываются от других, тех, кто находится вне ее границ. Совесть побуждает их считать себя лучше и принижать других. За все, что идет на пользу собственной группе и должно выполняться как условие принадлежности к ней, совесть вознаграждает ощущением «хорошести» и «лучшести». В этой связи совесть приветствует и поощряет все, что направлено против других, не-членов группы, и служит отмежеванию и защите от них, включая агрессивные чувства, которые повышают готовность к конфликту и борьбе с ними. Мир внутри группы и обеспечивающая его чистая совесть – предпосылка для успешного преодоления конфликта снаружи.

Бессилие

Как же тогда устанавливается мир между группами, которые находились в конфликте друг с другом? Как правило, мир наступает лишь тогда, когда обе стороны больше не могут продолжать конфликтовать, когда их силы исчерпаны – при условии, что они были равны и обе понимают, что продолжение конфликта принесет им только потери. Тогда они заключают мир. Они проводят новые границы и обе их соблюдают, через некоторое время начинают обмен («давать» и «брать») и, может быть, даже объединяются в большее, совместное целое.

Триумф

Но что происходит, если одна группа победила и подчинила себе другую, и, может быть, даже попыталась ее истребить? Победившая группа утрачивает внутреннее единство. Таким образом, побежденная группа все же добивается своего. Поэтому с триумфом победившей группы начинается ее распад и постепенная гибель.

Осознание

Я описал это здесь лишь обзорно, в самых общих чертах. Как всегда в жизни, такое обобщение не будет справедливо для всей полноты конкретных ситуаций. Но речь об этом и не идет. При взгляде со стороны война и мир в их постоянном чередовании и взаимной зависимости представляются неизбежной судьбой. Так и есть, пока мы не видим более глубоких взаимосвязей между войной и миром в собственной душе и потому не можем прийти к некоторым ключевым осознаниям в их отношении.

Одно из них заключается в том, что любой большой конфликт в конечном итоге заканчивается неудачей. Почему он обречен на неудачу? Потому что он отрицает очевидное и потому что он переносит вовне то, что может быть решено только в собственной душе.

Я не хочу этим сказать, что таким образом можно решить все конфликты или что мы можем обойтись вообще без них. Конфликты – необходимая часть развития индивида и группы. Однако, опираясь на важные понимания, их можно решать иначе, более осмотрительно, с признанием различных потребностей и границ, в которых возможны совместные решения. Ибо в конечном счете всякий мир достигается путем отказа.

Внутренний мир

В каждом из нас постоянно происходит конфликт между разными чувствами, потребностями и стремлениями. Сами по себе все они важны, но добиться своего и достичь своих целей они могут лишь в той мере, в какой они считаются и согласуются друг с другом. С одной стороны, они что-то при этом приобретают, но с другой, принимая во внимание большее целое, они вынуждены от чего-то отказываться. Когда они находятся в балансе, нам хорошо и спокойно. Но пока они продолжают друг с другом конфликтовать, пока их границы и возможности не определены, мы испытываем дискомфорт, возможно, даже чувствуем себя затравленными, а иногда больными и обессиленными.

Вопрос в том, идет ли здесь речь только о внутреннем конфликте или это внешний конфликт, который был перенесен вовнутрь? Речь идет о перенесенном наружу внутреннем конфликте. Чтобы было проще понять это взаимодействие между «внутри» и «снаружи», я еще раз вернусь к духовным полям.

Мир в духовном поле предполагает, чтобы за всеми, кто к нему относится, признавалась равная к нему принадлежность. Это становится возможным лишь тогда, когда так называемые хорошие распознают зло и опасность, которые таит в себе их чистая совесть. Только тогда они могут выйти за ее пределы – пусть даже с чувством вины и угрызениями совести. Только тогда они могут дать в этом поле полноправное место отвергнутому, прежде всего отвергнутым другим людям.

Восприятие

Внутри поля восприятие относящихся к нему людей ограниченно. В поле повторяются различные модели, в том числе модели человеческого поведения. Происходит это главным образом потому, что отвергнутое и отвергнутые с такой же чистой совестью отвергают тех, кто отверг их самих, так что конфликт между ними представляет собой не что иное, как конфликт двух противостоящих друг другу чистых совестей. Каждая сторона ограниченна в своем восприятии и каждая пребывает в иллюзии, что сможет наконец победить другую и избавиться от нее. Поэтому колесо конфликта крутится таким образом, что бывшие хорошие оказываются плохими, а бывшие плохие – хорошими.

По наблюдениям Руперта Шелдрейка, поле может измениться только в том случае, если его приведет в движение новый импульс извне. Этот импульс представляет собой нечто духовное, то есть он возникает из нового осознания. Сначала поле сопротивляется этому осознанию и стремится его подавить. Но как только им оказывается охвачено достаточное количество его членов, в движение приходит и все поле в целом. Тогда оно может открыться для новых осознаний, оставить устаревшее в прошлом и начать действовать по-другому.

Таким новым осознанием может быть, например, то, что большие конфликты коренятся в разных чистых совестях, из которых они черпают свою агрессивную энергию.

Другое новое осознание принесла семейная расстановка и ее дальнейшая модификация – движения души. В них обнаружилось, что если дать заместителям в расстановке достаточно времени, чтобы они могли сосредоточиться, и не вмешиваться извне, то они вдруг оказываются охвачены движением, которое всегда идет в одном направлении: оно на более высоком уровне соединяет то, что прежде было разделено. Эти движения души приводят нас на путь познания, в конце которого большие конфликты теряют свое очарование и свой смысл. Ибо эти движения выходят за границы чистой совести и вместе с тем за границы собственной группы. Они соединяют прежде разделенное в некое большее целое, которое обогащает и приводит к прогрессу обе стороны.

Другая совесть

На уровне движений души действует другая совесть. Так же, как совесть, которую мы ощущаем как вину и невиновность, в ощущениях проявляет себя и совесть, которая за пределами нашей группы приводит нас к созвучию с чем-то бо́льшим и на более высоком уровне соединяет то, что раньше друг другу противостояло. Правда, происходит это только тогда, когда мы уже прошли какую-то часть пути, выводящего нас за пределы нашей прежней совести. Эта другая совесть дает о себе знать ощущением покоя или тревоги, сосредоточенного внутреннего равновесия или бесцельности, спешки и непонимания, что дальше. Не говоря уже о том, что, утрачивая сосредоточенность, мы снова оказываемся под влиянием чистой и нечистой совести. Ибо созвучие означает, что я пребываю в согласии со многим и в конечном счете со всем, поэтому я никому не враг. Во власти же чистой совести я связан лишь с одной стороной, а с другой конфликтую, вплоть до желания ее уничтожить.

Поэтому войти в сферу влияния другой совести – значит оставить образы врага в прошлом. Пусть на этом уровне тоже есть конфликты – они необходимы для роста и развития, – но без образа врага и воли к уничтожению. И прежде всего – без истовости и восторга.

Так где же начинается большой мир? Там, где прекращается воля к уничтожению, чем бы она ни оправдывалась, и там, где мы признаем, что нет людей лучше или хуже нас. Все по-своему переплетены и поэтому связаны, не больше и не меньше, чем мы. В этом смысле мы все одинаковы.

Когда мы это поймем и признаем, когда мы поймем, что наши совести делают нас несвободными, мы сможем пойти навстречу друг другу без всякого высокомерия. Уважая установленные для нас границы, мы сможем выглянуть и выйти за пределы нашей прежней чистой совести и соединиться в чем-то большем.

Здесь начинается большой мир.

Другая любовь

Путь к этому миру прокладывает другая любовь, любовь, которая выводит нас за пределы чистой совести. Иисус описал этот путь, сказав: «Будьте милосердны, как и Отец Мой небесный милосерд, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных».

Такая любовь ко всем, какие они есть, – это другая, большая любовь, за пределами добра и зла и за пределами больших конфликтов.

Узы судьбы

Вступление

Когда на моих курсах по семейной расстановке открывалось что-то особенное, участники часто ждали от меня подробных объяснений тех осознаний, которые к этому привели, и тех, которые из этого вытекали. Так возникли промежуточные размышления по многим темам. В этой главе я приведу такие размышления на тему судьбы и дополню их некоторыми примерами.

Эти размышления были своего рода паузами, во время которых мы переводили дух после одной расстановки и собирались с силами для другой. В них слышится то, что им предшествовало, и намечается то, что еще будет нас занимать. Они не готовились заранее, но возникали сами собой из живого процесса. В них нет окончательности, но есть развитие, иногда в них что-то повторяется, а иногда чего-то не хватает, но все же, поскольку многое в них лишь обозначено, им присуща особого рода насыщенность.

Какие-то из них имеют больше отношения к теме книги, какие-то меньше. Но каждый раз в них звучит что-то новое и по-своему трогает душу.

Другая судьба

Каждый человек, встреча с которым оборачивается более близким контактом, становится нашей судьбой – а мы его. Ни мне, ни ему этого не избежать. Мы вовлечены в такое количество отношений, что наша жизнь, хотим мы того или нет, протекает в настоящей «паутине» личных судеб. Иногда, когда кто-то пытается уйти от своей судьбы или вины, кто-то другой берет ее на себя, как если бы это была его собственная судьба. И оказывается переплетен с чужой судьбой. Когда такое переплетение обнаруживается, например в семейной расстановке, из него до какой-то степени можно выйти. Это переживается как освобождение.

Переплетения такого рода неизбежны. Некоторые люди остаются в плену переплетений так или иначе всю свою жизнь. В какой-то мере мы все ими связаны, но некоторые особенно трагическим образом.

Вопрос в том, плохо ли это – быть связанным с чьей-то судьбой? Кто нам сказал, что мы имеем право освобождаться из таких переплетений? А если мы из них освобождаемся – что тогда? Становимся ли мы в самом деле свободнее? Или сразу попадаем в другое переплетение? Если мы соглашаемся в душе с переплетениями, такими, как они есть, и отдаемся им как тому, что находится в ведении бо́льших сил, то, оставаясь в них, мы становимся внутренне свободными.

Судьба – вот что ограничивает нашу свободу, и мы не знаем почему. Так, для одной женщины ее особой судьбой стало то, что ее сестра-близнец умерла при рождении. В этом нет ее вины, но это оказывает влияние на всю ее жизнь. Уйти от этой судьбы было не в ее власти. Смерть ее сестры стала судьбой и для ее сына. И для него она тоже была неизбежна.

В семейной расстановке нам иногда удается увидеть, как действует судьба. Когда она открывается, с ней можно примириться. Тогда судьба часто становится к нам дружелюбной. Это не значит, что она обязательно делается легкой, но приняв ее и доверившись ей, даже если она тяжела, мы обретаем силу, которой нет у других. Приведу пример.

Пример. Мать и сын

Фрагмент курса в Мехико в 2003 году

У 14-летнего подростка пропало желание учиться в школе. Беспокоясь за него, учительница мальчика отправилась к его родителям, чтобы обсудить проблему. Они тоже не знали, как быть, и приняли решение сделать семейную расстановку. Тогда они вместе с ребенком пришли на курс, который я в то время проводил для родителей и учителей трудных детей. Я сделал для них расстановку. Мальчика я поставил рядом с его учительницей, а напротив них – обоих родителей.

Посмотрев на мальчика, я увидел его грусть. Я сказал ему: «Тебе очень грустно». Он заплакал. У его матери тоже потекли слезы. Уже благодаря этой короткой интервенции стало ясно, что проблема мальчика связана с его матерью. Но не столько с ней самой, сколько – как мне показалось – с чем-то, что произошло в ее семье. Поэтому я спросил мать: «Что случилось в твоей родительской семье?» Она ответила: «У меня была сестра-близнец, которая умерла при рождении».

Тогда я ввел в расстановку заместительницу для ее сестры-близнеца. Она стояла на некотором расстоянии и смотрела вовне. Сразу стало видно, что мать тянуло к ее умершей сестре. Я поставил ее за спиной у сестры и спросил, как она себя там чувствует. Она ответила: «Здесь мне хорошо». То есть одно это движение показало, что мать хотела уйти вслед за сестрой в смерть.

Затем я снова поставил мать рядом с ее мужем, а за сестрой вместо нее я поставил ее сына. Когда я спросил, как он себя там чувствует, он сказал: «Здесь мне хорошо». Это второе движение позволило обнаружить, что мальчик хотел вместо матери уйти к ее сестре, то есть он был готов вместо матери последовать за ней в смерть. Неудивительно, что ему было грустно и больше не хотелось учиться.

Решение

Прежде чем продолжить этот пример, я хочу подробнее описать, что за короткое время обнаруживается благодаря семейной расстановке и какие последствия события из прошлого семьи могут иметь для тех, кто появляется в ней позже.

1. Сами того не сознавая и не имея возможности сопротивляться, мы оказываемся переплетены с судьбами других членов семьи. То есть на наши чувства и поведение часто влияют прошлые судьбы в нашей семье.

2. Семьей как целым управляет некая сила, которая охватывает всех ее членов и берет их на службу, чтобы обеспечить соблюдение определенных порядков.

3. Самый важный порядок, который защищает эта сила, заключается в том, что никто из членов семьи не должен быть из нее исключен. Если такое все же происходит, например, если о ком-то забывают или не хотят вспоминать, поскольку это связано с горем и болью, то это имеет далеко идущие последствия, в чем мы имели возможность убедиться в ситуации с умершей сестрой-близнецом.

4. Первым таким последствием здесь стало то, что мать хотела уйти за своей сестрой в смерть. Она чувствовала тоску и тягу к ней, говоря ей в душе: «Я последую за тобой», но не осознавая, что это за собой влечет.

5. Вторым последствием стало то, что ее сын, когда почувствовал в своей матери эту тягу, сказал в душе: «Лучше я, чем ты», причем он тоже этого не осознавал.

Конечно, мы задаем себе вопрос: что могло бы освободить мать и сына из этого переплетения? Решение обнаружилось, когда я поставил умершую сестру рядом с матерью. Они посмотрели друг другу в глаза и с глубокой любовью обнялись. То есть умершая сестра была снова с любовью принята в семью. Ей больше не нужно было стоять в стороне.

Благодаря этому в семье все изменилось. Мать смогла повернуться к мужу и сказать ему: «Теперь я остаюсь». Потом она смогла повернуться к сыну и сказать: «Теперь я остаюсь, и ты тоже можешь остаться». Лицо мальчика сразу же просветлело, а его грусть испарилась.

Душа

В приведенном выше примере я работал с самими клиентами и лишь для умершей сестры-близнеца взял заместительницу. Но можно работать и только с заместителями. То есть я мог с таким же успехом выбрать заместителей для родителей и мальчика и попросить мать поставить их по отношению друг к другу. Результат был бы тот же самый. Ибо семейная расстановка показывает, что заместители чувствуют и ведут себя так же, как те, кого они замещают, хотя они ничего о них не знают. Они связаны с ними общим знающим полем или, как я предпочитаю говорить, общей душой. Через эту душу члены семьи связаны в расстановке с заместителями, а заместители – с членами семьи. Так что, когда в расстановке получается найти решение, оно непосредственно отражается в том числе на отсутствующих членах семьи, хотя они ничего о нем не знают.

Так, в Израиле в ходе семейной расстановки выяснилось, что трое сыновей клиентки хотели уйти в смерть вслед за их рано умершим отцом. Каждый из них говорил ему в душе: «Я последую за тобой». Так и отец говорил в душе своим убитым во время холокоста родителям: «Я последую за вами». По крайней мере, такая картина открылась в расстановке. Во время этой работы заместитель отца сказал заместителям своих сыновей: «Если вы действительно меня любите, продолжайте жить». После этого все сыновья по очереди сказали отцу: «Я уважаю жизнь, которую ты мне подарил, я чту ее и крепко за нее держусь. Я буду жить дальше». На следующий день один из сыновей позвонил матери из Индии и, понятия не имея о расстановке, спонтанно сказал ей: «Теперь я буду жить дальше».

Кто виноват или что виновато?

Некоторые люди, видя, что в их семье произошло что-то плохое, или что отношения распадаются, или что кто-то тяжело заболел, задаются вопросом: кто в этом виноват или что в этом виновато?

Что вызывает в душе этот вопрос? Что за ним стоит? Они думают: «Если я буду знать, чья в этом вина, моя или чья-то еще, значит, это можно было предотвратить или изменить». Когда человек спрашивает себя: «Где здесь вина?», в этом подспудно присутствует представление о том, что в его власти (или во власти кого-то другого) было это изменить. То есть он полагает, что этой судьбой можно было управлять.

Признать, что происходит что-то тяжелое и никто в этом не виноват, просто такова воля судьбы, трудно. Например, когда кто-то заболевает или кончает жизнь самоубийством, или когда распадаются отношения. Но такая позиция была бы адекватной. Тот, кто занимает такую позицию, обретает покой. Он отказывается от представления, что это было в его власти. И тогда у него появляются силы на что-то новое. В этой связи я тоже приведу пример.

Пример. Детское жертвоприношение

Фрагмент курса для онкологических больных в Зальцбурге в 2000 году

РАЙНХАРД: У меня карцинома простаты, а средняя дочь уже пять лет страдает анорексией. Это все очень тяжело.

ХЕЛЛИНГЕР: Знаешь, что означает анорексия? Какая динамика за ней стоит? Твоя дочь в душе говорит: «Лучше исчезну я, чем ты, дорогой папа». Это широко распространенная динамика при анорексии. А в чем заключается решение? Скажи своей дочери: «Я остаюсь».

В семейной расстановке три дочери стоят напротив матери. Сам Райнхард встал за своей женой. Видно, что он хочет уйти из семьи. Он делает несколько шагов назад и разворачивается. Хеллингер ставит дочь с анорексией спиной перед отцом, как если бы она не давала ему уйти.

ХЕЛЛИНГЕР дочери с анорексией: Как ты себя там чувствуешь?

ДОЧЬ: Мне хочется плакать. Но в каком-то смысле это избавление. Так лучше, чем раньше.

ХЕЛЛИНГЕР заместителю Райнхарда: Что у тебя изменилось с тех пор, как она стоит перед тобой?

РАЙНХАРД: Мне лучше.

ХЕЛЛИНГЕР Райнхарду: Когда твоя дочь уходит, тебе становится лучше. Это похоже на тайное детское жертвоприношение, старый обычай, который здесь по-прежнему в силе и для родителей, и для ребенка. У родителей есть представление, что если ребенок уйдет, то им можно будет остаться. А у ребенка – что если он уйдет, то родители смогут остаться.

Послание родителей или, точнее, послание отца в адрес ребенка звучит так: «Умри, чтобы я мог остаться». Ребенок говорит тебе: «Я умру, чтобы ты мог остаться». То, что здесь происходит, это очень архаичная динамика.

ХЕЛЛИНГЕР группе: Когда мы сталкиваемся с чем-то подобным, решение нужно искать в родительских семьях. На уровне одной только нынешней семьи решения не существует.

Райнхарду: Добрая воля здесь не поможет – ни твоя, ни твоей жены. Нам нужно найти другое решение для ребенка.

Отрицаемая несправедливость

ХЕЛЛИНГЕР Райнхарду, когда тот упомянул, что семья его жены была выслана из Чехии: Родители твоей жены были нацистами?

РАЙНХАРД: Нет, совсем наоборот. Там была такая ситуация, что немцев высылали, и им пришлось все бросить и уехать.

ХЕЛЛИНГЕР: Твой аффект тебя выдает, твой моментальный ответ с этим аффектом тебя выдает.

Хеллингер выбирает трех женщин и одного мужчину в качестве заместителей для чехов и ставит их рядом друг с другом.

ХЕЛЛИНГЕР жене Райнхарда: Что изменилось?

ЖЕНА: Мне приятно их видеть. Мне очень приятно их видеть.

ХЕЛЛИНГЕР: У тебя есть идеи, кто это?

ЖЕНА: Я не знаю, но мне приятно их видеть. Тут что-то есть.

ХЕЛЛИНГЕР: Это заместители чехов.

ЖЕНА: Мне нравится на них смотреть.

Жена идет ко второй чешской женщине, и та ее обнимает. Затем она встает рядом с ней.

ХЕЛЛИНГЕР жене: Как ты сейчас?

ЖЕНА: Мне здесь хорошо, а еще я становлюсь здесь большой.

ХЕЛЛИНГЕР первой чешской женщине: Что у тебя происходит?

ПЕРВАЯ ЧЕШКА: У меня сильно бьется сердце. Для меня это как-то не совсем верно. Меня что-то тянет.

Она делает шаг вперед и смотрит при этом в пол. Она как будто в нерешительности. Потом она разворачивается, смотрит на других чехов и медленно ложится перед ними на пол.

Хеллингер выбирает заместителей для родителей жены и ставит их перед лежащей на полу чешской женщиной. Третью чешку начинает бить сильная дрожь.

ХЕЛЛИНГЕР матери жены: Что у тебя?

МАТЬ ЖЕНЫ: Я ужасно боюсь. Оттуда, спереди, я чувствую угрозу. Я хочу к детям. Думаю, там мне будет лучше.

ХЕЛЛИНГЕР: Иди со своим движением.

МАТЬ ЖЕНЫ: Я не могу двигаться.

ХЕЛЛИНГЕР отцу жены: Что у тебя?

ОТЕЦ ЖЕНЫ: Когда я смотрю на чехов, мне бесконечно грустно.

ХЕЛЛИНГЕР третьей чешке: Что у тебя?

ТРЕТЬЯ ЧЕШКА: Я полностью сосредоточена на отце жены и думаю: «Только ничего мне не делай».

Она по-прежнему сильно дрожит.

