Цитаты из книги «Эра Милосердия», страница 3

...Был такой китайский мудрец, Конфуций его звали, вот он сказал однажды: «Очень трудно поймать в темной комнате кошку. Особенно если ее там нет...»

- ... У одного африканского племени отличная от нашей система летосчисления. По их календарю сейчас на земле - Эра милосердия. И кто знает, может быть, именно они правы, и сейчас в бедности, крови и насилии занимается у нас радостная заря человеческой эпохи - Эры милосердия, в расцвете которой мы все сможем искренне ощутить себя друзьями, товарищами и братьями.

Я сидел, отвернувшись к окну, и может, впервые в жизни думал о том, что власть над людьми - очень сильная и острая штука, и может быть, именно тогда поклялся на всю жизнь помнить, какую цену ты или другие люди должны заплатить за сладкие мгновения обладания ею...

Ты как черный хлеб — сильный и честный.

Сколько улитка по земле не ходит, от своего дома все равно не уйдёт.

— За что же мы выпьем? — спросил горбун.

— А за что хотите, мне бы только стакан полный…

— За здоровье твое пить глупо — тебе ведь больше не понадобится здоровье хорошее…

— Это чего так?

— А есть у нас сомнение, что ты, мил человек, стукачок! — ласково сказал горбун и смигнул дважды красными веками. — Дурилка ты кардонный, кого обмануть хотел?

— А как же убийство? — допытывался я. — Кто отвечать-то будет?

— Видите ли, молодой человек, наука считает, что не существует нераскрываемых преступлений… Так сказать, теоретически. Так что нам с вами надо поднатужиться…

— Так давайте поднатужимся, — сказал я.

Володя, если хотите, я угощу вас луком - в нем есть витамины, фитонциды, острота и общественный вызов, то есть все, чего нет в моей жизни.

Я сидел, отвернувшись к окну, и, может, впервые в жизни думал о том, что власть над людьми - очень сильная и острая штука, и может быть, именно тогда поклялся на всю жизнь помнить, какую цену ты или другие люди должны заплатить за сладкие мгновенья обладания ею...

Жеглов появился так же неожиданно, как исчез, и теперь задумчиво

смотрел на меня, и я видел, что его томит желание дать мне какое-то

неотложное поручение. И, чтобы упредить его, я твердо сказал:

- Все, я ухожу...

- Позвольте полюбопытствовать куда? - заострился Жеглов.

- Домой, переодеваться. Сегодня вечер, - напомнил я ему.

- А-а! Чего-то я запамятовал. - Жеглов секунду размышлял, потом махнул

рукой: - Слушай, а ведь это идея - повеселимся сегодня? Нам ведь тоже

роздых, как лошадям, полагается - не запалить бы мне вас...

- Да, наверное... - сказал я осторожно, поскольку меня одолевала

секретная мыслишка провести с Варей время отдельно от Жеглова - очень уж я

казался самому себе невзрачным на его фоне.

- Значитца, так, - повелел Жеглов, не обращая внимания на мою

осторожность. - Будешь дома, возьми там пару банок мясных консервов и

плитку шоколаду, а я тут сгоношу чего-нито насчет святой водицы...

- А ты переодеваться не будешь? - спросил я.

- Чего мне переодеваться? - захохотал Жеглов, полыхнув зубами. - Я,

как Диоген, все свое при себе имею...

У меня был час на сборы, и весь этот час я добросовестно трудился.

Наверное, ни разу в жизни я так долго не собирался. Докрасна раскаленным

утюгом через мокрую тряпку я отпарил синие бриджи и парадный китель так,

что одежда резалась на складках. Потом разложил мундир на стуле, достал

новенькие рантовые сапоги и полировал их до дымного блеска. Отправился в

ванную и тщательно побрился, волосы расчесал на косой пробор. Пришил новый

подворотничок. Уселся на стуле против всего этого богатства и великолепия и

задумался. На правой стороне мундира зияли три дыры, проверченные Жегловым,

и я сам себя уговаривал, что теперь мне уже хода нет назад и я должен -

просто у меня другого нет выхода, - я должен теперь надеть свои ордена,

хотя самому себе поклялся, что не покажусь с ними в МУРе до тех пор, пока

сам не раскрою какое-нибудь серьезное дело и, как говорят спортсмены,

подтвержу свою квалификацию. Но нельзя же идти на вечер с дырками на груди,

это просто уставом запрещается, и главное, что до раскрытия собственного

дела еще ух как далеко, а Варя будет на вечере сегодня!

