Читать книгу: «Ты ещё здесь»

Глава

Отец ушёл на рыбалку ранним утром седьмого июня, за неделю до маминого дня рождения. Сегодня двадцать второе декабря, а его всё ещё нет. За окном снег, ветер завывает в щелях, будто просится внутрь. Я сижу у окна, смотрю, как снег бьётся о стекло, и вспоминаю отца. Не припомню такой снежной и холодной зимы.

Как назло, стоит на улице похолодать, мать отправляет меня в сарай за дровами или керосином. Она могла бы попросить приготовить всё заранее — прогноз погоды по радио слушает каждый день, — но нет. Деваться некуда. Я вздыхаю, надеваю папину телогрейку, которая старше меня, и выхожу в белую стену снега. С ветром снежинки совсем противные. Без него мы с ними друзья.

Слева конура Шарика, справа сарай. За сараем начинается мой крошечный лес, где мы часто гуляли с Шариком, а ещё дальше — озеро.

Обычно оно замерзало только в январе, а в этом году встало уже в начале декабря. Прошлой зимой папа сверлил лунку, а я держал удочки. В этом году я почти не выхожу со двора.

Снаружи дом кажется тёплым: маленький, весь в снегу, с покосившейся крышей и одним жёлтым окном. Внутри мать сидит в кресле-качалке, вяжет шарф или рукавицы и курит. Иногда ошибается в петлях, ругается сквозь зубы и снова затихает. Каждый вечер одно и то же.

Я стою с охапкой дров и смотрю в сторону озера. Не хочу возвращаться в дом. Стою, пока пальцы не начинают неметь, а мороз — обжигать щёки. Вспоминаю, как мы катались на коньках, а потом лежали на льду и смотрели на звёздное небо. Папа называл маму своей любимой звёздочкой. Она закатывала глаза, но улыбалась.

Отец всегда говорил:

— Если лёд белый, можно ходить.

Мать говорила:

— Если лёд тёмный, ходить нельзя.

Я до сих пор не понимаю, в чём разница.

Шарик который день скулит в конуре. Холод стоит собачий, но даже собаки его не выдерживают. Не помогает и моя старая тёплая куртка, постеленная в будке: мороз всё равно лезет под доски, под шерсть, пробирает до его маленьких косточек.

Я бы пустил его в дом, но мать не разрешает. Отец никогда не запрещал. Раньше и мать не запрещала. А последние полгода она ругается по любому поводу — и даже без него.

— На кой нам далась эта псина? — отвечает мать, когда я прошу пустить Шарика хотя бы на ночь.

Она сидит в старом кресле-качалке, закутанная в шерстяной платок, и даже не смотрит на меня. Будто говорит не со мной, а с окном. Курит в жёлтом свете одинокой лампочки, и пепел на конце мундштука дрожит вместе с её рукой.

— Пожалуйста. Совсем ненадолго. Пока вьюга не утихнет.

— Ты у меня на шее сидишь, грязь разводишь, ещё и пёс твой будет гадить. Мне и без него хватает проблем. — Она затягивается и вдруг добавляет: — Твой отец вечно собак и баб домой таскал, и ты туда же. Весь в него.

Так происходит каждый раз, когда она упоминает отца. Лицо у неё будто делается чужим. Она наконец оборачивается и смотрит на меня так, словно меня он тоже однажды притащил, а потом снова отворачивается к окну.

На улице никого. Только снег бьётся в стекло, а крыльцо скрипит, будто кто-то осторожно наступает на первую доску. Мать перестаёт качаться.

— Явился, — бормочет она.

Щурится в темноту и через секунду качает головой.

— Показалось.

Она стряхивает пепел и будто вспоминает обо мне.

— Уроки сделал?

— Почти.

Я ухожу в свою комнату.

У матери теперь всегда усталое лицо и сухие руки. Я не понимаю, когда она успела стать такой же старой, как бабушки возле церкви. Я же был здесь. Каждый день был здесь.

Каждый день я делаю дела по дому, затем уроки и варю Шарику перловку. Добавляю куриные кости, чтобы вода стала хоть немного похожа на бульон. Сегодня кладу больше обычного. Может, ему станет теплее.

Мать этого не замечает.

Иногда она ходит по дому и говорит, что я развёл грязь. Я снова беру тряпку и тру пол, пока не начинают болеть руки. Но доски старые, между ними чёрные щели, на стенах плесень. Сколько ни мой, дом чище не становится.

По вечерам мать сидит в кресле, курит и говорит мне, что надо сделать: принести воды, подбросить дров, убрать золу, не шуметь, не спорить, не смотреть на неё так.

Иногда говорит об отце. Обычно только плохое. Бывает, вздыхает, словно вспоминает что-то другое, но не может подобрать слов.

Мне об отце говорить нельзя.

Когда мать уходит на работу, я пускаю Шарика в комнату. Он весь день спит у печи и так громко вздыхает, будто наконец-то попал домой. Иногда я читаю ему книгу про пиратов и русалок. Её он слушает спокойно. Две другие не любит: начинает лаять, будто просит закрыть их поскорее.

Перед возвращением матери я выгоняю Шарика обратно в конуру. Мне всегда стыдно. Он смотрит на меня и не понимает: дружище, я ведь ничего плохого не сделал. Я проветриваю комнату, подметаю шерсть, поправляю покрывало. Всё равно мать с порога морщится.

— Псиной несёт.

Иногда она просто ругается. Иногда молча идёт к шкафу.

Я ненавижу этот шкаф. Пол под ним скрипит ещё до того, как мать открывает дверцу, и я сразу всё понимаю. Пряжка лязгает о дерево. Я зажмуриваюсь и не могу пошевелиться.

Она кричит.

Свист. По руке огонь.

Кричит, что я ничего не делаю.

Свист. На боку появляется ещё одна полоска огня.

Кричит, что я сижу у неё на шее. Что весь в отца. Что от меня одна грязь.

Я плачу. Не только от ремня. Просто она опять говорит, что я ничего не делаю.

Я не понимаю почему. Я ведь вычистил печь. Убрал снег. Помыл пол. Покормил Шарика. Сделал уроки.

Но ремень всё равно свистит.

Я смотрю на её зубы. Не хочу, но смотрю. Жёлтые. Мокрые. Страшные.

У отца зубы тоже были заметные, только совсем другие. Одного не хватало справа сверху. Он смеялся и говорил, что его выбили пираты.

Когда отец показывал зубы — он смеялся.

Когда мать показывает зубы — она кричит.

Отец уходил в море на полгода. Иногда на год. А потом возвращался и привозил подарки: ракушки, медные монетки, маленькие ножи с тупыми лезвиями, книги про пиратов, капитанов, русалок и подводные царства, где жили почти такие же люди, как мы. Только под водой.

Подарков было много, но историй всегда больше.

Когда я спрашивал, видел ли он эти царства сам, отец улыбался и кивал.

— Конечно, сынок.

— И подводных людей видел?

— Видел.

— А они какие?

Отец щурился, будто вспоминал.

— Разные. Как и наверху. Есть добрые, есть глупые. Есть такие, от которых лучше держаться подальше, даже если они очень красивые. Когда подрастёшь, возьму тебя с собой. Пойдём вокруг света. Сам всё увидишь.

— И подводные города?

— И подводные города.

— И пиратов?

— С пиратами лучше не торопиться.

Каждый раз, когда он снова уходил в море, я спрашивал, возьмёт ли меня с собой. Отец обнимал меня крепко-крепко, будто хотел запомнить руками, и шептал на ухо: