Читать книгу: «Пока город помнит твоё имя»

Изюменко Анна Андреевна

Пока город помнит твоё имя

Роман в шести частях

Содержание

Пролог: До завтрашнего дня

Глава 1 Ключ в стакане

Глава 2 Безболезненно не обещаем

Глава 3 Сорок вторая

Глава 4 Имя под кожей

Глава 5 Модуль М17

Глава 6 Третья платформа

Глава 7 Человек которого не видно

Глава 8 Белые хризантемы

Глава 9 Окно на реку

Глава 10 Город без потерь

Глава 11 Хозяйка ночи

Глава 12 Чужое приглашение

Глава 13 Швейный ящик

Глава 14 След от чашки

Глава 15 Всё что я не сказал

Глава 16 Комната без номера

Глава 17 Элиза

Глава 18 Пекарня на Речной

Глава 19 Лифт

Глава 20 До рассвета

Глава 21 Вода под камнем

Глава 22 День которого не было

Глава 23 Чёрная линия

Глава 24 Девять лет

Глава 25 Ключ на столе

Глава 26 Напиши меня

Глава 27 Мать и дочери

Глава 28 След на шее

Глава 29 Неделя Веры

Глава 30 Лестница

Глава 31 Двенадцать тысяч страниц

Глава 32 Закрытый шлюз

Глава 33 Последний лист

Глава 34 Шестой пакгауз

Глава 35 Откажись если нужно

Глава 36 Чужая вода

Глава 37 Линия на полу

Глава 38 Назови меня

Глава 39 Без опоры

Глава 40 Прибытие подтверждено

Глава 41 Незнакомые

Глава 42 Три года и четыре месяца

Глава 43 Что остаётся на бумаге

Глава 44 Снова спроси меня

Глава 45 Не твой единственный адрес

Глава 46 Пятьдесят первый километр

Глава 47 Незаконченный шов

Глава 48 Открытая дверь

Эпилог: Окно

Пролог: До завтрашнего дня

Первый человек, которого Ася встретила в хранилище, попросил у неё соль.

— Здесь суп дают совсем пустой, — объяснил он. — Вы снаружи? Возьмите в следующий раз пакетик. Много не надо.

Он был в пальто, застёгнутом до подбородка. Из кармана торчал уголок газеты. Ася заметила его раньше лица: газета казалась старой, но бумага на сгибе не пожелтела.

— Я в архив, — ответила она. — Не знаю, приду ли ещё.

— Все так говорят.

Мужчина отошёл. Сделал шесть шагов, остановился перед стулом и начал расстёгивать пальто. Потом застегнул снова.

Ася оглянулась на дверь. За матовым стеклом двигалась тень Максима Сергеевича. Он разговаривал по телефону; слышно было только одно слово — «подтвердить».

В сумке лежала коричневая тетрадь. Мать подарила её ещё в школе вместе со словами: «Записывай то, что видела сама». Ася тогда спросила, зачем, если есть телефон. Мать только провела пальцем по тканевому корешку. В апреле Ася впервые взяла тетрадь с собой вместо обычного блокнота: искать материнские бумаги с материнской вещью казалось не самым плохим суеверием.

В приёмной ей предложили чай. Здесь чай не предлагали. Вдоль потолка тянулись трубы, лампы гудели, под ногами был зелёный линолеум со швами, которые не сходились с направлением стен. Из дальнего прохода пахло жареным луком.

Она включила запись на телефоне и спрятала его в нагрудный карман рубашки. Рубашка была Никина. Ася взяла её без спроса, потому что для серьёзного разговора в фонде у неё имелось только платье, в котором она ходила на собеседования, и оно после всех этих собеседований стало казаться несчастливым.

Ника бы сказала: «Одежда тут ни при чём».

Ника вообще в последнее время говорила так, словно хотела заранее отвести от сестры всякую возможную беду. Не верь. Не ходи. Сначала проверь. Напиши, когда доедешь.

Ася собиралась написать сразу, как выйдет из архива. Показать фотографию страницы, которую искала с января. Сказать, что мать оставила им больше, чем долговую папку и сломанный швейный ящик. Тогда Ника наконец перестала бы смотреть на неё как на ребёнка, которому нельзя доверить даже собственное разочарование.

На ближайшем стеллаже лежала ванна.

Не макет. Настоящая чугунная ванна с жёлтым потёком под краном. Над ней висел пластмассовый ковшик, в воде плавала розовая мочалка. Полка под ванной была тонкой, алюминиевой и никак не могла выдержать её вес.

Ася сделала шаг назад.

Она помнила, что Максим предупредил: архив отличается от привычных помещений. Помнила его слова о методах матери. О документах, которые нельзя переместить без утраты содержания.

Но он не говорил, что архив продолжает мыться.

Из следующего прохода вышла женщина с тарелкой. Увидела Асю, попыталась улыбнуться.

— Вы знаете, где стол? Я уже, наверное, остудила.

В тарелке поднимался пар.

Ася посмотрела на телефон. Красный кружок записи исчез. Цифры времени стояли на нуле. В галерее лежало белое фото, которое она только что сделала: от ванны не осталось даже тени.

За её спиной открылась дверь.

— Дальше без меня не проходите, — сказал Максим. — Есть участки, где нужно присутствие свидетеля.

Ася повернулась к нему.

— Здесь люди.

Он не стал отрицать.

— Жильцы домов, которые ваша мать удерживала. Некоторые помещения пришлось временно перенести. Мы их вернём.

— Они знают, что здесь делают?

— Им трудно помнить переход. Это обратимо.

Он смотрел на неё с тем терпением, которое Ася всю жизнь ненавидела у взрослых: сейчас ей позволят испугаться, потом объяснят, что страх означает неопытность, и продолжат по-своему.

— Я хочу выйти, — сказала она.

— Конечно. После завершения сверки.

— Сейчас.

Улыбка ушла с его лица.

— Вы согласились связать два адреса. Если уйдёте до конца, люди здесь потеряют дорогу домой.

Ася вспомнила бланк. «Подтверждаю участие в восстановлении». Вспомнила, как ей выдали пропуск и попросили поставить подпись в журнале. Ещё он спросил, сможет ли она уделить этому сутки, и она ответила: «До завтрашнего дня — да».

Она думала о работе с бумагами. Он — о чём-то другом.

Ася пошла к двери. Максим не удерживал её. Просто стоял и ждал.

Перед порогом нога остановилась. Будто подошва легла на толстое стекло, которого нельзя увидеть. Ася надавила сильнее. Колено заболело, но не сдвинулось ни на сантиметр.

— Вы обещали, что я вернусь завтра.

— И вернётесь. Пожалуйста, не мешайте нам вас вернуть.

Она посмотрела ему в глаза и поняла: сейчас он уже говорит не правду, а то, что должно сделать её послушной.

Максим ушёл в боковой проход, оставив дверь открытой. На матовом стекле снаружи висела табличка. Буквы были задом наперёд. Ася попыталась прочитать и не смогла: слова расползались, как чернила под водой.

Она опустилась на корточки. Достала из кармана карандаш. На внутренней стороне порога написала: «Ася Белова. Я не соглашалась остаться».

От карандаша потянуло дымом. Кожа на большом пальце лопнула.

Но надпись осталась.

Мужчина в пальто подошёл к ней.

— Только не плачьте, — сказал он. — Когда плачут, соль всё равно не та.

Ася вытерла палец о рубашку. Впервые она не смогла придумать, что ответила бы Ника.

Часть первая

Адрес которого нет

Глава 1 Ключ в стакане

Когда у квартиры исчезает адрес, первым пропадает дверной звонок.

Ника узнала это в четверг, по дороге с работы купив мандарины, хотя собиралась купить только хлеб.

В магазине ей показалось, что Ася стояла у холодильника с молоком.

Жёлтая куртка, короткий хвост, рука в кармане. Ника бросила корзину, шагнула между людьми — и увидела незнакомую девушку с пирсингом под нижней губой.

— Простите, — сказала она.

Девушка отодвинулась, не спросив, за что.

В корзине под пакетом хлеба лежал телефон. Сегодня был сто восемьдесят седьмой день с тех пор, как сестра не вернулась домой. Ника считала не каждый день: счётчик был в заметке, которую она обновляла раз в неделю. Такая маленькая уступка нормальной жизни. Не в четверг, не в пятницу — по воскресеньям, после стирки.

Из всех способов сходить с ума Ника выбрала расписание.

Мандарины пахли кожурой ещё через сетку. Она взяла их потому, что Ася могла съесть полтора килограмма за один вечер и потом обвиняла магазин, что продали мало. Ника покупала их раз в две недели. Если сестра вернётся, фрукты будут дома. Если не вернётся, Ника съест сама.

Кассирша спросила, нужен ли чек. Ника сказала да и сунула бумажку в карман.

На улице пошёл дождь. Он был мелким, почти невидимым в свете витрин, но за пять минут промочил манжеты. Ника оставила зонт в аварийном отделе, куда утром отвезла новую схему коллекторов. Она знала, в каком кабинете он стоит, и знала, что никто его не возьмёт. В маленьком мире вокруг неё всё было учтено — кроме сестры.

Возле дома пахло сырой штукатуркой. В подъезде не горела лампа второго этажа. Ника мысленно добавила заявку в очередь, потом вспомнила, что пришла не работать.

У лифта стояла коляска. Она убрала её к стене, чтобы Валерий Петрович мог пройти с тростью. Это движение было настолько привычным, что Ника заметила отсутствие звонка не сразу.

Рука поднялась сама. Палец ткнул в гладкую белую штукатурку.

Там должна была быть серая кнопка с треснувшим пластиковым ободком. Ника заказала новый звонок месяц назад, но посылка всё ещё лежала в пункте выдачи. Она вдруг вспомнила это с раздражающей подробностью: в пятницу собиралась забрать, в субботу — поставить, Ася раньше сделала бы обе вещи за полчаса и испачкала весь коридор.

Двери тоже не было.

На её месте стоял металлический щиток «Слаботочные сети».

Ника не закричала. Подумала, что вышла не на том этаже. Проверила цифру на стене: семь. Подумала, что ошиблась подъездом. Но слева был коврик с надписью «Уходи», справа — царапина от велосипеда соседского мальчика.

Она достала ключ. Провела ладонью по щитку в поисках отверстия. Металл был холодным, только у самого низа чувствовалось тепло.

За этим металлом на батарее сохла водолазка. На плите стояла кастрюля супа, который она сварила во вторник и забыла посолить. В комнате лежала книга, раскрытая лицом вниз. На первой странице Ася нарисовала крошечные очки, и, когда Ника читала слишком медленно, сестра говорила: «Автор уже устал щуриться».

Всё это существовало. Не могло перестать существовать между покупкой хлеба и седьмым этажом.

— Вы к провайдеру?

Ника обернулась.

Валерий Петрович придерживал свою дверь коленом. На плече у него сидел полосатый кот. Старик гладил его двумя пальцами и смотрел на Нику с опаской.

— Я домой.

— Тут щитовая.

— Я из сорок второй.

— Здесь нет сорок второй.

Ника указала на пакет с хлебом.

— Я вам половину взяла. Как всегда. Белый, без корки сверху, вы просили.

Кот потянулся к пакету. Старик отодвинул его.

— Вы, наверное, квартиру перепутали.

Она смотрела на Валерия Петровича и ждала улыбки. Хоть слабой, растерянной. В феврале он упал в ванной, и Ника была единственной, кому хватило ума принести не только врача, но и ключ мастеру. Потом старик звонил ей каждый раз, когда забывал, как включить приставку. Сохранял её номер под именем «Наша Ника».

— Посмотрите в телефон, — сказала она. — У вас мой номер есть.

Он перестал гладить кота.

— Девушка, я вас не знаю.

Ему было страшно. Она увидела это и замолчала.

Дверь закрылась осторожно. За ней щёлкнула цепочка.

Ника села на ступеньку.

На экране ещё был адрес заказа из магазина. Она открыла документы на квартиру. Файл не загрузился. Открыла банковское приложение: ипотека погашена, сведений об объекте нет. В галерее вместо кухни появились серые прямоугольники. Подписи остались. На снимке ёлки Ника обнимала пустоту.

Она приближала фотографию двумя пальцами, пока собственное лицо не распалось на квадраты.

Теперь появился настоящий страх. Не за дверь. За то, что она сейчас откроет объявления о розыске и увидит вместо сестры ровный белый овал.

Ника не стала открывать.

Позвонила в полицию. Голос на другом конце спросил адрес. Она назвала дом, этаж, квартиру. Оператор повторил первые две вещи и уточнил третью: в этом доме нет такого номера.

— У меня есть ключи. Документы. Я семь лет здесь живу.

— Документы сейчас у вас?

Ника посмотрела на пустой экран.

— Были.

Её спросили, есть ли рядом знакомый, который может подтвердить место проживания. Она посмотрела на дверь Валерия Петровича.

— Нет.

Оператор предложил подождать наряд у входа. Ника согласилась. Закончила разговор и начала спускаться, но на четвёртой ступеньке в сумке что-то звякнуло.

Напёрсток.

Мать оставила его ей вместе с швейной машинкой и пожеланием не продавать квартиру до тридцати лет. Машинку Ника продала после похорон. Она строчила ночью, хотя вилка лежала на полу. Ника объясняла это напряжёнными нервами: иногда мозг принимает звук холодильника за другое. Покупатель оказался пожилым молчаливым мужчиной и не захотел проверять, работает ли мотор.

Напёрсток был горячим. Ника положила его на ступеньку. На внутренней стороне проступили буквы: «Вспомни, зачем возвращалась».

Она знала этот почерк. Та же наклонная «з», те же упрямые длинные хвосты.

— Мам?

Щиток прогнулся.

Внутри кто-то поставил чашку на блюдце.