Вот так я поборолся немного сам с собой, и эта борьба была с самого

начала игрой в поддавки, как если бы я сам с собой играл в шахматы, заранее

решив выиграть белыми. Я решительно встал и пробуравил шильцем еще дырку

справа и две дырки слева. Полез в чемодан и достал оттуда увесистый

фланелевый сверточек, развернул его и разложил на столе мои награды. Принес

из кухни кружку воды и зубной порошок, потер немного - так, чтобы

высветлились, но и не сияли, как новенькие пятаки. Потом не спеша - я это

делал с удовольствием, поскольку знал, что эти знаки должны удостоверить,

что я не по тылам отирался четыре года, а был на фронте, - неторопливо

привинтил справа оба ордена Отечественной войны, Звездочки, гвардейский

знак, а налево пришпилил орден Красного Знамени, все семь медалей, польский

крест "Виртути Милитари" и бронзовую медаль "За храбрость". Накинул на себя

мундир, застегнулся до ворота, продел под погон портупею, посмотрел в

зеркало и остался жутко собой доволен...

В гардеробе клуба Тараскин и Гриша Шесть-на-девять о чем-то

сговаривались с ребятами из мамыкинской бригады. Увидев меня, Гриша и

закричал:

- Ага, вот Шарапов пришел, мы его сейчас туда направим!.. Иди сюда,

Володя!

- Сейчас. - Я сдал шинель и фуражку в гардероб, подошел к ним и шутя

козырнул: - Для прохождения службы прибыл...

Тараскин смотрел на меня, как будто его заморозили, потом сказал

медленно:

- Ну и даешь ты, Шарапов...

- Вот это иконостасик, - сказал восхищенно Гриша.

- Да ты не красней! - хлопнул меня по плечу Мамыкин. - Чай, свои, не

чужие...

- Это я от удовольствия, - пробормотал я смущенно.

- Тихарь же ты, Шарапов, - мотал сокрушенно головой Тараскин. - Хоть

бы словечко сказал...

- А что я тебе должен был говорить? - спросил я растерянно.

- Шарапов, я о тебе заметку в нашу многотиражку напишу, - пообещал

Гриша.

- Да бросьте вы, в самом деле!

И в это время появился Жеглов. Он меня в первый момент, по-моему, не

узнал даже и собирался пробежать мимо и, только поравнявшись, заложил вдруг

крутой вираж, присмотрелся внимательно, оценил и сказал Мамыкину:

- Учись, каких орлов надо воспитывать! Не то что твои задохлики!..

Даже мамыкинские "задохлики", стоявшие тут же, рассмеялись, и я сам

был уже не рад, что стал предметом всеобщего обсуждения и рассмотрения. А

Жеглов, одобрительно похлопывая меня по спине, сказал:

- Вот когда за работу в МУРе тебе столько же нацепят, сможешь сказать,

что жизнь прожил не зря. И не будет тебя жечь позор за бесцельно прожитые

годы...

Ребята гурьбой отправились в зал, а я стал прохаживаться в вестибюле.

Подходили знакомые и неизвестные мне сотрудники, многие с женами, все

принаряженные, праздничные, торжественно-взволнованные. Прошагал мимо

начальник отдела Свирский в черном штатском костюме, на лацкане которого

золотом отливал знак "Заслуженный работник НКВД", в красивом галстуке.

Около меня он на минуту задержался, окинул взглядом с головы до ног,

одобрительно хмыкнул:

- Молодец, Шарапов, сразу военную выправку видать. Не то что наши тюхи

- за ремень два кулака засунуть можно. - Он закурил "беломорину", выпустил

длинную синюю струйку дыма, спросил: - Ну как тебе служится, друг?

