Читать книгу: «Эхо Чистилища»

Эхо

Не слушайте шёпот. Не идите на зов. Не забирайте то, что не можете понять. Иначе оно заберёт вас.

Антон А.Абисс

«Каждый прыжок — как маленькая смерть. Но он давно привык к этим смертям. Слишком давно.»

Сигнал не должен был существовать.

Он пришёл не в радиодиапазоне, не в оптике, не в гравитационных волнах — он пришёл сразу в смысл, минуя грубую материю антенн. Дежурный оператор дальней разведки на станции «Лебедь-12», уставший мужчина с выжженными долгими вахтами глазами, записал в журнале: «помехи неизвестной природы, похожие на модулированный шёпот». Он ошибся. Шёпот был не похож на модулированный — он был похож на голос его мёртвой матери, которая звала его по имени сквозь белый шум помех.

Через два часа оператор повесился в душевой, предварительно выцарапав на стене обломком разбитой плитки одно слово: Геката.

Сигнал исчез через семнадцать минут после его смерти. Но к тому моменту его уже записали, проанализировали, отфильтровали, пропустили через десятки алгоритмов — и, как это всегда бывает, слили на чёрный рынок информации под грифом «потенциальная аномалия класса „Ковчег“». Пятнадцать секунд цифрового шума, в котором нейросети с вероятностью 94% опознали координаты.

Никто не знал, что в этих координатах находилось на самом деле.

Никто не знал, что сигнал — это не сообщение. Это удочка.

«Паралия» висела в доке, как спаниель, привязанный к столбу у магазина — терпеливо, с сознанием собственной ненужности. Корабль был старым, трижды перекупленным и семь раз переименованным. Когда-то он носил гордое имя «Циолковский» и возил научные экспедиции к поясу Койпера, потом его переделали в грузовик, потом в госпитальное судно, потом он пропал из реестров и всплыл уже в частных руках — под выцветшей голубой эмалью и с новым именем. «Паралия». Красивое, медицинское, немного зловещее слово, означавшее лёгкий паралич, предшествующий глубокому сну.

Алексей по прозвищу Батя стоял у обзорного иллюминатора переходного шлюза и курил электронную сигарету, хотя курение в доках было запрещено уже лет двадцать. Запреты его не волновали. Его вообще мало что волновало после того, как он подписал контракт на эту экспедицию.

Он разглядывал корабль и думал, что тот похож на покойника в гробу — снаружи вроде всё прилично, обшивка заварена, маршевые дюзы блестят свежей керамикой, но внутри, в тесных коридорах и за потолочными панелями, всё ещё живёт запах. Запах старой крови, пота, страха — всего того, что впиталось в обшивку за десятилетия не всегда удачных рейсов.

Он знал этот запах. Он чувствовал его даже сейчас, сквозь сигаретный дым.

— Любуешься? — раздалось за спиной.

Батя обернулся. К нему, чуть прихрамывая, шёл Борис — просто Дед, как его звали все, кто проработал с ним больше одной вахты. Ему было чуть больше пятидесяти, но выглядел он на все семьдесят пять: кожа, дублёная космической сушью и радиацией, глубокие морщины у глаз, седые волосы, стянутые в жидкий хвост. Он был старшим механиком и единственным человеком на борту, который знал «Паралию» лучше, чем самого себя.

— Любуюсь, — кивнул Батя. — Красавица.

— Говно, — сплюнул Дед в утилизатор. — Третья переборка течёт, в четвёртом отсеке виброкомпенсатор дребезжит так, будто там призрак на цепях гремит. Я уже три года говорю: дай мне нормальный ремонт. А мне только одно в ответ: денег нет.

— Деньги будут, — сказал Батя. — После рейса.

— Если вернёмся.

— Вернёмся.

Дед усмехнулся. У него была странная усмешка — кривая, словно рот зашивали на живую. Он достал из кармана старые механические часы на цепочке, посмотрел на циферблат, хотя тот не шёл уже много лет, и убрал обратно. Этот жест Батя видел сотни раз, но так и не привык — было в нём что-то ритуальное, почти жуткое.

