Читать книгу: «Исповедь аэрофоба. Это не про самолёты»

Пролог. Под нами НЕ БЕЗДНА

Как эта многотонная железная махина вообще летит?!

Дорогой читатель, если ты держишь в руках эту книгу, знай: я понимаю тебя как никто другой. Мне тридцать семь, и с аэрофобией я прожила примерно половину своей жизни. А может, и больше — просто раньше не было лётной практики, и страх тихо спал, дожидаясь своего часа.

Я помню тот день, когда впервые поняла: я больше не могу. Я сидела в кресле самолёта, вцепившись в подлокотники, и чувствовала, как сердце выпрыгивает из груди. Мне казалось, что самолёт вот-вот упадёт, что я умру, что я никогда больше не увижу своего сына. А вокруг люди спокойно читали книги, пили чай, разговаривали. Я была одна в своём аду.

Я не знала тогда, что пройдут годы, я пройду курс, сяду за штурвал тренажёра, совершу восемь перелётов за месяц и… получу удовольствие от полёта.

Да, ты не ослышался. Удовольствие. Но об этом позже.

Сейчас я хочу рассказать тебе, как всё начиналось. Как страх заползал в мою жизнь незаметно, как он рос, крепчал и в конце концов стал хозяином. И как я решилась с ним бороться. Эта книга — не инструкция. Не учебник. Это моя исповедь. И если ты сейчас держишь её в руках — значит, мы уже встретились. И я знаю, о чём ты молчишь. Потому что я сама молчала об этом почти двадцать лет.

Глава 1. Чек-лист аэрофоба

Сейчас я приведу несколько классических примеров мыслей, свойственных аэрофобу, основываясь на собственном опыте. Посмотри, пожалуйста, знакомо ли тебе что-либо из этого.

1. За некоторое время до перелёта ты накручиваешь себя, включаешь обратный отсчёт до того самого дня.

2. Перед вылетом ты ищешь знаки. Чёрная кошка перебежала дорогу — не к добру, не стоит мне лететь. Попал в пробку по пути в аэропорт — это судьба меня бережёт. Задержали рейс — вселенная даёт мне шанс передумать. Ты выискиваешь подтверждения тому, что лететь не надо, — и находишь их везде.

3. Ты переживаешь за погоду так, будто от неё зависит всё. Вдруг дождь? Или, не дай Бог, гроза? А они, эти невидимые «они», не заметят и пустят самолёт прямиком в небесную ловушку.

4. Перед полётом ты глушишь страх алкоголем или таблетками — лишь бы не чувствовать.

5. У трапа ты разглядываешь самолёт с подозрением, как следователь — место преступления: нет ли трещин, вмятин, признаков небрежности? Вдруг пилот или инженеры что-то проглядели?

6. В кресле ты покрываешься липким потом, а ремень затягиваешь так, будто он может удержать твою жизнь.

7. Ты вглядываешься в лица стюардесс и соседей, пытаясь уловить хоть намёк на спокойствие — словно их улыбка может стать твоим спасательным кругом.

8. Ты вслушиваешься в каждый шорох, гул, скрежет — в звуки двигателей, закрылков, всего, что дышит и движется вокруг тебя, пытаясь угадать, не предвестник ли это беды.

9. При каждом крене ты впиваешься взглядом в иллюминатор — чтобы убедиться: мы ещё летим, мы не падаем.

10. Малейшее проваливание запускает в тебе новую волну ужаса, и каждый толчок отдаётся эхом в груди.

11. Ты то и дело вскакиваешь в туалет — лишь бы на минуту притвориться, что ты не в самолёте, что всё это не всерьёз.

12. Ты утыкаешься в бессмысленные игры на телефоне, лишь бы занять мозг, не дать ему придумать новую катастрофу.

13. Ты ставишь таймер и следишь за каждой минутой, как за вечностью, отсчитывая оставшиеся муки.

14. Когда самолёт начинает трясти — ты внутренне прощаешься с жизнью, свыкаясь с мыслью, что это конец.

15. И только когда объявляют посадку, ты делаешь первый свободный вдох за весь полёт. Ведь скоро этот ад закончится.

Если ты узнал себя хотя бы в нескольких пунктах — ты не один. Нас много. Примерно треть населения Земли боится летать. И я была среди них почти двадцать лет.

Но однажды я решила, что хватит. И это оказалось излечимо. Я — живое тому доказательство.

Глава 2. Первый звонок

Первый перелёт случился в девятнадцать. Родители подарили мне и моему молодому человеку путёвку в Турцию— «всё включено», море, солнце, беззаботность. Тот рейс прошёл гладко, никакого негатива я не помню. Отдых за границей пришёлся по душе, и мы стали летать при первой же возможности — то в Турцию, то в Египет.

А потом был ночной перелёт. Первый, где мне внезапно стало дурно. Тогда я не придала этому значения — просто запила неприятные ощущения алкогольным коктейлем из дьюти-фри. И заглушила первый звонок.

Шли годы. Я взрослела — и страх рос вместе со мной. Телевизор одну за другой выдавал новости об авиакатастрофах. Я смаковала каждую деталь: перечитывала имена погибших, пыталась измерить боль их близких, пересматривала кадры с мест трагедий. Сама искала отчёты, слушала экспертов, ждала вердиктов авиакомитета.

Сегодня я точно знаю, зачем это делала. Настоящий аэрофоб всегда ищет подтверждение своему страху — чтобы узаконить его, сделать оправданным и адекватным в своих глазах. Вспомните: вчитывались ли вы с таким же упорством в сводки о смертельных ДТП или кораблекрушениях? Вряд ли. И в этом вся суть.

Я ещё летала — но каждый раз ценой всё больших усилий. За пару недель до вылета меня накрывало: я прокручивала, как заставлю себя сесть в этот источник опасности, как выдержу часы мучений. Признаться вслух было стыдно. Я молчала. Мой молодой человек — позже муж — ничего не подозревал. Он видел только мою раздражительность, но не знал, что внутри меня бушует ураган.

Шло время, и летать становилось почти невозможно. Я искала любые поводы остаться дома или выбрать поезд. Муж начал что-то чувствовать — и я сказала правду: «Я боюсь летать. До ужаса. До онемения». Он не поверил. Он сам никогда не испытывал ничего подобного, для него полёт всегда был радостью, почти чудом. А я завидовала ему — тихо и бессильно.

Глава 3. Жизнь в клетке

Чем старше я становилась, тем крепче страх сжимал меня в своих тисках — и в конце концов привёл к полному отказу от перелётов. Я люблю путешествовать, и это стало для меня стеной. Я выбирала только те места, куда можно доехать на поезде. Это казалось спасением. Я так много ездила, что получила самый высокий статус в РЖД и все его привилегии.

В 2016 году мы с мужем мечтали о Европе — но перелёт представлялся мне пыткой. К моему удивлению, я обнаружила, что из Москвы на поезде можно добраться до нескольких европейских городов: дорога занимает чуть больше суток. Решение было принято. Мужу долгий путь, конечно, не нравился, но я стояла на своём — и он уступил. Так, в 2016 и 2017 годах, мы увидели Австрию и Германию. А на обратном пути из Берлина муж умолял: хотя бы часть дороги до дома пролететь.

Из Германии мы вернулись уже втроём — внутри меня росла новая жизнь. Беременность и первые два года после родов мы вообще не летали. Если и ездили, то на машине или поезде. На первый перелёт в статусе матери я решилась, когда сыну было чуть больше двух. Подруги позвали нас в Турцию — отдохнуть семьями. За три года я отвыкла от самолётов. И этот полёт я помню до сих пор.