- Ничего, товарищ подполковник, стараюсь. Хотя толку пока от меня

мало...

- Пока мало - потом будет много. А Жеглов тебя хвалит... - И, не

докончив, ушел.

Наверху в фойе играл духовой оркестр, помаленьку в гардеробе стали

пригашивать огни, а Вари все не было. Я сбежал по лестнице к входным

дверям, вышел на улицу и стал дожидаться ее под дождем.

И тут Варя появилась из дверей троллейбуса, и, пока она шла мне

навстречу, я вспомнил, как провожал ее взглядом у дверей родильного дома,

куда она несла найденного в то утро мальчишку, и казалось мне, что было это

все незапамятно давно - а времени и месяца не простучало, - и молнией

пронеслась мысль о том, что мальчонка подкидыш и впрямь принес мне счастье

и было бы хорошо, кабы Варя согласилась найти его в детдоме, куда его

отправили на жительство, и усыновить; ах как бы это было хорошо, как

справедливо - вернуть ему счастье, которое он, маленький, бессмысленный и

добрый, подарил мне, огромное счастье, которого, я уверен, нам с избытком

хватило бы троим на всю жизнь!

А Варя, тоненькая, высокая, бесконечно прекрасная, все шла мне

навстречу, и я стоял под дождем, который катился по лицу прохладными

струйками, и от волнения я слизывал эти холодные пресноватые капли языком.

Дождевая пыль искрами легла на ее волосы, выбившиеся из под косынки, и я

готов был закричать на всю улицу о том, что я ее люблю, что невыносимо

хочу, чтобы завтра мы с ней пошли в загс и сразу же расписались и усыновили

на счастье брошенного мальчишку и чтобы у нас было своих пять сыновей, и

что я хочу прожить с ней множество лет - например, тридцать - и дожить до

тех сказочных времен, когда совсем никому не нужна будет моя сегодняшняя

работа, ибо людям нечего и некого будет бояться, кроме своих чувств; и еще

я хотел сказать ей, что без нее у меня ничего этого не получится...

Но не сказал ничего, а только растерянно и счастливо улыбался, пока

Варя раскрывала надо мной свой зонтик и прижимала меня ближе к себе, чтобы

я окончательно не вымок. Мне же хотелось рассказать ей об Эре Милосердия,

которая начинается сейчас, сегодня, и жить в ней доведется нашему

счастливому подкидышу-найденышу и остальным пяти сыновьям, но Варя ведь еще

не знала, что мы усыновим найденыша и у нас будет своих пять сыновей, и она

не слыхала в глухом полусне смертельной усталости рассказа о прекрасной

занимающейся поре, имя которой - Эра Милосердия...

Поэтому она весело и удивленно тормошила меня, гладила по лицу и

говорила:

- Володенька, да ты настоящий герой! И какой ты сегодня красивый!

Володенька...

Мы вошли в зал, когда люстру на потолке уже погасили и с трибуны

негромко, размеренными фразами говорил начальник Управления. Каждую фразу

он отделял взмахом руки, коротким и энергичным, словно призывал нас

запомнить ее в особенности. От его золотых генеральских погон прыгали

светлые зайчики на длинный транспарант, растянутый над всей сценой: "Да

здравствует 28-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции!"

Мне нравилось, что он не доклад нам бубнил, а вроде бы не спеша и

обстоятельно разговаривал с нами всеми и старался, чтобы до каждого дошло в

отдельности.

- Никогда перед нами, товарищи наркомвнудельцы, не стояло более

серьезной и ответственной задачи, - говорил генерал. - Год прошел после

решения МГК ВКП(б) и приказа наркома "Об усилении борьбы с уголовной

преступностью". Многого мы уже добились, но оперативная обстановка в городе

все еще весьма напряженная. И каждый гражданин вправе нас спросить: как же

так, дорогие товарищи, мы Гитлеру шею свернули, мировой фашизм уничтожили,

вынесли на своих плечах неслыханную войну, а пойти погулять вечером в

Останкинский парк рискованно, и ночью ходить через Крестовский мост

небезопасно?..