— Экипаж собрался? — спросил Батя.

— Почти. Шрам уже здесь, сидит в кают-компании, водку не пьёт, но очень хочет. Док грузит медикаменты. Рекс проверяет оружейку, хотя, ей-богу, кого он там собрался отстреливать?

— Он всегда проверяет оружейку.

— Вот именно, — Дед снова сплюнул. — Всегда. Даже когда мы за водой летали на Европу, он брал с собой плазмобой. Зачем? Там лёд, Батя. Лёд.

Батя ничего не ответил. Он докурил, щелчком отправил окурок в утилизатор и двинулся по переходному рукаву к шлюзу корабля. Дед поковылял следом, продолжая бормотать что-то про прокладки и дураков-пилотов, но Батя уже не слушал. Он думал о сигнале.

Он помнил тот момент очень хорошо. Три недели назад, когда информационный пакет лёг на стол — вернее, на старый, заляпанный кофе планшет в кабинете их нанимателя. Человек, чьё имя Батя обещал не называть, сидел напротив и улыбался той самой улыбкой, которой улыбаются люди, продающие билет в один конец.

— Это «Ковчег», — сказал наниматель. — Я уверен.

— Ты всегда уверен.

— На этот раз — по-настоящему. Координаты точные, сигнал проанализирован. Это не естественный источник.

— Откуда информация?

— Из «Лебедя-12». Их оператор сошёл с ума и покончил с собой, но перед этим записал сигнал. Я выкупил запись.

Батя тогда долго молчал. Ему стоило отказаться. Опыт — та штука, которая кричит «нет» даже тогда, когда всё остальное говорит «да». Но было кое-что ещё — то, о чём он никому не рассказывал. Он тоже слышал запись. И в шёпоте, скрытом за помехами, он разобрал голос. Голос принадлежал человеку, которого он убил много лет назад и чьё лицо до сих пор приходило к нему во сне.

— Кто ещё в деле? — спросил он тогда.

— Девять человек. Ты будешь десятым. Капитаном.

— Почему я?

— Потому что ты летал дальше всех. И потому что тебе, Алексей, нечего терять.

Это была правда. Ему действительно было нечего терять. Кроме, возможно, самого себя.

Теперь, стоя на пороге шлюза «Паралии», он снова почувствовал это — лёгкое, почти неуловимое прикосновение чужого присутствия. Корабль ждал. Корабль был готов. И, кажется, корабль тоже что-то знал.

— По коням, — сказал Батя вслух, хотя никто его не слышал. И шагнул внутрь.

Кают-компания «Паралии» была тесной, как гроб, и такой же уютной. Панели цвета слоновой кости, давно пожелтевшие от времени, стол, способный вместить человек восемь, но рассчитанный на шесть, голографический проектор, показывающий какой-то бесконечный футбольный матч без звука, и запах. Тот самый — смесь озона, старого пластика и чего-то сладковатого, похожего на лекарства.

За столом, развалившись в кресле, сидел Олег по прозвищу Шрам. Прозвище было буквальным: через всю левую половину лица, от виска до подбородка, шёл грубый рубец, стянувший кожу так, что левый глаз казался вечно прищуренным. Шрам никогда не рассказывал, откуда он взялся, и на прямые вопросы отвечал коротко: «Не твоё дело». Он был старожилом — одним из тех, кто провёл в Пограничье больше лет, чем на Земле, и чьё тело представляло собой коллекцию шрамов, ожогов и плохо сросшихся переломов.

Перед ним стояла кружка с остывшим чаем. Водку он и правда не пил — по крайней мере, пока.

— Шрам, — Батя кивнул, входя.

— Батя, — кивнул в ответ Шрам, не поворачивая головы. Его здоровый глаз следил за беззвучным футболом. — Долго вы там.

— Проверяли корабль.

— Проверили?

— Проверили.

— И как?

— Лететь можно.

