Читать книгу: «Туман над Тунгуской»

Пролог

ПРОЛОГ

Часть первая

АРТЁМ СЕВЕРОВ

Тула — Рязань. 1966–1988

Артём Северов родился в феврале 1966 года в Туле — городе, где оружие делали так же привычно, как пекли хлеб. Его отец, Иван Северов, двадцать два года отстоял у станка на оружейном заводе; мать, Зинаида, работала в заводской столовой. Семья была правильная, советская, без лишних разговоров. Трёхкомнатная хрущёвка на Октябрьской, огород у тёщи в Ясной Поляне, вечно включонный телевизор «Рекорд» и обязательная подписка на журнал «Огонёк». Жили как все.

Отец был немногословен. Однажды, когда Артёму исполнилось десять, он наткнулся в комоде на коробку с медалями — «За боевые заслуги», «За отвагу» и другие, потемневшие от времени.

— Пап, это твои? — спросил мальчик.

Отец погладил его по голове, глядя куда-то сквозь стены, словно вспоминая нечто тяжёлое и тревожное. Молча убрал коробку на место.

— Мои, сынок. Было и прошло, — бросил он и вышел на кухню курить. К этому разговору они больше не возвращались.

Артём рос крепким и беспокойным. В школе учился средне — не от нехватки ума, а от скуки. Зато в секции самбо дошёл до первого разряда, а в лыжных гонках выступал за область. Читал запоем: Пикуль, Симонов, Бондарев. Война в его воображении казалась красивой и честной. Жизнь ещё не успела объяснить ему, что это далеко не так.

В восемнадцать лет он подал документы в Рязанское высшее воздушно-десантное училище. Отец не отговаривал. Лишь на вокзале, провожая, коротко бросил:

— Знай сын, в десанте слабаков не держат.

Они не обнялись — просто крепко пожали друг другу руки, по своему, по-северовски. Больше увидется им не довелось: отец умер от инфаркта, когда Артём заканчивал третий курс.

Рязань встретила Артёма плацем, рёвом старшин и бесконечными упражнениями на перекладине, брусьях и других не мене увлекательных спортивных снарядах. В восьмидесятые это место было особенным: сюда шли те, кто хотел быть первым, кто искал, где труднее. Четыре года изнуряющей тактической выучки, прыжки с Ан-2 и Ан-26, двадцатикилометровые марш-броски с полной выкладкой, рукопашный бой. Курсанты носили простую «хэбэшку», зимой — шинели. Голубой берет надевали только по праздникам и на парады: он был символом, а не повседневностью.

В июне 1988 года Северов покинул стены училища в звании лейтенанта. В кармане — предписание в 345-й гвардейский отдельный парашютно-десантный полк, место службы — Баграм, Демократическая Республика Афганистан.

Август 1988-го. Баграм.

Самолет заходил на посадку крутой «спиралью» — стандартный маневр, чтобы уйти от огня ПЗРК. Когда открылся люк, Северов впервые вдохнул афганский воздух: сухой, раскаленный, пропитанный авиционным керосином, пылью и чем-то ещё неопределимым, что он позже научится называть «запахом войны». Советский Союз уже взял курс на выход, вывод войск шел полным ходом, но война жила по своим законам, не считаясь с политическими решениями.

345-й полк, легендарная часть Ограниченного контингента, стоял в Баграме с самого начала — с 1979 года. За плечами гвардейцев были десять лет непрерывных боев. Лейтенанта Северова назначили командиром взвода в третий парашютно-десантный батальон.

Снаряжение десантника образца 88-го года было продиктовано суровой практикой. АКС-74 — легкий, со складным прикладом, незаменимый в горах и тесноте бронетехники. Офицерский ПМ в кобуре на поясе. Тяжелый, сковывающий движения бронежилет 6Б3ТМ, который «старики» при первой возможности сбрасывали: в горах он скорее мешал, чем спасал. РД-54, набитый боекомплектом, сухпайком и перевязочными пакетами. И, конечно, «афганка» — легкий хлопчатобумажный костюм свободного кроя, ставший символом той войны, дополненный панамой, спасавшей от беспощадного солнца.

Боевое крещение Северов принял в сентябре 1988-го в провинции Баглан. Колонна с боеприпасами попала в засаду на серпантине. В тот момент Северов действовал на инстинктах: скомандовал рассредоточиться, вытащил из-под огня троих раненых, в одиночку подавил пулеметную точку с фланга — сам даже не понял как. А когда стихли выстрелы, его еще полчаса била крупная дрожь.К январю 1989 года он стал другим человеком. Четыре месяца афганской войны выжигали изнутри быстрее, чем годы мирной жизни. Впереди маячил февраль — срок окончательного вывода войск. Колонны тянулись на север через перевал Саланг, а полк Северова прикрывал их отход. Операция «Тайфун» — последний крупный аккорд советского присутствия — превратила долины в ад: артиллерия методично накрывала позиции моджахедов, расчищая путь к границе. Двое суток взвод Северова удерживал высоту, нависавшую над дорогой, под непрерывным перекрестным огнем. Итог: двое убитых, четверо раненых из восемнадцати человек.

15 февраля 1989 года последняя колонна пересекла мост через Амударью у Термеза. Генерал-лейтенант Борис Громов, командующий 40-й армией, прошел по мосту последним. Артём Северов пересёк границу раньше — на лязгающей броне, молча, не оглядываясь назад. За плечами остались девять месяцев войны, орден Красной Звезды и горькое осознание: реальность не имела ничего общего с книжными героическими эпосами.

Первая и вторая чеченские (1994–2003)

После Афганистана была 106-я гвардейская воздушно-десантная дивизия в Туле — почти домашняя, привычная. Артём дослужился до капитана. Девяносто первый год встретил в казарме: смотрел по маленькому черно-белому телевизору, как рушится великая страна. Союз исчез, армия осталась — теперь уже российская, полуголодная, с урезанным бюджетом, но всё еще живая.

В декабре 1994-го его роту перебросили в Моздок, а оттуда — в Чечню. Первая чеченская началась сумбурно, с катастрофических просчетов политиков, не имевших ни малейшего представления о специфике городского боя. Новогодний штурм Грозного 31 декабря 1994 года обернулся трагедией: 131-я майкопская бригада и 81-й полк оказались в ловушке на узких улицах. Десантники работали на другом участке, но и им досталось.

Северов воевал в Грозном с января по март 1995-го. Городской бой — это не афганские горы. Здесь не было линии фронта: каждый подъезд мог стать братской могилой, каждое окно — амбразурой. На смену «афганке» пришла пятнистая «флора», в руках — АК-74 с подствольником ГП-25, за спиной — одноразовые «Мухи» и РПГ-26.

В феврале 1995-го у Северова впервые сдали нервы. Не в бою — после. Когда привезли тела четверых его солдат, среди которых был девятнадцатилетний паренек из Тамбова, Артём просто сломался. Он три часа просидел в сыром подвале, тупо глядя в облупленную стену, не в силах произнести ни слова. Между первой и второй чеченскими кампаниями пролегли три года зыбкого мира, Хасавюртовские соглашения и вывод войск. Северов в это время занимался боевой подготовкой в дивизии, дослужившись до майора. А в 1999-м, когда Басаев и Хаттаб вторглись в Дагестан, всё началось заново.

Вторая чеченская была иной: лучше организованной, лучше снабженной, с другим политическим вектором. Но смертей от этого меньше не стало. В 2000–2002 годах майор Северов командовал усиленной ротой в горах. Зимние операции в Аргунском ущелье, зачистки сел, засады на горных тропах. Появилось новое снаряжение — бронежилеты 6Б12, приборы ночного видения, надежная связь. Но горы оставались прежними, и люди гибли так же, как и раньше.

В июне 2003 года случилось то, что поставило крест на карьере Северова. Его роте приказали прикрывать выдвижение колонны по дороге, которую, по докладам разведки, якобы проверили. Комбат, спешивший отчитаться о выполнении задачи, приказал двигаться без доразведки. Северов дважды докладывал о сомнениях, но его не услышали. На первом же повороте колонна подорвалась на фугасе. Двое солдат погибли, трое получили тяжелые ранения.

Северов подал рапорт по команде, затем выше, вплоть до прокуратуры военного округа. Скандал замяли: комбат отделался выговором. Майору же негласно предложили уйти. В октябре 2003-го он написал рапорт об отставке — без колебаний, с тем же прямым, тяжелым взглядом, с каким когда-то входил в афганские кишлаки.

Москва, 2024 год

Прошло двадцать лет. Артём Северов жил в Москве, в съемной «однушке» на Войковской — принципиально не покупал своего жилья. Работал инструктором по выживанию и огневой подготовке в частном тактическом центре за МКАДом: учил охранников, охотников и богатых любителей адреналина тому, что умел сам. Платили хорошо, работа была привычной.

В свои пятьдесят восемь он оставался крепким, широкоплечим мужчиной с короткой сединой и привычкой смотреть на собеседника чуть дольше, чем того требовали приличия. Почти не пил. По вечерам курил трубку. Женат не был: когда-то давно пытался, но армия и война не оставляют места для семьи, а он так и не научился выбирать между долгом и домом. «Каждый октябрь он уезжал в Восточную Сибирь — один, на две-три недели. Не ради охоты, а ради тишины, которой больше не найти нигде. Ему было важно почувствовать, что мир существует и за пределами городского шума и чужих проблем. В октябре 2024-го он снова взял билет до Красноярска, а оттуда — до Байкита. Урочище на Нижней Тунгуске, куда он возвращался уже в четвёртый раз, встретило его привычно: молчанием, запахом хвои и прелого мха. Ничто не предвещало, что из этой поездки он уже не вернётся — по крайней мере, в свой прежний мир».

Часть вторая. ПЁТР ВОЛКОВ

Владивосток — Ленинград. 1969–1991

Пётр Волков родился в марте 1969 года во Владивостоке — там, где Тихий океан упирается в советский берег, и оба делают вид, что так и надо. Его отец, капитан второго ранга Михаил Волков, служил на эскадренном миноносце Тихоокеанского флота и дома бывал редким гостем: служба не оставляла выбора. Мать, Ирина Аркадьевна, преподавала литературу в 28-й школе. Она научила сына читать рано: в пять лет Петька уже по слогам разбирал «Двух капитанов», водя пальцем по пожелтевшим страницам.

Владивосток семидесятых был городом военных, моряков и людей, знающих цену морскому горизонту. Пётр вырос на сопках над бухтой Золотой Рог, где ветер дул с океана девять месяцев в году. Там он привык к мысли, что мир гораздо больше и жёстче, чем кажется с домашнего дивана. В школе учился ровно, без блеска, но к тому, что его по-настоящему цепляло — истории, географии, психологии, — относился с жадностью, выходящей далеко за рамки программы. В десятом классе он «проглотил» учебник общей психологии для пединститутов — просто так, из любопытства.

Вопрос о службе в армии в семье Волковых даже не обсуждался: это было само собой разумеющимся. Отец не давил, но его пример говорил громче любых слов. В 1987 году Пётр подал документы в Ленинградское высшее общевойсковое командное училище — одно из лучших в стране. Конкурс был жёстким, но он прошёл: с запасом по физподготовке и с трудом, но уверенно — по математике.

Ленинград открылся ему двумя лицами: историческим и военным. Эрмитаж и плац, белые ночи и ночные марши, Нева и полоса препятствий. Курсант Волков оказался в числе тех немногих, у кого хватало сил и на отличную учёбу, и на изнурительные тренировки. Командиры быстро приметили: этот парень не просто исполняет приказы — он думает, прежде чем их выполнять. Качество для советской армии двусмысленное: ценное и опасное одновременно. В 1990 году, на четвёртом курсе, курсанта Волкова вызвал начальник курса. Полковник с невыразительным лицом и цепким, внимательным взглядом предложил пройти отбор на спецпрофиль. Что это за подготовка — не уточнил. Пётр согласился, не задавая лишних вопросов, и это было верное решение.

Следующие полгода прошли в режиме сверхнагрузок: углублённая тактика разведки, психологические методы допроса и вербовки, минно-взрывное дело, снайперская подготовка на базе в Сосновом Бору. Инструкторы — люди без знаков различия — говорили коротко и по существу. Никто не объяснял целей и задач: неведение было частью обучения. Выпускника этого курса мог распознать лишь другой офицер разведки; для всех остальных он оставался «невидимкой».

В мае 1991 года лейтенант Волков получил диплом и предписание в 55-ю дивизию морской пехоты Тихоокеанского флота. Владивосток. Почти дом. Но прежде — трёхмесячная стажировка при разведотделе штаба флота. Он возвращался в родной город другим человеком — того, кто уехал четыре года назад, здесь больше не было.

Тихоокеанский флот. Таджикистан. 1991–1998

Морская пехота ТОФ — это особый мир. Чёрная форма вместо сухопутного хаки, чёрный берет вместо десантного, тельняшка с чёрными полосами вместо тёмно-синих. Здесь царили жёсткая выучка, высокая самооценка и снисходительное отношение к «пиджакам». Волков вписался органично: в этой среде ценили тех, кто умел не только действовать, но и думать, и — что важнее — молчать.

Распад Советского Союза в декабре 1991 года застал его на учениях в Японском море: высадка десанта на необорудованное побережье, штатная задача. Вернулись они уже в другую страну. Начались годы неопределённости и тревоги: урезанное финансирование, туманные перспективы, массовый отток офицеров. Многие ушли, но Волков остался. В 1993-м его откомандировали в Таджикистан, в состав сводного отряда при 201-й мотострелковой дивизии. На таджикско-афганской границе полыхала гражданская война: правительственные силы против оппозиции, за спиной которой маячили афганские моджахеды и бесконечные караваны с наркотиками. Российские части стояли живым щитом, удерживая хрупкий порядок.

Здесь началась настоящая работа. Не учебная — живая. Волков вербовал информаторов среди местных, учился вытягивать правду из того, что не было сказано вслух. Он читал людей по жестам, по взгляду, по тому, как они держат руки .

Пригодилась и снайперская подготовка: работал с передовых наблюдательных пунктов, корректировал огонь. Стрелял из СВД — «честной», безотказной винтовки, которую уважал за надежность.

Во Владивосток он вернулся в 1996-м капитан-лейтенантом, с орденом Красной Звезды и въевшейся в кровь привычкой никогда не садиться спиной к двери. Затем — закрытый учебный центр в Хабаровске. Три месяца интенсивной психологии: методы давления, противодействие допросу, оперативный анализ. После этого курса он мог за двадцать минут разговора узнать о человеке больше, чем тот знал о себе сам.

А потом пришла Вторая чеченская.

В августе 1999-го, когда Басаев и Хаттаб вторглись в Дагестан, Волков уже понимал, что это значит. В октябре его подразделение морской пехоты перебросили на Северный Кавказ. В составе группировки «Запад» они обеспечивали разведку наступления на Грозный. Форма — «флора»: привычный зелёно-коричнево-чёрный камуфляж. Кое-где уже мелькала «цифра», но старая расцветка всё ещё доминировала. Бронежилет 6Б12 был на голову выше предшественников: керамические пластины действительно держали осколки и пули. АК-74М с планками Пикатинни под оптику стрелял точнее старого АКС-74. У самого Волкова в арсенале была СВД для снайперской работы и «ксюха» — АКС-74У, незаменимый в ближнем бою.

Но главным оружием оставалась голова. Его группа работала с документами и пленными — быстро, чисто, по отработанной методике. Пётр умел задавать вопросы так, что человек начинал отвечать раньше, чем успевал осознать последствия. Как-то командир разведотдела бросил: «Волков, тебе бы следователем работать». Пётр ответил коротко: «Я и работаю. Только без протоколов».

Грозный брали зимой 1999–2000 годов. В отличие от первой кампании, теперь действовали методично: артиллерия, авиация, зачистка квартал за кварталом. Небыстро, зато наверняка. Волков участвовал в операциях по захвату полевых командиров: разведка, анализ маршрутов, прикрытие группы. Работа невидимая, но филигранная.

До 2005 года он провёл в Чечне в общей сложности около трёх лет. Получил капитана. Мог стать майором, но не стал — и на то была причина.

В 2004-м ему в руки случайно попали документы, не предназначенные для чужих глаз: накладные на снаряжение. Бронежилеты, которые по бумагам шли как «категория А» — новые, боевые, — на деле оказались списанным хламом с просроченными пластинами, не способными остановить пулю. Сколько парней погибло или осталось калеками из-за этой афёры, он не знал. Но мог представить.

Волков написал рапорт. Документ ушёл наверх и растворился там, как сахар в кипятке. Через неделю его вызвал замполит и долго, витиевато рассуждал о дисциплине и вреде «самодеятельности». Волков слушал внимательно, читая между строк то, что не было произнесено вслух: «Заткнись, или пожалеешь». Он умел читать людей — даже когда очень хотел этого не делать. В 2006-м капитан Волков подал рапорт об увольнении. В графе «причина» значились сухие «семейные обстоятельства». Настоящая же осталась похороненной в той самой папке с накладными, где он помнил каждую цифру.

Владивосток, 2024 год.

Восемнадцать лет на гражданке изменили его внешность, но не суть. В свои пятьдесят пять Пётр Волков оставался всё тем же поджарым, невысоким человеком с тихим голосом и привычкой обрывать фразы на полуслове. Он работал консультантом по безопасности — работа интеллектуальная, спокойная, хорошо оплачиваемая. В свободное время Пётр всерьёз увлёкся историей Сибири: со временем хобби переросло в глубокое исследование, и теперь он знал об освоении восточных земель больше многих профессиональных историков.

Брак распался в 2010-м — тихо, без драм, с горьким осознанием: некоторые профессии не оставляют места для нормальной жизни. Дочь Катя осталась с матерью в Хабаровске. Он звонил ей каждое воскресенье и старался видеться на каникулах.

В тайгу Волков уходил, вооружившись старыми дореволюционными картами, которые собирал годами. Его манили маршруты промысловых экспедиций конца XIX века. В октябре 2024-го он прибыл в Байкит с конкретной целью: найти зимовье на правом берегу Нижней Тунгуски, упомянутое в отчёте 1897 года. Место было глухим, безлюдным — именно там, по его расчётам, должны были сохраниться следы ушедшей эпохи.

Он не знал, что всего в километре выше по течению разбил лагерь бывший майор ВДВ Артём Северов. И ни один из них не подозревал, что туман, поднявшийся над рекой на рассвете третьего дня, окажется чем-то иным, нежели просто природным явлением.

Они оказались в одном месте , в одно время. Но это место больше не принадлежало их времени.

ГЛАВА 1

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ТУМАН

Туман пришел перед самым рассветом —бесшумный и плотный, как вата .

Северов проснулся не от звука, а от абсолютной, почти физически давящей тишины. Тайга никогда не молчит: в ней всегда что-то шуршит, трещит, ухает. Но сейчас мир словно выключили. Артём лежал в спальнике, вглядываясь в серый сумрак палатки, и чувствовал, как закладывает уши — будто при резком скачке давления.

Выбравшись наружу, он включил фонарик, но луч бессильно уперся в белую стену в двух шагах. Воздух стал густым, осязаемым, его хотелось раздвинуть руками. Река, до которой было не больше двадцати метров, исчезла — ни плеска, ни привычного запаха большой воды.

Вернувшись в палатку, Артём натянул свитер, зашнуровал берцы и привычно коснулся рукояти ножа на поясе. К берегу он пошел по памяти, считая шаги. На восьмом земля под ногами словно растворилась. Голова кружилась так, будто его ударили по затылку чем-то тяжелым. Северов рухнул на колени, выставив руки, и почувствовал под ладонями холодную, мокрую траву.

А затем ударило.

Это была не боль. Неистовый жар прошил жилы снизу вверх, подобно электрическому разряду. Волна тепла выжгла из тела всё лишнее, оставив после себя странную, почти забытую легкость.

Артём замер, боясь пошевелиться. Спина... она не болела. Восемь лет, с того самого ушиба в Аргунском ущелье, каждое утро начиналось с хруста и ноющей боли, требовавшей долгой разминки. Сейчас же он выпрямился одним движением — легко, без единого стона суставов.

Он поднес руку к лицу. В тумане было темно, но кожа под пальцами ощущалась иначе: упругая, натянутая. Морщины у висков и на лбу исчезли, словно их стерли ластиком.

— Это что еще такое... — сказал он в пустоту. Голос прозвучал чисто, без привычной утренней хрипотцы курильщика.

Туман начал редеть так же внезапно, как и появился. Когда белое марево истаяло, Северов увидел, что стоит на той же террасе над Тунгуской. Сосны, кедры, очертания сопок — всё было на месте.

Не было только палатки. И фонарика в руках. У кромки воды покачивались три долблёнки, привязанные к вбитым в берег кольям. Рядом, в кольце потемневших камней, догорал костёр; над огнём, на перекладине, висел закопчённый чугунок. Северов подошёл к реке и заглянул в тёмную, как дёготь, воду.

На него смотрел парень лет двадцати двух. Твёрдый подбородок, прямой нос, ясные светлые глаза. Его глаза. Но в них не было той свинцовой усталости, которая за тридцать лет службы намертво вросла в его черты. Тело было молодым, но голова… голова помнила всё: Афганистан, обе чеченские, холод рукопашных схваток и горький привкус потерь.

Он привычно проверил карманы: зажигалка, паракорд, ибупрофен. Всё на месте. Кроме его возраста.

Из зимовья вышел мужчина — крепкий, в овчинном полушубке - (Свита - Утепленная куртка изготовленная из плотной суконной ткани или валяной шерсти, сшитая с толстым слоем подкладки панина или войлока), и мягких кожанных сапогах - броднях. Увидев незнакомца в странном свитере и берцах, он замер, сжимая в руках охапку дров.

— Откель? — спросил мужик, цепко оглядывая гостя.

— Издалека.

— С каторги, что ль, беглый? — в голосе не было страха, только привычная таёжная настороженность.

— Нет. Охотник я. Да вот ружьё потерял.

Мужик почесал густую бороду, не сводя с Северова тяжёлого взгляда.

— Пётр Игнатьич я. Промысловик. Садись к огню, чай поспел.

Пётр Волков почувствовал перемены ещё в тумане. Жар прошил тело плотной волной, словно по венам пустили кипяток. Когда головокружение отступило, он поднялся и замер: привычного хруста в правом колене, разбитом ещё в Грозном, не было.

Как профессиональный аналитик, он первым делом выудил из кармана блокнот. Записал время: 06:42. Место: берег Тунгуски. Но стоило взглянуть на руку, как карандаш замер. Кожа на тыльной стороне ладони была гладкой, без пигментных пятен и сухости, свойственных пятидесятипятилетнему мужчине.

Он подошёл к воде. Из отражения на него смотрел юноша — с внимательным, тяжёлым взглядом, который никак не вязался с чистотой молодого лица. Волков оценил ситуацию за минуту: тело новое, багаж — старый. Память трёх войн и навыки психологического анализа остались при нём.

Запах синтетики исчез. Теперь воздух был пропитан дымом, навозом и сырой кожей — ароматами мира, не знающего электричества. Пётр спрятал блокнот в карман «Горки» и двинулся на запах жилья.

Маленькая деревня в несколько дворов встретила его заливистыми голосами лаек и взглядом молодой женщины, которая несла воду в вёдрах на коромысле. Она остановилась.

Он снял шапку, поклонился по-простому.

— Здравствуйте. Заплутал в тумане, лагерь потерял.

Женщина смотрела на него с той настороженностью, с какой в глухих местах смотрят на любого незнакомца: не страх, а осторожность жившего в тайге человека.

— Что то ищешь, — спросила она? — Один пришёл?

— Один.

— Откуда?

— Из Петербурга, — сказал Волков. — Учёный. Изучаю здешние места.

Женщина помолчала секунду, потом кивнула — этот ответ, как ни странно, её устроил. Учёные из столицы сдесь бывали — редко, но бывали.

— Матрёна я. Иди в избу, хозяин к вечеру будет.

Волков вошёл и сел на лавку. В избе было тепло, пахло хлебом и хвоей. На стене — шкуры, в углу иконы с лампадкой. Он оглядывал всё это внимательно, привычно каталогизируя: быт, уклад, уровень достатка, характер хозяйства. Промысловая семья. Достаток средний. Мужик в лесу, женщина одна с утра — значит, уходят на зорьке.

Он вынул блокнот и стал записывать наблюдения — убористо, своим шрифтом, который за тридцать лет превратился в личную стенографию. На чистой странице нарисовал схему деревни, как успел запомнить. Рука держала карандаш немного иначе, чем он привык, но через минуту писал уже нормально.

Тело молодое, голова старая. Бывают и худшие сочетания.

Они встретились на третий день.

Северов к тому времени уже устроился: помогал Петру Игнатьичу по хозяйству — колол дрова, чинил прогнившую стену навеса, наладил петлю для зайца. Наблюдал, слушал, привыкал. Из обрывков разговоров сложил примерный год: конец девяностых девятнадцатого века. Точнее пока не выходило.

На третий день Пётр Игнатьич сказал за утренним чаем:

— Ещё один пришёл.

— Кто?

— Незнакомый. Говорит — учёный из Питера. Одёжа тоже чудная. — Промысловик посмотрел на Северова. — Молодой. Такой же как ты.

Северов поставил кружку.

— Где он?

— У Матрёны остановился. Крайняя изба.

Северов встал.

Волков сидел во дворе, делая записи, когда услышал шаги. Обернулся. Высокий парень в берцах и флисе. Постановка корпуса, экономные движения, привычка контролировать пространство — военный. Офицер.

Северов остановился в двух шагах. Взгляды встретились. Два молодых лица — и две пары умудрённых опытом, всё видевших глаз.

— Ты из какого года? — тихо спросил Северов.

— Из две тысячи двадцать четвёртого, — ответил Волков, и его плечи заметно расслабились.

— «Чёрный Камень»?

— Да. Пётр Волков.

— Артём Северов. Майор ВДВ в отставке.

Они ушли на берег, подальше от лишних ушей. Разговор был коротким и жёстким.

— Схема такая, — Волков чертил прутиком на земле. — Ты — молчаливый охотник. Я — учёный-натуралист. Мы — одна экспедиция.

— Долго не продержимся, — отрезал Северов. — Здесь проверяют делами.

— Значит, станем своими раньше, чем нас раскусят.

Вечером в деревню пожаловал Кряж.

Трое всадников придержали коней у Матрёниной избы. Северов и Волков наблюдали за ними из тени навеса. Крайний справа держал ружье с той небрежностью, которая выдает не охотника, а человека, привыкшего убивать.

— Кряж, — прошептал за их спинами Пётр Игнатьич. — Беглый с централа. Второй год кровь из деревень пьет. У соседа всё зерно выгреб — жена того зиму не сдюжила.

Кряж — крепкий мужик с унтер-офицерской выправкой — оглядывал улицу хозяйским взглядом, словно прикидывая что-то в уме.

— Разберемся, — бросил Северов, когда всадники скрылись в чаще.

— Обязательно, — отозвался Волков. — Но сначала нужно понять, с кем имеем дело.

Северов кивнул. Они стояли на берегу реки, которая текла здесь и сто лет назад, и будет течь спустя столетие. Время для них изменилось, но работа осталась прежней.

Глава 2

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Деревня жила по своим, вековым законам, почти не замечая двух пришлых. Это равнодушие было красноречивее любых расспросов: тайга порой выбрасывает на берег людей без прошлого и имени. Беглые, бродяги, «фартовые» — здесь не спрашивали. Молчание на Тунгуске считалось не враждебностью, а высшим проявлением таёжного такта: каждому давали шанс начать с чистого листа, пока он не нарушит негласный уклад.

Артём понял это на второй день, Пётр уловил ещё в первый вечер.

— Нас пока только терпят, — заметил Волков, когда они остались одни в зимовье. — Это не то же самое, что приняли. Между «погреться у печки» и «стать своим» — пропасть.

— Знаю, — коротко отозвался Северов. — Что предлагаешь?

— Работать. Молча и до седьмого пота. Это единственный язык, который здесь понимают без перевода.

Утро четвёртого дня пахло морозом и прелой хвоей. Северов вышел из зимовья ещё в сумерках. Пётр Игнатьич уже был на ногах: стоял у пустой поленницы, оценивающе глядя на остатки дров, а затем перевёл взгляд на Артёма. Тот сидел у догорающего костра, грея ладони о жестяную кружку с чаем.

— Дров-то в обрез, — бросил промысловик, не глядя в глаза.

Артём допил, поставил кружку на камень и поднялся.

— Топор дашь?

Игнатьич помедлил — в этой секундной паузе он словно взвешивал Северова на невидимых весах — и вынес из сеней тяжёлый топор на ладном, длинном топорище. Северов взял его, привычно качнул, проверяя баланс. Сталь была старой, надёжной, но жало затупилось. Попросив точильный брусок, Артём за пять минут навёл лезвие, получая странное, почти забытое удовольствие от самого процесса подготовки.

Работа пошла легко. Молодое тело, в отличие от того, прежнего, было «честным». Оно не ныло в пояснице и не просило передышки. Мышцы откликались мгновенно, сила казалась избыточной и почти радостной. Тяжёлые берёзовые кряжи распадались под ударами чисто, с хрустальным звоном. Чурки ложились в ровные ряды.

Игнатьич сначала наблюдал издалека, потом молча ушёл чинить сети. Северов работал до обеда, пока гора свежих дров не выросла выше крыши навеса. Остановившись, он вогнал топор в колоду. Ладони горели — кожа была ещё слишком нежной, городской, и он отметил про себя, что пора набивать мозоли.

Промысловик вышел из избы и замер, глядя на результат.

— За утро... один столько навалил, — в его голосе впервые прозвучало не удивление, а скупое мужское уважение. — Откелева в тебе силища такая, парень? — бросил Игнатьич, и в голосе его впервые прозвучала не настороженность, а добрая усмешка. — Не иначе матерью твоей медведица была!

— Привычка, — Северов вытер пот со лба тыльной стороной ладони.

— К чему привычка?

— К труду. Без работы человек ржавеет.

Игнатьич помолчал, огладил густую бороду:

— Ужинать будешь с нами. Садись к столу.

Это было больше, чем приглашение на щи. Это был негласный пропуск в круг «своих».

Волков в это время вёл свою войну — тихую, аналитическую. Он не махал топором, он разговаривал. Ходил по дворам, расспрашивал о приметах осени, о капризах реки, о планах на зимний промысел. Говорил мягко, по-умному, без столичного высокомерия, которое так злит деревенских. За три дня он, словно опытный разведчик, составил карту человеческих связей: кто кому кум, кто затаил обиду, а кто держит деревню в кулаке.

Матрёна стала для него главным источником сведений. Она замечала то, мимо чего другие проходили, не повернув головы. На третий день, когда Волков сидел у неё за столом, записывая что-то в блокнот, она вдруг внимательно посмотрела на него:

— Вы, Пётр Михайлович, на вашего брата учёного совсем не похожи.

— Это на каких же? — Волков отложил карандаш.

— Да бывали тут... белоручки из Питера. Смотрят на всё, рот разинув, будто на ярморке. А у вас взгляд другой. Цепкий. Вы сначала дело делаете, а потом в книжку глядите.

Волков усмехнулся:

— Я учёный особого склада, Матрёна. Знаю: правда не в книгах, а в людях.

Хозяйка одобрительно кивнула:

— Ну и ладно. Приходите завтра обедать, и товарища своего зовите.

Разговор о Кряже созрел на пятый вечер. Они сидели втроём у огня — Северов, Волков и Игнатьич. Ночь навалилась на берег Тунгуски чёрной, непроницаемой стеной.

— Рассказывай, — попросил Волков. — Всё, что знаешь.

Промысловик долго молчал, вороша угли сучковатой палкой.

— Объявился он здесь два года назад, — наконец негромко заговорил он. — Тимофей Кряжев. Говорят, из сибирских, в пехоте унтером служил. За что на каторгу загремел — не сказывает. Бежал с Александровского централа. Сначала один таился, а теперь вокруг него человек десять собралось. Гнилой народ: беглые да лихие.

— Где они сидят? — спросил Северов.

— Мёртвый порог. Там у них база, в верхних зимовьях. Место глухое, не подступишься. Кряж держит их в строгости, как в армии. Оружие есть: берданки, ножи. Наведываются раз в месяц, забирают провизию, порох да девок пугают. «Налог на защиту», — смеются.

— А власть что? Пристав?

—Да присылали казаков два года назад. Четверо их было. Не один не вернулся... С тех пор никто не суется.

Игнатьич замолчал, впившись в них тяжёлым взглядом.

— Вижу, люди вы не простые, — произнёс он после долгой паузы. — Не охотники вы, и не учёные. Но вижу, сердца у вас не злые. Если задумали что против Кряжа — скажите. Чем смогу, тем помогу.

Северов и Волков переглянулись.

— Скажем, — пообещал Артём.

Позже, когда деревня уснула, они остались у костра вдвоём.

— Ситуация ясна, — Волков чертил прутиком на подмёрзшей земле. — Кряж — не просто бандит, он лидер. Держит людей на страхе и пайке. Это его сила, но это же и слабость. Страх — плохой клей для команды.

— Нам нужно оружие, — отрезал Северов. — Без стволов мы здесь просто двое парней с хорошими мускулами.

— У Игнатьича не проси, у него одно ружьё на всю семью. Матрёна упоминала Черкасова из Нижнего Камня. Он единственный, кто Кряжу не платит и до сих пор жив. Пойдём к нему завтра.

В ночь на седьмой день небо затянуло тяжёлой белёсой мглой. Воздух стал густым, пропитался запахом приближающегося снега. Волков вышел на крыльцо, чувствуя, как мороз щиплет щёки. Из темноты бесшумно вынырнул Северов и встал рядом.

— К утру повалит, — негромко сказал Артём.

— Первый снег, — отозвался Волков. — Кряж всегда приходит с первым снегом. Времени у нас почти не осталось.

Они стояли плечом к плечу, вглядываясь в безмолвную тайгу. Река внизу ворочалась под тонкой ледяной коркой, готовясь к долгому сну. Оба понимали: завтра начнётся их настоящая война за это прошлое, которое внезапно стало их единственным настоящим.

Глава 3

ГЛАВА - 3.

Первый снег пришёл ночью, без предупреждения. Укрыл мир белым саваном и остался. Утром деревня проснулась преображённой: лиственницы сбросили последнюю хвою и замерли — чёрные, словно обугленные спички, воткнутые в глубокий сугроб. Река потемнела, пошла нехотя, густея от холода, будто человек, которому не хочется покидать тёплый дом, но долг велит идти в путь.

Северов вышел из зимовья, вдохнул колючий воздух и негромко бросил в пустоту:

— Ну вот. Началось.

— Что началось? — отозвался Пётр Игнатьич, выходя следом с охапкой дров.

— Зима.

Промысловик посмотрел на него с лёгким прищуром, в котором читалось снисхождение старого таёжника:

— Зима в ноябре начинается, парень. А это так… снежок.

— И долго она здесь? — спросил Артём.

— До апреля. А бывает, и май прихватит.

Северов помолчал, переваривая новость. Пять месяцев ледяного плена.

— Хорошо живёте, — наконец выдохнул он, глядя на пар, вырывающийся изо рта.

Пётр Игнатьич лишь пожал плечами: для него это было так же естественно, как смена дня и ночи.

Жизнь в Сибири рубежа веков оказалась испытанием, к которому ни десантная выучка Северова, ни разведывательный опыт Волкова не готовили их в полной мере. Физическая тяжесть не пугала — молодые тела работали как часы, выносливости было в избытке. Проблема крылась в мелочах: в бесконечной череде действий, которые в двадцать первом веке решались поворотом крана или нажатием кнопки, а здесь требовали времени, сноровки, а иногда и кровавых мозолей.

Настоящим открытием стала баня. На третий день после снегопада Пётр Игнатьич объявил банный день. Северов, пригнувшись, шагнул вслед за хозяином в крохотный, почерневший от времени сруб у самой кромки льда — и через двадцать минут выскочил обратно, жадно хватая ртом морозный воздух.

Волков ждал своей очереди, сидя на бревне.

— Ну как? — поинтересовался он.

— Там темно, как в аду, а камни раскалены докрасна, — выпалил Северов, пытаясь отдышаться. — Там и так дышать нечем, а он всё плещет из ковша да веником хлещет. Я думал, с меня сейчас кожа слезет.

— Это баня, Артём. Ты что, в Москве в сауны не ходил?

— Ходил. Но там хоть градусник на стене висел и вентиляция была. А здесь… здесь просто запредельный жар и абсолютная тьма.

Волков вздохнул, убрал свой неизменный блокнот и шагнул в клубы пара. Вышел он через полчаса — красный, как варёный рак, с прилипшим к уху берёзовым листом.

— Ну? — с надеждой на сочувствие спросил Северов.

— Записал наблюдения, — невозмутимо ответил Волков, отряхиваясь. — Крайне информативно. Полезно для иммунитета.

Еда стала вторым открытием. Рацион был прост до аскетизма: щи, каша, изредка рыба. Хлеб Матрёна пекла раз в три дня — огромные, тяжёлые ржаные караваи. Северов, взяв первый кусок, долго и вдумчиво жевал, глядя в заиндевевшее окно.

— Зубы, — сказал он наконец.

— Что — зубы? — не понял Волков.

— Хорошо, что они у нас сейчас молодые. Настоящий ржаной хлеб требует крепких челюстей.

С рыбой дела пошли быстрее. Пётр Игнатьич научил Северова бить хариуса острогой. Стоять на носу лодки в полной неподвижности, когда ледяная вода Тунгуски течёт под ногами, а мороз щиплет лицо — это требовало терпения снайпера. Северов учился молча, и когда на второй день принёс связку крупной рыбы, старый промысловик лишь скупо кивнул. Это была высшая похвала.

Но репутацию им сделал не топор и не острога, а случайность. Прохор, молчаливый сосед, пришёл с гноящейся раной на голени. Северов, вспомнив армейские курсы тактической медицины, промыл её крепким соляным раствором, вырезал омертвевшие ткани и наложил чистую повязку. Когда через два дня Прохор принёс за это жирного зайца, Артём был в замешательстве.

— Я просто рану обработал, — удивлялся он вечером, вертя в руках зайца.

— Ты не понимаешь, — серьёзно ответил Волков. — Здесь нет антибиотиков и фельдшера. Для него это была угроза жизни. Теперь у нас есть то, чего не купишь за деньги — репутация знахарей. В этих местах это важнее любых документов.

Вслед за Прохором потянулись и другие. Старуха Пелагея, сухая и острая на язык, пришла с болями в спине. Северов показал ей пару упражнений и объяснил, как прогревать поясницу раскалённой солью. Пелагея разогнулась, осторожно повернулась и посмотрела на Северова как на чудотворца.

Мирная жизнь закончилась на одиннадцатые сутки. Волков, обладавший чутким слухом разведчика, услышал разговор Матрёны с соседкой. Речь шла о Верхнем Камне — крохотной деревне выше по реке. Кряж отправил туда двоих своих людей. Они не просто взяли дань — они заняли одну из изб, избивая хозяев и терроризируя женщин.

— Это начало, — сказал Волков, когда они с Северовым вышли к реке. — Кряж умный. Он не захватывает всё сразу, он пробует нас на прочность. Установление контроля над территорией. Классика.

— Ты откуда такие термины знаешь? — хмуро спросил Северов.

— Я сам их применял. В Чечне. Только по другую сторону.

Волков замолчал, а Северов долго смотрел на тёмный, тяжёлый лёд.

— Это не наша война, Пётр. Мы здесь чужие.

— Ошибаешься, — отрезал Волков. — Как только мы съели их хлеб и сели к их огню — она стала нашей. И ты это понимаешь не хуже меня.

Разговор с Черкасовым лишь подтвердил худшие опасения. Фёдор Силантьич был мрачен:

— Мужики запуганы. Кряж за неповиновение избы жжёт, людей калечит.

— Теперь есть мы, — коротко ответил Северов.

Черкасов глянул на дощатую перегородку.

— Варя, зайди, — негромко позвал он.

Девушка вошла в комнату, легко откинув холщовый занавес. Лет девятнадцати, с туго заплетённой косой и цепким, не по-девичьи спокойным взглядом. Докладывала сухо, по-военному: двое бандитов, Силком и Чернявый. Один — рыжий, кряжистый; другой — юркий, хитрый. Вооружены берданкой и двустволкой. Ночуют в крайней избе, пьют беспробудно.

— Откуда знаешь? — Северов вгляделся в её глаза.

— Ходила смотреть, — пожала плечами Варвара. — Кто-то же должен знать правду.

План Волкова был тонок и опасен. Вместо того чтобы просто перебить бандитов и навлечь на деревню гнев всей шайки Кряжа, он решил сломать их изнутри.

— Непонятное пугает сильнее пули, — объяснял он. — Я хочу, чтобы они бежали в ужасе и посеяли сомнение в голове самого Кряжа.

В Верхний Камень их вела Варвара. Она шла впереди, легко читая заснеженный лес, и Северов невольно любовался её уверенными, экономными движениями. Но на подступах к деревне он остановил её.

— Останешься здесь.

— Почему это? — возмутилась она, вспыхнув.

— Потому что это работа, а не прогулка, — твёрдо отрезал Северов. — В лесу останешься, будешь ждать нашего сигнала. Это не обсуждается.

Варвара посмотрела на него с упрямством, способным сдвинуть скалу, но спорить не стала. Только сжада губы в тонкую линию.

Тайга молчала — огромная, вечная, равнодушная. Она умела ждать своих героев, в какое бы время они ни родились.

Глава 4

Верхний Камень засыпал тяжело и тревожно — как засыпает человек, в душу которого закрался гнетущий, липкий страх. Огни в избах гасли один за другим, и вскоре лишь в крайнем доме, у самой кромки леса, продолжало мерцать мутно-жёлтое пятно окна, похожее на незаживающий нарыв.

Там пили. Силком, широкий и рыжебородый, развалился на хозяйской лавке с видом человека, которому весь мир задолжал и до сих пор не расплатился. Его ручищи, когда-то гнувшие подковы на спор, теперь тяжело покоились на столе рядом с четвертью мутного самогона. Напротив клевал носом Чернявый — юркий, белобрысый, с вечно бегающими глазами. Он пил мало, «берёг голову», и Силком ценил это качество в напарнике, хотя в душе и считал его трусоватым.

За стеной избы дышала глухая ноябрьская тайга. Силком привык к ней за годы бродяжничества: для него она была лишь декорацией к лихой жизни. Задув свечу, он повалился на лавку и провалился в тяжёлый, нездоровый сон.

Северов и Волков подобрались к Верхнему Камню ещё в сумерках. Пока Артём наблюдал за опушкой, Пётр, словно тень, обошёл избу, изучая стены и запоры.

— Нам нужно, чтобы они ушли сами, — шептал Волков, укрывшись за поваленным кедром. — Побитый враг возвращается с подкреплением, а напуганный до икоты — будет бежать до самого Иркутска. Человек боится двух вещей: боли и непонятного. Боль рождает злобу, а непонятное растёт в голове само, лишая воли.

— Что именно ты задумал? — Северов привычным жестом проверил нож на поясе.

— Входим бесшумно. Дверь на засове, но я поддену щеколду через щель. Сначала вяжем ружья, потом будим. Никаких криков и угроз — говорим тихо. Тихий голос, знающий твоё имя и твои грехи, страшнее любого вопля.

— Какие грехи? — хмыкнул Северов. — Мы их знать не знаем.

— Знаем, — тихо отозвался Волков. — Пока ты смотрел на опушку, я сидел под окном. Они в пьяном угаре, как на исповеди, говорили о своей судьбе горемычной, — продолжил Волков. — Силком рассказывал про Тобольск и мать, а Чернявый бредил про какого-то Митьку, которого утопил. Я всё запомнил. Теперь используем их же слова против них.

Волков помолчал, а затем пристально посмотрел на напарника:

— И главное, Артём… Никаких твоих ухмылок и хмыканья. А то рухнет весь антураж.

В избу вошли в третьем часу ночи. Дверь поддалась без скрипа: Волков ловко сдвинул деревянный засов. Северов приоткрыл её — ровно настолько, чтобы верхний край не зацепился за косяк, — и, уперевшись пальцами под низ, бесшумно снял с навесов.

Внутри стоял тяжёлый дух перегара, кислых щей и залежалой овчины. В багровых отсветах догорающих углей Северов разглядел у входа берданку и двустволку.

Артём достал паракорд и за сорок секунд наглухо притянул приклады к тяжёлому кованому крюку в стене. Морской узел держал намертво. Он кивнул Волкову.

Тот уже стоял над Чернявым. В красном полумраке фигура Волкова казалась неестественно длинной, а лицо — застывшей маской. Он опустился на колено и заговорил прямо в ухо спящему — ровно, монотонно, как капает вода в пустую бочку:

— Чернявый... ты слышишь меня. Не открывай глаза. Слушай. Мы знаем, что ты из Красноярска. Знаем про Митьку Рябого, которого ты оставил в воде восемь лет назад. Мы знаем всё.

Чернявый открыл глаза и замер. Тело сковало, словно заклинивший механизм. Лицо над ним не моргало. В его мире живые люди так не смотрели и таких вещей знать не могли.

Тем временем Северов присел рядом с Силкомом. Тот проснулся раньше — инстинкт каторжника не подвёл — и теперь лежал, боясь пошевелиться.

— Силком, — негромко произнёс Северов. — Ты из Тобольска, из дома мясника Ерохина. Твою мать звали Агафьей. Ты всегда чувствуешь, когда надо уходить. Уходи сейчас, забирай напарника и не оборачивайся. Иначе то, что мы сделаем с вами, будет хуже каторги.

Северов чуть подался назад и задел коленом тяжёлый чугунок, стоявший у печи. Тот выкатился на середину избы с оглушительным, колокольным звоном.

Это стало последней каплей. Силком вскочил, ударился головой о низкую матицу и рванулся к ружьям. Дёрнул раз, другой — приклады не поддавались, словно их держала невидимая рука.

— Чернявый, вставай! Уходим! — сорванным голосом заорал он.

Они вылетели из избы, как пробка из бутылки. Чернявый — в чём был, Силком — в одном валенке, сверкая белой пяткой по насту в лунном свете. Скрип снега быстро затих в глубине тайги.

Северов стоял посреди избы, не сводя глаз со злополучного чугунка. Затем перевёл взгляд на Волкова. Тот сохранял невозмутимость, хотя в глазах плясали озорные искры.

— Чугунок, — констатировал Северов.

— Это называется, — Волков сделал умное лицо, — форс-мажорное усиление психологического эффекта. Чугунок, Артём, великая вещь. Сработал лучше любого пистолетного выстрела.

Северов не выдержал и, прислонившись к стене, беззвучно рассмеялся. Смеялся долго, до слёз, вспоминая белую пятку Силкома.

— Отсмеялся? — спросил Волков. — Пошли. Валенок я на гвоздь у двери повесил, пусть хозяин забирает.

Варвара ждала их у старой ели. Увидев два трофейных ружья, она лишь коротко выдохнула.

— Как вы это сделали? — спросила она по дороге назад.

— Поговорили, — усмехнулся Северов. — Ну и чугунок помог.

Они шли по заснеженной тропе. Луна заливала тайгу мертвенным синим светом, и Северов вдруг поймал себя на мысли, что замечает красоту этих мест — иней на лапах елей, искры на снегу — как замечают что-то своё, кровное.

— Ты никогда не хотела уехать отсюда? — спросил он Варвару.

— Хотела когда-то, — ответила она, не оборачиваясь. — Думала, в Иркутске жизнь другая. А потом поняла: иная жизнь — не значит лучшая. Я знаю своё место. А ты?

Северов промолчал. Он ещё не определился со своим местом в девятнадцатом веке, но чувствовал: это «место» всё чаще оказывается там, где рядом идёт эта прямая, упрямая женщина.

Утром Нижний Камень бурлил. Вести о позорном бегстве кряжовских людей облетели дворы быстрее пара. Черкасов, увидев новые ружья, лишь прищурился.

— Хорошая работа, — сказал он. — Кряж теперь не двоих пришлёт. Сам придёт. Есть один человек, который знает его лучше всех — Фрол Сивый, старый казак, живёт выше по реке.Что то было между ними, но Фрол об этом молчит. Завтра пойдёте к нему, он должен помочь.

На рассвете Северов обнаружил, что его шапка исчезла с лавки. После долгих поисков он нашёл её на заборном столбе. Рядом, с видом абсолютной непричастности, сидела рыжая жирная кошка.

Северов поймал взгляд Варвары в окне кухни. Её плечи мелко тряслись, хотя лицо оставалось серьёзным.

— Это она, — шепнул Северов Волкову. — спрятала и проверяет, как я отреагирую.

— Это хорошая примета, — отозвался Волков, укладывая блокнот. — Значит, ты ей интересен. Пошли, нас Фрол ждёт.

Три тени скользнули на север по узкой тропе. Тайга приняла их привычно — Морозной тишиной.

Глава 5

Дорога к Фролу Кузьмичу уводила туда, где тайга переставала быть просто лесом, превращаясь в древнее, суровое божество. Тропа шла вдоль реки: сначала по открытому, продуваемому ветром берегу, а когда упёрлась в отвесную скалу, нырнула в глухую чащу. Варвара шла впереди, считывая едва заметные знаки: примятый под снегом мох, надломленную ветку, особый наклон кедровых лап.

Мороз с ночи окреп. Воздух стал сухим и ломким, словно тонкое стекло. Дыхание мгновенно оседало инеем на воротниках, а деревья вдоль берега застыли, осыпанные серебристой пылью, будто погруженные в ледяной сон.

— Далеко же он забрался, — негромко заметил Северов, чувствуя, как холод пробирается под полушубок.

— На то и расчёт, — отозвалась Варвара, не оборачиваясь. — Людей он не жалует. Говорят, раньше совсем другим был — весёлым, да озорным. А потом в нём что-то перегорело. Вернулся со службы — и как отрезало.

Тропа круто пошла вверх. Здесь стояла такая тишина, что было слышно, как под собственной тяжестью оседает снег на ветвях. Кедры в три обхвата плотно закрывали небо, и в этом вечном сумраке Северов чувствовал себя чужаком, случайно зашедшим в неведомый храм.

— Варвара, — спросил он, когда они выбрались на гребень, — а он тебя не прогонит?

— Меня — нет. Он помнит меня ещё девчонкой, когда я таскала ему порох из отцовской лавки. — Она обернулась, и её глаза на морозе казались ярче обычного. — Он груб, Артём. Но зла в нём нет. Просто он видит в людях то, что они сами от себя прячут.

Зимовьё Фрола примостилось на самом краю обрыва, там, где Тунгуска с яростью разбивалась о скалы, делая крутой поворот. Северов оценил позицию сразу — по-военному, чётко и без лишних эмоций: обзор на версту в обе стороны, подойти незамеченным невозможно. Идеальная оборонительная точка.

Первым их встретил пёс. Огромный серый кобель с рыжиной на груди вышел из-за угла беззвучно. Он сел в трёх метрах и уставился на пришельцев жёлтыми, почеловечески проницательными глазами, словно взвешивал их души на невидимых весах.

— Буян, свои, — негромко бросила Варвара.

Пёс подошёл, обстоятельно обнюхал каждого и, признав право на присутствие, ткнулся холодным носом в ладонь Волкова. Затем, так же молча, вернулся на пост.

Дверь зимовья отворилась сама. В проёме возник Фрол Кузьмич. Он полностью оправдывал своё прозвище: борода, волосы и густые брови были того особого сивого цвета, что напоминает пепел остывшего костра.

— Варька, — голос старика скрипнул, как несмазанная петля. — Выросла, девка. Кого привела?

— Людей хороших, Фрол Кузьмич.

— Это ты так думаешь. А я вижу — не здешние они. Совсем не здешние.

Он долго вглядывался в лица Северова и Волкова, а потом коротко кивнул на дверь:

— Заходите. Снег к вечеру пойдёт. Надо успеть ещё и чаю выпить прежде чем назад пойдёте.

Внутри царил идеальный, почти казарменный порядок. Выскобленный до белизны стол, полка с потрёпанными книгами — Библия, история, военные уставы. У стены — оружие: берданка и старая казачья шашка в ножнах. Всё вычищено смазано и готово к бою.

Фрол поставил на стол чугунок с кашей, налил чаю в глиняные кружки, и сел напротив, сложив тяжёлые, узловатые руки.

— Говорите, зачем пришли, — велел он. — Не за кашей же в такую даль тащились.

Волков поймал взгляд Северова, получил едва заметный кивок и начал:

— Нам нужно узнать про Кряжа. Всё. Как устроена база, сколько людей, где дозоры. Короче всё.

Тишина в избе стала густой. Фрол долго молчал, глядя в окно на свинцовую реку.

— Зачем вам Кряж? — спросил он наконец. — Вы здесь чужие.

— Уже — нет, — отрезал Северов. — Мы здесь живём. А значит, здешняя беда — наша.

Старик прищурился.

— Ты воевал, — констатировал он, глядя на Артёма — И ты тоже, обернулся к Волкову. — Вижу по тому, как сидите. И по тому, как за угол заглядываете, прежде чем войти. Откуда вы — не спрашиваю, но Кряж для вас — это работа, так?

— Так, — подтвердил Волков.

Фрол тяжело вздохнул.

— Кряж... Тимофей Кряжев. Был фельдфебелем в линейном батальоне. Хороший служака, пока его не послали бунт в Иркутской губернии усмирять. Мужики за своё стояли, справедливости искали. Кряжев не посмел ослушаться приказа, выполнил. Восемнадцать человек полегло. Бабы были, дети...

Старик замолчал. В наступившей тишине было слышно, как во сне подёргивает лапой Буян.

— После этого он сломался, — Фрол покачал головой. — Ударил командира, суд, каторга... Бежал с человеком по имени Силком. Восемь лет они вместе. Кряж — человек умный и жёсткий. Свою банду он превратил не в шайку, а в настоящий отряд. Дисциплина строгая.

— Где база? — спросил Северов.

— Мёртвый порог. Скала, порог, болото. Природная крепость.

Фрол достал из-за пазухи кожаный лоскут — карту, выжженную с поразительной тщательностью.

— Вот здесь, на западном выступе, старая тропа, — он ткнул пальцем в кожу. — Заросла давно, никто о ней не знает. Выводит прямо к скале, в «слепую зону». Дозорный там к рассвету промерзает до костей и уходит греться к огню минут на двадцать. Это ваше окно.

Он свернул карту и протянул Волкову:

— Возьмите. Мне она больше не нужна, я эти места и без карты наизусть знаю. И вот что... Когда пойдёте — возьмите меня. У меня с Тимофеем разговор не закончен.

— Он станет вас слушать? — с сомнением спросил Волков.

— Не знаю. Но я — единственный, кому он не будет стрелять в спину.

На обратном пути через Нижний Камень они проходили мимо крайней избы. Из-за стены доносились чистые, звонкие детские голоса. Волков внезапно остановился.

— Пётр, ты чего? — обернулся Северов.

— Тише...

Дверь отворилась, и на крыльцо вышла Надежда Павловна. В этом месте она выглядела инородно: городское пальто, умный взгляд, стопка тетрадей в руках. Но в том, как она смотрела на детей, чувствовалась такая спокойная сила, что Волков невольно задержал дыхание.

— Здравствуйте, — сказала она, заметив путников. — Учёный из Петербурга? Всё-таки пришли.

— Волков. Пётр, — он чуть замялся, что было для него редкостью. — Задержались мы.

— Честный ответ, — Надежда Павловна едва заметно улыбнулась. — Если захотите поговорить — заходите вечером. Я здесь тоже не совсем местная.

Когда они отошли на приличное расстояние, Северов не выдержал:

— Хватит таращиться, Пётр. Она же не хрустальная.

— Я не таращусь, — сухо ответил тот, но карту в руках сжал чуть сильнее, чем следовало.

Тем же вечером в черкасовской избе Северов чинил узду, а Варвара сидела рядом с кружкой чая.

— Фрол тебя одобрил, — сказала она негромко. — Говорит, самое важное в человеке не слова, а то, как он молчит.

— Я всю жизнь среди таких людей прожил, — ответил Северов, не поднимая глаз от ремня. — Которым можно доверить спину.

— Это страшно — доверять спину, — Варвара посмотрела на него так, будто пыталась заглянуть в самое прошлое.

— Нет. Страшно — когда некому.

За окном выла метель, заметая следы, но ни Северов, ни Волков не сомневались: тайга умела ждать. Она замерла в белом безмолвии, лишь изредка вздыхая ветром в верхушках кедров. Но это было лишь затишье. Старые души в молодых телах уже точили клинки, готовясь к схватке с тем, кто давно вытравил из себя остатки совести.

Глава 6

Зима пришла в ноябре — не вкрадчиво, а сразу, за одну ночь, как приходит окончательное решение, которое долго откладывали. Утром мороз перевалил за двадцать градусов. Река встала, скованная ледяным панцирем, а тайга укрылась снегом так основательно, словно легла спать до апреля и не желала, чтобы её тревожили.

Деревня притихла и словно уплотнилась. Жизнь переместилась из открытых дворов в натопленные избы. Дни стали короткими, как вздох: между рассветом и закатом помещалось ровно столько времени, сколько требовалось для самого необходимого. Разговоры стали скупыми, движения — экономными. В морозном воздухе то и дело «стреляли» брёвна в стенах — резкий звук, похожий на далёкий выстрел. Тайга учила людей беречь тепло и слова.

Артём Северов привыкал к этому ритму не умом, а телом. Его тело принимало холод не как врага, а как естественную данность. Работа с топором стала утренней молитвой. Инструмент в руках с каждым днём слушался увереннее, и Пётр Игнатьич теперь смотрел на него без прежнего удивления — не как на соседа, а с тем скупым мужским уважением, которое не требует лишних слов. Северов чувствовал: за три недели он начал понимать беззвучный язык Сибири, почти забытый им в суете своего века.

Пётр Волков пришёл к Надежде Павловне на четвёртый день после их встречи. Он медлил, убеждая себя, что есть дела важнее — план борьбы с Кряжем, изучение карт Фрола. Но, поколебавшись ещё немного, всё же сунул блокнот в карман и отправился к дому, где находилась школа.

Надежда Павловна открыла дверь сразу, словно ждала. Её горница при школе была маленькой, но удивительно обжитой: стопки тетрадей, раскрытая книга на столе, географическая карта на стене. Особое внимание Волкова привлёк рисунок углём над окном — берёзка в снегу.

— Вы не учёный, — сказала она прямо, когда они сели за стол. — Учёные смотрят на местность. А вы — на выходы. Когда вошли, первым делом оценили окно и дверь. Это привычка другого рода.

Волков признал её наблюдательность. Они говорили долго: о книгах, о её ученике Мишке, который жадно тянулся к грамоте, о том, почему она променяла Томск на эту глушь.

— Мне нужно видеть, как человек открывает что-то впервые, — объяснила она.

— Это не про детей, — заметил Волков. — Это про вас. Вы не любите, когда всё известно заранее.

Уходя, Волков чувствовал редкое ощущение: его увидели. Не как офицера или аналитика, а как человека. Это новое чувство он нёс осторожно, как несут хрупкое стекло по скользкому льду.

Пока Волков вёл свои беседы, в деревню пришла беда. Матрёна ворвалась к Черкасову, едва переводя дух: её шестилетний Ванятка слёг с высокой температурой.Северов осмотрел мальчика: тот горел, дышал часто и поверхностно — гнойная ангина.

В его прежнем мире такое лечилось антибиотиками. Здесь оставались только травы, мёд, тепло — и уверенность того, кто знает, что делает.

— Травы! Шалфей, календулу, малину! И мёд — живо! — скомандовал он Варваре.

Больше часа он не отходил от постели: полоскания, компрессы, горячее питьё. Варвара принесла бабушкино средство — горшочек с мазью из нутряного жира и еловой смолы.

— Ты умеешь лечить, — сказала она позже, когда они вышли в холодные сени. Пар от их дыхания смешивался в морозном воздухе. — Ты точно знал, что делать.

Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде читалось нечто большее, чем благодарность:

— Ты хороший человек, Артём. Я рада, что вы здесь. Оба.

Вечером у Черкасова собрались пятеро. За столом, под негромкий голос Надежды Павловны, говорившей о школе, своих учениках и о том, что не хватает тетрадей, пили брусничную наливку, закусывая мясным пирогом и соленьями. Северов, сидя рядом с Варварой, ловил себя на мысли, что никогда прежде не чувствовал себя таким живым.

— Я хочу сказать... — тихо произнёс он, помогая ей убирать со стола. — Не знаю, сколько мне отмерено здесь, но пока я рядом — я хочу, чтобы ты была со мной, ты мне очень нужна.

Варвара промолчала, но на секунду накрыла его ладонь своей.

А в это время на взгорке за крайней избой, в тени вековых кедров, замер Кряж. Он не сводил глаз с окон черкасовской избы, где за стёклами мелькали силуэты Северова и Волкова. Он уже видел их раньше — в деревне, когда они проходили по улице или стояли у поленницы. С расстояния в сотню шагов для любого другого — просто двое чужаков. Но для бывшего унтера их выправка, скупая точность движений и привычка оглядываться говорили яснее любых слов. «Военные, — подумал он с глухой яростью. — Профессионалы».

Восемь лет в тайге научили Кряжа главному: быть невидимым. Он умел наблюдать так, что его не замечали даже опытные охотники. Поэтому ни Волков, ни Северов до сих пор не чувствовали на себе его взгляда.

Неизвестность раздражала, лишая привычного контроля. Кряж не просто наблюдал — он впитывал ритм их жизни: время, когда гаснут огни, привычку выходить во двор. Пальцы нащупали рукоять револьвера под тулупом. Тихий набег за провизией отменялся. Теперь это была разведка перед боем.Он развернулся и бесшумно растворился в тайге, но холодное предчувствие уже вгрызлось в душу. Кряж понял: убрать таких будет непросто, с ними надо воевать, и для этого потребуется каждый человек из его банды. Он шёл как матёрый зверь, прикидывая в уме заряды, ружья, позиции стрелков. Он готов был превратить эту зимнюю тишину в личную войну.

Глава 7

Ванятка поправился удивительно быстро, как это бывает только с крепкими деревенскими детьми. Когда утром Северов заглянул в избу Матрёны, мальчик уже сидел на полатях, с сосредоточенным видом уплетая кашу. Жар отступил, оставив лишь лёгкую бледность, а горло, которое Северов осмотрел со всей строгостью, почти пришло в норму.

— Ещё два дня избы не покидать, — распорядился Артём, и в его голосе прорезались привычные командирские нотки. — Никакой улицы. Пить только горячее.

— Скучно дома-то, — вздохнул Ванятка, но под строгим взглядом матери немедленно вернулся к каше.

Матрёна проводила Артёма до крыльца. На морозе она внезапно коснулась его руки — её ладони, натруженные и горячие, крепко сжали его пальцы.

— Спасибо тебе, Артём, — тихо сказала она. — Ты добрый человек, хоть и прячешь это за суровостью.

Северов лишь неопределённо кивнул и зашагал по скрипучему снегу в сторону зимовья. Слова Матрёны зацепили его: он привык прятать чувства — за годы службы это стало не просто защитой, а второй кожей. В его мире открытость была уязвимостью, а уязвимость — риском. Но здесь, среди вековой тайги, всё казалось прозрачным, как лёд на Тунгуске.

В зимовье Волков снова склонился над кожаной картой Фрола.

— Ванятка в строю, — сообщил Северов, присаживаясь к столу. — Теперь я у местных в чине официального знахаря.

— Репутация — ценный ресурс, принимай как данность, — Волков даже не поднял головы, ведя пальцем по выжженным линиям. — Смотри, Артём. На западной тропе сопка слишком крутая, с грузом застрянем. Но есть изгиб ниже по течению — там перекат. Зимой вода уйдёт, будет не глубже колена.

— В ледяную-то воду? — прикинул Северов.

— Неприятно, зато Кряж там дозоров не держит. Никто в здравом уме в такой мороз туда не полезет.

— Значит, полезем мы, — отрезал Артём.

Разведчик от Кряжа появился около полудня. Северов заметил его у колодца: мужик в потрёпанном полушубке возился с воротом, но делал это как-то неловко, слишком часто оглядываясь по сторонам. Он изучал дворы, постройки и людей с той методичностью, которая не свойственна простому охотнику.

Волков, выглянув в окно, подтвердил подозрения:

— Кряжов человек. Осанка выдаёт, да и в плече что-то — либо старое ранение, либо привычка носить тяжёлое. Прислал проверить, кто мы такие.

Вместо того чтобы прогнать чужака, Волков решил устроить «спектакль». Они вышли вдвоём, неторопливо, как люди, занятые важным делом. Северов нёс узду, Волков — блокнот. У колодца они остановились как бы невзначай.

— Откуда путь держишь? — буднично спросил Северов.

Мужик буркнул, не поднимая глаз:

— С верховьев. Соболя нет, к острогу подаюсь.

— Разумно, — подхватил Волков, демонстративно раскрывая блокнот. — Мы тоже скоро к Подкаменной двинемся. Там военная партия стоит, топографы Генштаба край описывают. Буду с ними карту заканчивать.

Ложь была выверена до мелочей: упоминание Генштаба должно было заставить Кряжа занервничать. Разведчик слушал молча, лицо его оставалось каменным, но Волков видел, как тот жадно ловит каждое слово. Вскоре «охотник» подхватил ружьё и зашагал в сторону леса.

— Понёс новость, — подытожил Северов.

— Пусть ждёт топографов, — усмехнулся Волков. — Это даст нам пару дней форы, пока он будет проверять легенду.

Днём Северова настигла Пелагея. Она подошла со своей обманчивой старушечьей неспешностью и сразу взяла быка за рога:

— Слыхал, внучка моя приехала? — прищурилась она. — Хорошая девка, тихая, работящая. Помнишь, что я тебе сказывала?

Северов замялся, чувствуя себя нашкодившим курсантом перед генералом.

— Пелагея Никитична, у меня... обстоятельства сложные.

— Обстоятельства всегда сложные, пока их не решишь, — отрезала старуха. — Знаю я твои обстоятельства — у Черкасова вечерами пропадаешь. Варька — девка справная, но твоя ли она — ещё бабушка надвое сказала. Приходи знакомиться, не убудет.

Артём пообещал зайти, лишь бы закончить разговор. Обернувшись, он увидел Варвару: она стояла у угла избы с вёдрами и, судя по лицу, слышала всё.

— Слышала? — прямо спросил он.

— Слышала, — она не отвела взгляда. — Пелагея добрая, внучка у неё и правда хорошая.

— Варвара, не надо так.

— Как — так?

— Ты знаешь. Я не ведаю, что будет завтра, но сейчас мне понятно только одно — ты.

Варвара замерла. Взгляд её потеплел, но она лишь крепче перехватила дужки вёдер.

— Тогда зачем к внучке идти обещал? — в её голосе проскользнула ревность, которую она так тщательно скрывала. — Иди уж, познакомься.

Она быстро ушла. Северов смотрел ей вслед, с грустной улыбкой понимая: женщины не меняются веками.

Волков тем временем снова был у Надежды. В её маленькой горнице горели две свечи, на столе лежала тетрадь, исписанная мелким почерком.

— Письма? — спросил он.

— И письма, и просто... мысли, — призналась она. — Глупо для взрослой женщины вести дневник, как гимназистка.

— Это не глупо, это честно. Дисциплина для ума.

Они долго говорили о тишине и одиночестве. Волков впервые в жизни облёк в слова то, что знал всегда: аналитическая работа превращает человека в стороннего наблюдателя, который постепенно забывает, каково это — быть внутри самой жизни.

— Это одиноко, — тихо отозвалась Надежда.

— Да. Одиноко.

В этом признании оказалось больше близости, чем в любом физическом жесте. Когда он уходил, она вышла на крыльцо, накинув поверх платья лишь тяжёлый тулуп. Мороз обжигал, но Надежда сделала шаг навстречу и быстро, почти невесомо коснулась губами его щеки.

— Осторожно там, Пётр, — прошептала она.

Волков шёл по тёмной деревне, и впервые за десятилетия ему было по-настоящему тепло.

Мирную тишину ночи нарушил Буян: пёс гавкнул на подходящего Волкова по-особенному, признав своего. Следом в избу вошёл Фрол Кузьмич, тяжело опустился на лавку и сразу перешёл к делу:

— Новости плохие. Кряж собирает людей. Хочет ударить всеми силами, чтобы показать, кто здесь хозяин. И ещё — он отправил человека в острог. Вынюхивает у пристава, нет ли на вас двоих запроса. Если поймёт, что за вами никого нет — придёт не мешкая.

— Мы должны быть в остроге раньше его человека, — Волков уже натягивал куртку. — Если пристав скажет ему, что мы — никто, Кряж ударит без раздумий. Если услышит про экспедицию и Генштаб — замешкается. Нам нужно это замешательство.

— Его человек с утра ушёл, да пеше, окольными тропами, — сказал Фрол. — На добрых конях обгоните. Лошади у Черкасова есть, день пути.

Северов поднялся, проверяя нож. Он понимал: если Кряж опередит их, пострадают все — Матрёна, Ванятка, Фрол... и Варвара.

— Разбудим Черкасова сейчас, — бросил он.

Дорога к дому Черкасова заняла считанные минуты. Северов постучал в окно. Дверь открыла Варвара с лучиной в руке — сонная, встревоженная.

— Что случилось?

— Нам нужно уехать. В острог, к приставу. Из-за Кряжа.

Она поняла всё мгновенно. Огонёк лучины дрогнул, отразившись в её глазах.

— Осторожно там, Артём, — тихо сказала она. В этом коротком напутствии было всё, что она не решилась произнести днём.

— Не беспокойся, всё будет хорошо, — ответил он. В темноте ночи этот короткий диалог прозвучал как самая важная присяга в его жизни.

Глава 8

Черкасов помог без лишних слов. Вышел во двор, набросив тулуп прямо на рубаху, выслушал краткий пересказ дела и молча кивнул. Через четверть часа у ворот уже переминались кони — мохнатые, крепкие сибирские «работяги», привычные к лютым морозам.

— Буланого береги, — напутствовал Черкасов, передавая поводья Волкову. — Умный, но своенравный. Не тяни зря — сам дорогу выберет. А Гнедая под Артёмом — та попроще, покладистая.

Фёдор Силантьич замолчал, глядя куда-то в сторону, а затем добавил веско:

— В остроге найдите пристава Прокопия Семёновича Тягунова. Скажите — от меня. Я ему должен был, он знает. Теперь он мне будет должен. Такие вот дела.

Северов уже сидел в седле, когда на крыльце появилась Варвара. Она стояла кутаясь в добротный тулуп.

. В синем предрассветном свете её взгляд казался особенно прямым и неподвижным. Артём смотрел на неё сверху вниз, чувствуя, как этот образ — она на крыльце, морозный пар, холодные звёзды над сопками — впечатывается в память, чтобы согревать его в пути.

— Возвращайся, — тихо сказала она. В этом слове не было ни мольбы, ни сомнения — только чувство заставляющее сердце бится сильнее.

—Обязательно вернусь, — ответил он, и кони тронулись.

Первый час ехали молча. Мороз крепчал, перевалив за двадцать пять. Дыхание людей и коней мгновенно превращалось в густые облака пара, а плечи полушубков подёрнулись инеем. Северов чувствовал странный диссонанс: его пятидесятивосьмилетняя память твердила, что верховая езда — дело изнурительное, но молодое двадцатидвухлетнее тело держалось в седле уверенно, легко ловя баланс и не зная усталости.

— Тягунов, — подал голос Волков, когда дорога расширилась. — Как думаешь, что за человек?

— Не знаю. Черкасов за него ручается, но долг и честность — вещи разные, — отозвался Северов.

— Именно. Пристав в таких местах — маленький царь. Нам нужно предложить ему не просьбу, а выгоду. Точные данные, маршруты, слабые места.

Когда холод начал пробирать до костей — не по-морскому, как на Тихом океане, а медленно и неотвратимо, по-сибирски, — они сделали привал. Разожгли костёр, пили чай из одной кружки на двоих.

— Ты понимаешь, что мы делаем? — спросил Северов, глядя на напарника. — Вместо того чтобы искать путь назад, мы впряглись спасать деревню в девятнадцатом веке.

— Я думал об этом, — ответил Волков, не отрывая взгляда от огня. — Мы не знаем, как попали сюда и есть ли дорога обратно. Но пока мы ждём — с Черкасовым, с Матрёной, с Ванятой происходит беда. Мне всё равно, какой это век. Но не всё равно, что происходит.

Северов молча кивнул. Он и сам это понимал, просто Волков умел формулировать мысли лучше и чётче.

К Нижнеангарскому острогу подъехали в полдень. После глухих деревень он казался почти городом: частокол, церковь, торговые избы и густой запах жилья. Над крыльцом казённого дома вяло колыхался выцветший российский триколор. Флаг был тот же, что и в их времени, но здесь, в этой глуши, он выглядел чужеродно, заставив Северова на секунду замереть.

Прокопий Семёнович Тягунов встретил их в кабинете, заваленном бумагами. Человек с усталым, умным лицом, он сидел в расстёгнутом кителе и домашних тапках. Тягунов предпочитал правду лжи не из высоких побуждений, а из того что: ложь требует слишком много памяти.

Волков говорил двадцать минут, чётко выкладывая данные Фрола: база у Мёртвого порога, девять бойцов, маршруты, западная тропа. Тягунов слушал молча, мерно барабаня пальцами по столешнице.

— Три года Кряж пьёт из нас кровь. Я потерял четверых казаков, — наконец произнёс он. — Писал в губернию — тишина. Почему я должен верить вам?

— Потому что у вас нет выбора, — отрезал Северов. — Через неделю он сам придёт в эти деревни. Можете не верить, но вот тогда и узнаете, правы ли мы были.

Тягунов не много помолчав кивнул. Он согласился выделить пятерых боевых казаков — лучших стрелков. Сам он должен был оставаться в остроге: не положено приставу бросать пост, пока служба держится на нём. Условие было одно: Кряжа взять живым для публичного суда. «Закон должен работать», — твёрдо сказал он обращаясь к своим казакам. И добавил, указав взглядом на Северова: — В бою слушайтесь пришлых. Они знают врага.

Ночь на постоялом дворе стала первой, проведённой на настоящих кроватях. Северов уснул мгновенно, а Волков долго лежал, глядя в потолок и вспоминая слова Надежды Павловны: «Можно бояться и всё равно делать».

Утро принесло неожиданность. В сенях они чуть не столкнулись с мужиком, который, судя за заиндевевшему тулупу и загнанному коню, гнал всю ночь из верховьев. Волков и Северов успели спрятаться в каморке у Тягунова, прислушиваясь к разговору за дверью.

«Охотник Лукьян Семёнов» пришёл донести приставу на «двух подозрительных военных», которые «мутят воду» в Нижнем Камне. Тягунов выслушал доносчика и ровно произнёс:

— Я тебя знаю, Лукьян. Ты у меня в бумагах числишься как беглый с Александровского централа, и скамандовал находившимся у дверей кобинета двум казакам - Взять под стражу!

Кряж совершил ошибку, отправив разведчика, который сам был в розыске. Теперь у бандитов не было информации, а у отряда появилось преимущество — внезапность. Решили выступать не завтра, а через два часа.

У коновязи к Северову подошёл ротмистр в отставке Загряжский — пожилой человек с идеально прямой спиной.

— Я слышал разговор. Возьмите меня, — предложил он. — Три года я смотрел, как Кряж бесчинствует, и не видел выхода. Теперь вы появились. Один в поле не воин, но арифметика изменилась.

Волков оценил «арифметику»: восемь против девяти — куда лучше, чем семь против девяти. Кавалерист был принят.

Выехали в полдень. Восемь всадников — пятеро казаков, Загряжский и двое пришлых из будущего — поднимались вверх по реке. Загряжский поравнялся с Северовым.

— Кто то ждёт дома? — негромко спросил ротмистр.

— Женщина, — ответил Артём. — Когда мы уезжали, она просто стояла на крыльце и смотрела вслед.

— Это хорошо, — серьёзно отозвался старый офицер. — Когда женщина провожает молча, глядя вслед, — это важнее, чем показные слёзы и взмахи платком. Это значит — она ждёт и верит.

Они двигались сквозь плотную, непроглядную тайгу — крошечные, живые точки в огромном, равнодушном лесу. Впереди ждал Мёртвый порог, и каждый вёз в седле не только верное ружьё, но и свою, выстраданную правду.

Глава 9

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Вернулись на третий день.

Деревня увидела их издали — цепочку тёмных силуэтов на ослепительно белом льду реки. Они шли рысью в облаке густого морозного пара, который поднимался от разгорячённых лошадей и людей. Кони, почуяв близость конюшни, корм и тепло, торопились с тем спокойным, деловым нетерпением, которое бывает у животных в конце долгого пути.

Пётр Игнатьич выглянул из-за ворот, прищурился на низкое зимнее солнце и скупо кивнул самому себе — живые, значит, порядок. Варвара вышла на крыльцо, кутаясь в тулуп накинув на голову пуховый платок, и стояла неподвижно, пока не высмотрела среди всадников две фигуры, которых ждала.

Она вышла из ворот черкасовского двора и двинулась навстречу. Она не бежала — шла своим обычным, прямым и быстрым шагом. Тулуп распахнулся, а платок чють сбился на сторону, она казалась частью этого сурового пейзажа.

Северов увидел её ещё с реки. Сердце, отвыкшее от таких ритмов за годы одиночества, толкнулось в рёбра.

— Не смотри так, — негромко бросил Волков, не поворачивая головы.

— Как — так?

— Как человек, у которого всё написано на лице. У тебя там сейчас целая повесть, Артём. С предисловием, послесловием и обширными примечаниями.

Северов хотел огрызнуться, но Варвара уже была рядом. Буланый под Волковым переступил, кося глазом на знакомый запах. Варвара протянула руку, и конь доверчиво потянулся губами к её ладони.

— Вернулись, — сказала она. Это не был вопрос, скорее констатация факта, в котором она и не смела сомневаться.

— Вернулись, — подтвердил Северов, глядя на неё сверху вниз. — Как и обещали.

Она кивнула, быстро поправила платок и отвела взгляд, пряча вспыхнувшее в глубине глаз облегчение.

— Идите в дом. Батя ждёт, стол уже накрыт.

Загряжского и казаков распределили по избам — дом Черкасова не казарма, на всех места просто не хватило бы. Ротмистр встал на постой к Игнатьичу, казаков приняли три других двора находившимся рядом с друг другом. К вечеру деревня жила уже в привычном ритме: коней определили в конюшни и обиходили, оружие было под рукой, казаки, как положено служивым, лишнего шума не разводили.

В горнице Черкасов слушал молча. Он обладал редким даром — слушать так, что рассказчику хотелось говорить только самое важное.

Рассказывал Волков — чётко, как на докладе в штабе. Становой пристав Тягунов Прокопий Семёнович оказался не типичным чиновником, а бывшим военным, выслужившимся из унтеров. Маленький, сухой, с глазами-свёрлами, он сразу принял «черкасовских людей».

— Команду из Иркутска он запросил, — говорил Волков — двадцать солдат и офицер. Но они будут здесь не раньше чем через месяц. Кряж столько ждать не станет.

— Не станет, — эхом отозвался Черкасов.

— Зато у нас есть теперь вот зто. - Предписание. Мы с Артёмом официально назначены помощниками пристава в деле поимки Кряжева. Любые наши действия теперь — это действия власти.

Черкасов взял лист, перечитал его дважды.

— Храни это пуще глаза, Пётр Михайлович. Это теперь ваша страховка от урядника и ваша жизнь.

Когда хозяин вышел, Волков наклонился к Северову.

— Есть ещё кое-что. Тягунов показал мне личное дело Кряжа. С ним восемь лет назад с каторги бежал один человек — Силков Андрей Прокофьевич. Силком. Он для Кряжа — единственный, кому тот хоть немного верит.

— Силком... — Северов вспомнил перекошенное лицо рыжебородого бандита в Верхнем Камне.

— Именно. Мы напугали не просто рядового бойца, Артём. Мы сломали «правую руку» Кряжа. Это задело его лично. Кряж теперь не просто планирует набег — он злится. А злой и умный враг вдвойне опасен. Он может придти раньше, чем мы ждём.

Совет собрали на следующее утро. В избе Черкасова было тесно от мужских плеч и запаха табака. Пришли мужики из Верхнего Камня — угрюмый Степан Горбатов, Митрий Скоков и ещё двое товарищей, готовые на всё ради мести за свои избы. Пётр Игнатьич сидел на лавке, положив тяжёлые ладони на колени. Фрол Кузьмич стоял у двери, за его спиной неподвижным изваянием замер Буян.

Волков разложил карту.

— Оборона — это проигрыш, — отрезал он. — В деревне дети и женщины, пути отхода перекрыты снегом. Если будем ждать здесь — он нас выжжет. Единственный шанс — ударить первыми на его территории. К порогу идёт прежний состав: мы, ротмистр, казаки. И Фрол — без него нам к лагерю незаметно не подойти.

— Я проведу, — коротко сказал Фрол. — Дорогу до Мёртвого порога знаю только я. Без меня можете наткутся на дозоры.

Степан Горбатов подался вперёд:

— Возьмите нас. Ружья есть, глаз верный. Только скажите когда.

— Нет, — Северов встретил его взгляд. — Вы остаётесь. Если Кряж разгадает наш план — он может послать нескольких людей в деревню. Женшины и дети — на вас.

Степан потемнел, но кивнул: долг оказался не легче мести.

— Голос Варвары прозвучал спокойно, но так, что Черкасов даже не стал спорить. — Я знаю тайгу. Если кто-то из банды обойдёт вас и сунется в деревню — мы их встретим?

— Хорошо, — Северов встретил её взгляд. — Ты здесь за старшую.

Надежда Павловна, земская учительница, тоже подняла голову: «Здесь мои дети. И я буду делать всё что в моих силах». Волков лишь молча кивнул ей — спорить с этими женщинами было бесполезно.

Вечер перед выходом был пронзительно тихим. Северов нашёл Варвару у берега реки. Она стояла одна, глядя на малиновый закат, отражавшийся на синем льду Тунгуски.

— Когда уходите? — спросила она, не оборачиваясь.

— Ночью. Чтобы к рассвету быть у порога.

— Я там была однажды. Страшное место. Скалы и вечный ветер.

Она повернулась к нему. В свете угасающего дня её лицо казалось высеченным из камня, но в глазах жила тревога, которую она не могла скрыть.

— Я не умею говорить красиво, Артём, — начала она тихо. — Скажу, как умею. Ты мне важен. Очень. Я не знаю, откуда ты и почему здесь, но без тебя... мир станет другим. И я хочу, чтобы ты это знал.

Северов шагнул к ней. Он хотел сказать про будущее, про то, как они построят дом, но слова застряли в горле.

— Я знаю, — ответил он, прижимая её руку к своей груди. — И ты мне очень важна.

— Возвращайся, — попросила она, и это было сильнее любой клятвы. — Только ты обещай.

— Вернусь.

В это же время в маленькой горнице при школе Волков сидел напротив Надежды Павловны. Свеча горела ровно.

— Вы боитесь, Пётр? — спросила она.

— Боюсь ошибиться в плане. Пострадают люди, которые мне поверили. Это хуже смерти.

Надежда встала, подошла к нему. Она не стала его утешать — просто положила руку на плечо.

— Вы вернётесь. Потому что люди, которые так нужны другим, не уходят просто так. Это не логика, Пётр. Это истина.

Когда он поднялся и собрался уходить, она вдруг встала на цыпочки и коротко, но по-настоящему прижалась губами к его губам.

— Вернитесь, Пётр, — прошептала она. — Я буду ждать.

За окном трещал мороз. Волков стоял неподвижно ещё минуту после того, как закрылась дверь, запоминая этот миг. Впереди были порог и, возможно, смерть — но теперь он знал точно, ради чего он идёт на это.

Выехали перед рассветом. Девять всадников — двое пришлых из будущего, ротмистр Загряжский, пятеро казаков Тягунова, старый казак Фрол — и верный пёс Буян. Добровольцы остались в деревне под началом Варвары: если банда обойдёт отряд, деревня не останется беззащитной.

Черкасов провожал до ворот. Напоследок он крепко сжал руку Северова:

Ну Артём, удачи вам!

Спасибо Фёдор Силантьич, она нам не помешает!

Северов обернулся в последний раз. Варвара стояла на крыльце — прямая, твёрдая, её платок белел в в предрассветных сумерках. Она не махала рукой. Она просто смотрела, и этот взгляд согревал ему спину, пока деревня не скрылась за вековыми кедрами.

Тайга приняла их молча. Впереди был Мёртвый порог и бой, который должен был всё решить.

Глава 10

Варвара провожала их взглядом до тех пор, пока последняя тень не растворилась в густых сумерках тайги. Деревня за её спиной продолжала жить своей привычной, шумной жизнью: кричали дети, Пелагея что-то выговаривала соседке, Пётр Игнатьич гремел пешнёй. Но для неё мир сузился до одной точки на опушке, где сомкнулись еловые лапы. Она запрещала себе произносить его имя вслух, но в мыслях оно пульсировало — Артём. Этот странный человек с молодым лицом и глазами древнего старца пугал её и притягивал одновременно своим нездешним знанием и спокойной силой. Она вспомнила, как сказала ему: «Ты мне важен», и как он ответил так просто, будто давно это знал. Теперь ей оставалось только одно — ждать и беречь деревню, проверяя засовы и прислушиваясь к ночному лесу, ведь Кряж мог нанести ответный удар именно сюда.

В это же время в школьной горнице Надежда Павловна прислонилась спиной к двери, слушая, как гулко бьётся сердце. Пётр ушёл. Она зажгла свечу и открыла тетрадь — слова всегда помогали ей выстроить мысли, как учеников перед уроком. «Встреча с умным человеком — это не только радость ума, но и тревожное беспокойство», — записала она. Она вспоминала, как решилась коснуться его губ на прощание и как он тихо, но твёрдо ответил: «Я вернусь». Она знала: Пётр умный, а умные имеют больше шансов вернуться.

Кряж не просто догадывался — он знал, что они придут. Опытный унтер-офицер, он почуял фальшь в легенде об «экспедиции топографов» сразу, как только вернулся его разведчик: слишком гладко, слишком складно, как фальшивая монета, которая блестит, но весит не столько, сколько положено. Он начал готовиться методично, без суеты. На кедровой гриве оставил, как прежде, два открытых поста — приманку для простодушных — а по бокам выставил скрытые засады, чтобы перехватить любого, кто решит обойти «глаза» банды.

Силкому он приказал караулить перекат: «Они придут так, как ты не ждёшь». Сам Кряж не спал , перебирая варианты. Он понимал, что против него работают профессионалы, и его единственным козырем оставался потайной выход в тайгу, который не знал никто. Он уснул лишь на четыре часа — военная привычка спать, пока есть возможность, — и проснулся в третьем часу ночи от тишины, которая показалась ему «неправильной».

Северов почувствовал это же на подходе к базе. Фрол, шедший первым, внезапно замер и поднял руку. Буян лежал пластом, прижав уши, — это был знак высшей опасности.

— Дозорного нет на месте, — прошептал старик.

Волков возник рядом бесшумно:

— Кряж знал. Открытые посты на гриве — приманка. Настоящие сидят в засадах по бокам. Снимаем скрытых одновременно: ты — левого, я — правого. Сигнал — когда Буян ляжет. На перекат не суйся: там судя по всему - ловушка. Пойдём через болото. Оно не встало, но там, где камыш, — мельче.

Он перевёл взгляд на темневшую вдали гриву:

— Ротмистр с казаками обойдут по западной тропе и к третьему часу выйдут над базой, к скале. Выстрел Фрола — сигнал и для них: Они отсекут отход к зимовьям. Первыми стрелять не будут, в крайнем случае залп над головами. Чем меньше выстрелов — тем больше живых.

Северов полз к левому дозорному четыре бесконечные минуты. На таком морозе каждый сантиметр — борьба: нельзя дышать глубоко, чтобы пар не выдал позицию, нельзя задеть промёрзшую ветку. Когда Буян подал знак, Северов прыгнул с колена, вкладывая в бросок весь вес. Он накрыл дозорного сзади, одной рукой прижав ружьё, другой зажимая рот.

— Тихо. Живой останешься, если не дёрнешься, — выдохнул он в ухо парню.

Тот обмяк. Руки Северова привычно затянули узел прочным кожанным ремнём на запястьях и лодыжках пленного. В темноте мелькнул кулак Волкова: правый сектор чист.

Грянул выстрел Фрола — одиночный, в воздух, как договаривались: отвести внимание от переката и подать знак ротмистру. Дозорный на перекате обернулся на звук — и в этот момент группа вошла в болото. Северов провалился по колено в ледяную кашу, которая не держала и не отпускала. Двадцать метров камыша казались двадцатью годами жизни; холод поднимался к бёдрам, вытесняя страх тупой болью. Когда они выбрались на твёрдый берег — мокрые, злые, но живые, — база в ста метрах от них «взорвалась» движением.

Кряж поднял людей голосом, без лишнего шума. Он усмехнулся с горьким уважением, когда понял, что враг вышел со стороны незамёрзшего болота. Наподавшие вышли в двадцати метрах от края базы. Северов вылетел первым, считая тени: шесть человек. Силком, бросивший перекат и примчавшийся на шум, вскинул ружьё и выстрелил — за мнгновенье до выстрела Северов инстинктивно, отработанным движеньем ушол в сторону, пуля прошла рядом.

— Не стрелять! Мы от пристава! Бумага есть! — гаркнул Волков командным голосом, который умел останавливать людей на лету.

Секунда замешательства — и Северов уже сбил Силкома с ног, вырывая ружьё. Волков двигался через двор как привидение: после каждого его точного перемещения человек оказывался либо на снегу, либо с поднятыми руками.

— Ружьё на землю. Живые останетесь, — повторял он. Один попытался ударить ножом, но Волков ушёл влево, перехватил руку, раздался хруст ломаемой кости.

И тут со стороны скалы, откуда их никто не ждал, вышли казаки — Загряжский вывел их по западной тропе точно как и было договорено. Пять карабинов смотрели бандитам в лицо со стороны зимовьев; двое, тянувшихся к ружьям, замерли и медленно подняли руки. Банда оказалась сжата между двумя силами.

Вскоре всё было кончено. Восемь человек были связаны или обезврежены. Но Кряж исчез.

— Где хозяин? — спросил Северов у спустившегося со скалы Загряжского.

— Ушёл до того, как мы замкнули кольцо, — ротмистр кивнул на нагромождение скал. — Там выход, которого нет ни на одной карте. Старый лис.

Тимофей Аверьянович ушёл в тайгу в самый разгар боя, просчитав окружение за секунды. Он шёл быстро, без фонаря, зная этот лес наизусть. «Уйду, пережду — и снова», — думал он, пока не почувствовал, что за ним следят. Буян нашёл его след молча и теперь сидел в пяти метрах, глядя в упор жёлтыми глазами.

— Буян... предал, значит? — тихо спросил Кряж.

— Буян не предавал, — раздался голос Северова за спиной.

Кряж вскинул берданку, но Северов даже не пошевелился: «Не успеешь. Посмотри влево». В треугольнике, на вершинах которого стояли Северов, Волков и Фрол, Кряж оказался в идеальной ловушке. Профессиональная работа — он признал это мгновенно.

— Положи ружьё, Тимофей Аверьяныч, — сказал Северов. — Твои люди живы. И это хорошее начало для другой жизни.

Кряж долго смотрел на этого молодого парня с внимательными глазами и понимал: что тот говорит правду. Из тени вышел Фрол: «Я ждал, что ты одумаешься Аверьян. Может ещё не поздно?».

Кряж медленно опустил берданку прикладом в снег.

— Силком жив? — спросил он глухо.

— Жив.

— Хорошо. Он дурак, но свой.

Волков пообещал, что будет ходатывствавать перед приставом, чтобы суд взял во внимание: и про трагедию в Иркутской губернии, и про несправедливость, сломавшую унтера. Кряж посмотрел на него долго и вдруг словно «осел» — тяжесть, которую он нёс годами, наконец отпустила его.

— Устал... — тихо сказал он. — Давно устал. Просто деватся было некуда.

— Теперь есть куда, — отозвался Фрол.

Кряж передал ружьё Северову стволом вниз: «Держи. Хорошее ружьё. Не трать на дрянное дело».

Рассвет над Мёртвым порогом был холодным и чистым. Бандиты сидели у костров — помятые, но без серьёзных ран; казаки хозяйственно оглядывали пленных, подтягивая ремни. Силком поднял голову, когда увидел Кряжа, и тот тихо сказал ему: «Попробуй начать жизнь заново. Мне уже трудно, тебе — ещё можно».

Загряжский, проверив узлы на пленных, негромко сказал Волкову:

— У меня за плечами тридцать лет службы, а такой работы не видывал. Вам бы, господа, в столицу —там бы вам цены не было.

— Наша столица теперь здесь, — усмехнулся Волков.

Фрол сидел с Буяном, глядя на огонь. На вопрос Северова, как он понял, что Кряж сдастся, старик ответил: «Да просто верил. Иногда это работает».

Северов смотрел на живую воду порога среди льдов и думал об одном слове: Домой. Не в Москву, не в своё время, а в ту избу, где его ждала Варвара. Волков присел рядом: «Всё прошло хорошо, Артём».

— Почти всё. Как ты снял правого? — спросил Северов.

—Да он жевал что-то. А когда жуёшь — слух становится хуже.

— Жевал что-то... Серьёзная тактика, — хмыкнул Северов и лёг спиною прямо в снег, глядя в светлеющее небо. Перед глазами стояла Варвара у берега. «Иду домой, Варвара. Иду», — прошептал он.

Порог шумел внизу, вечный и равнодушный. Жизнь продолжалась.

Глава 11

Варвара проснулась в четыре утра. Не от шума и не от холода — просто открыла глаза и уставилась в темный потолок, словно кто-то толкнул её изнутри. В избе стояла густая тишина, лишь за перегородкой ровно дышал отец. Накинув тулуп, Варвара вышла в сени, а оттуда — на крыльцо.

Ночь выдалась лунная, неподвижная, пронзительно холодная. Река за деревьями угадывалась по особому, тяжелому молчанию: казалось, вода подо льдом затаила дыхание. Варвара смотрела в сторону тайги. Шёл третий день. Фрол обещал: «Три дня туда и обратно, коли всё ладно выйдет». Она запрещала себе думать о том, что будет, если «не выйдет», но ночью дурные мысли сами лезут в голову. Имя «Артём» пульсировало внутри и не давало покоя как ноющая рана: отпустить нельзя, а трогать — больно.

— Не спится? — раздался за спиной голос Пелагеи. Старуха, словно почуяв чужую тревогу, стояла рядом, кутаясь в платок. — Придут. Вот увидишь — придут. Иногда это нужно просто вслух сказать.

Они помолчали, глядя на синие тени, легшие на снег. Затем Пелагея, будто между делом, добавила:

— Внучка-то моя завтра уезжает. В Енисейск, к тётке.

Варвара повернула голову. Пелагея смотрела на луну, лицо её было спокойным, без тени обиды.

— Ты не серчай, что сватала, — проговорила старуха. — Девку пристроить хотела, вот и старалась. А он — он твой. Я ещё тогда, у колодца, приметила, как ты на него глядишь.

— Пелагея Никитична…

— Да ладно, — Пелагея махнула рукой. — Жизнь идёт своим чередом. Иногда выходит так как мы хотим, а иногда и нет.Тебе повезло. Держись за него и дай вам бог.

Она ушла так же тихо, как появилась. Варвара осталась на крыльце. Слово «держись» грело изнутри лучше любого тулупа.

Они показались в полдень. Варвара была у реки, когда на ослепительно белом льду возникла вереница фигур — конные, пешие, целая процессия. Она бросила вёдра и пошла навстречу, замедляясь от волнения, словно в вязком, тягучем сне.

Впереди ехал ротмистр Загряжский в окружении казаков. Варвара считала: один, два… семь… девять. Все девять. Живые. Следом, со связанными руками, брели пленные — Кряж и Силком, а за ними ещё восемь мужиков, понурых, в рваных полушубках. Замыкал процессию Фрол на низкорослой лошадке; он неспешно дымил самокруткой, а у стремени трусил Буян.

Ноги у Варвары вдруг стали ватными.

Она искала глазами и нашла: Артём ехал на Гнедой, чуть наклонившись вправо, будто берег левый бок. Лицо — серое от усталости, скула разбита, под глазом запёкшаяся ссадина. Гнедая шла осторожно, мелко переступая, словно понимала, что хозяину больно.

Они остановились в пяти шагах. Артём стянул шапку, и Варвара увидела, как он поморщился.

— Ушиб? — спросила она.

— Один из кряжовских успел, — он попытался улыбнуться, но вышло криво. — Я вернулся, Варвара. Как и обещал.

Она подошла ближе и положила ладонь на шею Гнедой — просто чтобы быть рядом. Артём смотрел сверху вниз, и в его глазах было что-то такое, отчего Варваре захотелось сказать что-нибудь едкое, привычное, но вместо этого она прошептала:

— Ты мне снился. У порога.

— И ты мне, — ответил он. — Стоишь у реки, смотришь на лёд.

— Я стояла, — тихо подтвердила Варвара. — Вчера ночью.

Он тяжело соскользнул с седла. Гнедая фыркнула. Они двинулись к дому, и при каждом шаге рукава их тулупов соприкасались — коротко, едва ощутимо.

Надежда Павловна узнала новости от Ванятки. Мальчишка ворвался в класс посреди урока, крича с порога: «Вернулись! Все живые! И Кряжа ведут!» Дети вылетели из кабинета в две секунды, на ходу натягивая шапки и валенки. Надежда медленно опустила мел. Она заставила себя одеваться не торопясь, хотя пальцы предательски дрожали и не слушались.

Она нашла Петра у Игнатьича. Он сидел за столом с кружкой чая и той же картой, расчерченной карандашом. Увидев её, он поднялся — привычка, которую она сперва принимала за вежливость, а позже поняла: ему так проще, когда не знаешь, куда деть руки.

— Живой, — сказала она вместо приветствия.

— Как видишь, — он чуть улыбнулся. Той редкой, сдержанной улыбкой, которая появлялась нечасто.

Надежда села напротив. Игнатьич деликатно ушел в сени и принялся там нарочито греметь ухватом, чтобы не мешать.

Помолчали. Надежда сняла варежки, положила на стол. Снова взяла. Снова положила.

— Я писала в тетради, пока вас не было, — произнесла она, глядя на свои руки. — Написала одно слово: «Жди». И поняла, что это правда. Что мне есть кого ждать.

Волков обхватил кружку обеими ладонями и невольно сжал её.

— Спасибо тебе, родная, — тихо сказал он. — За все эти годы мне не было так легко и спокойно на душе, как сейчас.

Надежда подняла глаза.

— Я буду стараться, чтобы так было всегда, — сказала она просто. И сама удивилась своей смелости.

Волков смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова.

— Пётр Михайлович, — голос Надежды чуть охрип от волнения. — Я ведь вас почти не знаю. Три недели всего знакомы. А я сижу тут и жду, как в книжке какой-то.

— Не как в книжке, — ответил он. — В книжках не мёрзнут.

Надежда тихо, устало засмеялась.

— Да. Не мёрзнут.

В сенях Игнатьич с грохотом уронил ухват. Звук был нарочито громким. Они не обернулись, лишь улыбнулись друг другу.

Тягунов прибыл на следующий день, ближе к вечеру. Не один — с двумя конвойными казаками и парой пустых телег для арестованных. Кряжа и Силкома держали под замком в амбаре Черкасова, остальных восьмерых — в сарае у Горбатова.

Пристав тяжело спешился, крякнул, передавая поводья. Волков встретил его у ворот, по привычке вытянувшись во фрунт — тело помнило службу лучше головы.

— Ваше благородие, операция завершена. Кряж и Силком взяты живыми, как и условились. Потерь нет, двое легко ушиблены, но в строю.

Тягунов принял рапорт молча. Прищурившись, он разглядывал «учёного» и «охотника», которых видел в остроге всего три дня назад.

— Вы мне тогда врали, — констатировал он без злости.

— Немного, — признал Волков.

— Ладно. Мне важно дело, а не биография. Про Иркутскую губернию и про то, что сломало Кряжа, я запишу. Суд услышит всё. Закон должен работать.

Он произнес это с такой интонацией, будто ставил точку в долгой и утомительной тяжбе.

Казаки повели арестованных к телегам. Кряж шел покорно, глядя прямо перед собой, а Силком всё дергался и оглядывался, словно искал щель, в которую можно юркнуть. Варвара смотрела из окна, как телеги тронулись с места. Кряж не обернулся.

Вечером вся деревня собралась у Черкасова. Не ради праздника — просто была потребность быть вместе, убедиться, что все целы. Ванятка сидел на коленях у Северова, слушая его, открыв рот.

— Дядя Артём, тебе было страшно?

— Было, — честно ответил Артём. — Но я делал то, что должен. Если отступать, когда страшно, ничего хорошего не выйдет.

Ванятка серьезно кивнул, будто запоминая урок.

Когда гости разошлись, Северов остался помочь Варваре убрать со стола. Черкасов ушел в спальню, оставив дверь приоткрытой — намеренно или нет, осталось тайной. В избе горела единственная свеча, и тени метались по стенам.

— Я хочу остаться, Варвара. В деревне. С тобой, — сказал Артём ровно, без нажима. — У меня ничего нет, кроме того, что умею. Решать тебе.

Варвара долго смотрела на него, а потом улыбнулась — впервые так открыто, без привычной осторожности.

— Хорошо, что ты сказал сейчас, — ответила она. — А то я бы сама спросила.

Артём вышел на крыльцо. Волков уже стоял там, глядя в небо. Оба молчали. Звезды были огромные, близкие, совсем не такие, как в городе.

— Завтра буду говорить с Черкасовым, — сообщил Северов.

— Он согласится, — уверенно сказал Волков. — А я вот думаю попросить разрешения навещать Надежду Павловну. Официально. С благословения батюшки.

— Методично, значит?

— Аналитично, — парировал Волков. Помолчал и добавил: — Слушай, Артём. Мы когда-нибудь поймем, что с нами случилось?

— Не знаю. Но тревоги больше нет. То, что есть — оно здесь. В этой деревне. В этой избе.

— Да, — согласился Волков. — Здесь.

Они пошли спать под тем же небом, которое теперь казалось совсем другим.

Глава 12

ГЛАВА - 12.

Артём Северов проснулся раньше всех. Синие предрассветные сумерки еще плотно занавешивали окна зимовья. Несколько минут он лежал неподвижно, вслушиваясь в мерное дыхание избы: за перегородкой Пётр Игнатьич спал с привычным старческим присвистом, а Волков — почти бесшумно, как и положено человеку с его выучкой. За стенами стояла настоящая сибирская зима — декабрьская, пришедшая всерьез и надолго, превратившая мир в застывшее белое безмолвие.

Северов оделся тихо, стараясь не скрипеть половицами, и вышел на крыльцо. Мороз ударил наотмашь — за сорок, не меньше. Воздух, густой и колючий, перехватил горло, но молодое тело приняло этот холод с радостной готовностью. Дым из труб столбами уходил в светлеющее небо — верный признак полного затишья. Рёбра после недавнего боя у Мёртвого порога всё еще ныли, но Артём знал: это лишь ушиб, через пару дней пройдет.

Сегодня предстоял разговор с Черкасовым. Мысль об этом не пугала, но рождала внутри странное, почти забытое волнение — как перед прыжком в неизвестность, где исход не поддается контролю. Чтобы унять зуд в мышцах, Северов взялся за топор. Тяжелая сталь входила в промерзшие березовые кряжи с хрустальным звоном; чурки разлетались ровно, и мороз мгновенно высушивал пот на лбу.

Через двор с ведрами на коромысле прошла Варвара. Они переглянулись — коротко, без слов, но в этом взгляде Северов прочел всё, что было нужно. Она молчала так, что в этом молчании веса было больше, чем в любых городских признаниях. Доколов дрова, он аккуратно сложил их в поленницу, отряхнул тулуп и направился к дому Фёдора Силантьича.

Черкасова Артём нашол в горнице. Он сидел у окна с потрепанной книгой, читая обстоятельно, не торопясь — как и положено человеку его склада.

— Садись, — бросил он, не поднимая глаз, пока не дочитал страницу.

Северов сел. Когда книга захлопнулась, Черкасов посмотрел на него своим фирменным взглядом — взвешивающим, словно примеривающим человека на прочность.

Артём заговорил прямо. Он не умел красиво расписывать чувства, поэтому сказал просто: хочу остаться. Жить здесь, работать, строить свой дом. Честно признался: хозяйства нет, документов нет — только бумага от пристава, за душой — лишь руки да голова. И самое главное — Варвара. Он подчеркнул, что уважает здешний порядок, поэтому пришел сначала к отцу.

Черкасов молчал долго. В этой тишине было слышно, как от холода трещат бревна в стенах.

— Кто ты и откуда? — наконец спросил старик.

— Издалека. И, честно говоря, названия мест вам ничего не скажут.

— Я тебя понял, Артём, — Черкасов чуть прищурился. — Я видел, как ты с Ванятой возишься, как работаешь, как в тайге себя держишь. Человека не спрячешь — рано или поздно он весь наружу выходит.

Старик поднялся и прошелся по горнице.

— Варька у меня одна. Это важнее всего — важнее любых твоих заслуг. Если она будет несчастна, я себе этого не прощу. И тебе тоже.

— Я не обещаю, что всё будет гладко, — Северов смотрел ему прямо в глаза. — Жизнь — штука сложная. Но обещаю быть честным. Всегда. Что думаю — скажу, чего не смогу — признаю.

Черкасов протянул тяжелую, натруженную ладонь. Рукопожатие вышло коротким и крепким, словно присяга.

— Говори с ней, — разрешил он. — Только сначала я сам скажу ей, что ты приходил. Пусть решает. А если останешься и сладится у вас всё — весной сруб поставим. У меня делянка за рекой, лес там добрый. Это будет наша общая работа.

Варвара нашла его через час у реки, где Артём перебирал снасти. Она шла быстро, лицо её было спокойным, но в глазах горел тот особый свет, который Северов уже научился узнавать.

— Батя говорил со мной, — начала она без предисловий. — Мог бы сначала и со мной поговорить.

— Мог, — Артём распрямился. — Но я уважаю твоего отца. И тебя. Ты сама говорила: ты не берёзка, которую без спроса сватают.

Варвара помолчала, обдумывая ответ.

— Хорошо, — кивнула она. — Батя сказал, ты честный. Я и сама это знаю. Но и ты пойми: я не городская барышня. Могу злиться, люблю в тайгу уходить одна, и руки у меня не белые и нежные.

— Я знаю, кого беру, Варвара. Ты не нежная. Ты — настоящая.

Варвара смотрела на реку, на ослепительный снег, а потом просто и окончательно произнесла: «Да». В этом коротком слове для Артёма Северова сосредоточился весь смысл его странного перемещения во времени. Теперь у него был дом, была земля и была женщина, без которой он уже не представлял своей жизни.

Пётр Волков пришёл к Надежде Павловне ровно в три. Для аналитика, привыкшего к чётким схемам, этот визит был настоящим испытанием: он постучал официально — три раза, с выверенной паузой.

— Я пришёл спросить, — сказал Волков, входя в дом и снимая шапку с той торжественностью, на которую только был способен, — позволите ли вы мне навещать вас регулярно. С намерением.

— С каким? — Надежда чуть улыбнулась, наблюдая за его непривычным смущением.

— С самым что ни на есть серьёзным. Я привык к задачам с известными переменными, Надежда. Но вы... вы не поддаётесь стандартному анализу.

Надежда тихо и искренне рассмеялась. Она призналась, что её планы на «один год в деревне» стремительно рушатся — и виной тому он. В знак высшего доверия Волков положил перед ней свой блокнот.

— Я записывал всё с самого первого дня. О людях, о быте... и о вас тоже.

Надежда читала долго, погрузившись в строки.

— Ты видишь людей по-настоящему, Пётр. Не холодным умом, а сердцем. Ты не сухой аналитик, ты просто очень осторожный и добрый человек, который боится причинить боль.

Волков промолчал, поражённый точностью её слов. Они пили чай, беседуя о простых вещах: о школе, о книгах, о том, как скоро вскроется река. Это был разговор двух близких людей, которым больше не нужно было притворяться.

В обед в зимовье к Северову ворвалась Пелагея.

— Слышала, Черкасов дал добро? — она энергично кивнула. — Правильно. Варвара — девка справная! Только скажи, твой Пётр Михайлович женат?

— Нет, — осторожно ответил Артём, предчувствуя очередной виток сватовства.

— Вот и расскажи ему про мою внучку...

— У Петра Михайловича другие обстоятельства, — мягко прервал её Северов. — Надежда Павловна.

Пелагея на секунду замерла.

— Это учительница? — строго спросила она.

— Да.

— Ну и ладно. Главное, чтобы люди были хорошие.

Пётр Игнатьич, всё это время молча уплетавший щи из глиняной миски, лишь кивнул и усмехнулся:

— Пелагея кого хочешь пристроит.

Вечером Фрол Кузьмич впервые пришёл в деревню сам, без зова. Он сел за общий стол у Черкасова, а пёс Буян привычно устроился у порога. Собрались все: Артём, Пётр, Варвара и Надежда.

— Кряжа вчера на суд повезли, — негромко сказал Фрол. — Он передал через Тягунова одно слово: «Простите».

В избе воцарилась тишина.

— Вы простили? — тихо спросила Варвара.

— Простил, — ответил старик после долгой паузы. — Прощение нужно не виноватому. Оно нужно тебе самому, чтобы груз на душе не был таким тяжёлым.

Позже Северов нёс на руках заспанного рыжего Ванятку в избу Матрёны. Мальчик сопел, уткнувшись в плечо Артёма, и тот вдруг осознал: этот живой, тёплый груз важнее всего, что ему доводилось носить прежде.

— Я сегодня ещё раз понял, что сделал правильный выбор, — прошептал Северов Варваре, когда они вышли в сени. — Остаться здесь. С тобой.

Над Нижним Камнем раскинулось бездонное звёздное небо. Величественное и бесконечное — в отличие от человеческой жизни. И чтобы тебя помнили, нужно прожить её честно и достойно.

Глава 13

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Тягунов приехал через неделю после того, как Кряжа под конвоем увезли в острог. Он прибыл один, без сопровождения казаков и без официального повода, что само по себе было ясным сигналом для тех, кто умел читать здешние порядки: Прокопий Семёнович ехал не как должностное лицо, а как человек, чей ум не желал мириться с неразгаданной загадкой.

За двадцать лет службы в Сибири Тягунов научился чувствовать людей кожей. Он видел беглых каторжников с выжженными клеймами и священников с тёмным прошлым, купцов, чей капитал пах кровью, и бродяг, за чьими лохмотьями скрывалось благородное происхождение. Его главным инструментом было умение различать истинную суть человека раньше, чем тот успевал открыть рот — так старый охотник чувствует перемену погоды по едва заметному запаху воздуха.

Эти двое — «учёный» и «охотник» — лишили его покоя. Тягунов нутром чуял: они не лгут, но и всей правды не говорят, балансируя на той тонкой грани, где искренность встречается с необходимостью хранить тайну. В их легенду он не поверил с первой секунды: учёные не обладают такой хищной грацией в движениях, а охотники не умеют так профессионально держать паузу в разговоре.

Военные, — думал он, мерно покачиваясь в седле. Но какой выучки? Разведка, жандармерия, тайные порученцы из Петербурга? Ни одна версия не выдерживала критики: в них не было того специфического страха разоблачения, который всегда сопутствует шпионам. Они были спокойны спокойствием людей, которые уже всё видели и которых трудно чем-то удивить. И главное — полное отсутствие документов в империи, где без бумаги человек был лишь тенью.

В Нижнем Камне его встретили сдержанным удивлением. Фёдор Силантьич Черкасов вышел к воротам, прищурился на низкое солнце и принял повод коня.

— Прокопий Семёнович, какими судьбами, один? — спросил он, вглядываясь в лицо пристава.

— Поговорить нужно, Фёдор Силантьич. Северов и Волков на месте?

— Здесь они. Случилось что?

— Пока нет. Пригласи их в избу.

Они пришли быстро, но без суеты, сохранив ту самую выправку, которая так раздражала и одновременно восхищала Тягунова. Пожали руки — крепко, по-мужски. В избе пристав сел за стол, аккуратно положил перед собой шапку и обвёл обоих внимательным взглядом. Черкасов деликатно вышел, а за перегородкой в кухне мгновенно стих звон посуды — Варвара притихла, обратившись в слух.

— Я не по делу Кряжа, оно закрыто, — начал Тягунов, и голос его звучал ровно, почти доверительно. — Я чиновник, господа. Моя работа — понимать, что происходит на моей земле. А вас я не понимаю. И это мне мешает спать.

Волков и Северов переглянулись. В тишине избы было слышно, как уютно трещят поленья в печи.

— Что именно вы не понимаете? — спросил Волков.

— Всё, — отрезал Тягунов. — Вашу выправку, вашу тактику, то, как вы брали Мёртвый порог — так не учат в линейных батальонах. Я сам служил в Туркестане, я знаю разницу между солдатом и мастером.

Волков посмотрел на свои ладони, потом прямо в глаза приставу.

— Мы ответим честно, Прокопий Семёнович. Но предупреждаю: то, что вы услышите, не поддаётся проверке и может звучать как бред безумца.

— Говорите, — коротко велел Тягунов.

Они рассказывали по очереди, дополняя друг друга. Волков выстраивал логическую структуру, Северов добавлял живые, порой пугающие детали. Они говорили о белом молоке тумана над Тунгуской в октябре две тысячи двадцать четвёртого года, о Российской Федерации — стране, которая придёт на смену империи через столетие. О молодых телах, в которые вернулись их старые, израненные войнами души. О том, что документов у них нет и быть не может, потому что их время ещё не наступило.

Тягунов слушал, не перебивая. Это было самым странным: он не смеялся, не крутил пальцем у виска. Он сидел неподвижно, и в его глазах отражался огонёк лучины. Когда рассказ был закончен, в избе повисла тяжёлая, густая тишина.

— Две тысячи двадцать четвёртый... — эхом повторил пристав. — Урочище Чёрный Камень?

— Да.

— Там место нехорошее, шаманское, — тихо произнёс Тягунов. — Старики разное болтали, я не верил... до сего дня.

Он встал, прошёлся по горнице, остановился у окна, глядя на ледяную реку.

— Вы могли соврать, — обернулся он. — Любая сказка про беглых из дальней губернии была бы мне удобнее. Почему сказали это?

— Потому что вы прямой человек, — ответил Волков. — А нам здесь жить. Врать соседям — дурное начало.

— Без документов вы здесь — никто, — Тягунов вернулся к столу. — Любой урядник может сгноить в яме. Жениться нельзя, дело открыть нельзя. Вы это понимаете?

— Понимаем, — кивнул Северов.

Тягунов снова прищурился, и в этом взгляде уже не было подозрения — только холодный расчёт государственного мужа.

— Вы умеете воевать, — констатировал он. — И умеете думать. У меня огромный уезд, пять казаков и вечная нехватка толковых людей. Мне нужны те, кто может брать бандитов живыми и «читать» ситуацию до того, как прольётся кровь.

Он предложил им службу. Документы он обещал выправить официально — как людям, потерявшим бумаги при несчастном случае. В архивах они станут «отставными военными из Иркутской губернии». Волков — особый следователь по поручениям, Северов — помощник урядника по специальным операциям. Жалованье офицерское — по двадцать рублей в месяц.

— Ты, Волков, будешь моими глазами на приисках, где золото мутит разум. Ты, Северов, — моей рукой в тайге, где беглые забывают человеческий язык. Это честная работа.

— И вас не пугает наше... происхождение? — спросил Волков.

— Пугают злые люди и несправедливость, — спокойно ответил пристав. — А два человека из будущего, которые живут по совести — это просто странно. Никто, кроме нас троих, об этом не узнает. В бумагах будет только то, что нужно для дела.

Тягунов поднялся, собираясь уходить. У порога он задержался, и в его голосе промелькнуло что-то человеческое, тёплое.

— Артём Иванович, про Варвару Черкасову слышал. Хорошая семья, правильный выбор. Пётр Михайлович, учительница Соколова — тоже душа светлая. Берегите их. Через две недели жду в остроге для оформления и присяги.

Когда дверь за ним захлопнулась, в избе стало неестественно тихо. Из кухни донёсся демонстративный грохот посуды — Варвара давала понять, что она всё слышала.

— Она знает, — констатировал Северов.

— Она и должна была знать, — отозвался Волков.

Черкасов вернулся через полчаса, когда пристав уже скрылся за поворотом реки. Он молча налил три кружки чая, поставил на стол.

— Служить предложил? — спросил старик.

— Предложил. Мы согласились.

Черкасов кивнул. Он долго держал горячую кружку в ладонях.

— Я слышал всё, — просто сказал он. — Стены здесь не для секретов. Другие времена, туманы... моему уму это постичь трудно. Но я вижу человека. Тебя, Артём, вижу. Ты — настоящий. Из какого бы века ни пришёл, мне этого достаточно.

Из кухни вышла Варвара с караваем свежего хлеба. Она не смотрела на Северова, но её движения были спокойными, лишёнными прежней настороженности.

— Варвара, ты слышала, — тихо произнёс Артём.

— Слышала, — она наконец подняла на него взгляд. — Пугает ли? Нет. Удивляет — да. Но теперь я понимаю твои глаза. Молодое лицо, а взгляд... будто ты прожил три жизни. Ешьте хлеб, остынет.

Вечером Северов нашёл её у поленницы. Мороз крепчал, звёзды казались стеклянными на фоне уже почти ночного неба. Он встал рядом, помогая укладывать дрова.

— Ты хотела спросить, — сказал он.

— Хотела, — Варвара выпрямилась, её дыхание превращалось в иней на воротнике. — Две тысячи двадцать четвёртый год... это ведь очень далеко?

— Сто двадцать пять лет.

— Там у тебя была жизнь. Хотел бы вернуться?

Северов задумался, глядя на тёмную кромку тайги. Он вспомнил шум Москвы, бесконечную суету и то чувство внутренней пустоты, которое не заполняли ни деньги, ни комфорт.

— Нет, — ответил он твёрдо. — Та жизнь была правильной снаружи, но мёртвой внутри. Здесь всё иначе. Здесь я чувствую себя живым. Здесь — ты.

Варвара смотрела на него долго, проверяя правдивость каждого слова.

— Год не важен, Артём, — сказала она тихо. — Ты колешь дрова, ты лечишь детей, ты идёшь за людей в тайгу. Это — ты. И это не зависит от времени.

Во дворе появился Волков с блокнотом под мышкой. Он выглядел необычно оживлённым.

— Надежда согласилась! — сообщил он, подойдя. — Официально. На регулярные визиты с намерением.

— Поздравляю, аналитик, — усмехнулся Северов.

— И документы... — Волков перешёл на деловой тон. — Имена и отчества оставим свои — Иванович и Михайлович. А вот год рождения поставим 1877-й. Чтобы официально нам было по двадцать два года — ровно столько, сколько видит глаз.

— Двадцать два года тела, пятьдесят восемь опыта, — пробормотал Северов. — Гремучая смесь.