Он поднял вверх руки, будто сам и спрашивал нас об этом, и просил

объяснить, почему мы дошли до жизни такой.

- ...А ведь люди помнят, что перед войной в Москве уже было

практически спокойно! Немалыми усилиями, но своего мы тогда добились:

большинство опасных жуликов переловили, выявили и позакрывали все малины,

пересажали особо злостных, не желающих завязывать с прибыльным ремеслом,

барыг-перекупщиков. Мы официально и абсолютно справедливо объявили об

уничтожении в стране организованной преступности...

Он преподнес нам этот факт коротким взмахом, как на ладони.

- ...Но в сорок первом, когда на фронт ушла большая часть сотрудников

- можно уверенно сказать: золотой фонд московской милиции, - когда все

внимание, все силы, все материальные и людские ресурсы нашей страны были

сосредоточены на организации отпора немецко-фашистским оккупантам, здесь у

нас зашевелился уголовный элемент. Еще Владимир Ильич Ленин указывал, что

уголовник и спекулянт - первые пособники контрреволюции. Пока наш народ,

истекая кровью, защищал великие социалистические завоевания, нашу Отчизну,

здесь зашевелились, проросли воровские недобитки, организовались и срослись

в шайки и банды, появились малины, расцвели на народной нищете барыги,

спекулянты, как пауки, стали пухнуть на общем горе; они радовались, что от

голода и бедности любая вещь, любой кусок опять превратится в доходный

воровской товар...

Генерал отмахнул рукой так, будто ударом своим сшибал головы всем этим

тарантулам, и голос его грозно поднялся:

- ...И сейчас, когда самая страшная в человеческой памяти война

позади, еще шевелится это болото. Преступники пользуются тем, что для

полного и окончательного искоренения их временно не хватает людей, кадров.

Многие опытнейшие сыщики полегли на фронтах войны, новых специалистов пока

еще недостаточно, и поэтому мы огромные надежды возлагаем на пополнение,

поступающее к нам из рядов вчерашних воинов-фронтовиков. Мы надеемся на их

бесстрашие, самоотверженность, высокую воинскую дисциплину, фронтовую

смекалку и армейскую наблюдательность...

Варя подтолкнула меня в бок:

- Это он о тебе говорит...

- Товарищи фронтовики! Обстановка не позволяет обстоятельно и не спеша

преподать вам курс юридических и розыскных наук. Вы должны учиться, сразу

же активно включаясь в работу, беря пример с таких наших работников, как

майор Любушкин, капитан Жеглов, майор Федосеев, капитан Мамыкин, майор

Мурашко, капитан Сапегин. Вам лучше, чем кому-либо, известен армейский

принцип: "Делай, как я!" И если вы сможете делать еще лучше, вы обретете

благодарность и признание миллионов московских тружеников, которые вправе

от нас потребовать полного уничтожения уголовной нечисти в нашем прекрасном

социалистическом городе!

Начальнику Управления дружно и охотно хлопали. Потом объявили приказы

о поощрениях и награждениях, и торжественная часть закончилась. Зажегся

свет, и мы вышли в вестибюль. Оглушительно загремел духовой оркестр,

закружились пары танцующих. К нам подошел радостно улыбающийся Жеглов:

- Слышал, Шарапов, высокую оценку руководства? Давай, бери пример...

Варя улыбнулась и, невинно глядя на него, сказала:

- А мне показалось, что генерал как раз больше внимания уделил

Шарапову. В смысле оценки заслуг перед Родиной...

Жеглов посмотрел на нее снисходительно и засмеялся:

- Ладно ядовитничать! Недаром я читал где-то, что "Варвара" по-латыни

или по-гречески, точно не помню, значит "злобная". Ты на ней, Шарапов, не

женись, загрызет она тебя. Ты человек мягкий, безответный, а она - ух!..

- Это точно! - кивнула Варя. - Знаешь, Жеглов, я когда с тобой

разговариваю, то чувствую, как у меня во рту растет еще три ряда зубов. И

все на тебя!