Мы сидели на первом ряду, я держала ребёнка на руках. Он висел на груди и вместе с моим молоком глотал кортизол — гормон моего ужаса. Мне было так плохо, что я теряла себя. Цепенела. Кровь стыла. Я обернулась к подругам и выдохнула: «Мне страшно. Я не знаю, что делать». Я была готова проглотить что угодно, лишь бы отпустило. Мы позвали бортпроводницу — она развела руками: таких препаратов нет, ничем не могу помочь. Оставалось только ждать. В моей голове смерть уже наступала. Но ладно бы я — у меня на руках был сын. Он ни в чём не виноват. Зачем я потащила его на этот риск?

Полёт длился всего полтора часа. Но для меня — вечность. Любой аэрофоб поймёт.

Позже я всегда ставила на телефоне таймер: он приближал меня к концу пытки.

После той поездки я не летала ещё три года. А потом снова — те же подруги, та же Турция. Тревога не утихла. Я вжималась в кресло, ловила каждый звук двигателя, снова и снова спрашивала мужа: «Тебе не кажется, что звук странный?». Наверное, в тот момент даже он, никогда не боявшийся полётов, поймал мою тревогу. Иногда страх заразен — даже для тех, кто не знает его сам.

Глава 4. Последний полёт перед пропастью

После того полёта за два года я летала ещё два раза. В Стамбул и на Алтай. Это были мои последние полёты перед тем, как я решилась на перемены.

После них я поняла: либо я больше никогда не сажусь в самолёт, либо я ищу причины и что-то с этим делаю.

Я начала искать в интернете способы — быстро и безболезненно решить эту проблему. И первое, что нашла, — советы: примите транквилизатор или снотворное. Будете спать весь полёт и не тревожиться. Многие действительно прибегают к таким методам. Ну и ещё алкоголь. Я начала анализировать. Алкоголь? Да, в моменте страх притупляется. Но когда его действие прекращается, ты ловишь страх уже более серьёзный. Плюс, если летишь с ребёнком или семьёй — такая привычка выглядит, мягко говоря, странно. Лично для меня этот вариант отпал сразу.

Идём дальше. Транквилизатор или снотворное.

Транквилизаторы — это сильнодействующие препараты. Они угнетают центральную нервную систему, снижают тревогу, расслабляют мышцы, вызывают сонливость. Но у них есть и серьёзные побочные эффекты: привыкание, заторможенность, падение концентрации, а при отмене — «рикошетная» тревога, которая может быть сильнее исходной. Это не лекарство от страха, это временное отключение сознания.

Что касается снотворного — тут всё неоднозначно. На кого-то оно действует легко, а кого-то погружает в кромешный сон. Добудиться человека после такого препарата бывает сложно. Кроме того, оно вызывает сухость во рту, сонливость в остальное время, заторможенность, а у некоторых — головокружение и галлюцинации. Этот препарат не от страха.

Все эти варианты были для меня неприемлемыми. Пользы от них — в разы меньше, чем вреда. Я так и не попробовала ни один из них.

И я стала искать дальше.

Глава 5. Как я попала в нужные руки

И вот однажды, листая ленту одной популярной социальной сети, я наткнулась на аккаунт человека, который называл себя пилотом-психологом. Это был Алексей Герваш. Я зашла на его страницу и начала жадно глотать контент. Он объяснял аэрофобию совсем с другой стороны — и мне понравилась его подача. Я подписалась и просто наблюдала какое-то время.

Вскоре я приобрела его курс по лечению тревожности. Начала изучать материалы, но споткнулась примерно на половине и бросила. «Это не для меня», — подумала я. Но продолжила следить за его деятельностью. Я всё так же не летала. Я понимала: мне нужно что-то более серьёзное. То, что я пройду до конца.

И вот — чудо. Алексей, уже давно не живший в России, организовал очный курс в Москве. Для таких аэрофобов, как я.

Курс состоял из трёх интенсивных дней.

Первый день — теория. Рассказ об устройстве самолётов, аэродинамике, работе психики и мышления.

Второй день — полёт на настоящем авиатренажёре вместе с Алексеем.