Ника поднялась. Приложила ухо к металлу.

— Ты там?

— Никусь, ну что ты стоишь? — сказал голос матери. — Ключ доставай.

Она достала. Руки теперь дрожали так, что связка ударялась о щиток.

— Назови себя, — попросил голос. — Я не вижу через дверь.

Ника открыла рот.

— Не надо.

Мужчина стоял у лифта. Высокий, с мокрыми волосами, в тёмном пальто. Лицо казалось знакомым, но она не могла вспомнить, где его видела. У него не было зонта, сумки, телефона в руках. Просто человек, которому совершенно не требовалось изображать, что он тут случайно.

— Кто вы?

Он смотрел на щиток.

— Лев.

— Это моя квартира.

— Знаю.

— Что с ней?

Мужчина подошёл ближе. У него были серые глаза с тёмным ободком, воспалённая царапина возле брови и очень спокойные руки. Ника заметила руки потому, что свои не могла удержать неподвижно.

— Сейчас назовёте фамилию — она перестанет быть вашей. То, что за дверью, хочет получить подтверждение.

— Вы бредите.

— Возможно. Не называйте всё равно.

Из щитка вздохнули.

— Вероника, не слушай чужих. Я же мать.

Ника перестала дышать.

Мать никогда не звала её Вероникой. В свидетельстве о рождении было написано «Ника». Она раздражалась из-за этого всю школу: учителя пытались исправить имя, секретарша однажды отказалась выписать пропуск. Мать сказала тогда: «Я выбрала тебе имя, а не сокращение».

Лев увидел перемену в её лице.

— Пойдёмте. Здесь недалеко есть человек, который поможет.

— Я вызвала полицию.

— Хорошо. Они увидят щитовую. Вы можете поговорить с ними. Но до полуночи нужно вернуть порог.

— Почему?

— Потом квартира забудет, что вы сегодня собирались домой.

Он протянул руку. Ника на неё не посмотрела.

— Я с вами никуда не пойду.

— Тогда я подожду внизу.

Он убрал руку. Спустился пешком, не вызвав лифт. Ника слышала шаги ещё долго после того, как он исчез из виду.

Из щитка донеслось:

— Всё опять бросишь? Как меня?

Она опустила ключи в карман и пошла вниз.

Наряд приехал через двадцать минут. Один сотрудник проверил документы, другой поднялся с ней наверх. Они были корректны, усталы, хотели разобраться. Щиток от этого не превратился в дверь. Валерий Петрович подтвердил, что женщину видит впервые.

— Вам есть где переночевать? — спросил молодой сотрудник.

Ника вспомнила чужую жёлтую куртку в магазине и ответила:

— Есть.

Она оставила номер для связи. Вышла на улицу.

Лев ждал под аркой. Не курил. Просто стоял, сложив руки, и смотрел на дождь.

Ника остановилась в двух шагах от него.

— Если вы меня тронете, я закричу.

— Договорились.

— И никакой машины.

— Пешком. Три квартала.

Он пошёл рядом, оставив между ними место ещё для одного человека. Ника сжимала в кармане горячий напёрсток. Из пакета пахло мандаринами, и от этого привычного запаха стало совсем невыносимо.

Глава 2 Безболезненно не обещаем

Под виадуком работала одна лампа. В её свете дождь казался белой верёвкой, которую непрерывно разматывали сверху. Дверь бывшей стоматологии открывалась во двор; на стекле осталось слово «Безболезненно», а ниже кто-то написал маркером: «Не обещаем».

Лев остановился перед порогом и постучал.

— У вас нет ключа?

— Есть.

— Тогда…

За дверью загремело что-то металлическое. Женский голос сказал:

— Только не держи кнопку, она заедает. Заходи.

Лев открыл своим ключом.

Ника заметила это противоречие и запомнила. За последний час у неё появились десятки вопросов, а ответы делали всё только менее понятным.

Внутри пахло картоном, дешёвым кофе и кошачьим кормом. На столе стоял сканер, в котором спал кот. Его хвост свисал на кнопку запуска. За столом сидела женщина в спортивной кофте, с седой прядью у левого виска. Она подняла глаза, увидела Нику и перестала перебирать квитанции.

Лев снял пальто.

— Сорок вторая на Пристанской. Началось в девять.

— В десять, — поправила Ника. — В девять я была в магазине.

— В девять адрес начали выводить. Вы заметили позже.

Женщина встала.

— Вера. Руки холодные?

Ника отступила, когда та протянула ладонь.

— Мне нужен телефон зарядить и позвонить. Если вы можете вернуть дверь, расскажите как. Если не можете, я ухожу.

Вера взяла с полки провод. Положила на стол, указала на розетку.

— Телефон здесь. Туалет в конце коридора. Вода в чайнике чистая. Уйти можно в любой момент. Я не люблю, когда на меня орут, поэтому постараюсь объяснять быстрее.

От этой сухой обыкновенной фразы Ника немного пришла в себя.

Она подключила телефон. Батарея показывала сорок процентов. Заряжать его было незачем, но действие помогало не стоять среди комнаты со своей пропавшей жизнью в руках.

Вера принесла полотенце.

— Манжеты мокрые. Снимай куртку. Замёрзнешь.

— Вы знали мою мать?

Женщина помедлила.

— Да.

— Почему тогда не были на похоронах?

— Была. Стояла у забора. Ты была с сестрой и мужчиной в синем плаще. Он всё время отвечал на звонки.

Ника вспомнила бывшего мужа. Плащ был его любимым, дорогим. Через полгода после похорон они расстались; он говорил, что она перестала позволять ему быть рядом. В одном он был прав: Ника действительно всё чаще просила его уйти из комнаты, потому что он хотел помогать быстрее, чем она могла перестать горевать.

— Могли подойти.

— Могла.

Вера не объяснила, почему не подошла. Ника увидела, как Лев отвёл взгляд, и решила вернуться к этому позже.

За стеной скрипнуло. Ника вздрогнула.

— Это кот? — спросила она, хотя кот лежал перед ней.

— Это у нас комната по старому адресу, — ответила Вера. — Сегодня беспокойная. Лев, посмотри, что там.

Он ушёл в коридор. На стене возле двери висело круглое зеркало. Ника увидела в нём своё лицо, открытую дверь и пустое пространство там, где секунду назад стоял мужчина.

Она подошла к зеркалу. Повернула его вправо. В коридоре Лев остановился, оглянулся.

В зеркале не появился.

Ника поставила зеркало на место очень осторожно.

— Что он такое?

— Он сам расскажет.

— А вы?

Вера села.

— Бухгалтер по образованию. Ведьма по наследству. Плохая хозяйка, если судить по этому кабинету.

Ника ждала, что женщина улыбнётся. Но Вера просто смотрела на неё.

— У меня квартира пропала. Не значит, что я готова слушать всё подряд.

— Понимаю. Могу сказать «оператор нестандартного адресного восстановления». Но тогда придётся долго притворяться, что мы про другое.