И смотрел я на них обоих с удовольствием, потому что они хоть и ретиво

препирались, но весело, без сердца. Жеглов в конце концов махнул рукой:

- Тебя, Варвара, не переговоришь! Идемте, я вас приглашаю на

товарищеский ужин. Ты, Шарапов, пока регалии примерял, не забыл про жратву?

- Нет, не забыл. В кармане у меня, в шинели...

- Давай чеши за харчами, а я Варвару твою пока постерегу. Да не бойся,

иди, не откушу я от нее...

Подошли Тараскин с Пасюком, и Коля заглядывая Жеглову в глаза,

просительно сказал:

- Что-то чешется под ушком, не послать ли за чекушкой?

- Ох, бисов хлопец, - хохотнул Пасюк. - Тилько бы ему про горилку!

- Ну да, тебе-то она только в компрессах нужна, - огрызнулся Коля. - Я

же для общего веселья...

Появился Копырин, он чинно шел под руку с женой, тощей, еще не старой

женщиной, очень ярко одетой и все время вертевшей по сторонам головой.

Копырин важно сказал ей:

- Поздоровайся, Катерина, с сотрудниками. Это руководитель наш - Глеб

Егорыч Жеглов, выдающийся человек...

Проворно крутя маленькой костистой головкой, жена Копырина с нами

всеми поручкалась, всовывая нам в руку свою узкую, как совок, прохладную

ладошку. "Выдающий человек" Глеб Егорыч не произвел на нее впечатления, а

пялилась она главным образом на мои ордена, видимо полагая, что Копырин по

своей обычной безалаберности все перепутал и толком не знает, кто у него

начальник, и уж конечно им не мог быть Жеглов в его защитной штопаной

гимнастерке - рядом со мной, в парадном мундире, при всех-то регалиях! И

все мы, в том числе и Варя, оказывали ей всяческие знаки внимания и

уважения, для того чтобы сделать приятное Копырину, который млел от

безусловного успеха своей супружницы в глазах товарищей.

В буфете всем давали бесплатный чай, по два бутерброда - с сыром и

сухой колбасой - и по три соевые конфеты "Кавказ". Но многие притащили из

дома свои харчи, вино и устраивались компаниями у столиков.

- Нам всем толпиться здесь нелепо, - сказал Жеглов. - Пусть Тараскин с

Пасюком пока займут стол, а мы сходим потанцуем...

Я был уверен, что за четыре года совсем разучился танцевать, поскольку

и до войны не бог весть какой танцор был. Но Варя потащила меня за собой, и

я сам не понимал, то ли в ногах тоже какая-то память живет, то ли Варя меня

так уверенно вела, а может быть, летел я на крыльях радости, но танцевал я

легко и, оттого что в руках моих была Варя и глаза ее светили перед моим

лицом, совсем исчез в водопаде обрушившегося на меня счастья.

Духовой оркестр, который Коля Тараскин неуважительно называл

пневматикой, старался не отставать от моды и играл "последний крик" - блюзы

и свинги, - но мне это было все равно: кроме выученных еще в техникуме

танго и фокстрота, я не умел танцевать ничего. А Тараскин объяснял, что он

еще умеет танцевать "линду", но она считается чуть ли не неприличным

танцем, и он на всякий случай воздержится.

Потом оркестр сделал перерыв, и на эстраду вышел Боря Шилов, лейтенант

из комендантского взвода. Он очень здорово играл на аккордеоне "хоннер", и,

когда он разогнал на басах "русскую", в круг ступил Жеглов. Ах как он

прекрасно плясал! Мускулистый, весь натянутый как струна, шел Жеглов

неспешно по кругу, и, когда он, постепенно убыстряя шаг, раскидывал в

стороны руки - широко, легко и радостно, - все девушки одновременно тихо

вздыхали: они знали, что он их всех может обнять крепко и ласково. А он,

подчиняясь ритму пляски, все быстрее и быстрее перебирал своими блестящими

сапожками, и дробь они стучали, как армейский барабанщик "Зарю". И ударил

вприсядку, и, опускаясь почти до самого пола, он одновременно хлопал по

паркету ладонями и взмывал в прыжке вверх, словно доски подкидывали его

цирковой сеткой-трамплином.

