Читать книгу: «Воспоминания о Японии»

ГЛАВА I. ПЕРВЫЙ ДЕНЬ В ЯПОНИИ

Пароход Добровольного флота «Петербург» оставил 16-го октября 1888 года унылую, холодную бухту Золотого Рога, вдоль которой растянулся город Владивосток. Серые цепи холмов, окружающих бухту, были покрыты снегом, обильно выпавшим в последнюю ночь. Тоскливый вид имел город с его грязными улицами и кучами потемневшего снега, и еще тоскливее глядели его бедные обыватели, пришедшие сказать «прости» родным и знакомым, уезжавшим на далекую родину. Переход наш до Нагасаки, продолжавшийся трое суток, был довольно спокойный. На половине пути сделалось значительно теплее, а весь день 17-го октября было и совсем тепло. 18-го октября показались берега Японии, в виде зеленых островков, разбросанных в одиночку и группами; между ними сновали рыбачьи лодки, белые паруса которых красиво оттенялись синевой неба и моря. Острова стали попадаться чаще и чаще. Мы проходим совсем близко от них и различном полосы солений, раскинувшихся вдоль морского берега. Нагасаки уж близко, Вот высокий, скалистый остров, покрытый щетиной угрюмых сосен: это – Паппенберг; в конце XVII столетия, во время начавшихся тогда в Японии гонений на христиан, с этой скалы были сброшены в море около 17-ти тысяч туземцев-католиков. За Паппенбергом начинается вход в Нагасакскую бухту. Мы теперь плывем по длинному заливу, окруженному со всех сторон высокими горами, покрытыми густой растительностью. В долинах меж ними разбросаны группы селений. Светло-зеленые террасы полей расположились по склонам холмов, а на некоторых виднеются до самой вершины их. Вот гора, вся покрытая сосновым лесом, только верхушка ее представляет обнаженную скалу. Вот промелькнула стройная бамбуковая рощица. И везде люди, движение, жизнь. Какая резкая разница между этой жизнерадостной картиной и той тоскливой пустыней, которая зовется русским Дальним Востоком, и от которой вас отделяют только три дня пути.

Пароход наш стал на якорь, и я могла теперь подробно осмотреть эту чудную, ни с чем несравнимую Нагасакскую бухту, охваченную со всех сторон горами, покрытыми яркой сочной зеленью. Нагасаки расположился в вершине бухты, по склонам холмов и в долинах между ними. Город, очевидно, большой; а между тем чего-то как будто не достает, что присуще большому городу. Вслушиваясь и всматриваясь больше в окружающее, я, наконец, понимаю, чего именно не хватает: не достает шума, того неопределенного гула, который слышен еще издали при приближении к каждому более или менее значительному европейскому населенному пункту.

Рейд очень оживлен. Масса различных коммерческих и военных пароходов под различными флатами, парусных судов и простых рыбачьих лодок, покрывают бухту; все это представляет какой-то лес труб, мачт и флагов. Кроме того, множество шлюпок странного вида снуют по рейду в разных направлениях, и лишь только пароход наш отдал якорь, они, точно мухи, облепили его со всех сторон. Со шлюпок глядят веселые, улыбающиеся лица туземцев, и слышится ломаная русская речь. Я беру одну из них, хозяйка которой мне показалась говорящей по-русски бойчее других, и еду на берег. Японская шлюпка¹ представляет плоскодонную лодку довольно больших размеров; по средине ее находится маленькая, низенькая каюта, снабженная дверью и парой окон и выстланная чистой циновкой; в углу каюты виднеется маленький алтарь с крошечным идолом, а в передней открытой части шлюпки, на маленькой жаровне с углями, готовится какое-то кушанье. Моя перевозчица оказывается очень любопытной особой и задает мне ряд вопросов. Я с трудом понимаю эту своеобразно-изломанную речь. В свою очередь я тоже расспрашиваю ее и узнаю, между прочим, что фунэ, на которой я еду, служит единственной собственностью и единственной доходной статьей моей перевозчицы и ее мужа, что такой шлюпкой всегда управляют два человека, и что местная полиция строго следит за таким порядком; обыкновенно эти гребцы члены одной семьи: муж и жена, отец с сыном, братья или сестры и т. д. Переезд наш продолжался минут пятнадцать. Как только мы вышли на берег, нас обступило множество извозчиков с предложением своих услуг. Японский извозчичий экипаж, так называемая дженерикша, есть легкая, изящная колясочка на двух высоких тонких колесах, на лежачих рессорах, с откидным верхом. Особенность дженерикши та, что ее везет не лошадь, а человек. Трудно передать ощущение, которое испытываешь, когда едешь в первый раз в такой колясочке: чувствуешь, как будто делаешь и детское, и вместе с тем не хорошее дело; как-то неловко становится и пред собою, и пред встречными, и при езде инстинктивно стараешься сделаться полегче. Впоследствии, я убедилась, что очень скоро привыкаешь и к этому безобразному обычаю, как и ко многому другому на белом свете. Не дешево достается хлеб этим бедным японским извозчикам. Между ними, как показали это исследования иностранных и туземных врачей, наблюдается значительное распространение сердечных заболеваний, в особенности в форме расширения сердца. Мы велим везти себя в город. Проезжаем сначала набережную, красивую улицу, обнесенную со стороны бухты каменным парапетом, прекрасно вымощенную и усаженную деревьями. Пред нами мелькает ряд европейских двухэтажных домов с цветниками и садами, наполненными камелиями, лимонными, апельсинными и другими фруктовыми деревьями, усыпанными спелыми плодами. Колесим по городу в разных направлениях, чтобы получить общее представление о его физиономии. Улицы узки, извилисты; невысокие деревянные дома крыты черными черепичными крышами; снаружи они не крашены, и так как дерево скоро темнеет от погоды и времени, то общий тон города темный. По улицам снует взад и вперед много народа. Мы обгоняем группу попарно идущих молодых девушек в изящных светлых туземных костюмах: веселые, удивительно добродушные личики. Одна из девушек – премиленькая; я два раза оглядываюсь на нее; она, очевидно, польщена вниманием чужестранки; но, все-таки, считает долгом скромно и конфузливо опустить глазки. Повсюду группы детей. Играют дети не возле домов, а по самой середине улицы, где попросторнее. Наши возницы еще издали начинают кричать им, чтобы они побереглись; не тут-то было: дети продолжают себе спокойно играть, не обращая внимания ни на какие крики; в конце концов, мы принуждены осторожно объезжать такие группы. Японские дети, на мой взгляд, далеко не привлекательны и, конечно, не выдерживают никакого сравнения с маленькими европейцами. Дети постарше таскают своих крошечных сестер и братьев, которые привязаны за спиною у них так, чтобы, по возможности, не мешать им ходить и бегать. Обычай этот поразил меня своей не гигиеничностью. Не трудно понять, в самом деле, на сколько он вреден и для крошечных ребят, и для их маленьких нянек, начинающих таскать свою ношу с 5–6 летнего возраста: тяжесть, давящая на спину ребенка-няньки, мешает свободным дыхательным движениям грудной клетки и способствует застоям крови в легких, а неокрепший позвоночный столб от постоянного давления предрасполагается к заболеваниям позвонков. Не меньший вред приносит этот обычай и грудным детям: тело их все время согнуто; руки и ноги поджаты; голова спящего ребенка болтается из стороны в сторону, совершая при каждом движении няньки размахи, обусловленные исключительно собственной тяжестью; о свободном кровообращении и дыхании не может быть и речи при подобном положении.

Какая масса торговых заведений повсюду: буквально, в каждом доме какая-нибудь лавка; кто только покупает всю эту массу товаров? Там и сям бросаются в глаза овощные, фруктовые и рыбные лавки, с грудами наваленных в них продуктов. Среди фруктов преобладают апельсины и красные, крупные плоды, величиною с большое крымское яблоко: это – каки, приторно сладкий, сочный фрукт, созревающий только в Японии. Запах и пар от горячего кушанья вдруг резко бьет в нос: перед нами подвижная кухня, которую один человек перевозит на руках, предлагая грошовые яства своим невзыскательным потребителям. Кроме этих бродячих кухмистерских, мы встречаем и оседлые; их можно видеть во всех пунктах города. Останавливаемся перед одной из таких кухмистерских: она представляет крошечную кухню, где стоят две жаровни, по полкам разложены сырые продукты, а на прилавке уже лежат готовые кушанья: кусочки соленой и свежей рыбы, вареный горячий картофель, рис и проч. Все очень чисто. Подходит потребитель, берет палочку с воткнутой на нее картофелиной, или крошечную чашечку рису, или такую же миниатюрную чашечку не то с соусом, не то с ухой, съедает свою порцию, кладет очень мелкую монету и уходит, уступая место другому. Все это совершается тихо, спокойно, без громких, резких слов и движений, очень часто с добродушной улыбкой. Не смотря на большое оживление, царствующее на улицах, меня удивляет тишина и, если можно так выразиться, порядочность японской улицы: не видно ни пьяных, ни драки, не слышно грубых голосов. Улица имеет какой-то своеобразно-праздничный вид: все делается как будто не всерьез, шутя. Знакомые, при встречах, до комизма вежливо раскланиваются друг с другом, низко-низко сгибая спину и упираясь иногда при этом руками в колени. Не видно озабоченных лиц: все кажется довольным и счастливым среди этой ласково улыбающейся природы, под лучами этого горячего солнца. Туземные костюмы² мужчин и женщин покроем своим очень схожи: это длинные халаты пли капоты до пят, с широкими рукавами. Женщины здесь щеголяют своими куафюрами и поясами. У элегантной женщины прическа непременно трехэтажная; в ней торчат одна-две шпильки, иногда искусственный цветок; волосы – резко черного цвета и сильно блестят. Что касается поясов³, то они очень нарядны, очень широки и грациозно завязаны сзади широким бантом.

Главная улица Нагасаки⁴ представляет из себя целую выставку. Мы останавливаемся у одного из больших магазинов ее. Нас встречает с любезными поклонами хозяин и, узнав тотчас, что мы русские, заводит разговор на русском языке. Чего-чего только нет здесь: фарфор, бронза, лакированные вещи, ширмы, изделия из слоновой кости, и проч., и проч. Просто глаза разбегаются при виде этого множества пестрых, оригинально-красивых вещиц. Отсюда мы отправляемся в магазин шелковых вышивок. Магазин и мастерская помещаются вместе. Работают исключительно мужчины. В мастерских черепаховых изделий – то же самое.

– Скажите, пожалуйста, что это значит? Почему женщин совсем не видно в ваших мастерских? – обращаюсь я к одному из туземных купцов.

Его, очевидно, удивляет мой вопрос.

– Зачем же женщинам идти в мастерские? – отвечает он мне вопросом.

– Но ведь такая работа, как вышиванье или выделка черепаховых безделушек, более сподручна женщинам.

– О, нет! Мужчины у нас очень хорошо делают все эти вещи, женщинам и не угоняться за ними.

Действительно, я узнаю потом, что купец говорил мне правду: лучшие японские вышивки, лучшие японские изделия вообще, до самых мелких включительно, созданы не женскими, а мужскими руками.

Из множества магазинов, в которых я побывала в этот день, упомяну еще только о магазине Иезаки. Нагасаки славится своими черепаховыми изделиями, и Иезаки считается лучшим мастером по этой части. Действительно, мы видели у него прелестные вещицы: модели дженерикш и фунэ, шкатулки, клетки для птиц, крышки для альбомов, и проч., и проч.; но больше всего меня поразили модели некоторых наших военных судов.

От Иезаки мы попали в какой-то магазин туземных редкостей, где мне удалось, между прочим, осмотреть впервые подробно японский дом. Первое, что бросилось нам в глаза при входе в дом, это – необыкновенная чистота и отсутствие мебели; полы были покрыты толстыми, мягкими циновками, совершенно заглушающими шаги. Мы переходим из одной комнаты в другую; везде одно и то же: ни стола, ни стула, ни кровати, – ни признака тои обстановки, без которой у вас немыслима домашняя жизнь даже в самой бедной избе. Я спрашиваю у хозяйки: на чем вы спите? как вы обедаете?

Хозяйка подходит к одной из стен, быстро раздвигает ее, и предо мной открывается вдруг целый склад подушек и одеял, скрытых в этом оригинальном шкапу. Постель стелется прямо на полу, на циновках.

Затем хозяйка раздвигает другую стену, и предо мною буфет, уставленный всевозможной посудой, необходимой в японском быту. Если надо одеться, из таких же скрытых шкапов достают принадлежности туалета.

В этот же день я осмотрела еще самый замечательный из местных храмов – храм патрона города Нагасаки, духа Сува. Мы остановились у одного из холмов северной части города. Массивная, широкая каменная лестница, прерываемая площадками и обставленная высокими, каменными портиками – Тори, ведет по склону холма к святилищу; всех ступеней более 200. На обширном дворе верхней площадки, окруженном сквозными галереями, стоит бронзовая статуя лошади, немного меньше натуральной величины; здесь же находятся высокие фарфоровые вазы-курильницы очень хорошей работы и большие бронзовые чаны с освященной водой. Самый храм внутри имеет вид комнаты обыкновенного японского дома: те же деревянные рамы-стены, те же циновки на полу. Только против входа видна решетчатая дверь, запертая засовом, да на стене висят две деревянные картины, с изображением священных процессий. Крыша храма представляется на вид весьма тяжелым сооружением. Общие контуры ее толстые края и темный цвет, очень напоминают издали старые, почерневшие от времени соломенные крыши амбаров в наших южнорусских деревнях. Она состоит из слоев множества тонких деревянных дочечек, плотно пригнанных друг к другу. Это – традиционная форма крыши всякого храма: она должна напоминать первобытную хижину богов, живших некогда в Японии. Выйдя из храма и поднимаясь в священную рощу, раскинувшуюся над ним по склонам холма, мы увидели, что от главного храмового здания идет вверх закрытый со всех сторон коридор, кончающийся маленьким деревянным домиком, с такой же темной крышей. Мне говорят, что здесь, в этом домике, на столе, имеющем форму алтаря, помещается главная святыня храма – круглое металлическое зеркало, по обеим сторонам которого подвешены узкие полоски белой бумаги⁵, расположенные зигзагообразно. Это зеркало и гохеи составляют нераздельные атрибуты древнейшей национальной религии Японии, так называемого культа Синто.

Рядом с храмом, на обширной площадке, усыпанной мелкими камешками и песком, среди зелени развесистых деревьев, приютилось несколько чистеньких домиков, с целым полчищем веселых прислужниц, предлагающих зайти и освежиться чаем или прохладительными напитками. Вокруг храма раскинулась прелестная роща, наполненная гигантскими камфарными деревьями, криптомериями, японскими соснами и камелиями, насчитывающими не одну сотню лет. Как чудно хорошо в этой священной роще, полной глубокой тишины и покоя, составляющего столь резкий контраст с кипучей людской жизнью, оставшейся там, внизу, у подножия холма.

Порядочно утомившись пестрыми впечатлениями промышленной части японского города, мы отправились в европейский квартал Нагасаки. Дома европейцев окружены глубокими верандами для защиты от лучей летнего солнца; на эти веранды выходят рогtes-feuetres всех комнат; возле каждого дома – тенистые сады, цветники, огороды. Русское консульство и лазарет Тихоокеанской эскадры расположились очень живописно на склоне холма в лучшей части европейского квартала. Консульство наше буквально утопает в зелени и цветах, так что со стороны улицы его почти не видно. Европейская часть содержится идеально чисто.

Ознакомившись в общих чертах с городом, я вернулась на пароход. Здесь я нашла целый базар: тысячи безделушек, изделий местной промышленности, покрывала всю верхнюю палубу; масса японцев в своих длиннополых платьях толкалась возле выставленных товаров, с поклонами, приседаниями и ласковыми улыбками. Пассажиры приценивались к этим красивым вещицам и делились друг с другом впечатлениями. Повсюду слышался оживленный говор. Господствовало то особое возбуждение, которое является на всяком пароходе, приходящем в новый порт.

«Петербург» простоял в Нагасаки несколько дней; я успела ближе ознакомиться с городом, осмотрела еще несколько храмов, кое-какие производства, и все это было полно для меня захватывающего интереса, все говорило о самобытной высокой культуре, о своеобразной цивилизации. Я с грустью покинула этот город, возбудивший во мне такой глубокий интерес к Японии и давший мне только жалкие отрывочные сведения о ней. Меня тянуло узнать ее поближе.

Японский отдел на последней всемирной выставке в Париже был, как известно, один из лучших. Он занимал громадное помещение, был великолепно обставлен и давал точное представление о многих сторонах японской культуры. Я часто бывала в этом отделе, и интерес мой к этой далекой стране возрастал все больше и больше.

Обстоятельства мои сложились так, что зимою 1889 года я получила возможность опять поехать в Японию; но на этот раз уже не на несколько дней, а на гораздо более продолжительное время: я приехала в Японию в декабре 1889 года и покинула ее в конце апреля 1891 года.

Не буду описывать подробно день за днем мое пребывание в этой стране. Сообщу здесь лишь несколько эпизодов, имеющих более общий интерес.

ГЛАВА II. ЯПОНСКИЙ ЗВАНЫЙ ОБЕД

Много лет уже существует в Нагасаки богатая японская фирма, занимающаяся главным образом поставкой разных припасов и материалов на русские военные суда⁶ и получившая имя от своего основателя, некоего Кихэ. Все главные члены компании Кихэ говорят порядочно по-русски и стараются оказать русским, имеющим какое либо отношение к флоту, всевозможные услуги и внимание. Когда русское военное судно приходит в Нагасаки, эта компания обыкновенно дает офицерам обед в японском вкусе, с японскими танцовщицами и певицами, и на этих обедах, говорят, бывает очень весело. В феврале 1890 года компания Кихэ устроила такой же обед с гейшами, то есть танцовщицами и певицами, для русских дам, проводивших зиму в Нагасаки. На обед приехало более десятка русских дам, жен офицеров эскадры. Местом собрания была избрана огромная зала второго этажа одной из лучших японских гостиниц. Вокруг залы снаружи шла открытая галерея. Не смотря на холод, стены комнаты были раздвинуты, и свежий, наружный воздух свободно проникал в нее. С галереи открывался красивый вид на окрестные горы, а внизу виднелся небольшой очень изящный садик, с несколькими странно-изогнутыми деревьями, с искусственными крошечными водопадами и таким же миниатюрным озером. Тут же весело журчал светлый, прозрачный ручеек, нарушавший своим поэтическим шумом окрестную тишину, а кругом виднелись холмики, мостики, извилистые дорожки, деревья-карлики, и проч., и проч.

Обед происходил следующим образом. Мы сели на циновки по-японски, поджав под себя ноги. Перед каждой из нас стоял отдельный обеденный столик, в виде крошечной скамеечки, уставленной миниатюрными лакированными чашечками с кушаньями; чашечки были закрыты такими же лакированными крышками. Наши ложки, нож и вилка заменяются у японцев парой деревянных палочек, которыми они очень ловко управляются при употреблении густой и твердой пища, а жидкую просто выпивают из чашек. Нам к каждому прибору, или, вернее, столику, была подана пара тонких, длинных деревянных палочек в запечатанном конверте, что являлось доказательством их полной чистоты и того, что они вообще ни разу не были в употреблении. Рисовая бумага, находящаяся в рукавах платья, заменяет у японцев салфетку во время еды и носовой платок в остальное время. За обедом каждой из нас прислуживала молоденькая японка, а хозяева переходили от одной гостьи к другой, предлагая угощение; время от времени они обращались к нам с просьбой выпить вина из их чашечек, причем тут же споласкивали их чистой водой, вытирали, наливали вином и предлагали выпить, после чего, уже не вымывая чашек, пили из них сами. Вот краткое меню этого парадного обеда: 1) рыбья уха с угрем, 2) рыбья уха с яйцами, 3) уха из омаров, 4) сырая рыба с соей, 5) тай, очень вкусная, жареная рыба, 6) какая-то крошечная вареная рыбешка, 7) корень бамбука отварной, 8) корень лилии, отваренный и замаринованный, 9) большие бобы под сахарным соусом, 10] рисовые лепешки с рыбой, причем рыба и рис, нарезанные правильными кубиками, расположены слоями и рыба окрашена в красный цвет, 11] такой же формы рисовые лепешки с яйцами, причем яичный слой окрашен в розовый цвет; 12] целый ряд маринадов: рыбок, редьки, бамбукового корня и проч. Маринованная морская капуста мне показалась очень вкусной. На сладкое были поданы: неподражаемо сделанные ветки красных и белых камелий в натуральную величину, с листьями и стеблями, ветви цветущих вишен, слив и абрикосов, – все это из сахара; затем рисовые булочки в форме крошечных островков и гор, покрытых сахаром, сделанным в виде густой, свежей зелени. Питье состояло из зеленого чая и саки, японской рисовой водки, которую пьют подогретой в крошечных чашечках-наперстках. Обыкновенно на таких обедах всем присутствующим дают по хорошенькому деревянному ящику, в который бывают уложены все блюда обеда, кроме супов: это – для домашних.

Многим европейцам не нравится японский обед, Это зависит, конечно, прежде всего, от вкуса; но, кроме того, здесь играют, вероятно, роль и те особенности японского обеда, которые так сильно идут в разрез нашим привычкам: для европейского желудка, привыкшего к мясному столу, этот растительный и рыбный стол кажется и недостаточно питательным, и слишком пресным; почти все блюда жарятся и варятся совершенно без соли; если подается жареная птица и дичь, то их часто обливают сладким соусом; хлеба нет, вместо него подается рис; обед начинается теплым саки и кончается рисом; всего этого достаточно, чтобы сбить с толку европейский желудок и невзлюбить сразу японский обед. А известно, как много значит в таком деле первое впечатление. Компания Кихэ приготовила для нас обед с солью, и все блюда показались мне очень вкусными.

Музыка, пение, танцы и театральное представление составляют неизбежную принадлежность каждого порядочного званого обеда. И за нашим обедом, тотчас по ого окончании, начались танцы, для которых были устроены в одном углу залы подмостки. Во время танцев оркестр японских гейш исполнял какие-то пьесы на туземных арфах и гитарах, аккомпанируя себе пеньем. Японская музыка и пение, на мой взгляд, нечто до того убийственное, что, услышав их раз, не испытываешь ни малейшего желании подвергнуться этой муке вторично. Совсем другое дело танцы. Танцевали две молоденькие девушки, лет 15–16. Одна была одета мужчиной, другая женщиной. Шеи и лица их были сильно набелены, а губы подкрашены. Изображали они ряд сцен из прежней придворной жизни. В течение вечера они раз семь меняли костюмы, которые отличались большой пестротой, роскошью и богатством. Танцы и мимика были полны грации и выразительности. Содержание пьесы составляли перипетии ссоры и примирения принца и принцессы при дворе Микадо. Капризы принцессы были переданы с большой грацией и женственностью. Далее следовало представление различных бытовых сцен.

Танцы затянулись до 10 часов вечера, и мы разошлись по домам, порядочно усталые, как от необычного зрелища, так главным образом от ужасной музыки, способной расстроить самые крепкие нервы.

Пение и инструментальная музыка в Японии составляют предмет упражнения только для девиц. Те, которые сделают себе из этих занятий ремесло, называются гейшами. Большее частью гейши происходят из низших классов общества. Иногда это – сироты, о которых некому позаботиться. Маленькими девочками попадают они в руки предпринимателей, специальность которых приготовление гейш. Кроме обучения пению и музыке, они получают также порядочное общее образование по части литературы, поэзии и декламации; их учат также изящным манерам и. уменью вести непринужденный светский разговор. Они иногда очень остроумны, чем, в связи с их молодостью и красотой, объясняется то обстоятельство, что эти девушки делают иногда блестящие партии в средних слоях японского общества.

ГЛАВА III. БУДДИЙСКИЕ ПОХОРОНЫ

Зимою 1891 года мне представился случай близко видеть буддийские похороны. У одного японского доктора, профессора местной медицинской школы, умер тесть. Я, вместе с A. A. Сига⁷, отправилась в дом покойника. Старик умер три дня тому назад. По обычаю, тело после смерти обмывается и оставляется лежать 48 часов; затем, после предварительной панихиды на дому, его кладут в деревянный ящик в сидячем положении и отправляют в трупо-сожигательную печь, находящуюся за городом. По сожжении, пепел помещают в фарфоровую посуду, которую ставят затем в чистенький деревянный ящик, имеющий форму маленького домика. Этот-то ящик и относят на кладбище. Когда я пришла в дом, где лежал прах покойника, то нашла уже все готовым к похоронам. Зала была уставлена искусственными деревцами с цветами, прекрасно сделанными; особенно хороши были камелии и цветы лотоса, смотревшие совсем живыми. На почетном месте комнаты, на столе, покрытом златотканой парчой и уставленном цветами, стоял ящик с останками; пред ним курились благовония. Буддийский священник читал молитвы. Хозяин был одет в европейский черный костюм; дочь покойника, вдова и сестра его – в японские серые шелковые кимоно, из-под которых виднелись белые креповые; на голове у каждой – плоская креповая наколка, приколотая шпилькой⁸. Лица у всех были серьезные, но не заплаканные. При нашем появлении, хозяева очень вежливо раскланялись с нами и попросили войти. Я опустилась на колени в углу комнаты. Ко мне сейчас же подошла хозяйка с чашечкой зеленого чая и угощениями, состоявшими из трех пряников, белых и розовых, очень красивых на вид; такие же угощения были положены и пред остальными посетителями, которые потом при уходе завертывали пряники в лежавшую тут же бумагу и уносили их домой. Все приходящие опускались на пол и раскланивались с хозяевами, касаясь лбами пола; хозяйка таким же образом раскланивалась со всеми. Затем, каждый из гостей подходил к останкам покойника, отвешивал низкий поклон, оставался некоторое время в таком положении, шепча молитву, потом зажигал курительную свечу и отходил в сторону, уступая место другому. Вынос тела последовал в таком порядке: сперва вынесли все цветы, потом укрепили фундамент домика, содержавшего сосуд с пеплом; на этот фундамент уставили и увязали самый сосуд с пеплом, на который надели парчовый чехол, и, наконец, закрыли все сверху домиком, точно футляром.

В домике этом – 4 полукруглых окна, затянутых внутри зеленым шелковым фуляром; стены же его покрыты золотистой парчой, в тон с деревом. Когда выносили гроб, женщины на пороге простились с ним, причем вдова покойного горько заплакала; по лицу ее обильно текли слезы, но она не издала ни одного звука. Перед воротами дома священники опять прочитали молитвы, и процессия двинулась к храму. Впереди несли нечто вроде хоругвей: на длинных шестах были прикреплены белые шелковые волосы, длиною в сажень, шириною около трех четвертей аршина, со священными буддийскими надписями. Таких хоругвей было, кажется, восемь. Затем 40 человек, шедших попарно, несли цветы. За цветами шли священники; их было 9 человек: 8 шли попарно, а один, старший, непосредственно предшествовал гробу. Гроб несли кули⁹. Один кули держал над ним длинный шест, к которому были прикреплены ветки лотоса и множество белых полотнищ, больших и малых, с буддийскими изречениями. Тотчас за гробом шел зять покойного доктор N., весь в черном, с цилиндром на голове, а за ним его знакомые и все воспитанники Нагасакской медицинской школы, где доктор N. состоит преподавателем. Ни одной туземной женщины не участвовало в процессии; они приехали в храм после. Перед воротами храма священники снова читали молитвы, сопровождавшиеся ударами в гонги. Эта лития дала время установить цветы. Храм представлял длинную залу, середину которой занимало возвышение для алтаря. Колонны были все обтянуты красной материей; балдахин над алтарем – тоже красный. Самый алтарь деревянный резной, золоченый. Из цветов сделали целую аллею во всю длину прохода; против алтаря поставили, на высоких подмостках, урну с прахом покойника, а перед ней курильницу с благовониями. Между гробом и алтаре разместились четырехугольником священники, числом 22. Все они стояли, главный же сел лицом к покойнику и спиной к алтарю. У всех¹⁰ головы были обнажены. Одеты они в несколько роскошных шелковых одежд, вероятно, по причине холодного времени. Верхняя риза – парчовая, или же атласная, вышитая цветами. Главный священник был в парчовой, красной ризе, шитой золотом; из той же парчовой ткани был сделав у него высокий, своеобразный головной убор. Ни один костюм не походил на другой. Все священнические одежды были самых веселых, светлых тонов и оттенков, и вообще весь храм имел странно-радостный вид. По учению буддистов, смерть, как освобождение человека от земных страданий, как один из этапов к достижению человеческим духом блаженства нирваны, должна считаться радостным явлением, а вовсе не несчастьем.

Родственники и знакомые покойника разместились так, что по правую сторону уселись мужчины, а по левую – женщины. Церковная служба продолжалась около часа и состояла из однообразного пения и каких-то слов, произносимых в нос нараспев.

По окончании службы, один из присутствующих встал и произнес надгробную речь, которую читал по бумаге, навернутой на палку и по мере чтения развертывавшейся. Затем четыре священника поочередно благословили покойника. Каждый из них подходил к курильнице, натирал ладони куревом, торжественной походкой приближался к гробу и грациозным движением руки, в которой находился закрытый веер, описывал над гробом два круга; затем такой же размеренной походкой возвращался назад и, обратясь лицом к гробу, читал молитвы. Главный священник произнес слово, сидя на своем месте, и, кончив говорить, встал, подошел к курильнице в сопровождении двух мальчиков с обритыми головами¹¹ и совершил благословение не веером, а длиной кистью из белых конских волос. Теперь церковный обряд кончился, и началось прощание родных и знакомых. Сначала подошел зять покойника со своим малолетним сыном; оба насыпали благовонного порошку в курильницу и отвесили несколько земных поклонов; затем туже церемонию проделали все присутствующие, за исключением женщин. Из храма гроб понесли уже без всякой помпы на кладбище, которое помещается тут же, на склоне высокого холма за храмом. Гроб провожали зять и внук покойного и только один священник. Урну с останками опустили в яму, положили сверху камни, засыпали замлей, поверх которой поставили деревянный домик, с цветами, фонарями, с чашечками рису и рисовой водки для души умершего; затем здесь же поместили деревянную колонну с надписью: она должна стоять, пока не изготовят настоящего каменного памятника. По окончании погребения, ближайший родственник покойного стал при входе у ворот храма и благодарил всех пришедших на похороны за оказанную ему честь. Кроме того, более интимным или важным знакомым он делает потом личные визиты, другим рассылает свои карточки, а третьих благодарит в газетах. На поминальный обед приглашаются только самые близкие родственники и друзья.

Траур в Японии состоит в ношении, во-первых, траурного костюма, во-вторых, в воздержании от животной пищи. Самые продолжительные сроки установлены для траура по мужу и по родителям: ношение траурного костюма в этих случаях обязательно в течение 13-ти месяцев, а воздержание от животной пищи – в течение 50-ти дней. Траур по жене носится 20 дней и 20 дней не едят животной пищи; для прочих родственников эти сроки колеблются между 7 и 150 днями¹² и 3 и 30 днями.

В течение первой недели после похорон, священник того прихода, к которому принадлежал покойник, ежедневно является в дом, где жил последний, и молится здесь. Затем, сам, без всякого приглашения со стороны родственников, приходит сюда раз в месяц для краткой поминальной молитвы. У каждого такого священника имеется список всех семей его прихожан, с обозначением дней, в которые умер тот или другой член семьи, так что он вперед знает, где ему надо побывать. Прейдя в дом для поминальной молитвы, он прямо отправляется в самую дальнюю комнату, где находится киот с изображениями буддийских святых, и стоят таблички с посмертными именами покойных членов семьи. Здесь всегда находится одна, или несколько чашечек с рисом, который варится специально для душ покойников и меняется ежедневно. Интересно, что посуда, служащая для приготовления этого риса, лопаточка, которою он накладывается в чашечки, самые эти чашечки и даже огонь, на котором он варится, никогда не употребляются для приготовления пищи живым людям. За всем этим «покойницким», так сказать, хозяйством смотрит какая-нибудь древняя бабушка, вообще самая старая по возрасту женщина в семье. Она же убирает ту комнату, где стоять боги, и спит в ней. Впрочем, убирать эту комнату может также и молодая, чистая девушка. Священник, явившись сюда, зажигает свечи, стоящие перед образами, читает краткую поминальную молитву, тушит затем свечи, но не руками, или своим дыханием, которыми он осквернил бы святыню, а просто легким взмахом веера, получает ничтожную плату и удаляется.

Сожжение умерших, о котором я упоминала выше, введено в Японии около 700 года нашей эры вместе с буддизмом; хотя оно и получило широкое распространение, но не вытеснило собою древнейшего туземного обычая погребения трупов в земле.

Прежде как трупы, так и пепел от них, хоронились на городских кладбищах, находящихся в Японии с ближайшем соседстве с людскими жилищами; но при нынешнем правительстве издан был закон, позволяющий хоронить на таких кладбищах только пепел от сожженных тел, для трупов же отведены особые кладбища, вдали от жилых мест.

ГЛАВА IV. ЯПОНСКИЙ ТЕАТР

В один из февральских дней 1891 года мы отправились в Нагасакский театр. В это время приехала сюда с севера одна известная туземная труппа, и в местных газетах появилось много хороших отзывов о ней. Мы пришли около двух часов по полудни и застали последние два действия какой-то раздирательной драмы. Не стану передавать ее содержания. Скажу только, что в последних актах, на которых мы присутствовали, одному герою вонзили нож в бок, и когда вытащили этот нож из раны, кровь с него лилась ручьем; другой герой распорол себе живот и долго возился в нем саблей; эта сцена, страдальческое лице умирающего, постепенно слабеющий голос, каким он просил своего друга отрубить ему голову для прекращения его страданий, – все это так походило на действительность, было до того реально, что надолго расстроило мне нервы: и теперь еще, при воспоминании об этой сцене, мне становится как-то не по себе. Затем шла другая драма. Она называлась именем знаменитого японского художника, резчика на дереве, Хидари Джингоро. Постараюсь передать вкратце содержание этой пьесы, состоявшей из нескольких действий и картин.

Великий художник отправляется с компанией молодежи покутить. Они приходят к дому одной известной красавицы. Товарищи уговаривают Хидари зайти сюда; но он – человек женатый, любит свою жену и отклоняет это предложение. Сцена происходит в прекрасном саду, окружающем дом красавицы. В то время, как между молодыми людьми идут переговоры, дверь дома открывается, и на балконе его появляется сама хозяйка. Художник, взглянув на нее, что называется обомлел. Красавица, перекинувшись несколькими словами с молодыми людьми, торжественно проходит по сцене и по проходу зрительной залы и отправляется затем на улицу. Художник не спускает с нее глаз. Выразительной мимикой и словами он передает свои ощущения. Он говорит, что его покой и тихое семейное счастье погибли теперь навсегда: отныне только эта женщина будет царить в его душе.

Следующее действие происходит в доме художника. Сцена представляет обстановку обыкновенного японского дома. Художник, мрачный, тоскующий, работает над куском дерева, которое начинает уже принимать человеческие формы; наконец, после усиленных трудов, ему удается воссоздать свою красавицу. Он заказывает точь-в-точь такие же дорогие наряды, какие носит любимая им живая женщина, и перед нами в следующей картине является статуя красавицы, отличающаяся от своего оригинала только отсутствием жизни. Восторгам художника нет конца. Он совсем забросил работу. Кредиторы осаждают его дом. Жена его прибегает к ряду уловок, чтобы выпроваживать их, а художник знать ничего не знает: он живет и дышит только своим произведением, и, наконец, доходит до того, что начинает воображать свою статую женщиной и говорить с ней, как с живым существом. «Зеркало, – говорит он, – душа женщины», и подносит к лицу статуи зеркало, которое его живая красавица обронила на улице и которое он поднял. Тут совершается чудо: статуя обращается в женщину. Она не может оторваться от зеркала, находит себя прелестной и начинает очень грациозно кокетничать. Художник глазам своим но верит; чтобы убедиться в реальности совершившегося чуда, он проделывает ряд мимических движений, которые ожившая статуя автоматически повторяет: все это вместе образует очень недурной балет. Затем Хидари убирает прочь зеркало, т. е. душу женщины, и последняя опять обращается в безмолвную статую. Как только художник остается один в доме, он сейчас же отправляется к нише, где под полотном стоит его статуя, вывозить последнюю на сцену, оживляет ее, и затем начинается ряд пантомим, преисполненных порою порядочного комизма.

Между тем дом Хидари делается местом убежища одной княжны. Случилось это таким образом: княжну, оставшуюся круглой сиротой и имеющую любимого жениха, тоже князя, преследует своей любовью знатный, но старый, отвратительный вельможа. Друзья молодого человека прячут княжну к Хидари, как к лицу, пользующемуся общим уважением в городе, и распускают слух о пропаже и вероятной гибели княжны. Но в руки старого вельможи случайно попадает письмо, адресованное жениху; из этого письма обезумевший от страсти старик узнает, что княжна жива и спрятана у Хидари. Трудно передать бешенство вельможи: Хидари, ничтожный рабочий, его подданный, смеет идти против воли его, всемогущего князя! Самолично, с огромной свитой, он отправляется к Хидари. Старик представлен крайне близоруким, что вызывает ряд комических эпизодов, необходимых для объяснения дальнейших событий. Между вельможей и художником происходит бурная сцена, в заключение которой старик заявляет, что он в известный час явится за княжной, живой или мертвой. Хидари, оставшись один, приходит в отчаяние; в нем происходит страшная борьба между чувством долга и дружбы, с одной стороны, и боязнью мести князя – с другой; наконец, чувство долга берет верх: он решается спасти княжну, дает ей возможность бежать, и когда вельможа является за ней, Хидари выносит ему голову своей статуи. Князь, не разобравший сразу, по близорукости, что эта голова деревянная, удовлетворенный уходит домой, а Хидари, с тоски и отчаяния, которые были прекрасно переданы игравшим актером, сходит с ума. Князь скоро узнает обман и снова является в дом Хидари, и его уже сумасшедшего вяжут и ведут в тюрьму. Занавес.

Пьеса началась в 4 часа и кончилась около 8-ми. Играли исключительно мужчины и, надо отдать им справедливость, великолепно передавали все отличительные черты женского характера.

Мне прежде случалось бывать в японском театре¹³, и меня всегда поражала реальность, живненность японской игры. При очень хорошем составе труппы, исполнявшей в Нагасаки вышеназванную пьесу, эта сторона выступала еще резче.

Характерную особенность японских пьес вообще составляет их непомерная растянутость: они наполнены массой вставных эпизодов, без которых они только выиграли бы. Но японцы рассуждают так: выдающиеся события в действительной жизни не идут подряд одно за другим, а отделены массой второстепенных эпизодов; и так как театр изображает жизнь, то на нем должны найти себе место и эти более мелкие события.

Некоторые на таких вставных эпизодов в пьесе Хидари Джингоро были полны жизненной правды и прекрасно исполнены. Приведу один из них. У Хидари много долгов; его осаждают кредиторы; он прячется от них; но трое из кредиторов особенно назойливы: они заявляют растерявшейся жене художника, что намерены ждать в сто доме до тех пор, пока их должник не вернется, и преспокойно усаживаются. Хозяйка предлагает нм обычное японское угощение: трубки и чай, но при этом незаметно подсыпает в чай какой-то порошок. Напиток пришелся по вкусу непрошеным гостям: они хвалят его, смакуют и вдруг впадают в неудержимую болтливость. Любезная хозяйка подливает им еще и еще чая; действие порошка усиливается и проявляется следующим образом: первый гость начинает без умолку хохотать, находя во всем окружающем повод к смеху. Хохот его действует заразительно на зрительную залу, и с ним хохочут все. Другой сердится, и опять-таки без всякой причины, или, вернее, все то, что служит для первого поводом к смеху, вызывает у второго гнев, да ведь какой гнев: бешенный, злой, ничем неукротимый. Третий начинает плакать; плачет он горькими слезами, которые крупными каплями текут по его щекам, плачет со всхлипываниями, причитаниями и прочими знаками глубочайшей горести. Все это идет crescendo и через четверть часа достигает своего апогея. Жена художника и его рабочий покатываются со смеху, радуясь удавшейся шутке: кредиторы совершенно забыли о цели своего прихода и, хохоча, плача и ругаясь, удаляются из гостеприимного дома.

Не стану распространяться много о деталях устройства и об обстановке японской сцены, отмечу только некоторые выдающиеся по своей оригинальности особенности ее.