Вера пододвинула тетрадь. Толстую, в клетку, с коричневой обложкой. На первом листе стояла дата; под датой — несколько зачёркнутых имён.

Ткань на корешке показалась знакомой. Ника когда-то закрывала такой обложкой школьный дневник Аси. Больше нигде этот рисунок ей не попадался: мать приносила домой отрезы, с которыми не знала, что делать, и использовала на всё подряд. Ника спросила, была ли тетрадь материнской. Вера ответила, что Марина оставила её здесь. После этого Ника больше не захотела отказываться от бумаги только потому, что не понимает, зачем писать.

— Мы называем домом место, в которое собираемся вернуться. У большинства людей это просто слова. Для некоторых — обещание с весом. Твоя мать умела работать с такими обещаниями.

— Она оформляла планы зданий.

— Да.

— И ругалась, когда планы не совпадали.

— Именно.

Вера достала из ящика план небольшого дома и положила под настольную лампу.

— Вот лестница, вот три квартиры. В реальности квартир четыре. Четвёртая существует, пока кто-нибудь помнит, зачем туда ходил. Умерла последняя хозяйка — квартира стала исчезать. Я удержала её, потому что туда каждый вечер приходит кот. У него есть цель. Люди не единственные, кто возвращается.

Ника посмотрела на спящего кота.

— Это его квартира?

— Нет. Этот чужие занимает.

Вера прикрыла план и подвинула тетрадь ещё ближе.

— Напиши свою. Какой звук у двери, что не доделала, какую вещь не можешь выбросить. Нужен не перечень мебели. Нужно понять, для чего ты собиралась туда сегодня.

— Есть суп.

— Хорошее начало.

— И позвонить сестре.

Вера не отвела глаза. Но карандаш у неё в руке остановился.

— Она исчезла, — сказала Ника. — Ася. Шесть месяцев назад. Вы были на похоронах, вы её видели. Может, вы ещё что-то знаете?

Из коридора вернулся Лев. Поставил на стол лампу с треснувшим абажуром. Она работала, хотя провода не было.

— Видел после похорон, — сказал он.

Ника поднялась.

— Когда?

— В апреле. Перед тем, как она пропала.

— Где?

— Здесь.

Ника посмотрела на Веру. Женщина сидела, упершись ладонями в стол.

— И никто из вас не подумал позвонить? Вы объявления видели? Там мой номер. Я раздавала их по всему городу.

— Видел, — сказал Лев. — Потом номер становился другим. Я выходил к вашему дому и приходил к вокзалу. Вера отправляла письма, они…

— Не надо. Сейчас не надо.

Ника взяла куртку. Телефон оторвался от провода и ударился о край стола. Она не подняла его сразу: больше всего боялась, что заплачет перед ними.

Лев отошёл от двери, освобождая проход.

Вера сказала:

— Ты можешь злиться. И можешь уйти. Но квартира ещё держит твой вечер. Через час будет сложнее. Сестру мы за час не вернём. Дом — попробуем.

— Вы думаете, что можете купить меня моей квартирой?

— Нет. Думаю, что тебе сегодня нужно где-то спать. Ты не обязана для этого простить нас.

Лев поднял телефон и положил экраном вниз.

Ника смотрела на его руку. Никакого прикосновения, никакого «успокойтесь», никакой попытки занять собой место между нею и дверью.

Она сняла куртку.

Села. Написала: «На кухне треснутое окно. Во время дождя стекло поёт».

Следующая строчка вышла кривой: «Под кроватью лежит коробка с вещами сестры. Я не разобрала её, потому что это её вещи».

Вера читала через плечо, не касаясь Ники. Когда дошла до коробки, тихо выдохнула.

Лев стоял возле раковины. Под его ногами собиралась вода с мокрых ботинок. Ника вдруг заметила, что за всё время он ни разу не попытался согреться.

— Вам не холодно?

Он посмотрел на неё.

— Нет.

— А мне холодно. Можно чай?

Вера сразу встала к чайнику. Такой быстрый, почти благодарный жест: наконец просьба, на которую можно ответить без чужой тайны.

Ника написала ещё две страницы. Потом Вера принесла катушку нити, мел и старый железнодорожный билет.

— Это мамины вещи?

— Нить моя. Билет купил человек, который доехал, — ответила Вера. — У него есть законченный путь. Я использовала его несколько раз. Сегодня дадим тебе.

— Почему вы не идёте сама?

Женщина посмотрела на план дома с лишней квартирой.

— Потому что если я выйду сейчас, один дом забудет, куда возвращался кот.

Ника не спросила, почему дом зависит от неё целиком. Вера и сама выглядела так, словно этот вопрос давно задавала.

У порога Лев задержался.

— Вы всё ещё хотите, чтобы я шёл рядом?

Ника посмотрела в ночь. До полуночи оставалось сорок две минуты.

— Пока да. Но про сестру мы не закончили.

— Знаю.

Дождь стал тише. Впервые за вечер Ника позволила ему понести пакет с мандаринами.

Глава 3 Сорок вторая

На обратном пути Лев объяснил, что ему понадобится приглашение.

— Для чего?

— Чтобы войти в квартиру.

— Сначала её нужно найти.

— Да.

Он говорил так, будто в этом порядке не было ничего странного. У продуктового магазина остановился и поставил пакет на сухую часть бордюра.

— Я не человек, Ника. Лучше вы узнаете сейчас.

Она подняла на него глаза. Зеркало в стоматологии по-прежнему стояло между ними, хотя осталось за три квартала отсюда.

— Вампир?

Он кивнул.

В голове не появилось ни одного нового разумного объяснения. Ника попробовала вернуться к старым: розыгрыш, психоз, непонятный газ из щитовой. Никакое из них не объясняло одновременно Веру, зеркало, пропавшую квартиру и человека, который по крайней мере не пытался выдавать всё это за нормальное.

— Я могу войти сама?

— Можете. Я буду держать возвращение снаружи.

— Снаружи безопаснее?

— Для меня — да.

— Тогда зачем вам приглашение?

Он посмотрел на неё почти с раздражением.

— Если там что-нибудь останется, вы можете не справиться одна. Но я не стану получать доступ только потому, что вы не знали, кому его даёте.

— Вы можете заставить меня захотеть?

— Нет.

— А убедить, что я сама пригласила, когда не приглашала?

Лев задержался с ответом.

— Есть способы повредить память. Я знаю некоторые. Пользоваться ими не собираюсь. Но если бы собирался, сказал бы ровно то же самое.

Ника сжала тетрадь под курткой. В этом ответе ей не понравилось всё, кроме того, что она не смогла сразу в него поверить.

— Нужен какой-то знак. Чтобы я могла выгнать вас.

— Отзовите приглашение вслух. В присутствии другого свидетеля или у своего порога. Слова будут действовать.

— Даже если вы не захотите?

— Особенно тогда.

Они дошли до дома. У входа стояла девушка с собакой. Собака зарычала на Льва, девушка дёрнула поводок и извинилась. Он отступил, дав им пройти. Ника вдруг подумала: если всю жизнь тебя чувствуют именно так, наверняка привыкаешь уступать место ещё до рычания.