- А-а-ах! - выкрикивал Жеглов, сверкая зубами на смуглом лице, вихрем

проносясь по кругу, и все разом хлопали в такт, любуясь его ловкостью и

стройностью.

Две девчонки выскочили ему навстречу и, поводя круглыми плечами,

прикрытыми цветными косынками, наступали на него разом, а только Жеглов

бросался к ним, отмеряя каждый шаг четким приступом, как они в притворном

испуге подавались назад, и видно было, что они его не боятся, а заманивают.

А он не заманивался, он гордо подзывал их к себе, и они плавными утицами

бесшумно плыли за ним следом, и все повторялось снова, пока он одновременно

обеих не подхватил под руки, и они закружились все вместе под пронзительные

крики, посвист и хлопанье зрителей...

Жеглов подбежал к нам, чуть запыхавшийся, красный, с бешеными искрами

в глазах:

- Ну, видали, как надо ногами работать?

- Ничего не скажешь, здорово! - засмеялась Варя.

- То-то! - победно крикнул Жеглов и потащил нас за собой в буфет.

Хозяйственный Пасюк уже застелил бумагой два сдвинутых столика и

расставил на них наши припасы, две бутылки водки, казенные бутерброды и

чай. С одной стороны рядом с ним сели Тараскин и Гриша Шесть-на-девять, а

напротив - Копырин с женой, Варя, я, и только Жеглов стоял еще во главе

стола, оглядывая каждого из нас, как он обычно делал, стоя на подножке

"фердинанда", готового уже тронуться в путь. Осмотром, видимо, остался

доволен, махнул рукой и щелкнул пальцами:

- Тараскин, сумку!

Коля нырнул под стол и достал из клеенчатой хозяйственной сумки

бутылку шампанского. Шампанского! Я его давненько не видел. Толстая зеленая

бутылка с серебряным горлом и закрученной проволокой пробкой перелетела

через стол и плотно легла к Жеглову в ладонь. Мгновение он мудрил с

пробкой, и она вылетела с негромким пистолетным хлопком, золотистое вино

рванулось, бурля, по граненым стаканам, в каждом стакане бушевала буря

пузырьков - во мне вот так же бушевали сейчас пузырьки радости.

- За праздник! За нас! За тех, кого нет с нами! - поднял стакан

Жеглов...

Я только пригубил свой стакан и придвинул его ближе к Варе - там

всего-то ничего было налито, и мне хотелось, чтобы ей досталось чуть

больше, я ведь мог и водки хлопнуть. И еще меня томила мысль, что, может

быть, правда есть в поверье: если пить из одного стакана, то можно узнать

тайные мысли; и мне мечталось, чтобы Варя узнала из моего стакана все мои

мысли о ней и ничего бы мне не надо было говорить ей о счастливом найденыше

и наших пяти сыновьях.

Подошел Мамыкин, сказал со смехом:

- Наш стол вашему кланяется! - И протянул Варе огромную, яростно

желтую, насквозь просвеченную солнцем пшенку - горячий кукурузный початок,

заботливо присыпанный крупной серой солью. - Ешь, Варюха, на здоровье...

Варя укусила кукурузу, и это было очень смешно - будто на желтой

флейте играла, - потом передала ее мне, а я и попробовать не успел: Жеглов

выхватил и так грызанул початок своими ослепительными резцами, что там

после одного его укуса зерен осталось не больше половины.

Пришел Боря Шилов приглашать Варю на танцы, но Жеглов упредил его,

строго сказав:

- У тебя, Шилов, компас есть? Вот и иди, и иди, и иди...

И сам повел Варю танцевать вальс. Я смотрел на них и мучился даже не

от ревности, а от того, что Варя сейчас весело хохочет в объятиях Жеглова и

он чего-то ей на ухо говорит и говорит... А как он умеет говорить, я знаю,

и лучше было бы, чтобы Варя сейчас была со мной, потому что я-то еще ничего

не успел ей сказать обо всех планах, которые одолевали меня сегодня

вечером...