В драматических пьесах музыка, – отчаянная, убийственная японская музыка, – играет для пущей торжественности почти все время. В комедиях она впутывается лишь там, где надо подчеркнуть места особенно важные. Суфлер, одетый во все черное и с черной маской на лице¹⁴, бегает позади актера. которому надо произнести длинный монолог и подсказывает ему по книжке.

Актеры не всегда уходят за кулисы, а для большей реальности удаляются по особенно проложенной для них дороге вдоль зрительной залы.¹⁵. Декорации, очень хорошо исполненные, имеют целью также произвести возможно более полную иллюзию действительности.

Очень остроумным приспособлением является вращение театральной сцены на оси, скрытой под полом, что дает возможность моментально повернуть ее всю, с актерами и обстановкой, и представить зрителям буквально в одно мгновение ока картину, совершенно отличную от предыдущей. Эта вторая картина приготовляется незаметно для публики в то время, когда идет первая. Таким образом здесь не тратится времени на установку декораций, внимание и интерес зрителей к пьесе не прерывается томительными антрактами и, наконец, является возможность изобразить переход действующих лиц из одной обстановки в другую с такой естественностью, какая наблюдается в действительной жизни. Последнее обстоятельство особенно важно в глазах японцев, так как, повторяю, театр, по их мнению, должен как можно больше походить на жизнь.

Партер в японском театре состоит из квадратных клеток – лож, человек на восемь. Ложи выстланы циновками и отделяются друг от друга низенькими барьерчиками. В ложах все сидят прямо на полу, на циновках, поджав ноги под себя, причем знакомые и незнакомые могут помещаться бок-о-бок, в одной и той же ложе. Вокруг залы идут два яруса таких же помещений; но, сидя в них на полу, трудно видеть что-либо, и потому находящаяся там публика принуждена все время стоять.

Цены местам более чем умеренные: ложа в партере стоит, например, около 1,5–2 рублей. Во время антрактов, отделяющих одну пьесу от другой, торговцы разносят по театру чай, фрукты, сласти и всякие туземные лакомства в виде поджаренных бобов, осыпанных солью, такого же гороха и проч.

В ложах публика располагается совсем по-домашнему, пьет чай, закусывает, громко разговаривает. Многие приходят в театр с утра со своими семьями и хорошими знакомыми и приносят сюда же разные закуски из дому.

Во время антрактов дети целыми тучами влетают в театр и бегают веселой гурьбой по всем ложам.

Перед последним актом театральная администрация пускает публику в зрительную залу даром. Делается это для рекламы и приманки: заинтересованная таким образом толпа завтра уже сама явится в театр с самого начала представления, чтобы просмотреть уже всю пьесу, которая, если только она делает сборы, но сходит целые недели с репертуара.

Двери театра открыты во все время представления, и самый театр в зимнюю пору ничем не согревается, если не считать небольшой жаровни с тлеющими углями, стоящей в каждой ложе. Поэтому холод зимою здесь такой же, как и на улице.

В заключение я позволю себе сказать несколько слов об истории японского театра; она очень интересна, эта история, представляющая в своем развитии многие черты сходства с тем, что мы знаем о европейском театре. Из религиозных танцев незапамятной древности, сопровождавшихся хоровым пением, выросла древняя японская трагедия с ее богами, героями, условными классическими позами, с ее хором, масками и тремя единствами, – со всем тем, что делает ее так поразительно похожей на греческую трагедию.

Из представлений марионеток возникли XVI столетии современная японская комедия нравов и историческая драма. Основательницами этого рода японского театрального искусства были две женщины; но женщины тем не менее были изгнаны, как и в Англии во времена Шекспира, с подмосток театра, и исполнение женских ролей было оставлено за мужчинами. Причиной такого остракизма послужили соображения чисто морального свойства, имевшие, пожалуй, свои основания в крайней реальности японской игры.

Так же, как и в Европе, актеры пользовались в Японии до самого последнего времени глубоким презрением со стороны населения, и только теперь, под влиянием напора просветительных идей с запада, такое отношение к представителям сценического искусства начинает и здесь изменяться в лучшую сторону.

Описывая внешнюю обстановку японского театра, я упомянула мимоходом о том, что театры здесь не отапливаются. Я должна прибавить, что не только общественные здания, но и японские жилые дома не знают, что значит отопление. Значительную часть года японский дом не нуждается в искусственном тепле, а месяца 3–4, когда бывает очень холодно даже в Нагасаки, обитатели дома греются вокруг так называемого хибача: это – хорошенький лакированный деревянный ящик, внутри которого вставляется другой, фарфоровый или глиняный, наполненный горячей золой, под которой тлеют два-три раскаленных древесных угля. Такой хибач стоит посреди комнаты; кругом него сидят, обедают, работают, веселятся и находят, что этого тепла вполне достаточно; причем раздвижные стены дома зимою, как и летом, всегда раскрыты, и температура комнаты равняется температуре внешнего воздуха. Эта сторона японской жизни меня всегда поражала.

Чтобы согреться во время зимней стужи, японец увеличивает число халатов¹⁶; летом он носит один; по мере наступления холодов он надевает другой, третий и т. д., так что в разгаре зимы на нем¹⁷ бывает надето 4, 5, 6 халатов; один из них обыкновенно на легкой ватной подкладке; а дом остается одинаково открыт aux quatrе vents зимою, как в знойный июльский день. Выносливость к холоду представляет вообще замечательное свойство этой нации. Казалось бы, что японцы, изнеженные летней жарой и ежедневными горячими ваннами¹⁸, должны были бы быть особенно чувствительны к зимней стуже, которая сравнительно весьма значительна в течение декабря и января; даже в Нагасаки в эти месяцы температура – 3, 4, 5° Реомюра далеко не редкость. В 1390 году в Нагасаки несколько раз выпадал снег в январе и феврале, а в конце декабря того же года выпал снег, продержавшийся целую неделю. Холод в это время усиливался еще резким северо-восточным ветром, а японцы продолжали себе разгуливать в своих кимоно, развевающиеся полы которых открывают совершенно голые ноги в деревянных сандалиях, надетых на тонкие носки. А ребятишки, одетые самым легкомысленным образом, носились по улицам, не обращая никакого внимания на снег.

Странное отношение японцев к холоду: их одежда не приспособленная к зимним стужам я в своих существенных чертах одинаковая, как на крайнем юге, так и на крайнем севере страны; их дома лишенные всякого намека на устройство искусственного отопления, все это дает основание думать, что ученые, считающие прародиной японского народа острова жаркого Малайского архипелага, быть может, правы в своих предположениях на этот счет.