На седьмом этаже появилась лужа.

Она растекалась от щитка. В ней лежал Никин коврик — тот самый, который должен был остаться внутри квартиры. Слово «Дом» на коврике перевернулось задом наперёд.

Лев опустился на колено.

— Не становитесь на него.

— Что это?

— Ваш порог выходит наружу. Не успеет найти вас — возьмёт того, кто окажется первым.

Ника отступила от лужи. Вспомнила Валерия Петровича и его трость. Как он выходит по ночам к мусоропроводу, потому что не хочет занимать ванную пакетом до утра.

— Он может забрать соседа?

— Может.

Сердце ударило так сильно, что заболели зубы. Теперь она не могла просто уйти и перестать верить.

Ника достала мел. Намочила палец в луже, чтобы проверить, настоящая ли вода. Вода была холодной и пахла железом.

Лев поймал её руку за запястье. Слишком быстро: она не успела увидеть движение.

Ника дёрнулась.

Он сразу отпустил.

— Простите. Не опускайте туда руки. То, что внутри, ищет, с кого начать.

— Тогда говорите заранее.

Он кивнул. Положил пакет возле лестницы и встал сбоку.

Ника открыла тетрадь.

— На кухне треснутое окно.

Мел оставил на щитке первую линию. Там, где прошёл белый след, возникло потемневшее дерево. Дверная коробка выглядела старее, чем час назад, но царапина от замены замка была на месте.

— На батарее сохнет водолазка. Я собиралась снять её завтра утром.

Следующий угол появился под пальцем.

Из металла донёсся стук. Не звон чашки. Короткий глухой удар, словно изнутри проверяли, насколько крепка преграда.

— Не отвечайте ему, — сказал Лев.

— Не отвечаю.

— Я знаю. Просто заранее.

Она неожиданно фыркнула. Смех вышел плохим, неровным, но дал ещё один вдох.

— Под кроватью коробка с вещами сестры. Я оставила её там до возвращения Аси.

Щиток почернел. На нём появился прямоугольник двери. Знакомая ручка опустилась сама.

— Лев, я разрешаю тебе войти вместе со мной до рассвета. Дальше — нет.

— Понял.

Он подошёл ближе. Когда дверь открылась, положил ладонь на косяк и остался неподвижен, словно придерживал что-то гораздо более тяжёлое, чем дерево.

Ника шагнула внутрь.

В квартире было тепло. Пахло супом, сухой одеждой и пылью от радиатора. Всё стояло на месте — кроме стульев. Их развернули лицом к стенам. В прихожей горел свет, хотя Ника утром выключила его.

— Мои ботинки, — сказала она глупо.

Одна пара стояла возле обувницы, другая лежала на коврике. Здесь было достаточно простых узнаваемых вещей, чтобы она захотела бросить тетрадь и просто остаться.

Лев всё ещё держал косяк.

— Посмотрите на запасной ключ.

Стакан на комоде потемнел. Из него росло белое дерево.

Ветки тянулись к потолку, покрытые бумажными бирками. Они шевелились без сквозняка. На одной Ника прочла собственную дату рождения. На другой — фамилию Валерия Петровича.

За деревом стояла мать.

Не прозрачная. Не страшная. В старом зелёном халате с оторванной пуговицей. Левой рукой придерживала пояс, как всегда, когда хотелось поправить что-нибудь по дому, не переодеваясь. Правая лежала на стакане.

Ника забыла обо всём, что поняла у щитка.

— Мам.

Та улыбнулась.

Ника шагнула вперёд. Ещё один шаг — и можно было коснуться плеча. Задать вопрос, который она не успела задать в больнице, потому что ждала лучшего дня. Сказать, что Ася потерялась. Попросить забрать хоть часть страха.

Лев произнёс её имя.

Очень тихо. Этого не хватило, чтобы остановить ноги, но хватило, чтобы она услышала ещё один звук: бумажное шуршание там, где мать должна была вдохнуть.

— Почему у тебя левая рука? — спросила Ника.

Мать посмотрела вниз.

Пояс она всегда придерживала правой. Левая после перелома болела, и в последние годы мать берегла её даже во сне.

— Всё прошло, Никусь. Не надо теперь проверять каждую мелочь.

Ника почувствовала злость. Противную, спасительную.

— Ты бы никогда этого не сказала.

На лице матери осталось то же выражение, только глаза сделались плоскими.

— Назови себя, и сможем поговорить.

Лев оторвал ладонь от косяка и схватил дерево за ствол. Квартира дрогнула. Его кожа зашипела, запахло горелой тканью.

Мать исчезла.

Ника не увидела, как. Просто в следующую секунду перед ней было дерево, а не женщина, и она начала рыться в ящике за ножом.

Белый корень обвился вокруг ручки входной двери. Другой полз по полу к её ботинку.

Она ударила ножом. Лезвие прошло сквозь корень и застряло в линолеуме.

— Не рубите, — выдохнул Лев. — Закончите порог.

— Чем?

Он не ответил. Из его ладони вытягивалась бумажная полоска. На ней появилось имя: «Павел Рудин».

Ника вспомнила катушку.

Напёрсток лежал в кармане рядом с ней. Когда она надела его, в руке оказалась игла. Такое уже не могло удивить сильнее, чем мать, которая дышала бумагой.

Ника опустилась перед дверью. Мать учила её зашивать разорванную ткань: не стягивать края силой, а находить, где они раньше соединялись. Иначе шов разойдётся сразу, как вещь наденут.

У двери была трещина. Ника помнила её с переезда. Помнила, что каждый раз собиралась залить герметиком и откладывала.

Она прошила трещину. Игла вошла в бетон без звука. Нить стала тёплой, влажной, живой под пальцами.

Белый корень коснулся её запястья. Сразу исчезло воспоминание о том, где лежит паспорт.

Ника не стала искать его мысленно. Сделала второй стежок.

— Я пришла домой сегодня. Мне есть зачем остаться.

За спиной что-то хрустнуло. Лев вскрикнул.

Она хотела обернуться. Знала, что если обернётся, рука дрогнет. Сделала третий стежок, четвёртый, завязала узел способом, которому мать учила её на старой простыне.

— Ключ мой. Порог мой. Я не разрешаю вам входить.

Дверь захлопнулась.

Белое дерево рухнуло внутрь стакана. Не складывая веток, не ломаясь — как если бы глубины у стакана оказалось больше, чем у квартиры.

Лев сел на пол.

Ника повернулась к нему. У неё дрожали губы, и она никак не могла выдавить вопрос. Вместо вопроса получилось:

— Паспорт в синей папке. Я вспомнила.

Он поднял на неё глаза.

— Хорошо.

В центре его ладони лежал бумажный лепесток. По краям раны темнела кровь.

Ника прижала к ней полотенце. Оно стало красным. Это простое изменение цвета испугало её сильнее исчезнувшего дерева: сейчас человек рядом с ней терял что-то настоящее, и она могла не суметь остановить.