Третий день — для самых отчаянных, готовых на всё ради излечения. Полёт на настоящем самолёте — группой, в сопровождении Алексея.

Я купила все три дня сразу, не раздумывая. И стала ждать дня старта — к своей новой, спокойной жизни.

После покупки курса до его старта нужно было ждать около двух месяцев. Я замерла в ожидании. Я была уверена: этот курс изменит мою жизнь.

И вот этот день настал — пора выдвигаться в Москву. Купила билеты. Естественно, на поезд. И направилась покорять не столицу, а свой страх.

Глава 6. Первый день. Теория

Первый день был насыщенным. Большая аудитория, человек тридцать, и наш наставник. Мы сидим, слушаем рассказ об аэродинамике, устройстве самолётов, работе аэропорта и наземных служб, о статистике и нашей психике. За один день нам рассказали столько, сколько за год рассказывают в лётных училищах. А мы впитывали информацию как губки. Слушали, задавали вопросы, вступали в диалог, спорили.

День был полезным и обязательным. Но, как мы знаем, для аэрофоба теория и статистика не могут в полной мере помочь справиться со страхом полётов. Сама по себе теория никогда не поможет аэрофобу перестать им быть.

Мы начали с главного: страх — это не недостаток, не поломка, не трусость. Это эволюционный инструмент, который достался нам от предков. Он включается быстрее мысли, громче голоса разума и не подчиняется приказам. Его нельзя просто "выключить" — его можно только понять и научиться с ним договариваться.

Я слушала и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Впервые кто-то говорил мне, что я не сумасшедшая. Что мой страх имеет логику. Что он защищает меня, а не разрушает.

Глава 7. Второй день. Тренажёр

На второй день мы летали на тренажёре. До него дошло уже на треть меньше людей, чем до теории. Ирония судьбы: именно в тот день, когда нам предстояло «летать», в России произошла авиакатастрофа. Все мои коллеги по аэрофобии были в шоке. Я, конечно, тоже. Казалось, сама вселенная проверяет нас на прочность.

Мы приехали в специализированное место в Москве, где на тренажёрах тренируются настоящие пилоты. Нас разделили на группы по пять человек и по очереди запускали в кабину — полностью воссозданную копию настоящей.

Я заходила первой. Села на место второго пилота. Мы запустили двигатели, включили все нужные системы и начали подготовку к взлёту. Аэропорт выбрали в каком-то европейском городе, маршрут пролегал через гористую местность. Мы взлетели.

Я ожидала, что мне будет страшно. Но мне было… интересно. Алексей сидел рядом и подробно рассказывал всё, что мы делаем. Я чувствовала себя студентом авиационного университета. Всё было настолько реально, что я забыла, что это тренажёр. Мне даже дали «порулить». Я держала штурвал в руках. Самолёт слушался меня. Это было необыкновенное ощущение. Я, которая боялась даже смотреть в иллюминатор, управляла самолётом.

А потом мы начали воссоздавать нештатные ситуации: отказ одного двигателя, отказ двух, попытку «уронить» самолёт. Ни одна из этих ситуаций не привела к катастрофе. Сажали мы его без обоих двигателей — и у нас всё получилось вполне хорошо.

Я впервые увидела это своими глазами: самолёт не падает просто потому, что оказался в воздухе. Чтобы потерять управление, нужна конкретная причина и конкретное действие. И поняла: мой страх всегда был о том, что самолёт «упадёт». Но самолёт не падает. Он держится в воздухе на подушке высокого давления.

Глава 8. Третий день. Самый сложный

Третий день был самым сложным. До него дошла уже малая часть нашей команды. Я была среди них. Половина группы вообще не покупала полёт на самолёте, а некоторые из тех, кто купил, так и не приехали в аэропорт. В итоге нас осталось около десяти человек. Из дома в аэропорт мы ехали с двумя девочками из группы — скооперировались, чтобы поддерживать друг друга.