ГЛАВА V. ЯПОНСКАЯ ТЮРЬМА

В апреле 1890 года мы собрались целой компанией посетить Нагасакскую тюрьму. Отправилась мы туда вместе с A. A. Сига, при помощи которого предварительно выхлопотали у губернатора разрешение на это посещение. Тюрьма расположена на северо-восточном конце города, в долине, у подножья холма, на котором помещается храм Сува. Она состоит из целого ряда отдельных деревянных павильонов, вытянувшихся длинными линиями на просторе огромного двора, обнесенного толстой каменной стеной. В конторе тюрьмы нам пришлось прождать еще добрых 20 минут, не смотря на губернаторское разрешение, которое, конечно, мы предъявили сейчас же у входа. Пошли какие-то бесконечные переговоры. Японцы вообще большие формалисты и любят делать все методически и спокойно. Пока мы сидели в приемной за столом, покрытым почему-то зеленым сукном и окруженным стульями, нам подали японский чай в крошечных фарфоровых чашечках и прибор для куренья: маленький хибач с тлеющими углями и пепельницу для золы. Сига-сан, наконец, явился в сопровождении чиновника, пришедшего за справками о наших званиях, именах, национальностях и общественном положении. Затем опять пошли непонятные для нас переговоры и рассуждения. Мне надоело это сиденье, и я отправилась осмотреть контору. Совсем как у нас в присутственных местах: ряд комнат, наполненных шкапами с «делами»; длинные деревянные столы, деревянные стулья; всюду груды бумаг, исписанных непонятными японскими иероглифами, и согнутые спины чиновников. Наконец, все формальности были улажены, и мы отправились. Прежде всего нас повели в отдаленный угол двора к какому-то странному зданию; подвал его представлял солидное каменное сооружение, а верхний этаж – деревянную постройку, похожую на садовую беседку с полом, выкрашенным в черную краску. Здесь, на этом черном помосте, производились казни преступников, осужденных на смерть, Все здание блистало безукоризненной чистотой и выглядело совсем новенькой постройкой. На мой вопрос, совершалась ли тут когда-либо смертная казнь, мне отвечали, что ровно за два года до дня нашего посещения здесь казнили одного убийцу. Отсюда нас повели на другой внутренний двор, близь задней стены главной ограды. Тут мы увидели несколько стоящих на значительном расстоянии друг от друга будок¹⁹, узких и высоких, выкрашенных в черную краску. К двери каждой будки ведет лесенка из нескольких ступенек. Тюремный чиновник любезно открывает одну из этих тяжелых, массивных, деревянных дверей. Солнечный свет врывается туда и освещает внутренность здания: стены, покрытые черной краской, голый пол, и ничего больше, – обычной циновки не видно. Я вхожу в этот огромный ящик. Кто-то из нашей компании быстро закрыл дверь, и мне показалось, что я очутилась в могиле: абсолютная тьма, резкий холодок и кругом 4 стены. Это – карцеры, куда сажают провинившихся уже в тюрьме арестантов. В данный момент все они были пусты. Приходим к ряду длинных деревянных павильонов. В глухой стене их, вверху, под самой крышей, проделаны оконца, дающие доступ свету внутрь. Везде дерево, только крыши черепичные. Каждый павильон делится пополам узким коридором, с одной стороны которого идет решетчатая стена, с другой – глухая; затем все внутреннее пространство направо и налево от коридора разделено поперечными глухими стенами на целый ряд камер. Каждая из них, таким образом, имеет три капитальные стены и одну решетчатую. В узкий коридор, где мы стоим и откуда осматриваем внутренность камер, допускаются родные и знакомые, и из него же подают пищу арестанту. Свет в камеру падает из оконцев и открытой двери коридора. Пол в камере представляет некоторое возвышение; на нем лежит циновка и стоить чашка с еды; чистота такая же, как в любом японском доме, а воздух даже жильем не пахнет. В первой камере, у которой мы остановились, арестант сидит, поджав под себя ноги; он одет в синий бумажный кимоно, как вообще одевается рабочий люд Японии; лице совершенно бесстрастно и неподвижно: перед нами точно не живой человек, а манекен. Над дверью, ведущей в коридор, висит у каждой камеры черная деревянная дощечка с белой надписью на японском языке.

– Скажите, пожалуйста, Сига-сан, что означает эта дощечка? – обращаюсь я к нашему чичероне.

– Это имя арестанта, – начинает медленно тянуть слова Сига, – название преступления, совершенного им, год, месяц и день поступления в тюрьму и срок, на который он осужден; человек, сидящий перед вами, осужден на 9 месяцев одиночного заключения за воровство.

Далее идет целый ряд таких же камер. Везде одно и то же: тишина, чистота, полумрак и сидячая или лежачая фигура арестанта.

Женские камеры такие же, как и мужские. Мы останавливаемся перед тремя молодыми, красивыми женщинами. Они робко потупили глаза и сидят, не шелохнутся.

– Какое преступление совершили эти женщины? – спрашиваю я у Сиги-сана.

А. А. мнется и как-то странно улыбается, наконец, отчеканивает: они осуждены на весьма продолжительное заключение за нарушение супружеской верности.

Мы переходим отсюда в большой, светлый, чистый павильон, с широко-раскрытыми дверями и окнами. Весь он залит светом и свежим воздухом. Здесь десятки женщин с веселыми, добродушными лицами, шьют арестантские платья из какой-то кирпично-желтой грубой ткани. Сами они все в таких же точно халатах с черными нашивками на рукавах, означающими время, на которое они осуждены. Далее – перед нами другой такой же барак. Это – столярная; в ней работают десятка три мужчин; они приготовляют на продажу множество деревянных и лакированных вещиц: коробочек, ящиков, столиков, этажерок и т. д. Одна часть выручаемых за них денег идет на покупку материала, другая тюремному ведомству, а третья в пользу самих арестантов.

Затем мы последовательно осматриваем веревочную мастерскую, огромный сарай для очистки риса, где десятки арестантов ногами приводят в движение ряды огромных деревянных молотов, ударяющих своими шарообразными концами в массу рисовых зерен, насыпанных в неглубокие круглые ямы, отчего наружная шелуха зерен механически отделяется; наконец, приходим в такой же большой сарай, где приготовляют дешевую бумагу: пред нами проходит весь процесс производства ее до сушки листов включительно, и я беру на память несколько листков. Отсюда мы попадаем на арестантскую кухню, которая помещается под легким навесом. Здесь такая же чистота, как и везде. Некоторые из нашей компании пробуют приготовленные кушанья: рис, зелень, гороховый суп, даже рыба, – все, говорят, очень сносно приготовлено.

Вся эта обстановка первой виденной много японской тюрьмы: поразительная чистота, абсолютно-свежий воздух, масса света и простора, достаточное, как уверяют, количество вполне доброкачественной пищи и постоянные занятия для менее тяжких уголовных преступников, занятия, лишенные характера истязаний и подходящие к обычным ремесленным работам страны, – все это в общем произвело на меня, да и всех нас, очень хорошее впечатление, так что японское название тюрьмы «гокуджа», то есть ад, кажется совершенно несовременным; скорее подойдет другое, тоже японское название этого места заключения: «роджа», то есть клетка. Я забыла еще упомянуть, что между павильонами находится огромное пространство совершенно свободной земли, покрытое низкой травой: здесь арестанты могут гулять. Кроме того, при тюрьме для них имеются горячие ванны, аптека и приемный покой для больных. За внутренним порядком в павильонах наблюдают несколько человек полицейских; их очень немного.

В заключение расскажу маленький курьез, характеризующий японские нравы. Мы заказали в тюремной столярной несколько мелочей на память: этажерок, подставок для цветов и т. п. В конторе мы оставили свой адрес и расплатились; следовало получить что-то около 60–70 копеек сдачи; у чиновника не оказалось мелких. Мы ему говорим, что не стоит хлопотать, что пусть он передаст эту мелочь тем рабочим, которым будет поручено исполнение наших заказов. Нас просят подождать в приемной, опять приносят зеленый чай, а чиновник отправляется к своему высшему начальству на совет; через некоторое время он возвращается и докладывает, что невозможно почему-то сделать так, как мы сказали. Тогда мы просим его, чтобы он эти лишние деньги передал на кухню, или больным, или куда знает, одним словом, и уезжаем. Представьте же себе наше удивление, когда через несколько дней нам привозят наши заказы и еще две какие-то лишние вещицы: оказывается, что после долгих совещаний, как нам объяснил Сига-сан, тюремное начальство решило сделать эти вещицы, стоящие ровно столько, сколько мы оставили лишних центов.

ГЛАВА VI. ПРАЗДНИК ЗМЕЙ

Каждую весну в Нагасаки бывает большой народный праздник, известный под именем праздника змей. Он происходит всегда на одном и том же месте, на высокой красивой горе, лежащей в северо-восточной части города и называемой Компира-яма. Я два раза видела этот праздник. Особенно удался он в 1891 году. В этот год он пришелся на 11-е апреля нашего стиля. Был чудный день с чуть заметным ветерком. Начало апреля лучшее время в Нагасаки. Леса уже покрылись свежей зеленой листвой; абрикосы почти отцвели, но вишневые деревья еще в полном цвету, огромные кусты камелий усыпаны пышными белыми, розовыми, пунцовыми цветами; нивы успели уже кое-где пожелтеть, и золотистый цвет их так красиво оттеняется рамкой темной зелени рощ. Прибавьте сюда синие воды морского залива, окаймленные высокими горами, одетыми кудрявой зеленью с разбросанными там и сям отдельными домиками и селениями, – и вы получите такую картину, которая, сколько бы вы ни смотрели на нее, никогда не надоест глазу, которая будет всегда производить чарующее впечатление, будет вечно возбуждать желание описать ее и которую, все-таки, ни одно перо, кажется, не в состоянии описать. Еще труднее передать то ощущение, какое испытываешь в это время: чувствуешь только, что прошлая жизнь точно ушла куда-то далеко, все былое странно побледнело, потеряло даже интерес воспоминания; нервы затихли; даже обычное течение мыслей будто приостановилось. Испытываешь только одно желание: смотреть, не отрываясь, на Божий мир, который так чудно прекрасен здесь в это время года.