— «Можно» — это не «нужно», — заметил Шрам. — Ты запись слышал?

— Слышал.

— И что думаешь?

Батя сел напротив, взял чистую кружку, налил чаю из общего термоса. Сделал глоток — чай был безвкусным, как вода из-под крана.

— Думаю, что это не «Ковчег», — сказал он наконец.

Шрам медленно повернул голову. Его прищуренный глаз смотрел на Батю с выражением, которое невозможно было прочесть.

— А что?

— Не знаю. Но за «Ковчегами» обычно не умирают.

Шрам помолчал.

— За деньгами тоже умирают, — сказал он. — Ещё чаще.

Разговор прервало появление Веры. Она вошла стремительно, чуть не ударившись плечом о косяк — как всегда, погружённая в свои мысли, с планшетом в одной руке и дымящейся кружкой кофе в другой. Ксеноархеолог, научный руководитель экспедиции, единственный человек на борту, который действительно верил в то, что они найдут нечто великое. Или убеждал себя в этом.

— Кофе опять с горелым привкусом, — объявила она, ставя кружку на стол. — Дед говорит, фильтры менять надо, а я говорю — это просто кофе такой. Кто прав?

— Дед, — сказал Шрам.

— Дед, — подтвердил Батя.

— Я так и знала, — Вера вздохнула и села. — Ладно, к делу. Я ещё раз просмотрела запись. Выделила несколько интересных частот. Если очистить сигнал от шума...

— Вер, — перебил Батя. — Не сейчас.

— Почему?

— Потому что мы ещё даже не стартовали. Давай сначала доберёмся, потом будешь свою науку разводить.

Вера хотела возразить, но передумала. Она вообще была из тех людей, кто умеет вовремя останавливаться — редкое качество для фанатика. Она откинулась на спинку кресла и уставилась в потолок, где в такт вибрации двигателей мерно подрагивала лампа дневного света.

Через несколько минут в кают-компанию подтянулись остальные.

Дмитрий, он же Рекс, вошёл, как всегда, бесшумно. Бывший наёмник, он двигался так, словно в любой момент ожидал нападения — плечи развёрнуты, руки свободны, взгляд сканирует помещение. Он был высок, широкоплеч, коротко стрижен и носил униформу без знаков различия. Рекс никогда не говорил о прошлом, но все знали, что оно у него тёмное и кровавое. Он сел в угол, положив руки на стол ладонями вниз, и молча уставился на проектор.

Следом появилась Екатерина — Док. Уставшая женщина лет сорока с мешками под глазами и спокойными, почти ласковыми движениями. Она была хирургом, хорошим, говорят, хирургом, но что-то заставило её променять земную операционную на тесный медотсек поискового судна. Что именно — она не рассказывала. Док сразу прошла к термосу, налила чай, добавила какую-то настойку из своей аптечки и села рядом с Верой.

Илья — Штурман — влетел последним, красный, запыхавшийся, с виноватой улыбкой на молодом лице. Ему было двадцать восемь, и он выглядел на свои годы — в отличие от остальных, которые давно выглядели старше. Штурман был талантливым навигатором и хроническим должником, что и привело его на борт «Паралии». Он нёс в руках потрёпанный планшет с картами сектора и что-то бормотал про аномалии навигационных полей.

— Опаздываешь, — заметил Шрам.

— Дед попросил помочь с диагностикой третьего контура, — отмахнулся Штурман. — Я не мог отказать.

— Дед всех просит, — сказала Док. — Никто не соглашается.

— А я добрый.

— Ты глупый, — Рекс произнёс это так тихо и бесцветно, что никто не понял, шутка это или нет.

Штурман сел и сразу начал что-то чертить пальцем по экрану планшета. Батя обвёл взглядом собравшихся.

— Где Анна? И Сергей со стажёром?

— Тишина у себя, — отозвался Штурман. — Связь настраивает. Говорит, что-то странное в фоновом излучении сектора.

— Что именно?

— Не говорит. Слушает.

Тишина — это Анна, связистка. Батя знал её меньше других, она пришла в экипаж последней, по рекомендации нанимателя. Молодая, странная, почти не разговаривающая. Зато со связью и электроникой творила чудеса — за неделю до старта она починила то, что Дед безуспешно чинил полгода.

— А Крюк с Салагой?

— В оружейке, — Рекс чуть повернул голову. — Я их оставил. Крюк учит пацана разбирать винтовку.

— Зачем ему разбирать винтовку? — подняла бровь Вера. — Он стажёр, а не солдат.

— В Пограничье каждый должен уметь, — отрезал Рекс. — Даже стажёры. Особенно стажёры.

Тимур — Салага — был самым младшим. Двадцать два года, сын богатого человека, оплатившего часть экспедиции. По документам он значился как «стажёр-исследователь», но все понимали, что это просто способ отправить проблемного наследника подальше. Тимур был тихим, вежливым, чуть нервным и постоянно тёр руки — то ли от холода, то ли от чего-то ещё. Батя пару раз замечал у него расширенные зрачки и характерную бледность, но ничего не говорил. Не его дело.

— Ладно, — сказал он, вставая. — Через два часа старт. Всем быть на местах. Штурман — проверить курс. Дед пусть ещё раз пройдётся по двигателям. Рекс — закрепи груз, особенно артефактный контейнер. Вера — убери свои файлы подальше, на взлёте тряхнёт.

— А я? — спросила Док.

— А ты... — Батя чуть помедлил. — Проверь медотсек. И сделай всем прививки от дури.

Док улыбнулась уголком губ. Она поняла.

Экипаж начал расходиться. Батя ещё немного посидел в опустевшей кают-компании, глядя на беззвучный футбол и думая о том, что забыл сделать что-то важное. Потом встал и пошёл в рубку.

В рубке было темно и тихо. Только звёзды за обзорными экранами горели ровным, равнодушным светом. Батя сел в капитанское кресло — старое, продавленное, пахнущее чужой жизнью — и включил запись сигнала. Он слушал её в сотый раз, и в сотый раз ему казалось, что шёпот становится громче.

«...Геката...»

«...придите...»

«...я жду...»

Он выключил запись и потёр глаза. Усталость наваливалась свинцовой тяжестью, но он знал, что спать не будет. Не сейчас. Может быть, вообще никогда.

Через два часа «Паралия» отстыковалась от дока и легла на курс. Планета Геката ждала их в шестидесяти световых годах от точки старта — в области пространства, которую в навигационных картах помечали как «зону пониженной плотности». Там было мало звёзд, мало планет, мало всего. Только тьма и холод.

Идеальное место для того, чтобы спрятать что-то, что не должно быть найдено.

Подготовка к прыжку началась за час до расчётного времени. По кораблю разнесся низкий, утробный гул — это Дед запустил предварительный разогрев маршевых двигателей. Звук был такой, будто где-то в недрах «Паралии» просыпалось огромное животное: ворочалось, вздыхало, пробовало голос.

В рубке собрались не все — только те, кому положено быть на постах. Батя сидел в капитанском кресле, пристегнувшись широкими ремнями, и просматривал предполётные чек-листы. Их было тридцать семь пунктов, и напротив каждого должен был загореться зелёный индикатор. Пока горели тридцать три.

Штурман колдовал над навигационной консолью. Его пальцы летали по сенсорным панелям с той особой, чуть нервной скоростью, которая выдаёт человека, в глубине души не уверенного в правильности своих расчётов. Он трижды перепроверил вектор, дважды — массу корабля, и теперь в четвёртый раз прогонял симуляцию прыжка.

— Ну что там? — спросил Батя, не оборачиваясь.

— Погрешность — ноль целых три десятых процента, — отозвался Штурман. — Это в пределах нормы.

— А если не в пределах?

— Тогда мы выйдем не в шестидесяти световых годах отсюда, а в шестидесяти одном. Или в пятидесяти девяти. Разница — сутки-двое полёта на обычных.