Теперь и мужчина-чех ложится несколько в стороне на пол. Вторая и третья чешки тоже ложатся на пол.

ХЕЛЛИНГЕР родителям жены, когда те хотят отвернуться: Вы должны смотреть на мертвых, вы должны смотреть.

Родители жены по-прежнему стоят неподвижно и смотрят на мертвых. Затем мать жены отводит взгляд.

ХЕЛЛИНГЕР родителям жены: Ложитесь к ним.

Детям: Идите к вашим родителям, все трое. Встаньте напротив них.

Дети встают напротив родителей и чувствуют, что их к ним тянет.

ХЕЛЛИНГЕР отцу жены: Как ты чувствуешь себя теперь?

ОТЕЦ ЖЕНЫ: Где-то на периферии я понимаю, что произошло с чехами. Для меня это очень хорошо.

МАТЬ ЖЕНЫ: У меня такое ощущение, что лечь рядом с ними было для меня единственным вариантом. Все остальное было бы невозможно.

ХЕЛЛИНГЕР группе: По движениям заместителей можно сделать вывод, что родители жены были как-то причастны к смерти чехов. Вся динамика здесь и ее интенсивность показывают, что что-то такое было. А еще мы увидели, что преступники находят покой только тогда, когда лежат рядом с мертвыми жертвами – что бы там конкретно ни произошло, – и что жертвы успокаиваются только тогда, когда принимают к себе преступников.

Одна из мертвых кладет руку на руку отца жены. Теперь они соединились. Завершением процесса решения для тех и для других, для преступников и жертв, становится то, что они приходят друг к другу. Когда они вместе, живые могут отвернуться, как это произошло здесь. Тогда прошлое больше не будет их тяготить.

ХЕЛЛИНГЕР жене: Как ты себя сейчас чувствуешь?

ЖЕНА: Очень хорошо.

ХЕЛЛИНГЕР Райнхарду: А ты?

РАЙНХАРД: Сначала мне было очень грустно, но теперь лучше.

ХЕЛЛИНГЕР группе: Это пример того, сколько всего, вероятно, еще остается под спудом и отрицается в Германии и Австрии – и преступлений, и беззакония. Мы видим, сколько потомков из-за этого страдает – третье поколение, даже уже четвертое. А путь к примирению здесь такой: преступникам нужно увидеть жертв, посмотреть им в глаза, встретиться с ними лицом к лицу. Тогда возникнет это движение. У жертв здесь не было ненависти, совсем. Самое главное здесь – это уважение к жертвам, и чтобы преступники в конце легли рядом с ними.

Райнхарду: Я расскажу тебе еще одну историю, которая важна для тебя и твоей дочери, у которой анорексия.

Любовь

Одному мужчине ночью приснилось, что он слышит голос Бога, который сказал ему: «Встань, возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, и принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе».

Наутро мужчина встал, посмотрел на своего сына единственного, которого любил, посмотрел на жену свою, мать ребенка, и посмотрел на своего Бога. Он взял сына, повел его на гору, построил алтарь, связал ему руки и достал нож, чтобы его убить. Но тут он снова услышал голос и вместо сына зарезал овцу.

Как сын смотрит на отца?

Как отец смотрит на сына?

Как жена смотрит на мужа?

Как муж смотрит на жену?

Как они смотрят на Бога?

И как на них смотрит Бог – если он существует?

Другому мужчине ночью приснилось, что он слышит голос Бога, который сказал ему: «Встань, возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, и принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе».

Наутро мужчина встал, посмотрел на своего сына, единственного своего, которого любил, посмотрел на свою жену, мать ребенка, и посмотрел на своего Бога. И сказал в ответ Ему в лицо: «Я этого не сделаю!»

Как сын смотрит на отца?

Как отец смотрит на сына?

Как жена смотрит на мужа?

Как муж смотрит на жену?

Как они смотрят на Бога?

И как на них смотрит Бог – если он существует?

Группе: Я не буду ничего тут добавлять. Но эта история показывает, что для решения очень часто требуется невероятное внутреннее развитие.

Движения души

УЧАСТНИК: Как, если не в семейной расстановке, можно обнаружить несправедливость, о которой никто пока так и не знает?

ХЕЛЛИНГЕР: Семейную расстановку можно рассматривать лишь как один из способов получить доступ к тому, что скрыто. Если научиться идти с движениями души, возможностей станет больше. Когда скрытое выходит на свет и проявляются разрешающие движения души, как было сейчас здесь, этот опыт и этот образ нас уже не покинут. Встретившись в других ситуациях с чем-то подобным, мы уже будем знать шаги к примирению и уважению. Это добавит что-то к тому, что мы наблюдали здесь, и движение к примирению продолжится.

Недавно я был в Израиле и делал там расстановки. В этих расстановках была особая сила. В конце там проявились те же движения к примирению, что и здесь. Но еще там было очевидно, что движения к решению нельзя взять в свои руки, как если бы мы были призваны искать такие решения для других. Они рождаются сами из движений души.

Терапия и политика

УЧАСТНИК: Вы сказали, что те осознания, которые приносит эта работа, нельзя просто брать и переносить на политику. И если бы мы попытались добиться чего-то таким путем, это было бы плохо. Вы не могли бы сказать еще пару слов на эту тему?

ХЕЛЛИНГЕР: Как терапевт я не имею права выходить на уровень политики. Там действуют другие силы. Я отдаю себе отчет, что политика призвана по-своему действовать в направлении примирения. У политиков все же другое предназначение, и нам нельзя смешивать политическое и терапевтическое. Здесь это была терапевтическая работа для семьи Райнхарда. Если бы мы захотели сделать из этого политическое движение, это скорее бы что-то отняло, чем прибавило. Движениям души это не нужно. Они достаточно сильны и действуют в свой срок. Возможно, через какое-то время изменение сознания произойдет и в более широком поле.

Нужно иметь в виду и то, что эта динамика действует во множестве разных контекстов. Между жертвами холокоста и нацистскими преступниками она, как правило, интенсивней, чем здесь, хотя здесь она тоже была очень сильной. Эту проблематику можно наблюдать и в других странах, и там она требует аналогичных решений. Например, нечто подобное мы наблюдали в Чили между жертвами режима и преступниками, в Буэнос-Айресе у матерей пропавших там без вести, в Испании между жертвами гражданской войны с обеих сторон. Расстановка с жертвами гражданской войны в Испании снята на видео и описана в книге «Wo Ohnmacht Frieden stiftet»¹. Там можно видеть, как мертвые с одной стороны и с другой стороны по собственной инициативе начинают движение друг к другу и потом лежат рядом, наконец примирившись.

Солдаты, оставшиеся в живых

Есть еще одна динамика, о которой нужно помнить в этой связи. Она касается вернувшихся с войны солдат. Многие из них испытывают глубокое желание лечь рядом со своими мертвыми товарищами и мертвыми врагами, с теми и другими. Эти трогающие душу движения мы тоже наблюдаем в расстановках. Приведу пример.