По прибытии нас встретил Алексей и его коллеги. Мы дождались группу, зарегистрировались на рейс и пошли ждать своего часа. Ожидание было самым неприятным. В моей голове снова проносились мысли о предстоящем ужасе. Уже перед самой посадкой, сидя возле выхода к самолёту, я поняла: мне настолько плохо, что я готова разрыдаться. И я сделала то, чего никогда себе не позволяла. Рыдать так, будто это последнее, что я делаю в своей жизни. Девочка, с которой мы ехали на такси, так и не смогла зайти в самолёт.

В команде Алексея был психолог. Она беседовала со мной на протяжении всего ожидания вылета. Легче мне, кажется, не становилось. Я слушала, но не воспринимала её слова. Я думала только о том, как бы всё это побыстрее закончилось и я оказалась дома — и обняла сына.

Время идти в мою личную камеру пыток.

Лёша сел рядом. Он разговаривал со мной о природе моего страха и недоверии к миру. Когда-то в детстве я не получила базового чувства безопасности и предсказуемости от значимых взрослых. И теперь я выросла контролёром и перфекционистом. Я должна держать всё под контролем — иначе произойдёт что-то плохое. Мы лишь думаем, что мы что-то контролируем. А по правде, мы находимся в постоянной иллюзии контроля, которая пропадает в самолёте.

Мы слетали в Казань и на том же самолёте вернулись в Москву. Я с трудом выдержала эти два полёта подряд. Главное наставление Алексея по результату всех курсов: не избегать полётов. При избегании мозг получает подтверждение: если я избегаю, значит, это опасно.

Глава 9. Разочарование

Сразу после курса сестра предложила слетать в Питер. Я согласилась — нужно было закреплять навык. Мы купили билеты, и утром следующего дня был назначен вылет. Шёл сильный дождь, гремела гроза. Но нужно было ехать в аэропорт.

Полёт прошёл немного лучше, чем раньше, но он был далёк от идеала. Я по-прежнему ставила таймер полёта, испытывала тот же страх и ужас. И я сделала вывод: я безнадёжна, мне ничего не поможет избавиться от аэрофобии, и я никогда не смогу летать как нормальные люди.

Это осознание разбило мне сердце. Все мои попытки что-то исправить я быстро обесценила. Мне было стыдно за себя. Я не понимала, почему я не могу быть как все, почему мне постоянно приходится бороться с собой. Ответ не приходил. И я поняла: эту книгу мне придётся закрыть навсегда. Или нет?

Глава 10. Что я узнала о своей психике

На курсе мне объяснили работу мозга через простую модель трёх систем. Сегодня я понимаю, что это скорее удобная метафора, чем буквальное устройство мозга.

Первый — рептильный. Самый древний. Он находится там, где позвоночник входит в голову. Он отвечает за базовые вещи: бей, беги, замри. Когда в самолёте начинается тряска и моё сердце уходит в пятки — это он. Быстрый. Примитивный. Неподконтрольный. Я не могу с ним договориться. Он есть у всех живых существ — даже у тараканов и букашек.

Второй — лимбическая система. Это чувственная часть. Она появляется только у млекопитающих. У кошек, собак, слонов… и у нас. Именно там живут мои страхи, тревоги, паника. Именно с ней, можно и нужно работать аэрофобу.

Третий — фронтальная кора. Думающий мозг. Тот самый, который знает, что самолёт — самый безопасный транспорт. Что статистика не врёт. Что турбулентность — это просто ямки в воздухе. Он умный, рациональный… но медленный.

И вот что происходит, когда я боюсь. Лимбическая система получает сигнал: «Что-то не так!». И даёт команду рептильному мозгу: «Бей или беги!». Всё. Думающий мозг отключается. Потому что эволюция решила: когда речь идёт о выживании, думать некогда. Надо действовать быстро. Лучше испугаться тысячу раз почём зря, чем один раз не испугаться и умереть.