— Сутки-двое, — повторил Батя. — Ладно. Жить можно.

Он нажал кнопку внутренней связи.

— Всем постам. До прыжка сорок минут. Доложить о готовности.

Динамик захрипел голосом Деда:

— Двигатели — зелёный. Третий контур греется, но в допуске. Если рванёт — не скучайте.

— Не рванёт, — ответил Батя.

— Это ты ему скажи, — проворчал Дед и отключился.

Следом доложилась Тишина. Её голос был тихим, почти шёпотом, как всегда:

— Связь — норма. Фоновое излучение в секторе стабильное. Помех нет.

— Принял.

Потом — Рекс из грузового отсека:

— Груз закреплён. Контейнер под артефакт изолирован. Оружейка опечатана.

— Принял.

Док доложилась из медотсека:

— Медикаменты на месте. Пациентов нет. Я бы сказала — скучно, но пока рано.

— Принял.

Крюк — из технического отсека, куда он пошёл помогать Деду:

— Виброкомпенсаторы подтянул. Должны выдержать. Если нет — будем трястись, как в старой телеге.

— Привыкать не привыкать, — хмыкнул Батя. — Принял.

Шрам, сидевший в кают-компании со стаканом чая, просто буркнул в коммуникатор:

— Готов.

И, наконец, Салага. Его голос дрогнул, когда он отвечал из своей каюты:

— Я... я тоже готов. Вроде.

— «Вроде» не считается, — сказал Батя. — Пристегнись и не высовывайся.

За пятнадцать минут до прыжка Вера пришла в рубку. Ей здесь было не место по расписанию, но она всё равно пришла — встала за спиной Бати, скрестив руки на груди, и уставилась на главный обзорный экран. Там, в центре, висела маленькая, чуть голубоватая точка — станция «Лебедь-12», откуда пришёл сигнал. Через несколько минут она исчезнет навсегда, сменившись серой пеленой варп-пространства.

— Страшно? — спросила Вера.

— Нет, — ответил Батя.

— А мне — да. Всегда страшно. Каждый прыжок — как маленькая смерть.

— Ты же учёный. Должна понимать физику процесса.

— Я понимаю физику, — она чуть улыбнулась. — Но физика не отменяет того, что на несколько секунд ты перестаёшь существовать в этой вселенной. Молекулы разбираются, информация записывается, а потом — бах! — и ты снова целый. А если при сборке что-то пойдёт не так? Если соберут не тебя, а кого-то другого? Или не соберут вовсе?

— Тогда ты этого даже не заметишь, — сказал Батя.

— Вот это и пугает.

Штурман поднял голову от консоли.

— Десять минут. Всем занять места. Пристегнуться.

Вера села в свободное кресло у стены, защёлкнула ремни. В рубке стало тихо — слышно было только гудение двигателей да редкие щелчки реле. Батя смотрел на хронометр, отсчитывающий последние секунды перед прыжком, и думал о том, что Вера права. Каждый прыжок — это маленькая смерть. Но он давно привык к этим смертям. Слишком давно.

— Пять минут.

По корпусу прошла дрожь — чуть сильнее, чем обычно. Дед что-то крикнул по внутренней связи, но слов было не разобрать.

— Четыре.

— Третий контур — температура на пределе! — голос Деда прорвался сквозь помехи. — Но держит!

— Три.

Штурман вытер пот со лба. Батя положил ладони на подлокотники кресла и сжал их.

— Две.

— Одна.

— Прыжок.

Мир схлопнулся в точку.

Это было чувство, которое невозможно описать словами, но все, кто летал, знали его. На долю секунды ты переставал существовать — твоё тело, мысли, память, всё исчезало, растворялось, превращалось в ничто. А потом — возвращалось. Собиралось заново, как мозаика из миллиарда кусочков, и каждый кусочек помнил своё место, но где-то на самом краю сознания оставалось эхо этой пустоты. Эхо небытия.