В Вашингтоне я делал расстановку для одного мужчины, отец которого еще ребенком учился в военной школе, а во время Второй мировой, будучи офицером, командовал подразделением, захватившим остров Иводзима. Взятие острова сопровождалось большими потерями. В расстановке отец клиента стоял словно мертвый. Затем мы поставили пятерых из его боевых товарищей, погибших в ходе этой операции. Его сын чувствовал невероятно сильное притяжение к погибшим товарищам своего отца. Его было не удержать, его словно тянула к ним некая неодолимая сила. В качестве последней попытки его остановить я поставил перед ним его сына. Но он сказал ему: «Ты меня не остановишь. Я хочу к ним, а ты мне безразличен». Это была правда. Настолько сильна была эта тяга.

Тогда я сказал ему: «Теперь посмотри своему сыну в глаза». Только в тот момент, когда он посмотрел сыну в глаза, чары разрушились. Тем, кто на самом деле хотел уйти к мертвым товарищам, был, конечно, отец этого мужчины. Но в такой ситуации у потомка возникает это движение, стремление сделать это за своего отца.

Так что движение к жертвам можно наблюдать в разных контекстах. Его нельзя ограничить только жертвами и преступниками холокоста. Эти движения присутствуют во многих контекстах, и мы должны сходным образом направлять их для тех, кого они затрагивают, к примирению. Таким образом мы служим миру. Если внутренне отдаться этим движениям, мы почувствуем глубокий покой. Когда мы смотрим только на количество жертв, например на два миллиона погибших, от нас ускользают отдельные судьбы. Но если представить себе, как они, эти два миллиона, лежат тут по отдельности, это совсем другое дело.

В конечном счете все – жертвы

Есть еще кое-что, о чем тут нужно помнить: преступников – в том смысле, что они злодеи, – не бывает. В таких судьбах проявляются движения, за которыми стоит сила, берущая на службу и преступников, и жертв. Только в конце жертвами оказываются они все. Это по-новому проливает свет и на наши религиозные представления.

Здесь, в расстановке Райнхарда, когда они все лежали на полу, больше не было преступников и жертв. Только жертвы.

Пример. Чехи и немцы

Фрагмент курса в Праге в 2004 году

ХЕЛЛИНГЕР группе: Вацлав попросил меня с ним поработать. Но я не скажу, о чем идет речь. Я тоже не знаю, о чем речь. Сейчас мы поучимся обнаруживать что-то только через расстановку.

Я поставлю ряд предков. То есть я поставлю друг за другом несколько мужчин. Каждый из них будет олицетворять одно поколение. Наблюдая за заместителями, мы сможем определить, в каком поколении произошло ключевое событие.

Хеллингер выбирает шесть заместителей-мужчин и ставит их друг за другом: одного в качестве отца и его поколения, другого в качестве деда и его поколения, третьего в качестве прадеда и его поколения и т. д.

ХЕЛЛИНГЕР этим заместителям: Сосредоточьтесь и следуйте за тем, что в вас происходит.

Дед подхватывает отца, когда тот начинает шататься. Предок, стоящий за прадедом, делает шаг назад.

Прадед поворачивается вправо и руками отодвигает от себя заместителей, стоящих слева и справа от него.

Отец падает на пол. Его отец опускается вместе с ним и поддерживает его сзади.

Хеллингер выбирает трех заместителей для мертвых и просит их лечь на спину перед заместителем прадеда. Все заместители, кроме отца, смотрят на этих мертвых.

Прадед делает шаг в сторону мертвых. Он совершает беспомощные движения руками, поворачивается направо и налево и прячет лицо в ладонях. Через какое-то время он опускает руки и снова делает беспомощные движения. Затем он отступает на два шага назад, потом опять идет к мертвым, прикасается к одному из них и снова отходит.

Тем временем дед сел. Он обнимает своего сына со спины, вместе с ним перемещается по полу к прадеду и прислоняется к нему спиной. Прадед наклоняется к нему и кладет руки ему на плечи. Затем он кладет руку ему на голову и снова выпрямляется. Отец смотрит перед собой в пол, в то время как его отец обнимает его сзади.

Теперь прадед опускается на колени и совершает низкий поклон перед мертвыми. Через некоторое время он вновь выпрямляется, садится на пятки и левой рукой дотрагивается до спины деда.

Стоящий за прадедом предок подходит к нему и гладит его по спине. Прадед встает и поворачивается к нему. Они обнимаются и смотрят при этом на мертвых.

ХЕЛЛИНГЕР Вацлаву: Встань к ним и смотри на мертвых.

Вацлав встает перед мертвыми и смотрит на них. Его отец поднимает голову и смотрит на него. Прадед и предок размыкают объятия. Они встают рядом друг с другом, держатся за руки и продолжают смотреть на мертвых.

Хеллингер просит отца и деда встать и посмотреть на мертвых. Стоящего рядом с прадедом предка он просит отойти назад.

Через какое-то время Хеллингер просит всех, кроме прадеда, отвернуться от мертвых.

Прадед сжимает кулаки.

ХЕЛЛИНГЕР группе: Посмотрите на его кулаки.

Прадед подходит к мертвым ближе и опять сжимает кулаки. Он делает беспомощное движение рукой, прикасается к ноге одного из них, выпрямляется и снова делает беспомощные движения. Затем он закрывает лицо руками и плачет.

Он опускается к мертвым, прикасается к каждому из них, встает, снова делает беспомощные движения и оглядывается. Затем он отворачивается от мертвых.

ХЕЛЛИНГЕР прадеду: Нет, нет, нет.

Тот снова поворачивается к мертвым.

ХЕЛЛИНГЕР: Скажи им: «Я вас убил».

ПРАДЕД: Я вас убил.

Отца охватывает беспокойство. Деду приходится его держать. Тогда отец ставит перед собой, спиной к себе, своего сына Вацлава и держит его сзади. Дед встает за отцом и обнимает со спины их обоих.

Проходит еще какое-то время, и прадед делает глубокий выдох. Он продолжает совершать беспомощные движения, глядя то вдаль, то снова на мертвых.

Через некоторое время он оглядывается по сторонам на других заместителей. Затем встает на колени рядом с мертвыми и держит их так, словно хочет пробудить их к жизни, и наконец ложится между ними.

Предки из трех предыдущих поколений обнимают друг друга со спины и смотрят в пол.

Через какое-то время Хеллингер просит Вацлава, его отца и деда развернуться и посмотреть на мертвых, среди которых лежит прадед.

Отец делает глубокий поклон. Вацлав тоже низко кланяется. Через некоторое время он снова выпрямляется и глубоко выдыхает. Между этими действиями он проводит рукой у себя по лицу.

Спустя еще какое-то время Хеллингер выбирает другого заместителя и ставит его напротив их всех.

ХЕЛЛИНГЕР этому заместителю: Ты – могущественная судьба.

Другим заместителям: Теперь посмотрите все сюда.

Все поворачиваются к судьбе и смотрят на нее.

ХЕЛЛИНГЕР через некоторое время: А теперь посмотрите еще дальше, за судьбу, и скажите в душе: «Да».

Еще через некоторое время, обращаясь к лежащим на полу мертвым и прадеду: Теперь закройте глаза.

Вацлав, его отец и дед держатся за руки.

ХЕЛЛИНГЕР через некоторое время Вацлаву: Теперь встань на колени перед судьбой. Сделай глубокий поклон и ляг на живот.

Заместителю судьбы: Продолжай смотреть вдаль. Смотри поверх их всех вдаль.

Через некоторое время заместителям: Спасибо вам всем! Это все.

ХЕЛЛИНГЕР Вацлаву, когда тот снова сидит рядом с ним: Как ты себя сейчас чувствуешь?