Вспышкой, ослепительно и незаметно, промчалось время, смолкла музыка,

погасли огни, разошелся народ, и уже в раздевалке Жеглов сунул мне в руки

пакет:

- Держи, может быть, сгодится. Меня сегодня дома не будет... - И

куда-то умчался, не попрощавшись с Варей. Я разодрал угол пакета и увидел,

что в нем бутылка шампанского.

Дождь на улице кончился, только ветер носил водяную пыль и горьковатый

запах мокрых деревьев. Желтые лампочки иллюминации засвечивали серый рваный

подзор низких облаков, и от этого колеблющегося света лицо Вари было бледно

и прозрачно. С шипением вспарывали лужи редкие автомобили, и этот трескучий

шорох еще сильнее подчеркивал тишину, непроницаемо-ватную, как замершая у

моих губ клубочками пара немота. И воздух затвердел, как желто-серый натек

на сосне.

Мы дошли до Лесной улицы, где была остановка трамвая, и мне надо было

что-то сказать, что-то сделать, потому что, если Варя перейдет на другую

сторону дороги, это путь к ее дому, а если мы останемся здесь, то это

маршрут ко мне. Но я будто окаменел, я не мог рта раскрыть, во мне все

тряслось от напряжения, от ужасного волнения - я так хотел сказать Варе,

что не могу больше жить без нее! И не мог произнести ни слова...

От Савеловского вокзала показался красный завывающий трамвайный вагон.

Я взял Варю за руку, я весь подался к ней, но она, не глядя на меня,

сказала негромко:

- Не надо ничего говорить, Володя. Я знаю все...

В трамвае было полно свободных мест, но мы стояли на задней площадке,

на всех перекрестках и поворотах нас нещадно мотало из стороны в сторону, я

держался одной рукой за поручень, а другой крепко прижимал к себе Варю.

Полыхала неживым пронзительным светом над головой синяя длинная лампа, а

Варя чуть слышно шептала мне:

- Когда я была маленькая, я перед праздниками старалась пораньше лечь

спать, чтобы проснуться - и праздник уже наступил. Володя, милый, я все

время сейчас как перед праздником, как перед полетом, как перед удачей.

Володя, любимый, я хочу закрыть глаза и проснуться счастливой. Господи,

какая радость - жить накануне счастья...

И оттого, что ее волосы были на моем лице и совсем рядом был мерцающий

полумрак ее морозных серых глаз, которые казались сейчас сине-зелеными,

оттого, что я слышал бой ее сердца под своей рукой, казалась мне трясущаяся

и прыгающая трамвайная площадка огромными качелями, замахнувшими меня так

нестерпимо высоко, пугающе и сладко, что я закрывал глаза и тихо

постанывал, и счастье было острым, как боль.

Я не зажигал света в комнате, мне не хотелось, чтобы Варя видела

холостяцкую убогость нашего жилья. И мне помогали машины на улице - они

настырно вламывали в комнату молочно-белые дымные сполохи своих фар, и по

комнате носились - со стены на потолок и в угол - голубоватые размытые

пятна, рвавшие тьму в клочья.

На стуле рядом с кроватью тихо шипело в стаканах шампанское, которое

подарил мне мой друг Жеглов. И так же тихо дышала на моей руке Варя, и я

боялся шевельнуться, чтобы не разбудить ее, и я смотрел все время на ее

тонкое лицо с чуть запавшими скулами и глубокими тенями под глазами, и

сердце мое рвалось от нежности, благодарности и надежды, что с этой

девочкой мы проживем вместе сто лет, усыновим нашего найденыша и вырастим

пять сыновей, которые в какие-то сроки выйдут на улицы моего огромного

города, Города Без Страха, и то, чем занимался много лет их отец, будет им

казаться удивительным и непонятным. Они и знать не будут, чего стоило,

чтобы на этих улицах, где они гуляют со своими девочками, томимые нежностью

и предчувствием завтрашнего счастья, никто никого не боялся, не ловил и не

убивал. Им будет казаться, что Эра Милосердия пришла к людям сама -

естественно и необходимо, как приходит на улицы весна, и, наверное, не

узнают они, что рождалась она в крови и преодоленном человеческом страхе...