Вот почему никакие уговоры «возьми себя в руки» не работают. Я просто не могу достучаться до того отдела мозга, который сейчас командует парадом. Он глух к рациональным аргументам. Ему плевать на статистику. Он хочет одного: чтобы я осталась жива.

Глава 11. Почему я не могу успокоиться

Здоровая нервная система — это неспокойная нервная система. Это только у невротиков мечта, чтобы всё было ровно. Здоровый человек — он справляется с тем, что он не ровен. Человек в принципе — волна.

Всю жизнь я пыталась быть ровной, спокойной, непоколебимой. Я думала, что если я нервничаю — значит, со мной что-то не так. А теперь я знаю: нет, это нормально. Человек не может быть всегда спокойным. Мы колеблемся. И это нормально.

И ещё один занимательный факт: с точки зрения физиологии страх и сексуальное возбуждение неотличимы. Один и тот же набор реакций: учащённое сердцебиение, потоотделение, напряжение мышц, поверхностное дыхание. Всё это — работа симпатической нервной системы. И в одном контексте мы называем это "паникой", а в другом — "страстью". Организм просто не умеет читать ярлыки.

Узнав это, я рассмеялась. Это было неожиданное осознание. Страх и возбуждение — одно и то же тело. Одна и та же реакция. Разница только в том, как мы это интерпретируем. Если я воспринимаю своё сердцебиение как «я умру» — это страх. Если как «я жива, я чувствую» — это уже что-то другое.

Когда я начинаю паниковать в самолёте, я пытаюсь успокоиться. Но вот в чём проблема. Когда я пытаюсь успокоиться, я вступаю в войну со своей автономной нервной системой. А она автономная. Она не слушается. Я не могу ей приказать: «Перестань бояться!». Она просто не слышит.

Представь, что твой страх — это маленький ребёнок, который боится темноты. Он кричит, плачет, вцепился в тебя. Ты пытаешься его успокоить логикой: "Там никого нет, это просто шкаф, темнота не опасна". Он не слышит. Ты начинаешь злиться: "Прекрати реветь! Что с тобой не так?" — и он плачет ещё громче. Ты начинаешь искать монстров под кроватью — и находишь их.

А что, если просто сесть рядом, обнять и сказать: "Я знаю, тебе страшно. Это нормально. Я здесь. Ты в безопасности". И не добавлять паники. Не ругать. Не искать подтверждений его страхам. Просто быть рядом.

То же самое с нервной системой. Тысячи раз я говорила ей: "Успокойся, дура!" — и это не работало. А когда я сказала: "Спасибо, что хочешь меня защитить", — впервые стало легче».

Глава 12. Фрагментарная память: почему прошлое возвращается

Представь, что в твоём мозгу живёт детектив. Он собирает улики всю жизнь. В три года случилось травмирующее событие, а из него он запомнил только: звук металлического щелчка, холодный пластик, замкнутость, боль. Он не знает всей истории, у него только улики. Он сложил их в конверт и подписал: "Опасно".

Проходит тридцать лет. Детектив сидит в своём кабинете и вдруг видит: в самолёте те же улики — бортпроводник закрывает багажную полку с тем самым металлическим щелчком, подлокотник холодный, ремни. Он хватает старый конверт, бежит к тебе и кричит: "Опасно! Мы уже это проходили! Бежим!".

А ты оглядываешься: обычный самолёт, обычный рейс, ничего не происходит. Но детектив уже не слушает. У него есть улики, и он уверен.

Главный в этом спектакле наш — гиппокамп — отдел мозга, который отвечает за память. Именно он хранит тот самый конверт с уликами. Он не анализирует, не сомневается, не проверяет, актуальна ли угроза сейчас. Его задача — найти совпадение и поднять тревогу. Он находит: щелчок — есть, холодный пластик — есть, замкнутость — есть. И он не спрашивает разрешения. Он просто выдаёт готовый ответ: "Опасно". Потому что для него это уже было опасно однажды. А то, что прошло тридцать лет, — для гиппокампа не имеет никакого значения.