ВАЦЛАВ: С меня как будто что-то свалилось.

ХЕЛЛИНГЕР группе: То, что я здесь показал, – это базовая динамика при шизофрении. Вацлав рассказал мне о своем брате и о том, что происходит в семье. Поэтому мне было ясно: здесь присутствует динамика шизофрении.

Шизофрения – не личное заболевание. Она свидетельствует о непорядке в системе. По моему прежнему опыту, в семьях, где появляется шизофрения, произошло убийство, часто несколько поколений назад. А в каком поколении это случилось, можно увидеть, поставив ряд предков.

Вацлаву: Ты знаешь, кто эти мертвые?

ВАЦЛАВ: Нет.

ХЕЛЛИНГЕР: Это немцы.

Вацлав сначала кивает, потом с недоверием качает головой, а потом снова кивает.

ХЕЛЛИНГЕР Вацлаву: Эти мертвые были не только жертвами. Это было видно по движениям их рук. Они были и агрессорами тоже. То, что здесь происходило, это была война.

Вацлав долго размышляет, кивает, глубоко дышит и хочет что-то сказать.

ХЕЛЛИНГЕР: Не надо ничего говорить. Мы видим, насколько ты тронут в душе.

Группе: Движения заместителей были невероятно точны.

Например, отец вообще не хотел смотреть на мертвых. Тогда дед подтянул его поближе к ним, чтобы он посмотрел. Но это было невозможно.

«Убийца» – я всегда беру здесь это слово в кавычки, поскольку тут есть еще одно измерение, – переложил свою судьбу на других. Он не смотрел на мертвых по-настоящему, потому что другие, в том числе из предыдущих поколений, делали это за него. Поэтому я попросил их всех отвернуться, так что он остался с мертвыми один на один.

Основное движение убийцы – к жертвам. Мы здесь это видели. Только когда он лег среди жертв, настал покой.

Но мы не можем судить о том, что здесь происходило, с той позиции, что это просто преступники и жертвы или убийство и жертва. Все случившееся включено в более широкий контекст, контекст судьбы, во власти которой были они все.

Кто здесь убийца из убийц?

Вацлаву: Тебе не обязательно мне отвечать. Я не думаю, что ты это знаешь. Ни один убийца не действует независимо от Бога.

Группе: На этом уровне прекращается разделение на добро и зло. В конечном счете ни у кого нет полной свободы действий. В конце концов нам не остается ничего иного, кроме благоговения перед чем-то неизвестным.

Вацлаву: Я могу на этом закончить?

ВАЦЛАВ: Да, спасибо.

ХЕЛЛИНГЕР: Я проделаю с тобой еще одно маленькое упражнение.

Хеллингер ставит «убийцу» и Вацлава напротив друг друга. Он просит Вацлава сделать глубокий поклон. Вацлав встает на колени и низко кланяется. «Убийца» встает перед ним на колени, гладит его по спине и кладет свою голову Вацлаву на плечо.

Через некоторое время они оба встают, улыбаются друг другу и тепло обнимаются.

ХЕЛЛИНГЕР, когда они отходят друг от друга: Ладно. Хорошо.

Оба делают шаг назад и слегка кланяются.

ХЕЛЛИНГЕР: Хорошо, на этом все.

Группе: Здесь обнаруживается еще кое-что, что переворачивает наши привычные представления. По-настоящему целительная сила исходит от агрессора. Еще один вопрос: где божественное сильнее?

Через некоторое время: Мне не нужно этого говорить.

Вацлаву: Хорошо. Всего тебе доброго.

Добро и зло

УЧАСТНИК: У меня вопрос в связи с последней расстановкой. В той работе, которую вы делаете, категории добра и зла упраздняются? Это первый вопрос. И второй вопрос: военных преступников тоже не существует? Они тоже просто переплетены?

ХЕЛЛИНГЕР: Разделение на добро и зло происходит только в личной, осознаваемой совести. Только там. Разделение на добро и зло означает не что иное, как: хороший – это тот, кто имеет право на принадлежность, а плохой – тот, кто не имеет права на принадлежность. Крупные религии тоже следуют этому проводимому совестью различию, где хорошие позволяют себе исключать и проклинать плохих. Но это разделение – всего лишь вывод из опыта личной совести и ничего не говорит о более широкой реальности.

Но каким же длинным путем заблуждений обернулось разделение на добро и зло и сколько костров для отступников должно было загореться, прежде чем мы пришли к пониманию, что оно действительно лишь внутри узких границ!

И все же извинять преступника, например убийцу, нельзя. Это совершенно ясно. Переплетение не освобождает человека от последствий его вины. Если посмотреть на все вместе: на деяние и на последствия деяния, то преступнику тоже можно посочувствовать.

Однажды я проводил расстановки в лондонской тюрьме и работал там с одним убийцей. Мы поставили только двоих: заместителя для него и заместителя для убитого. Больше никаких интервенций не было, все происходило само по себе, вытекая из движений души заместителей. Убитый был полон ярости, он стоял, сжимая кулаки. А убийцу захлестнула невероятная боль, так что он просто рухнул на пол. Тогда убитый наклонился к нему, и они обнялись. Потом убитый поднялся и отошел. После этого я спросил настоящего убийцу, что он на это скажет. Он ответил: «Я всегда это чувствовал».

Между убийцами и убитыми – если расставить их отношения без предубеждений и тайного желания отомстить – часто обнаруживается невероятная любовь. В конце и те и другие чувствуют себя в руках некой большей силы. Как-то раз в Берне, в расстановке мертвых жертв и преступников, один из преступников сказал: «Я чувствовал себя пальцем некой могущественной руки».

Такой опыт требует переосмысления в отношении жертв и преступников. Только тогда возможно примирение.

Самым большим препятствием на пути к примирению «хороших» и «плохих» являются справедливые. Самые агрессивные чувства испытывают именно они.

Этому участнику: Я ответил на твой вопрос?

УЧАСТНИК: Да.

Пример. Беспокойный мальчик, дед которого служил в СС

Фрагмент курса в Карлсруэ в 2004 году

ВОСПИТАТЕЛЬНИЦА: Я курирую 11-летнего мальчика. У него гиперактивность и СДВ (синдром дефицита внимания), поэтому он с трех лет постоянно получает риталин.

ХЕЛЛИНГЕР: Я не хочу много знать о мальчике. Проблема никогда не бывает в ребенке. Я смотрю не на него. Что с его родителями?

ВОСПИТАЛЬНИЦА: У его отца рассеянный склероз. Отец отца служил в СС, он еще жив.

Хеллингер выбирает заместителя для отца и предлагает ему самому найти для себя место. Заместитель остается стоять совершенно неподвижно.

ХЕЛЛИНГЕР группе: Она сказала, что мальчик гиперактивен. В то же время мы видим, что его отец абсолютно неподвижен. Разве это не странно?

Воспитательнице: Что бы это значило? Это значит, что мальчик двигается за своего отца. Для тебя есть в этом смысл?

ВОСПИТАТЕЛЬНИЦА: Да.

ХЕЛЛИНГЕР: Что будет, если он станет двигаться? Я видел, что ты что-то почувствовала в этой связи, но не решаешься сказать.

ВОСПИТАТЕЛЬНИЦА: Я предполагаю, что он просто сломается.

ХЕЛЛИНГЕР: Скорее всего, он боится, что станет убийцей. Его неподвижность – защита от убийственных импульсов. Ладно, мы уже догадываемся, откуда может проистекать беспокойство у мальчика.

Через некоторое время Хеллингер выбирает заместителя для деда и просит его встать напротив отца. Дед смотрит вверх. Его сын отворачивается.

ХЕЛЛИНГЕР: Отец мальчика не смотрит на своего отца. Для него это опасно – как он считает. Куда смотрит отец отца? Или точнее: от чего он отводит взгляд?

Воспитательнице: Раз он был в СС, то понятно, от чего он отводит взгляд, более или менее.

ВОСПИТАТЕЛЬНИЦА: Дед был в плену в России и ему удалось бежать. Потом он эмигрировал в Австралию.

ХЕЛЛИНГЕР: Это сейчас отвлекло. Слишком много информации отвлекает.

Хеллингер выбирает четырех заместителей для возможных жертв деда и просит их лечь на спину. Отец мальчика отворачивается еще больше. Дед продолжает смотреть вверх.

ХЕЛЛИНГЕР: От жертв отец мальчика тоже сразу отворачивается. Горе, если кто-то из них двоих сдвинется с места. Тогда все будет серьезно. Теперь я включу сюда мальчика.

Хеллингер выбирает заместителя для гиперактивного мальчика и вводит его в расстановку. Отец переводит взгляд на сына. Тот очень беспокойно двигается.

ХЕЛЛИНГЕР группе: Мальчик становится беспокойным.

Через некоторое время мальчику: Скажи своему деду: «Дорогой дедушка». И смотри на него.

Мальчик разворачивается и хочет убежать. Хеллингер его останавливает и возвращает обратно.

ХЕЛЛИНГЕР: Вернись сюда и скажи: «Дорогой дедушка».

МАЛЬЧИК: Дорогой дедушка.

У мальчика перехватывает дыхание.

ХЕЛЛИНГЕР: «Я тебя люблю».

МАЛЬЧИК тяжело дышит и потом очень тихо произносит: «Я тебя люблю».

ХЕЛЛИНГЕР: Я тебя люблю.

МАЛЬЧИК: Я тебя люблю.

Он хватается правой рукой за горло.

ХЕЛЛИНГЕР: Скажи это так же, как я: «Я тебя люблю».

МАЛЬЧИК: Я тебя люблю. Я тебя люблю.

ХЕЛЛИНГЕР: Именно так. Теперь иди к нему.

Мальчик очень медленно и нерешительно идет к своему деду. У него дрожат руки. Он берет деда за руку, поворачивается и смотрит на жертв. Дед его обнимает. На жертв он при этом не смотрит. Отец мальчика повернулся к жертвам и смотрит на них.

ХЕЛЛИНГЕР: Теперь его отец может смотреть на жертв.

Через некоторое время отцу: Иди со своим движением.

Отец мальчика ложится рядом с жертвами.

ХЕЛЛИНГЕР: Точно. Вот это движение.

Немного позже группе: Чтобы процесс продолжился, мне теперь нужно вмешаться. Дед отворачивается, это препятствует решению. Здесь есть граница, которую ему не перейти.

Хеллингер отворачивает деда от мальчика и поворачивает к жертвам. Отец мальчика, который лежит рядом с жертвами, сразу отворачивается от отца. Тот поворачивается теперь к жертвам и смотрит на них.

ХЕЛЛИНГЕР отцу мальчика: Посмотри на своего отца.

Отец смотрит на деда. Мальчик очень неспокоен.

Через какое-то время дед опускается на колени. Мальчик становится все беспокойнее.

ХЕЛЛИНГЕР отцу мальчика: Скажи своему отцу: «Дорогой папа».

ОТЕЦ: Дорогой папа.

Через некоторое время дед встает и идет к своему сыну.

ХЕЛЛИНГЕР мальчику: А ты теперь развернись. Просто развернись.

Мальчик разворачивается и делает шаг вперед. Одновременно с этим дед встает на колени и держит своего сына. Они смотрят друг на друга.

ХЕЛЛИНГЕР спустя какое-то время отцу мальчика: Скажи своему отцу: «Я лежу здесь за тебя».

ОТЕЦ: Я лежу здесь за тебя.

Продолжая стоять на коленях, дед немного выпрямляется и смотрит на жертв.

ХЕЛЛИНГЕР группе: Только теперь дед тоже смотрит на жертв.

Дед опускается к жертвам.

ХЕЛЛИНГЕР отцу мальчика: Теперь встань и иди к своему сыну.

Тот медленно идет к сыну, то и дело оглядываясь на жертв и своего отца. Даже стоя рядом с сыном, он продолжает смотреть назад.

Дед ложится рядом с жертвами. Только теперь отец тепло обнимает своего сына. Он крепко его держит. Сын рыдает. Они надолго застывают в таком положении. Дед бросает на них короткий взгляд, а потом закрывает глаза.

Через некоторое время сын выпрямляется в руках отца.

ХЕЛЛИНГЕР отцу: Скажи своему сыну: «Я тебя держу».

ОТЕЦ: Я тебя держу.

Отец и сын смотрят друг на друга.

ХЕЛЛИНГЕР: «Теперь я тебя держу».

ОТЕЦ: Теперь я тебя держу.

МАЛЬЧИК кивает отцу и говорит: Это замечательно.

Они улыбаются друг другу.

ХЕЛЛИНГЕР: Думаю, теперь все.

Заместителям: Спасибо вам всем!

Образ действий

ХЕЛЛИНГЕР группе: Теперь я подробно объясню, что здесь произошло. Некоторым из вас такой образ действий, наверное, непривычен.

Воспитательнице: Как ты себя сейчас чувствуешь?

ВОСПИТАТЕЛЬНИЦА: Хорошо.

ХЕЛЛИНГЕР: Теперь у мальчика есть шанс. Знаешь, как тебе следует поступить? Я тебе скажу. Ты пригласишь его отца прийти и расскажешь ему о том, что здесь произошло, но без комментариев. Просто расскажи. И на вопросы не отвечай! Просто расскажи, а потом он может уходить. Мальчику ничего не говори. Просто смотри на то, что теперь с ним произойдет.

Группе: Итак, к образу действий. Вместо того чтобы расставлять семью, я начинаю с того важного человека, у которого есть ключ к мальчику. В первую очередь ключ к мальчику есть у его отца. Но, как мы видели, он был не в состоянии двигаться.

Когда я кого-то ставлю, он сразу оказывается в контакте с полем семьи. Он показывает, что здесь решающе важно.

Воспитательнице: Что бы ты ни сказала мне еще об отце, это бы ничем не помогло. Мы видели, что отец был не в состоянии двигаться. Это было главное. Рассеянный склероз служит его неподвижности. Было очевидно, что его неподвижность связана с дедом. Поэтому напротив него я поставил деда.

Заместителю деда: Кстати, ты отлично все сделал.

Группе: Он ни на что не поддавался. Он точно следовал движениям души. Хуже всего, когда заместитель ведет себя как терапевт, который хочет все наладить для другого. Нет, он был полностью сосредоточен на себе, поэтому я мог на него положиться. А еще это показало, насколько медленно происходит этот процесс и что дешевыми решениями тут ничего не добьешься.