— Вам нужен врач?

— Нет. Пинцет. Если есть.

— Есть.

Она встала, сделала шаг и ударилась о стену плечом: голова кружилась. В ванной нашла аптечку. Пальцы плохо слушались, пинцет выскользнул и звякнул в раковине.

Когда Ника вернулась, Лев сидел, закрыв глаза. Полотенце держал другой рукой.

— Я могу посмотреть?

Он кивнул.

Она села напротив. Коснулась края лепестка пинцетом. Лев дёрнулся так резко, что Ника отдёрнула руку.

— Больно?

— Да. Но вытаскивайте.

— Не смотрите на меня, пока я это делаю.

Он отвернулся.

Ника вытащила лепесток целиком. Имя на нём на секунду стало ярким, потом потускнело. Под именем была дата: 1931.

— Кто это?

— Слесарь. Один из тех, кого я помню.

— Он был внутри дерева?

— Дерево хотело, чтобы был.

Она положила лепесток на тарелку и промыла рану. От привычной последовательности действий руки постепенно перестали дрожать.

Только тогда Ника заметила, что запасной ключ снова лежит в стакане. Пакет с мандаринами остался за дверью. Лев принёс его до квартиры, а войти пришлось без него.

Она открыла дверь ровно настолько, чтобы забрать пакет. Не посмотрела в щитовую напротив. Никакой щитовой там вчера не было, но сегодня она не собиралась проверять и её.

Когда дверь снова закрылась, кухонное стекло запело под дождём.

Ника опустилась на пол возле Льва. Сжала тетрадь обеими руками.

Она вернулась домой.

Только теперь знала, что домой тоже можно вернуться не до конца.

Глава 4 Имя под кожей

До рассвета Ника не легла.

Сначала проверяла комнаты. Потом звонила Вере. Потом сидела на кухне с нетронутым супом и слушала, как Лев из ванной объясняет ей, что солнце пока не взошло и дверь можно держать открытой.

— Я не запираю вас, — сказала она.

— Понимаю. Но вы третий раз спрашиваете, нужен ли мне ключ от ванной.

Она посмотрела на ключ в руке. Действительно спрашивала.

Вера приехала в начале шестого. Принесла хлеб, непрозрачный контейнер и толстый шарф, хотя Ника уже была в своей квартире и могла взять какой угодно шарф из шкафа.

— На случай, если решишь выйти, — объяснила женщина.

Контейнер она отдала Льву.

Ника спросила, что там. Он открыл крышку: пакет с тёмной жидкостью. Внутри пакета не было ничего, что помогало бы думать о соке.

— Кровь, — сказал он. — Донорская. От человека, который знает, кому сдаёт.

Ника посмотрела на Веру.

— Не моя, — ответила та. — Я на лекарствах. И платим ему мы, а не больница.

— Если вам её не хватит?

Лев положил пакет обратно.

— Тогда буду слабее. Это не обязывает тебя помогать. И не делает нападение необходимостью.

Он впервые сказал ей «ты» без замеченной ею оговорки. Ника услышала это, но не поправила: вчерашнее «вы» стало бы теперь звучать ещё более странно.

Вера попросила напёрсток. Повертела у окна, посчитала маленькие тёмные точки по ободку.

— Двадцать три минуты.

— До чего?

— Столько заплатила за шов.

Ника ждала продолжения.

— Из своего ещё не прожитого времени, — сказала Вера. — Маленький шов берёт мало. Большой — больше. Часть взял билет. Твоя мать приготовила инструмент, чтобы он не потянул всё сразу.

Ника посмотрела на ладонь. Вчера напёрсток оставил на пальце красный круг. Сейчас круг был бледным.

— Я умру на двадцать три минуты раньше?

— Если сравнивать с будущим без этого шва, да. Мы не знаем дату заранее. Но можем знать расход.

— А если бы я не закрыла дверь?

Вера не ответила.

— Сосед? — спросила Ника.

— Или ты. Или кто-нибудь, кому было бы зачем сюда зайти.

Из коридора донёсся стук.

Ника застыла.

— Это не оттуда, — сказал Лев из ванной.

За дверью оказался Валерий Петрович с половиной батона. В пальто поверх домашнего свитера, с тростью под мышкой. Кот остался за его ногами и пытался рассмотреть прихожую.

— Я думал, ты вечером зайдёшь. Купил сам, — сказал старик. — Но тебе половину оставил. У тебя же всё время работа.

Ника смотрела на его лицо.

— Вы меня знаете?

— Ну, пока не до такой степени плохо соображаю.

Она обняла его. Не подумав, что он держит батон и трость. Старик покачнулся, поймал равновесие и тихо погладил её по спине.

— Асю нашли?

Ника закрыла глаза.

— Нет.

— Ничего. Найдут. Ты хлеб возьми.

Когда он ушёл, Ника долго стояла возле двери.

Лев не сказал ни слова. Вера тоже. Впервые Ника была благодарна им обоим именно за молчание.

На кухне она поставила суп перед Верой. Той не нужно было напоминать про соль: она достала солонку и добавила себе сама.

— Мама так умела? — спросила Ника.

— Лучше.

— Почему она не научила меня?

Вера медленно положила ложку.

— Считала, что сможет закончить всё сама. И ты не будешь нужна.

— Для чего не нужна?

— Для того, на что тратила себя.

Ника вспомнила последнюю зиму матери. Как та спала сидя, объясняя, что лёжа тяжело дышать. Как отказывалась от больницы. Как однажды просила привезти не лекарство, а старый план дома с отметкой у подвала.

— Она умерла из-за этого?

— Она была больна. И отдавала годы. Одно не отменяет другое.

Ника оттолкнула чашку. Если бы мать была жива, она сейчас кричала бы на неё. Не о магии, не о странных долгах — о том, что они с Асей сидели на кухне и искали деньги на обследование, пока мать считала свою жизнь расходным материалом для неизвестных им людей.

Кричать было не на кого.

Вера ушла после семи. Лев остался в ванной, потому что наружные окна уже светились. Его приглашение должно было закончиться с рассветом.

Ника подошла к двери.

— Можно продлить?

Он поднял глаза.

— Да. Но ты не обязана.

— Я понимаю. Разрешаю остаться до сегодняшнего заката. В ванной можно, на кухне — если свет не мешает. В мою комнату без меня не входи.

— Хорошо.

Она поставила перед ним стул. На рукаве его рубашки осталась кровь; под рубашкой кожа была бледной и совершенно обыкновенной. Ника отвела взгляд от места, где расстегнулась верхняя пуговица.

— Мне нужно на работу, — сказала она. — Ты можешь помочь составить, что говорить, если дверь опять…

— Сначала поспи.

Она ощетинилась.

— Мне не нужен ещё один человек, который будет объяснять, что мне сначала.

Лев поднял здоровую ладонь.

— Извини. Тогда отвечу на вопрос. Если исчезнет звонок — не называй фамилию у двери. Открой тетрадь. Звони Вере. В одиночку второй такой шов лучше не начинать.