И накрывает паника. При этом думающий мозг не понимает, что происходит. Он начинает искать объяснение: «Ну конечно, я боюсь! Вдруг двигатель откажет? А вдруг турбулентность? А вдруг пилот ошибётся?». Он ищет угрозу снаружи, потому что не знает, что угроза уже внутри. В моей собственной памяти.

Глава 13. Триггеры в самолёте

Можно выделить несколько основных вещей, которые запускают страх в самолёте. Я узнаю себя в каждом.

Первое — оторванность. Когда самолёт отрывается от земли, я чувствую, как уходит опора. В детстве, возможно, я пережила разрыв, отрыв от кого-то значимого — физически или эмоционально. И теперь каждый взлёт напоминает об этом. Моя нервная система говорит: «Отрыв — это опасно». Люди, у которых не было безопасной привязанности в детстве, боятся отрыва. Потому что для их психики отрыв равен угрозе.

Второе — непредсказуемость. Мы не знаем, когда начнётся турбулентность, когда она закончится. Мы не понимаем, почему изменяется звук двигателя. Пассажир не знает, что происходит в кабине. Всё это для нас — хаос. А хаос для психики равен опасности.

Третье — невозможность выйти. Самое страшное для меня — оказаться в месте, откуда нельзя сбежать. В самолёте я пристёгнута, я на высоте 10 км, я не могу выйти. И это напоминает те ситуации в детстве, когда я тоже не могла уйти. Когда было невыносимо, но я ничего не могла сделать. Мозг запомнил: «Невозможность выйти = небезопасно».

Четвёртое — подконтрольность. Я — перфекционист. Я привыкла всё контролировать. И вдруг оказываюсь в месте, где я не могу контролировать ровно ничего. Моя жизнь зависит от двух незнакомых людей за закрытой дверью. А в моей памяти есть улики, где значимые взрослые не справились с моей безопасностью. И мозг говорит: «Они тоже не справятся».

Глава 14. Мой личный триггер

Когда на курсах говорили про триггеры, я вдруг вспомнила. Мне было восемь. Меня поставили в угол за то, чего я не делала. Я стояла и плакала, а мне говорили: «Не смей выходить, пока не признаешься». Я не могла выйти, потому что мне запретили. Я не могла объяснить, что не виновата. Я просто стояла там, чувствуя жгучую несправедливость и беспомощность.

Я стояла, упираясь лбом в холодную стену, и слёзы текли по щекам. Я не понимала, за что меня наказывают. Я не понимала, почему мне не верят. Я не понимала, почему я должна признаться в том, чего не делала. В моей детской голове это не укладывалось. Мир был несправедлив, и я ничего не могла с этим сделать.

Прошло тридцать лет. Я сижу в самолёте, пристёгнутая ремнём. Я хочу встать, выйти, сбежать. Но не могу. И меня накрывает та же самая волна. Те же чувства. Беспомощность. Несправедливость. Невозможность что-то изменить.

Теперь я знаю, что это не самолёт пугает меня. Это тот самый угол в детстве. Это та самая невозможность выйти, когда было невыносимо. Это та самая несправедливость, которую я не могла исправить.

Самолёт просто стал местом, где всё это ожило. Потому что в самолёте — тот же триггер: я не могу выйти. Я пристёгнута. Я на высоте. Я не могу сбежать. И моё тело, моя память, моя нервная система — они не видят разницы между тем углом и этим креслом. Для них это одно и то же. И они включают панику. Потому что когда-то, в восемь лет, это было невыносимо. И они хотят меня спасти.

Теперь я знаю. И когда я это поняла, мне стало легче. Потому что я перестала бороться с самолётом. Я начала разбираться с тем, что было в детстве. С тем углом. С той несправедливостью. С той беспомощностью.