Батя открыл глаза. Обзорный экран показывал серую, колышущуюся пелену — обычную картину варп-пространства. Звёзд не было видно. Здесь вообще ничего не было видно, кроме этого серого марева, похожего на дым над пожарищем.

— Прыжок завершён, — произнёс Штурман охрипшим голосом. — Отклонение — ноль целых две десятых. Идём по курсу.

— Всем постам, — Батя нажал кнопку связи, — доложить о состоянии.

Доклады пошли один за другим. Все были живы. Все были целы. Третий контур перегрелся, но не взорвался. Виброкомпенсаторы справились. Груз не сместился. Оружейка не разгерметизировалась. Салага, судя по голосу, чуть не обмочился, но тоже был в порядке.

— Сколько нам лететь? — спросила Вера.

— Три недели, — ответил Штурман. — Может, чуть больше. Варп-трасса нестабильная.

— Три недели, — повторила Вера. — Целая вечность.

Она отстегнула ремни и вышла из рубки. Батя проводил её взглядом и остался сидеть. Впереди было двадцать с лишним дней пути. Двадцать дней в сером мареве, в тесных коридорах, в компании девяти человек, у каждого из которых — свои тараканы. Двадцать дней до того, как они увидят Гекату.

Или до того, как Геката увидит их.

Первые дни после прыжка всегда были самыми тяжёлыми. Организм ещё помнил небытие, и тело отвечало на эту память глухой, ноющей болью в костях и постоянной сонливостью. Экипаж «Паралии» в основном отлёживался по каютам, выходя только в столовую и по необходимости. Даже Дед, который обычно не мог усидеть без дела, первые двое суток провёл в гамаке, натянутом между двумя трубами в техническом отсеке, и только изредка выбирался проверить показания датчиков.

К третьему дню всё понемногу вошло в колею.

Распорядок на «Паралии» был простым и незыблемым, как всё, что устанавливал Батя. Подъём — в 7:00 по бортовому времени (хотя в варпе никакого бортового времени, строго говоря, не существовало — оно было чистой условностью). Завтрак — до 8:00. Затем — смены: каждый занимался своим делом. Дед и Крюк возились с двигателями и системами жизнеобеспечения. Штурман корректировал курс и мониторил варп-трассу. Тишина слушала эфир и чинила вечно ломающуюся аппаратуру связи. Рекс проверял оружие и проводил инспекции груза. Док перебирала медикаменты и вела учёт здоровья экипажа. Вера сидела в своей каюте, обложившись планшетами и распечатками, и строила теории о том, что может представлять собой артефакт. Шрам... Шрам просто был. Он появлялся то тут, то там, молчаливый и незаметный, и от его присутствия почему-то становилось спокойнее.

Салага формально числился помощником Веры, но на деле его гоняли все, кому не лень — принеси, отнеси, подержи, вымой. Он не жаловался. Кажется, ему даже нравилось быть нужным.

Обед — в 13:00. Ужин — в 19:00. После ужина — свободное время. В 23:00 Батя обходил корабль, проверял посты, желал всем спокойной ночи и запирался у себя в каюте. Так прошла первая неделя.

В кают-компании было тепло и почти уютно. Дед расстарался и починил пищевой синтезатор, так что на ужин были не безликие протеиновые брикеты, а нечто, отдалённо напоминавшее гречку с грибами и луком. Экипаж собрался почти в полном составе — не хватало только Тишины, которая дежурила в рубке связи, и Рекса, который предпочитал есть в одиночестве.

Шрам сидел во главе стола и методично уничтожал свою порцию. Вера, напротив, ковырялась в тарелке, явно думая о чём-то своём. Штурман рассказывал Салаге какую-то длинную историю о том, как однажды чуть не угодил в гравитационную аномалию в секторе Кеплера.