Однако, я увлеклась в сторону. До подножия Компиры-ямы мы доехали на дженерикшах. В гору ведет очень отлогая тропа, выложенная каменными плитами; местами она переходит в лестницу из такого же грубого камня. Окрестные холмы и долины, открывающиеся с обеих сторон пути, усеяны желтеющими нивами, огородами, бамбуковыми рощицами, кустарником и лесом. В начале пути кое-где попадаются и отдельно стоящие домики, крыши которых едва видны из-за зелени и цветов. Нас обгоняют, идут навстречу, или рядом с нами, множество мужчин, женщин, детей: все в лучших своих нарядах, дамы в изысканных прическах, блестящих на солнце, как вороново крыло, в чулках, сверкающих своей белизной. Дети, одетые в очень пестрые ткани, скорее похожи на куклы, особенно девочки; преобладающие цвета их платьев – розовый и пунсово-красный; но при ближайшем рассмотрении это – целый лес зелени и цветов на розовом или зеленом фоне бумажного и шелкового крепа. В такие пестрые кимоно одеты и молоденькие девушки. Лица у них сильно набелены, губы подрумянены; шея на затылке вплоть до волос тоже выбелена; в волосах цветы и разные блестящие украшения; в руках веер или зонтик. Женщины причесаны очень пышно, но без цветов в волосах, в шелковых или простых кимоно темных оттенков; из-под приподнятого верхнего платья часто виднеется другое кимоно, заменяющее рубашку, из бледно-голубого, бледно-зеленого или другого какого-нибудь светлого крепа. Все почти держат в руках зонтики, большей частью, черного цвета. Многие женщины с вычерненными зубами, отчего рот самой миловидной из них делается похожим при улыбке на зияющую пропасть. Чернение зубов было до недавнего времени общераспространенным обычаем среди замужних женщин Японии. В настоящее время оно все более и более выходить из моды. На мужчинах тоже праздничные одежды темных оттенков. Многие одеты по-европейски. Пока я занималась рассматриванием лиц и костюмов обгонявшей и окружавшей нас толпы, мы понемногу поднялись к небольшому храмину, откуда собственно и начиналось гулянье. Кругом храма раскинулся временный базар, и чего-чего только тут не было: сотни шалашей наполнены сластями, фруктами, печеньями; тут же виднеются переносные кухни, с множеством лакомых блюд из рыбы, раков, зелени и проч. Из напитков продаются минеральные воды, чай, пиво. От храма ведет узкий проход к месту главного гулянья, расположившегося на склоне большого холма, над которым высится конус Компиры. Весь проход уставлен тоже лотками и лавчонками со всевозможным праздничным товаром и детскими игрушками. Торгуют очень бойко. Дешевизна всего поразительная. Здесь же приютилось несколько панорам, где за цент или полцента можно видеть целый ряд картин грубого, лубочного характера: картины обыкновенно представляют серию эпизодов из похождений какого-нибудь исторического лица; простая баба или деревенский мужик, стоящие здесь, громким голосом нараспев поясняют картины. По соседству примостилось несколько шалашей, где показывают редких зверей, часто даже не зверей, а просто остовы их. В одном из таких шалашей я видела саламандру гигантских размеров, которая принадлежит к древнейшим, исчезнувшим породам, и водится теперь только в озере Бива, да и там она – редкость; неуклюжее животное с трудом ворочалось в своем каменном бассейне, наполненном водой. За ярмаркой открывается возвышенная волнистая площадь, покрытая тысячной толпой. Справа и слева от этого плоскогорья – две глубокие долины, над которыми носятся тысячи бумажных змей – белых, красных, голубых, с драконами, с изображениями луны, солнца, людей и животных. Все они прыгают, вьются, изгибаются, стараясь перерезать друг у друга покрытую стеклянным песком нить, к которой они привязаны, и низвергнуть противника в пропасть. Хотя змеи эти имеют более полусажени в квадрате, но они кажутся совсем маленькими, благодаря этой огромной высоте, на какой они парят. Искусство, повторяю, состоит в том, чтобы перерезать противнику нить, а самому остаться невредимым. Перерезанные воздушные змеи медленно, как бы испуская последний вздох, опускаются вниз, в долину, и кучи мальчишек и парней, приходящих на праздник из соседних селений, вооруженные огромными вилообразными бамбучинами, в перегонку стараются поймать валету добычу, причем зачастую вступают между собою в свалку до тех пор, пока с облаков не спустятся опять несколько погибших героев, чтобы прекратить старую распрю для начала новой. Пускание змей – собственно детская забава; но здесь иногда видишь очень солидных отцов семейства, занимающихся таким, по-видимому, неподходящим им делом. Это уже любители-специалисты, доходящие в своем искусстве часто до виртуозности. Кругом спортсменов кишит тысячная толпа, усыпавшая своими палатками, циновками, коврами, все четыре холма, образующие группу Компиры-ямы, и все пространство между ними. Повсюду идет пир горой, потому что на этот праздник приходят с утра и проводят здесь целый день, с чадами и домочадцами. Часто в этих палатках слышны пение и музыка. Все они устроены так, чтобы можно было, сидя в них, следить за перипетиями змеиной борьбы и любоваться видами гор и долин. Над палатками часто развеваются флаги. Вот веет и наш русский флаг. Это компания Кихэ раскинула свою палатку и радушно угощает там офицеров с судов стоящей теперь на Нагасакском рейде русской эскадры. Мы заглядываем сюда: весь пол палатки застлан циновками и коврами, кругом стоят русские закуски и батареи бутылок. Побродив по всем направлениям и полюбовавшись вдоволь на окружающую нас кипучую жизнь, на сотни разряженных детей, играющих возле палаток, на нарядных, скромных девушек, умеющих держать себя с таким тактом, на всю эту толпу, праздничную, веселую, у которой, по-видимому, одна забота – как бы повеселее провести этот день, и в то же время крайне сдержанную и воспитанную, мы взобрались на вершину Компиры-ямы. На высшей точке этой горы находится могила какого-то князя, о чем говорят большие золоченые гербы на каменных плитах ее. Рядом стоит небольшая, низенькая часовня, грубо сложенная из каменных колонн, и старая, старая сосна, которая уже не одну сотню лет видит в десятый день третьего месяца старого японского стиля одну и ту же картину оригинального местного праздника. С этого пункта открывается один из самых чудесных видов: у ног раскинулась пестрая картина праздника, сотни белых, красных и синих палаток, словно гигантские цветы, усыпали вершины и склоны холмов, над которыми владычествует Компира-яма; дальше к югу виднеется серая масса крыш туземного города; несколько правее, все в том же направлении, длинной полосой синеет бухта, над которой высится горная группа с вершинами Иноса-Даке и Ивайя-Даке; залив переходит в море, и там вдали виден скалистый Паппенберг, а еще дальше Такасимская группа островов, над которого повисли клубы дыма, валящего из угольных копей; к западу тянется возделанная долина, усеянная деревушками и окаймленная длинной цепью гор; посреди долины узенькой ленточкой вьется О-Каве; к северу виден залив Омуро, а за ним опять рисуются горы, покрытые синей дымкой дали. Вся эта картина освещена косыми лучами заходящего солнца. Местами густые вечерние тени легли уже длинными полосами на долины. Воздух чист и прозрачен. Ветер, шумевший было на вершине, вдруг упал, я кругом так тихо, что слышишь шорох земли и камешков, сползающих в долину. Время от времени на наш конус взбирается какая-нибудь компания туземцев, помолится минутку в храме, бросит мелкую монету сидящему здесь бонзе, побродить немного, любовно осмотрит окружающую панораму и спустится опять вниз, в лагерь пирующих, уступая место другим таким же любителям красот природы. Мы тоже сходим вниз и, окруженные веселой толпой, среди которой не видать ни одного пьяного, не слышно ни одного резкого, грубого крика, – приходим к нашим заждавшимся дженерикшам и приезжаем домой уже в сумраке наступившего вечера.