Ника кивнула.

Постояла ещё секунду и села на крышку стиральной машины напротив него. Теперь между их коленями было меньше полуметра. Вера оставила в ванной ту самую лампу без провода; её тёплый свет делал Льва почти живым, если это слово вообще теперь что-нибудь объясняло.

— Про Асю.

— Давай.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист. Передал ей. На листе Ася нарисовала дом, рядом — две стрелки, направленные в разные стороны. Внизу написала: «Если он помнит, где был вход, почему не знает, где выход?»

— Она принесла это в апреле, — сказал Лев. — Спрашивала о вашей матери. Я сказал, что мать работала с адресами, и что ей стоит поговорить с Верой. Потом она захотела идти в фонд. Я просил подождать, дать мне время проверить.

— Не дала?

— Не дала.

— Потому что ты ничего не объяснил?

Лев посмотрел на её руку с рисунком.

— Отчасти. Считал, что защищаю её, если не расскажу всё сразу.

— А теперь считаешь?

— Что она имеет право злиться. Если найдём, скажу ей сам.

Ника перевернула лист. Сзади остался след от фломастера: Ася рисовала с другой стороны слишком сильно. В углу было пятно, похожее на кофе.

Этот лист был ближе к сестре, чем шесть месяцев чужих уверенных предположений о том, куда могла уйти взрослая девушка.

— Он настоящий?

— Да.

— Можно забрать?

Лев чуть нахмурился.

— Я для этого и дал.

Ника сложила лист очень ровно. Положила в тетрадь. Руки опять дрожали.

— Если тебе нужны деньги за вчерашнее, скажи сейчас.

— Нет.

— Тогда что тебе нужно?

Он не ответил сразу. За стеной щёлкнула труба, по коридору прошёл кот, которого, оказывается, Валерий Петрович всё-таки не удержал у двери.

— Пока — не забыть тебя, — сказал Лев. — И чтобы ты не забывала, что у тебя есть дом. Иногда после такого люди уходят сами.

Она подняла глаза.

— А потом?

— Потом поговорим, когда ты выспишься.

В этом было уклонение. Ника его услышала. Но уклонение не делало недействительным лист Аси и рану на его ладони.

Она ушла в комнату и наконец переоделась. Водолазку на батарее трогать не стала: пусть сохнет. Прежде чем лечь, убедилась, что дверь в ванную открыта и из неё видно полоску лампового света.

Будильник она поставила на одиннадцать.

А когда проснулась, первым делом открыла тетрадь. Рисунок Аси никуда не исчез.

Глава 5 Модуль М17

На работе Нику ждали двенадцать непрочитанных сообщений и заявка, которая не могла существовать.

«Протечка стояка. Пристанская, 14. Квартира 42».

Заявка пришла в половине десятого вечера. В то время Ника выбирала мандарины, а квартира уже превращалась в щитовую.

— Ты заболела? — спросила начальница.

Ника покачала головой.

— Не спала.

— Вижу. Ладно, разберись с дублями и иди домой. Только отметь, что была.

Раньше такое сочувствие заставляло Нику чувствовать благодарность. Теперь было неудобно: в её мире остались люди, которым достаточно простого «не спала», чтобы не лезть дальше. А дома в ванной сидел человек, у которого всякое объяснение открывало новую дверь без ручки.

Она сняла куртку. Открыла журнал изменений.

В девять восемнадцать сорок вторую квартиру перевели в техническое помещение. В девять тридцать две удалили сведения о собственнике. В девять сорок адрес исчез из справочника. Все операции выполнил сотрудник М17.

Сегодня в шесть ноль две квартира вернулась. Коды отмены были пустыми.

Ника сделала распечатку.

Принтер проглотил лист, зажужжал и остановился. Она открыла лоток. Бумага внутри была белой, только в правом углу стоял маленький номер страницы.

Ника посмотрела на монитор. Все строки были на месте.

Она взяла ручку и переписала изменения. На третьей строке цифра восемнадцать побледнела. Ника прибавила рядом: «В это время я стояла в магазине у молока». Цифры снова стали чёткими.

Она дописала к каждой строке, что делала сама. Магазин. Лестница. Полиция. Чай у Веры. Кровь на полотенце.

Потом прикрыла лист вторым и отнесла Диме.

Его кабинет был комнатой, в которую свалили всё, что жалко выбросить. На старых системных блоках лежали коробки с кабелями, у стены стоял неисправный кондиционер, а возле клавиатуры — единственная вещь с очевидным хозяином: большая кружка с надписью «Не трогай».

— Если это снова про электронную подпись, я уже писал объяснение, — сказал он.

— Мне нужно узнать, кто М17.

Он протянул руку. Ника положила перед ним лист, но не выпустила край.

— Внизу личные записи. Не читай.

— Теперь буду пытаться не читать.

— Попытайся хорошо.

Дима просмотрел строки. Его лицо изменилось на коде удаления собственника.

— Откуда это?

— Из нашей базы.

— Этой операции там нет.

— Была десять минут назад.

Он развернул монитор. В журнале между девятью семнадцатью и девятью девятнадцатью стояло пустое место. Дима показал на него курсором.

— Я такие дыры видел. Думал, сбой при переносе.

— М17?

— Модуль. Его никто не включает вручную. Запускается от «Контура», потом рассылает изменения дальше. Фонд «Верный берег» дал доступ по программе безопасности. Мне сказали подключить канал и не трогать вычисления.

Ника смотрела на пустое место между минутами.

— У меня вчера пропала квартира.

Дима поднял глаза.

— Я сейчас не шучу, — сказала она.

— Понимаю. Ты вообще редко шутишь.

Она рассказала про дверь. Про документы и Валерия Петровича. Про возвращение сказала только, что это удалось. Дима не спросил как. Достал из ящика бумагу.

— У меня мать вчера решила, что я живу в общаге. Семь лет не живу. Договор на комнату сохранился в почте, я распечатал, чтобы доказать. Утром стал чистым. Смотри.

На бумаге была подпись Димы. Над ней — ничего.

— Я думал, мама начинает забывать. Потом вспомнил эти дыры. Не стал ей говорить: она и так испугалась, что я на неё кричу. А я не кричал.

Он провёл ладонью по лицу.

— Ладно. Что мы можем проверить без нарушения половины инструкций?

Они открыли карту помещений. Серые квадраты лежали возле реки, вокзала и старого перехода. Один стоял поверх Асиной комнаты. Ника удержалась за край стола.

Дима заметил.

— Это что?

— Она здесь жила.

Он перестал вертеть ручку.

— Сохраним отдельно. Давай нарисуем. Не экспортируем. Нарисуем руками и подпишем, что ты сама знаешь об этих местах.

В половине четвёртого начальница заглянула к ним. Спросила, почему Ника ещё не ушла. Дима ответил, что проверяют задвоение адресов.

— Это теперь подрядчик делает. Не путайте людям работу, — сказала начальница.