И постепенно, шаг за шагом, я начала возвращать себе право выходить. Право говорить. Право быть услышанной. Право не признаваться в том, чего не делала. Это был долгий путь. Но он того стоил.

Глава 15. Что мы знаем о нашей нервной системе

Д ве системы в одной

У нас есть две системы: симпатическая — это «газ», она отвечает за активность и реакцию на угрозу. И парасимпатическая — это «тормоз», она отвечает за расслабление и покой. Они обе нужны. Здоровая нервная система — это не та, где мы всегда спокойны. Это та, где мы можем быть и активными, и спокойными. Где мы можем переключаться.

Проблема невротиков в том, что у них очень узкое окно толерантности. Они пытаются всё время быть в покое. А у здоровых людей окно толерантности широкое — им всё равно, сколько у них симпатической активации.

Наша задача — не уменьшить страх, а расширить окно толерантности. Научиться быть в контакте со своими чувствами, не пытаясь их подавить.

Четыре реакции на угрозу

Мы все знаем три классические реакции: бей, беги, замри. Но есть ещё четвёртая — «замри и будь приятным». Это когда ты замираешь и пытаешься улыбаться, быть милым, чтобы тебя не тронули.

Сколько раз я в самолёте улыбалась, когда внутри всё сжималось. Сколько раз я делала вид, что всё нормально, чтобы никто не подумал, что я боюсь. Это тоже реакция на угрозу — просто более социально приемлемая.

Шоковые и комплексные травмы

Травмы можно разделить на два вида.

Шоковые травмы — это конкретные точечные эпизоды, с которыми у тебя не было ресурса справиться. Это может быть что угодно: нападение, изнасилование, авария. А может быть и то, что тебе не перезвонили, если у тебя вообще не было ресурса на это.

Комплексные травмы — это длительное нарушение безопасной привязанности в детстве. Когда у ребёнка нарушаются базовые потребности: безусловная любовь, принятие, надёжная привязанность, дом как безопасная гавань, право на выражение своих желаний и эмоций, право на ошибку, на сострадание.

И это всё про меня. Я выросла с ощущением, что я должна быть идеальной, что мои эмоции никому не нужны, что я не имею права на ошибку.

Когда травма застревает

Когда мы переживаем травму и не получаем исцеления, симпатическая энергия фиксируется внутри. Это как будто мы нажали на педаль газа, и она застряла под ковриком. Машина начинает разгоняться, и мы не можем её остановить.

Вот как это выглядит:

Тревога. Ощущение угрозы повсюду. Неспособность расслабиться. Чрезмерная бдительность.

Враждебность и критичность. Требовательность, жёсткость во всём. Желание всё контролировать. Или наоборот — если мы застреваем в «стоп-кране»:

Депрессия. Вялость, замороженность. Отсутствие жизни внутри. Истощение. Я узнаю себя во всех. Моя тревога, моя постоянная готовность к худшему, моё желание всё контролировать… И моя усталость, моё истощение. Всё это — застрявшая травма.

Почему мы не должны бояться симптомов

В мозговой ткани отсутствует болевая чувствительность. Нейрохирурги оперируют мозг без наркоза. Но мы чувствуем симптомы — ком в горле, колотящееся сердце, потные ладони.

Что мы делаем с этими симптомами? Мы пытаемся от них избавиться. Потому что они напоминают нам о боли.

Но что, если мы просто понаблюдаем за ними? С любопытством. «Интересно, что будет дальше?» Когда мы наблюдаем за симптомом — мы не воюем с ним. И тело понимает: «Ага, меня не атакуют, я могу расслабиться».

Представьте лесной пожар. Огонь уже перекидывается с дерева на дерево, и через минуту выгорит весь массив. Но мы заранее прокладываем минерализованную полосу — голую землю без травы. Огонь доходит до неё и гаснет. Мы не тушим пожар, мы просто не даём ему уничтожить весь лес.

Симптом, за которым ты наблюдаешь, — исчезает. Или видоизменяется. И это — признак исцеления.