— И вот, понимаешь, летим мы, а навигатор, старый хрен, говорит: «Илья, тут какая-то фигня на радаре. Похоже на остаточную сингулярность». А я ему: «Какая, к чёрту, сингулярность в этой дыре?» А он: «Вот такая». И тут — бах! — Штурман хлопнул ладонью по столу. — Корабль тряхнуло так, что я думал — зубы вылетят. А потом смотрю на приборы — а мы уже на двести тысяч километров левее. Представляешь?

— Представляю, — вежливо сказал Салага. На самом деле он не очень представлял, но слушал внимательно.

— Ерунда, — подал голос Крюк. Он сидел в углу и чистил какой-то мелкий инструмент — кажется, деталь от винтовки. — Вот у нас на «Ржавом» был случай — по-настоящему страшный. Мы тогда шли через пояс астероидов, и обшивку пропороло насквозь. Три человека — в вакуум. Без скафандров. За две секунды. А мы даже не поняли сначала — просто слышим хлопок, и тишина.

— И что вы сделали? — спросил Салага.

— А что тут сделаешь? — Крюк пожал плечами. — Заварили пробоину и полетели дальше. Трупы даже не искали — смысл?

За столом повисла тишина. Док, сидевшая рядом с Верой, отложила вилку.

— Крюк, — сказала она спокойно. — Мы вообще-то едим.

— А я что? — Крюк поднял бровь. — Я просто рассказываю.

— Рассказывай что-нибудь другое. Про цветочки, например.

— Я не знаю историй про цветочки.

— Тогда молчи.

Крюк хмыкнул, но замолчал. Штурман, чувствуя, что разговор свернул не туда, попытался вернуться к своей байке, но было уже не то. Все потихоньку начали расходиться.

Батя задержался в кают-компании дольше всех. Он сидел, допивал чай и смотрел на пустые стулья. В углу, где только что сидел Крюк, остался лежать кусок промасленной ткани. На столе — чья-то забытая кружка. Под потолком всё так же мерцала лампа.

— Скучаешь? — раздался голос из дверного проёма.

Это был Шрам. Он вернулся — или вообще не уходил.

— Нет, — сказал Батя. — Вспоминаю.

— Что?

— Да так. Другие корабли. Других людей.

Шрам подошёл и сел напротив. Его шрам, подсвеченный тусклым светом лампы, казался почти чёрным.

— Ты никогда не рассказывал, что случилось с твоим прошлым экипажем, — сказал он.

— А ты — откуда у тебя шрам.

— Справедливо.

Они помолчали. Потом Шрам встал, похлопал Батю по плечу и вышел, не сказав больше ни слова. Батя остался один. Он ещё немного посидел, глядя в серый иллюминатор, за которым клубилась варп-пелена, и пошёл к себе.

В грузовом отсеке, между ящиками с оборудованием и закреплённым в центре пустым артефактным контейнером — тяжёлым, герметичным саркофагом из сплава титана и свинца — было достаточно места для того, чтобы устроить импровизированный спортзал. Рекс занимался здесь каждый день — после завтрака, без выходных и поблажек. Он подтягивался на перекладине, качал пресс, делал упражнения с собственным весом — методично, без эмоций, как машина.

Сегодня к нему присоединился Штурман. Вернее, попытался.

— Давай, — подбадривал Рекс, глядя, как навигатор, красный от натуги, пытается подтянуться в третий раз. — Ещё один.

— Не... могу... — прохрипел Штурман и рухнул на мат.

— Можешь. Ты просто не хочешь.

— Я хочу. Но руки не слушаются.

Рекс ничего не ответил. Он подошёл к перекладине и сделал десять подтягиваний подряд — легко, как будто гравитация на него не действовала вовсе. Штурман смотрел на него снизу вверх с завистью и лёгким отвращением.

— Ты как робот, — сказал он. — Честное слово.

— Я просто тренируюсь.

— Нет, ты тренируешься как одержимый. Ты вообще отдыхаешь когда-нибудь?

— Отдых — это слабость, — сказал Рекс. Он произнёс это будничным тоном, но в голосе прозвучало что-то такое, от чего Штурману стало не по себе.

— Ты правда так думаешь?