Она ушла. Дима выключил монитор.

— Больше из базы не полезем. Найду открытые планы фонда. На них хотя бы можно смотреть без служебного доступа.

Ника взяла карту. Обнаружила на краю ещё один адрес, не серый: «Платформа 3». В справочнике он значился складом инвентаря, но на рисунке оказался в реке.

Телефон завибрировал.

Яна Круглова, журналистка из городского сетевого издания. В мае она написала про исчезновение Аси заметку. Потом звонила ещё два раза. Ника злилась, что такие звонки возвращают её в начало, где нужно заново объяснять, какая была куртка, когда видели последний раз, почему уверена, что сестра не просто уехала.

Сейчас она ответила.

— Я не о подробностях, — сказала Яна. — Мне вчера отправили ваше объявление. Сказали, что видели девушку на внутреннем мероприятии фонда. Фото нет. Пока это не основание писать. Но я хотела, чтобы вы знали.

Ника села.

— Фонд «Верный берег»?

— Да. Вы тоже что-то слышали?

— Да.

Яна помолчала.

— Я завтра к ним иду. Презентация нового проекта. Могу взять помощника. Вам не советую идти одной, если у вас личные претензии. Там охрана.

— У меня не претензии. У меня сестра.

— Тогда тем более.

Они договорились встретиться утром возле редакции. Ника закончила разговор и обнаружила, что Дима наблюдает за ней.

— Что?

— Ты изменилась с утра.

— В смысле?

— Утром ты выглядела так, будто ждёшь, пока тебе объяснят, что случилось. Сейчас — будто уже знаешь, куда идти.

Ника посмотрела на рисунок, спрятанный в тетради. Две стрелки, направленные в разные стороны.

— Не уверена, что это хорошо.

— Я тоже. Поэтому скажи кому-нибудь, когда пойдёшь.

Он написал на отдельном листе свой адрес и мамин номер. Ника вложила лист к карте. Взяла со стола его кружку и подвинула ближе к клавиатуре.

— Не трогай, — сказал Дима автоматически.

Она впервые за день улыбнулась.

Глава 6 Третья платформа

На вокзал они поехали в пятницу вечером. Вера сама позвонила, прежде чем Ника успела рассказать про карту.

— Есть ребёнок. Третья платформа. У меня соседка сегодня смотрела от берега — увидела рюкзак без человека. Обычно это поздно, но для ребёнка иногда остаётся больше связи.

— Почему ты не идёшь?

— Порог той комнаты всё ещё на мне. Передать до ночи не успею. Лев может держать свидетеля, а ты уже умеешь делать первый шов. Не хочешь — найдём другого.

Ника прижала к уху телефон. Через кухонное окно было видно, как соседский мальчик пытается протащить в подъезд велосипед с цепью, упавшей под колесо. Сегодня она весь день хотела, чтобы кто-нибудь показал ей, где Ася. Где ребёнок — уже показали.

— Я поеду.

Лев ждал у входа. Приглашение закончилось на закате, и он вышел, пока Ника принимала душ. Это показалось ей одновременно деликатным и раздражающим: она хотела хотя бы знать, когда он уходит.

— Мог сказать, — бросила она.

— Ты была в ванной.

— Можно через дверь.

Он кивнул.

— В следующий раз скажу.

Так просто, без выяснения, имела ли она право требовать. Ника не знала, как спорить с человеком, который иногда не считал спор нужным.

Вокзал был закрыт на ремонт. Два года обещали открыть к навигации и два года меняли сроки на баннере. Под навесом пахло сырой фанерой. Дальше стояла решётка с цепью, за которой начинались платформы.

Лев указал на свободный проём сбоку.

— Здесь дверь для персонала. Раньше.

— Раньше когда?

— В восемьдесят втором ещё была.

— Можно не подбирать ответы, от которых мне хочется снова вызвать полицию?

— Могу придумать поновее. Но не хочу.

Он взялся за край сетки, и Ника пролезла в проём. Сетка царапнула запястье. Кровь выступила сразу, яркая на холодной коже.

Лев отвёл голову.

Ника заметила и остановилась.

— Это проблема?

— Для тебя — нет. Промой, когда выйдем. Железо старое.

Она достала салфетку. Прижала к ранке. Он не смотрел на её руку, и это заставило почувствовать не защищённость, а странную острую неловкость. Тело рядом с ним вдруг оказалось не только способом идти и держать иглу. Она не знала, хочет ли нравиться ему в том смысле, в котором он мог чувствовать кровь.

На третьей платформе было темно.

Девочка сидела у перил. В руках держала телефон, рядом — рюкзак с пластмассовыми ушами. Глядя издалека, Ника действительно видела только рюкзак. Человеческая фигура возникла, когда она подумала, кто мог его носить.

— Привет.

Девочка не подняла головы.

— Мама сказала здесь ждать.

Ника села рядом, не загораживая дорогу.

— Я не прошу тебя уходить. Как зовут?

Та задумалась.

— Соня. Так было.

— Когда?

— Раньше.

Лев остановился у края платформы. Вода внизу была чёрной, но не отражала фонарей. Ника увидела, как он медленно согнул пальцы здоровой руки.

— Где мама? — спросила она.

Девочка показала сообщение: «Жди на третьей. Куплю воды и вернусь». Три дня назад.

— Она ушла туда, — Соня указала на реку. — Там был киоск. Я видела. Потом ничего нет. Я звала. Никто не слышит. Вы слышите?

— Слышу.

Соня впервые посмотрела ей в лицо.

— Тогда почему вы не сразу пришли?

Ника не нашла ответа. Хотелось сказать, что никто не знал, что пытались, что всё будет хорошо. Девочка уже три дня ждала простого действия, и красивые слова только добавили бы к ожиданию.

— Не знала, что ты здесь. Теперь знаю. Попробую найти маму.

Она достала билет. Приложила к перилам. На миг в реке возникла жёлтая линия, но тут же распалась.

Лев присел возле них.

— Её путь ещё не закончен. Нужно вспомнить, куда собирались вместе.

Соня пожала плечами.

— Домой. С выставки. У меня робот сломался, мама сказала, дома посмотрит.

Она открыла рюкзак. Внутри лежал маленький робот из конструктора. Одна нога была прикручена не к той детали, поэтому игрушка стояла с наклоном.

Ника взяла его — после кивка девочки. Узнала модель: соседский мальчик собирал такую на кухне у Валерия Петровича, пока мать работала вечером.

— Можно я поправлю, если получится? Ты будешь смотреть.

Соня пододвинулась.

Ника сняла деталь, переставила и нажала кнопку. Робот проснулся, поднял руку и сказал металлическим голосом: «Возвращение в исходную точку».

Соня дёрнулась.

— Он раньше так не говорил.

— Не слушай слова, — сказал Лев. — Смотри, что ты с ним хотела делать дома.

Ника почувствовала, как билет под ладонью нагревается. На другом берегу возник огонёк киоска. Между платформой и огоньком — мост.

Лев выпрямился.

— Я пойду первым.