Я лежал неподвижно, слушая тихое Варино дыхание, и перед моими глазами

проплывали лица - сержант Любочкин, взорвавшийся на заминированном

лазоревом лугу, и звероватая цыганская рожа штрафника Левченко, с которым

мы плавали через Вислу за "языком", и круглое детское личико Васи Векшина,

которого бандит приколол заточкой к лавке на Цветном бульваре, и все те

бесчисленные люди, которых я успел порастерять навсегда за свои двадцать

два года, и не давала мне покоя, волновала и пугала мысль - почему мне

одному из них досталось все счастье, а им ничего?..

Я слышал в ночи бесшумный гон времени, и в счастье моем появился

холодок неприятного горького предчувствия, тонкая горчинка страха: что-то

должно со мной случиться, не может человек так долго и так громадно быть

счастлив.

Варя, не открывая глаз, спросила:

- Ты не спишь, мой родной?

Я поцеловал ее в плечо и снова поразился, какая у нее нежная,

прохладная кожа. Гладя ее вьющиеся волосы и тонкие гибкие руки, я весь

сгорал, а она была утоляюще свежая, тоненькая, и пахло от нее солнцем и

первыми тополиными листочками, и грудь ее маленькая с нежными лунами

светила мне в сиреневом сумраке занимающегося рассвета, а ноги были длинны

и прохладны, как реки.

Уткнувшись лицом в ее волосы, я шепнул:

- Варя, давай сегодня поженимся...

Она помолчала немного и, все так же не открывая глаз, ответила:

- Давай, мой родной. Мне так хорошо с тобой, хороший мой...

Я засмеялся счастливо, освобожденно и спросил:

- Варюша, а что же мне подарить тебе на свадьбу? Ведь на свадьбу надо

что-нибудь очень хорошее подарить невесте...

Она обняла меня за шею, улыбнулась; я видел, как шевельнулись ее

мягкие губы:

- Ты мне подарил себя...

- Ну-у, тоже подарок!

- Ты еще ничего не понимаешь, - сказала она, закрывая мне рот ладонью.

- Когда-нибудь ты поймешь, почему я тебя полюбила.

Она положила мне голову на грудь, поцеловала в подбородок и сказала:

- Мы сами не очень-то знаем цену нашим подаркам. Лет сто назад далеко

отсюда, в городе Париже, жил студент-музыкант, который очень любил девушку.

Но эта девушка почему-то вышла замуж за его друга, и студент подарил им на

свадьбу марш, который он написал перед венчанием в церкви Оноре Сен-Пре, -

денег на другой подарок все равно у него не было...

- И что?

- Он преподнес подарок невестам всего мира.

- А как звали студента?

- Его звали Феликс Мендельсон-Бартольди...

Мы пришли в загс к открытию. В помещении, сером, неприбраном, было

холодно, стекло в одном окне вылетело, и фрамугу заколотили фанерой. Уныло

чахнул без воды пыльный фикус. Пожилая тетя с ревматическими пальцами

спросила нас строго:

- Брачевание или регистрация смерти?

Варя засмеялась, а я суеверно сплюнул через плечо.

- И совсем нечего смеяться! - нравоучительно сказала тетя. - С каждым

может случиться...

- Мы на брачевание, - сказала Варя, светя своими огромными веселыми

глазами, и лицо у нее было розовое с холода, свежее, такое отдохнувшее: и

следа не осталось теней под глазами, только заметны были маленькие веснушки

на переносице.

- Тогда после праздника приходите. Инспектор сейчас болеет, а я только

по регистрации смерти...

- А почему же у вас такое странное распределение? - спросила Варя.

- Потому как со смертью не подождешь, документ срочно родным нужен -

кому для похорон, кому для наследства, кому еще зачем-то. А со свадьбой и

подождать можно, пока инспектор выздоровеет. Он вас и запишет по всей

форме, как поп в церкви...

Мы расстались с Варей на углу Колхозной - я уже опаздывал к себе в

МУР. Она притянула меня к себе, поцеловала быстро и сказала:

- Береги себя...

- А как же! Я тебе вечером позвоню...

- Я сегодня вечером дежурю. Звони завтра. Утром. Жду, мой родной...