Рекс помолчал, вытирая пот с лица.

— Я знаю, — сказал он наконец. — Слабость убивает. Не сразу. Но всегда.

Штурман не нашёл что ответить и просто продолжал сидеть на мате, глядя, как Рекс переходит к следующему упражнению. В грузовом отсеке было холодно, пахло металлом и смазкой. Саркофаг посреди помещения стоял, как безмолвный свидетель, и его чёрная матовая поверхность не отражала ничего — ни света ламп, ни движения тел.

Анна почти никогда не выходила из рубки связи. Ей там было хорошо — маленькое помещение, заставленное аппаратурой, с приглушённым светом и постоянным фоновым шумом эфира. Шум этот был похож на дыхание — мерное, бесконечное, успокаивающее. Анна слушала его часами, разбирая на составляющие: вот космический микроволновой фон, вот остаточные шумы от двигателей корабля, вот далёкие, едва различимые сигналы — возможно, от других кораблей, возможно, от естественных источников. Она записывала всё, классифицировала, заносила в журнал.

Сегодня к ней заглянула Док. Это случалось редко — обычно Анну не беспокоили.

— Можно? — спросила Екатерина, заглядывая в дверь.

— Можно, — ответила Анна, не оборачиваясь.

Док вошла и села на свободный стул. Она не пыталась заговорить сразу, просто сидела и слушала тот же шум, что и Анна. Молчание длилось несколько минут.

— Странный звук, — сказала наконец Док. — Я бы не смогла так долго его слушать. С ума сошла бы.

— К нему привыкаешь, — ответила Анна. — Это как дыхание. Его не замечаешь, пока оно есть. Замечаешь, только когда пропадает.

— А оно пропадало?

— Иногда. На старом корабле. Там аппаратура глючила.

Док кивнула. Она разглядывала Анну — тонкую, бледную, с тёмными кругами под глазами, одетую в мешковатый комбинезон не по размеру. Девушка выглядела так, будто не спала несколько суток, хотя Док знала, что спит она регулярно — сама следила за этим.

— Ты ела сегодня? — спросила Док.

— Да.

— Что?

— Не помню. Кажется, протеиновый брикет.

— Анна, — Док вздохнула. — Тебе нужно нормально питаться. И выходить отсюда хотя бы на час в день. Ради твоего же здоровья.

— Я выхожу.

— Когда?

— Вчера. Или позавчера.

Док покачала головой. Она знала, что спорить с Анной бесполезно, но всё равно пыталась — из профессионального упрямства.

— Ладно, — сказала она, вставая. — Но если что — приходи. У меня есть витамины.

— Спасибо.

Док уже взялась за ручку двери, когда Анна вдруг заговорила снова — впервые по собственной инициативе:

— Екатерина.

— Да?

— Там, в эфире... есть что-то. Очень далеко. Я не могу разобрать. Это не похоже на обычный сигнал.

Док замерла.

— Ты кому-нибудь говорила?

— Нет. Пока нет. Может, это просто помехи.

— Но ты так не думаешь?

Анна помолчала.

— Я не знаю, что я думаю. Но я слушаю.

Док вышла из рубки связи в смешанных чувствах. Ей не понравился тон Анны — слишком спокойный, слишком отстранённый. Но она сказала себе, что это просто усталость. У всех усталость. Три недели в варпе кого угодно сделают странным.

Вечерами, когда делать было решительно нечего, часть экипажа собиралась в кают-компании играть в карты. Играли обычно в преферанс — Дед, Шрам, Крюк и иногда Штурман, если не был занят. Батя не играл никогда, но часто сидел рядом, пил чай и смотрел.

В этот вечер партия складывалась напряжённая. Дед, старый картёжник, блефовал виртуозно, Шрам играл осторожно и расчётливо, а Крюк лез ва-банк, не считая шансов. Штурман, четвёртый в компании, страдал и постоянно заглядывал в шпаргалку на планшете.

— Вскрываемся, — объявил Дед и выложил карты на стол. — Мизер.