Итак, я поставил его напротив отца. Отец сразу же отвел глаза. Он не хотел смотреть на своего отца. По этому движению было понятно, что там произошло что-то страшное. Ничего больше нам знать не нужно. Дед, почему-то отводил взгляд, смотрел вверх, лишь бы не смотреть на пол. Понятно, что там были жертвы. Какие, нам выяснять не нужно. Это могли быть враги или это могли быть мирные жители. Здесь это не важно. Просто было ясно, что есть что-то, за что дед не был готов отвечать.

Воспитательнице: Тот факт, что он уехал в Австралию, говорит о том, что у него больше не было здесь места. То есть он был не просто солдатом, но и кем-то еще.

Группе: Следующим шагом было представить жертв. Мы выбираем для них заместителей и просим их лечь на пол. Отец продолжал смотреть в сторону. Только бы не на жертв! Только не на жертв!

Теперь настал черед сына. Было сразу понятно, почему он такой беспокойный. Он чувствовал вытесненное, в нем оно вырывалось наружу.

Воспитательнице: Он берет это на себя за свою семью. Так что он добрый ребенок. Он добрый ребенок. Ему приходится нести что-то за тех, кто не двигается.

Затем было одно решающее действие с моей стороны. Мальчик ведь хотел убежать. По сути, его беспокойство – это движение бегства. Я велел ему посмотреть на деда и сказать: «Дорогой дедушка». Он не мог этого сделать, так что на это потребовалось время. Затем я даже велел ему сказать: «Я тебя люблю». Я – в отличие от остальных. «Я тебя люблю». Что это означает?

Другая мораль

Убийца не может двигаться и не может меняться, пока его не полюбят. Это революционная мысль. Только любовь приводит тут что-то в движение.

Заместителю деда: Тебя тронуло, когда он это сказал. Это было видно.

Заместителю сына: Тогда я отправил тебя к нему. Тебе было трудно пойти к нему, очень трудно. Но от деда исходила сила.

Группе: Здесь отбрасывается обычная мораль. Например, когда мы говорим: «Этих злодеев нужно вышвырнуть вон, их место за решеткой», мы сами становимся агрессорами. Отвергая их, мы испытываем те же убийственные чувства, которые приписываем им. Пока мы проводим моральные различия между «хорошими» и «плохими», мы не можем помогать. В отношении преступника тоже нужно признать, что он такой же человек, как и мы.

Есть такое широко распространенное представление, что нацистские преступники несут личную ответственность за свои деяния в том смысле, что они были совершенно свободны в своем выборе. Поэтому их преступления следует вменять в вину им лично. Но они с этим не согласны. Потому что это не так. Они были захвачены мощным движением. Не только члены НСДАП или эсэсовцы – вообще немцы в то время. Весь народ был охвачен мощным движением, и отдельные люди не могли ему сопротивляться, в большинстве своем не могли. Сопротивляться могли только те, у которых была опора где-то еще. Они могли, а другие нет.

Другой Бог

Откуда исходит это движение? От Бога. Откуда же еще? Может ли оно исходить откуда-то еще? Все остальные представления просто абсурдны. Конечно, оно исходит от Бога. Но Бог здесь – это только шифр. Оно исходит от той силы, которая управляет всем.

Эта сила не добра. Она могущественна, но не добра в нашем понимании. Эти движения – божественные движения. Только признав это, можно увидеть, что преступник тоже находится на службе у этой другой силы.

Я не ставил здесь эту силу. Но ее можно было поставить. Дело в том, что сначала дед смотрел туда, на эту другую силу, во власти которой он был. Дело в том, что преступники – тоже жертвы, самые несчастные из жертв. В конечном итоге им приходится тяжелее всего.

Агрессоры и жертвы

Только когда дед получает признание как человек и внук говорит ему как своему деду: «Дорогой дедушка», тот чувствует себя человеком и может вести себя по-человечески.

Здесь это было не так легко. Дед не смотрел на жертв. Поэтому я вмешался.

Было ясно, что его сына, который не двигался, тянуло к жертвам вместо его отца. Потому что агрессоров, кому или чему бы они ни служили, тянет к их жертвам. Только придя туда, они находят свой покой. Но дед не мог к ним пойти. Почему? Потому что сын делал это за него.

Заместителю отца: Только когда ты сказал отцу: «Я делаю это за тебя» – это был еще один решающий момент, – он опустился к жертвам. Только тогда ты смог встать, свободно повернуться к сыну и обнять его.

Судьба и милость

Душа велика. И широка. И готова. Но душа нам не принадлежит. Странно представлять себе, что мы обладаем душой. Мы находимся в ней. Мы принимаем в ней участие. Она позволяет нам в чем-то участвовать.

По действию души мы видим, что она собирает различное воедино. В большей душе свое правильное место занимают те вещи, которые на поверхностном уровне кажутся нам противоположными. Когда мы позволяем душе нами руководить, мы переживаем тот опыт, что отвергаемое нами, неправильное, на наш взгляд, или пугающее нас, соединяется во что-то, где одно невозможно без другого, и, если мы впускаем это в себя, оно расширяет нас.

Что препятствует движению души? Во-первых, наши желания. Во-вторых, наш страх. Чем хотеть или бояться, мы могли бы позволить душе руководить нами и вести нас к чему-то неизвестному. Когда у нас это получается и мы вверяем себя ей, мы узнаем, что ее дары больше наших желаний и находятся за пределами наших страхов.

Есть еще кое-что, что препятствует движению души, – это наша судьба. Волей судьбы мы часто оказываемся в путах переплетений, вовлеченными во множество связей, которые оказывают на нас влияние, а мы даже не знаем, откуда оно идет. Эти связи сдерживают наше развитие. Но когда мы доверяемся душе, когда мы доверяем глубинам души, она помогает нам вырасти из этих судеб.

Судьба крепко держит многих в своей власти. Но не потому, что она против них, а потому, что они ее хотят. Почему кто-то может хотеть тяжелой судьбы? Некоторые люди, покоряясь своей судьбе, чувствуют в этом свое величие. А еще они чувствуют себя невинными. Чтобы изменить судьбу, им пришлось бы ее перерасти. Как правило, это означает оставить позади то, на что они полагались раньше, и довериться чему-то новому.

Если судьбу получается изменить, приходит кое-что еще. Когда что-то удается, многие воспринимают это как милость. Однажды я сформулировал это в истории.

Свобода

Однажды ученик задал учителю вопрос: «Скажи мне, что такое свобода?»

«Какая свобода? – спросил его учитель.

Первая свобода – это глупость. Она подобна коню, который с громким ржанием сбрасывает своего наездника. Но лишь тем крепче тот будет потом его держать.

Вторая свобода – это раскаяние. Оно подобно рулевому, который после кораблекрушения не садится в спасательную шлюпку, а остается на обломках.

Третья свобода – это осознание. Оно приходит после глупости и после раскаяния. Оно подобно былинке, которая качается под ветром, но все же стоит, поскольку уступает там, где слаба».

Ученик спросил: «И это все?»

На что учитель ответил: «Иные полагают, что сами ищут истину своей души. Но это думает с их помощью и ищет Большая Душа. Как и природа, она может себе позволить сколько угодно ошибаться, ибо без устали она меняет негодных игроков на новых. Тому же, кто позволяет ей думать, она порой предоставляет определенную свободу, и, как река пловца, который отдается ее течению, несет его, собрав все силы, в края иные».