Варвара слушала их и думала о том, как странно и в то же время правильно устроена жизнь. Над ними стояло то же самое небо, что и в их далёком будущем, но теперь на эти звёзды стоило смотреть — потому что под ними был их дом.

Служба была впереди. Свадьба и новый сруб — по весне. Жизнь продолжалась, и это была их настоящая, здешняя жизнь.

Глава 14

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Две недели пролетели незаметно — так проходит время, когда оно наполнено не ожиданием, а содержанием. Северов осознал это в один из обычных вечеров, когда сидел у печи и чинил упряжь, которую дал Черкасов. За всё это время ему не было скучно ни одного часа, хотя внешне ничего особенного не происходило: просто каждый день был плотным, набитым смыслом, как хорошо уложенный десантный рюкзак.

Волков эти две недели провёл в раздумьях — он постоянно что-то записывал в свой блокнот и подолгу разговаривал с Надеждой Павловной. Она умела слушать так, что мысли в процессе разговора становились чище и точнее, и Пётр это ценил отдельно.

— Ты что-то задумал, — констатировал Северов на третий день, наблюдая за напарником.

— Несколько вещей, — согласился Волков. — Расскажу в остроге. Тягунову нужно слышать это одновременно с тобой.

— Интригуешь.

— Структурирую, — парировал Волков. — Когда я говорю «структурирую», это значит — я придумал что-то большое и правильное. Это будет работа. Надолго.

Северов на мгновение замолчал, а потом озвучил то, что беспокоило его больше всего:

— Присяга. Мы уже присягали один раз. Для нас это не пустое слово.

— Меня это тоже заботит, — отозвался Волков. — У меня есть что сказать Тягунову на этот счёт, но это надо говорить в лицо.

В острог выехали в пять утра. Морозный туман плотно лежал на льду реки, кони шли рысью, их дыхание мгновенно превращалось в иней. Варвара вышла провожать их, накинув тулуп нараспашку. Она смотрела на Артёма своим фирменным прямым взглядом, в котором спокойствие перемешивалось с едва уловимым теплом.

— К вечеру вернётесь? — спросила она.

— Как получится, — ответил Северов.

— Ладно. Не замёрзните по дороге.

— Варвара, не беспокойся, дорога наезжена, кони справные, доедем.

— Тогда доброго пути — чуть улыбнулась она.

Надежда стояла у своего крыльца, как всегда, с книгой под мышкой. Она посмотрела на Волкова и тихо пожелала удачи.

— Там может быть сложнее, чем кажется, — заметил Пётр.

— Ты справишься, — ответила она с абсолютной уверенностью. — Ты всегда справляешься там, где нужна голова.

Пока они ехали по реке, Северов вернулся к вопросу о верности.

— Присяга. Что ты ему скажешь?

— Скажу честно: мы давали присягу, и она действует. Отречься от неё — значит обесчестить себя, — Волков смотрел на заснеженный горизонт. — Но та присяга была дана России и её людям. Честно, без корысти. Россия — она одна. Разные названия, разные века, но страна и люди — те же. Служить им здесь и сейчас — это не измена первой присяге, а её продолжение.

Северов обдумал это.

— Тонко.

— Честно, — поправил Волков. — Если он не поймёт, мы дадим слово. Слово офицера. Для нас оно равно присяге. Нарушивший его перестаёт быть офицером. Тягунов сам из военных, он поймёт.

Тягунов ждал их в конторе. На столе уже лежали две гербовые бумаги, перо и чернильница. Он встал навстречу гостям, но, заметив их молчание, сразу сел обратно.

— Когда люди молчат перед важным делом — это либо трусость, либо у них что-то на уме, — прищурился пристав. — На трусов вы не похожи.

— Прокопий Семёнович, нам нужно сказать одно. Про присягу, — начал Волков. Он говорил ровно и чётко о том, что они не могут отречься от того, что обещали своему государству раньше, потому что измена себе — худшая из измен. — Но мы готовы дать слово офицера. Что будем служить здесь по совести, верные тем же принципам.

Тягунов слушал внимательно. В его глазах шла напряжённая работа.

— Слово офицера, — повторил он медленно. — В армии оно равно присяге. Вы понимаете, что если нарушите его — перестанете быть офицерами?

— Понимаем, — ответил Северов. — Мы жили так всю жизнь, и это не новое для нас.

Пристав встал и прошёлся по комнате, глядя в окно на серый острожный двор.

— Я скажу так, — обернулся он. — Присяга на Евангелии — это закон, без неё бумаги формально неполные. Но я видел тех, кто присягал по правилам и предавал, и тех, кто был верен без всяких формальностей. Я доверяю людям, а не бумаге. В документах напишу: «приняли присягу». Но формой будет ваше слово офицера. Я приму его сам, своим именем. Это значит, вы отвечаете передо мной лично, а я за вас — перед законом. Это честно?

— Честно, — подтвердил Северов.

Они встали и дали слово служить России, беречь людей и не злоупотреблять властью. Тягунов принял его и, снова усевшись за стол, отложил перо.

— Теперь говорите о том что ещё хотите сказать. Я чувствую, вы не только за паспортами приехали.

Волков достал свой блокнот.

— Прокопий Семёнович, уезд огромный, а нас двое. Мы не можем быть одновременно на приисках, у беглых на хвосте и при охране почты. Физически не успеем. Нам нужны люди, но не просто казаки. Нам нужны те, кто умеет читать следы человека, работать тихо и брать живыми. Их нужно создать.

Тягунов закурил трубку.

— Создать. Откуда людей брать?

— Первый набор — из крепких промысловиков, — ответил Волков. — Обучим их тактике, рукопашному бою и разведке за три-четыре месяца. Учить будем мы сами. А на перспективу — сироты. В уезде есть дети без родителей, при церквях или у добрых людей. Им можно дать дом, учёбу и профессию. Вырастить людей, которые будут служить по призванию. Через семь лет у вас будет структура, которая не потребует присылки солдат из Иркутска.

— На что их кормить? У меня бюджет казённый, маленький, — возразил Тягунов.

Тут вступил Северов.

— Купцы, артели, старатели. У всех одна беда — беззащитность. Мы предложим им договор: они финансируют обмундирование и провиант отряда, а взамен получают реальную защиту и разведку. Мы будем знать о готовящемся грабеже заранее. В нашем времени это называется агентурная сеть, здесь — просто толковые люди на местах.

Тягунов долго дымил трубкой, глядя на аккуратные схемы в блокноте Волкова.

— В Петербурге это назовут реформой, — сказал он наконец. — За такое можно получить или орден, или по шапке.

— Зависит от результата, — заметил Северов.

Тягунов негромко засмеялся.

— Мне пятьдесят два года. Я давно делаю то, что правильно, а не то, что велят. Хорошо. Начнём с вашей работы в течение шести месяцев. Если будет результат — пойдём дальше. Купцов сводить буду сам, церковь и сироты — за вами. Название для бумаг: «Особый отряд при уездном управлении».

Остаток дня заняли формальности. Тягунов выправил документы: Артём Иванович Северов и Пётр Михайлович Волков, 1877 года рождения (чтобы официально им было по 22 года, как и выглядели их тела). Перед уходом пристав достал из шкафа два тёмно-зелёных казачьих полушубка с кантом.

—Это чтобы видели власть, а не просто молодых мужиков, — пояснил он. А затем выложил на стол две блестящие металлические бляхи с выбитой надписью: « Покровский уезд».

Северов взял бляху в руку. Тяжёлая, холодная, настоящая. Символ того, что теперь они — часть этого мира по праву.

— Первое задание через три недели, — напутствовал Тягунов. — Прииск на Подкаменной. И передайте Варваре Черкасовой: хороший у неё жених.

Домой ехали молча. Кони шли ровно, пар поднимался над гривами.

— Волков, — подал голос Северов. — Ты понимаешь, что мы только что согласились построить в Сибири полицейскую академию образца 1898 года?

— Понимаю. Результат покажет, — привычно отозвался Волков.

— Про присягу ты правильно сказал. Она не зависит от флага. Служи честно, не предавай, не бери чужого. Это вечно.

Когда показалась деревня, Ванятка, как всегда, первым заорал на всю округу. Черкасов ждал у ворот. Варвара возвращалась с реки с вёдрами и замерла, увидев всадников в новых полушубках.

Северов спешился и протянул ей бумагу свёрнутую в свиток. Она медленно прочитала: «Северов Артём Иванович».

— Это ты, — тихо сказала она.

— Это я.

— Ну и хорошо. Пойдём в дом, щи уже на столе.

Вечер за столом у Черкасова был тихим и тёплым. Пили брусничную наливку. Надежда Павловна смотрела на Волкова с тихой радостью, он обещал рассказать всё подробно позже.

— О чём думаешь? — спросила Варвара Северова, заметив его задумчивый взгляд на бляху лежащую на столе.

— О работе. О той, которую хочется делать.

Варвара коснулась его плеча.

— Когда хочется — тогда и получается. Это просто жизнь.

Над Нижним Камнем с нова распростёрла своё звёздное покрывало ночь. Жизнь шла своим, наконец-то правильным ходом.

Глава 15

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Письмо от Тягунова пришло через неделю после их возвращения из острога. Принёс его молодой казак, который примчался на запалённой, покрытой инеем лошади. Он вручил конверт с тяжёлой сургучной печатью, чётко козырнул и, не задерживаясь, поехал обратно — у пристава в управлении каждый человек был на счету.

Северов вскрыл письмо прямо у ворот, на колючем морозе. Читал стоя, а Волков заглядывал через плечо. Тягунов писал кратко, по-военному: прииск «Нижняя Звезда» на Подкаменной Тунгуске, четыре дня пути от их деревни. Артель состояла из двадцати трёх человек под началом управляющего Фомина Константина Дорофеича. С осени там творилось неладное: сначала золото пропадало по мелочи, что списывали на недовес при промывке, но потом хищения стали системными. Напряжение вылилось в открытую кровь: один старатель проломил другому голову камнем. Пострадавший едва выжил, а нападавший скрылся в тайге. Теперь в артели каждый косился на соседа, работа встала, а люди были на взводе — управляющий боялся выдвигать обвинения без твёрдых улик, понимая, что любая ошибка приведёт к резне.

— Ясно, — констатировал Волков, когда они закончили чтение.

— Ясно, — эхом отозвался Северов. — Выходим послезавтра. Завтра день на сборы.

— Нужна легенда, — добавил Волков. — И смена облика. Приказчик купеческий в форменном полушубке особого отряда на прииск не поедет.

Решили, что Северов пойдёт под видом обычного охотника-промысловика. Одежду — поношенный тулуп, валенки и простую шапку — он решил взять у Черкасова. Ружьё одолжил у Петра Игнатьича — старый, но надёжный охотничий ствол. Волкову было проще: для образа приказчика Надежда Павловна выделила из своего чемодана городской кафтан и хорошие сапоги, которые она привезла из Томска «на всякий случай».

***

Вечером Северов пришёл в горницу к Черкасову, чтобы предупредить Варвару. Фёдор Силантьич слушал рассказ о предстоящем деле молча, мерно прихлёбывая чай и внимательно наблюдая за гостем. Когда Артём закончил, Варвара встала, подошла к полке и вернулась с небольшим свёртком, завёрнутым в чистое полотно.

— Это что? — спросил Северов.

— Открой, — коротко велела она.

В свёртке оказался кожаный кисет — тёмный, аккуратно сшитый, с ровной вышивкой «ёлочкой» по краю.

— Ты сама сшила? — тихо спросил Артём.

— Сшила, — Варвара смотрела в сторону, скрывая волнение. — Ещё неделю назад закончила, всё не знала, когда отдать. А тут как раз в дорогу.

— Но я же не курю.

— Знаю. Но охотник без кисета — это подозрительно. Если кто спросит, скажешь: дочка отца попросила взять как оберег в путь.

Черкасов, глядя в свою кружку, явно был доволен предусмотрительностью дочери. Северов почувствовал, как кисет греет ладонь — в каждом стежке читалась её забота.

— Варвара, иди сюда, — негромко позвал он.

Она подошла. Артём взял её за руку, и на этот раз она не отстранилась. Северов наклонился и поцеловал её — по-настоящему, без слов.

Черкасов за столом демонстративно кашлянул:

— Пойду-ка я скотину проверю, — объявил он в пустоту и аккуратно прикрыл за собой дверь.

— Батя всегда уходит вовремя, — чуть улыбнулась Варвара, хотя её щёки раскраснелись от тепла печи. — Возвращайся, Артём. Это самое важное. Сборы я возьму на себя: еду соберу, тулуп батин примерь.

***

Волков тем временем прощался с Надеждой. Она открыла дверь ещё до того, как он успел постучать — узнала шаги.

— Тягунов прислал приказ? — догадалась она.

— Прислал. Послезавтра уходим на прииск, — Волков сел к столу.

Надежда налила чай, обхватив кружку ладонями. В её глазах читалась тревога.

— Это опасно?

— Умеренно, — привычно ответил он, но Надежда лишь покачала головой: «У меня на сердце неспокойно».

Она внезапно спросила: «Ты счастлив, Пётр?». Волков замер. Это слово было для него почти чужим, забытым в прошлой жизни.

— Да. Думаю — да, — медленно произнёс он, глядя ей в глаза. — Я долго жил, не замечая этого слова. А теперь замечаю.

Надежда порывисто встала и принесла ему небольшую книгу в тёмном переплёте — Чехов, рассказы. На первой странице было написано мелким почерком: «Петру. Чтобы было что читать в дороге. Н.».

— Ты написала «Петру». Не по отчеству, — заметил он.

— Это моя книга, пишу что хочу, — она смущённо отвернулась к чайнику.

Волков подошёл к ней, взял её лицо в ладони и поцеловал — долго и тихо.

— Я думала, ты всё решаешь слишком долго, — выдохнула Надежда. — Иди собирайся. И читай книгу, когда будет скучно.

***

Утро сборов выдалось деловым. Северов облачился в старый промысловый тулуп Черкасова со следами смолы, обул валенки, в которые Варвара предусмотрительно набила шерсти для плотности. Черкасов критически осмотрел его и выдал горшочек с дёгтем.

— Руки больно чистые для охотника, — пояснил он. — Натри под ногтями и между пальцами. Охотник мелкое замечает.

Волков выглядел солидно в суконном кафтане и бобровой шапке. С бумагами на имя приказчика от купца Меркулова легенда выглядела безупречно. Варвара принесла тяжёлый мешок с едой: вяленое мясо, ржаной хлеб, мёд и сало.

— Это понесёт Фрол, — распорядилась она. — Ты, Артём, должен идти налегке. Охотник без поклажи — значит, зимовьё рядом. Это естественнее для легенды.

Они выехали на рассвете. Фрол уже ждал у ворот с Буяном. Варвара стояла на морозе без платка, скрестив руки на груди, и смотрела им вслед, пока всадники не скрылись за лесом.

Дорога заняла четыре дня. На второй день пути Волков читал Чехова на ходу.

— «Скучная история»... — задумчиво произнёс он. — Про старика, который под конец понял, что в жизни не было главного — людей рядом.

— Это называется влюбился, — хмыкнул Северов.

— Хорошо называется, — просто ответил Волков.

На подходе к прииску Фрол обнаружил следы: двое ушли в тайгу вчера, и шли тяжело, явно неся груз. Дело уже началось.

Прииск «Нижняя Звезда» встретил их мрачно. Мужики у барака смотрели настороженно. Фрол сразу выделил в толпе Серёгу Кривого — пришлого с бородой клинышком, который держался особняком. Волков направился в контору к Фомину, а Северов — к бараку, разыгрывая роль усталого охотника с хромой лошадью.

Вечером в бараке Северов завязал разговор с рыжебородым Тихоном. Тот, понизив голос, подтвердил: золото пропадает, а недавно одного из своих чуть не забили до смерти. Северов ел кашу и наблюдал: Кривой в углу сидел слишком спокойно, а его молодой напарник Антипка хранил полное молчание. В конторе до поздна горел свет — Волков уже начал методично изучать учётные книги Фомина.

Тайга молчала. Дело входило в активную фазу.

Глава 16

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

На прииске зима не позволяла расслабиться ни на мгновение. С первыми лучами солнца артельщики уходили на шурфы — зимняя добыча требовала изнурительного труда: мужики били глубокие ямы в промёрзшей насквозь земле, доставали породу и складывали её в отвалы, чтобы весной, когда вскроются реки, начать промывку. Здесь могли работать только те, у кого были сильные руки и кости крепче камня: кайлом и лопатой вгрызались в грунт, который по твёрдости не уступал железу. Люди ходили угрюмые, выжатые досуха, со скрытой злобой в глазах, которая копилась и могла прорваться в любой момент.

Северов вышел на работы вместе со всеми. Он не играл роль — он просто работал, подгребая породу и помогая катать тяжёлую тачку. В артели слова весили мало: чтобы стать своим, в первую очередь нужны были сила и навык. Человека здесь проверяли делом. К обеду его сосед по нарам, рыжебородый Тихон, одобрительно хмыкнул, глядя на ритмичные удары Северова:

— Ты, охотник, с кайлом ладишь не хуже нашего. Откуда сноровка?

— На казённых работах ещё мальчишкой горбатился, — отозвался Артём, не сбавляя темпа. — Дорогу строили, там и научился.

— Силы в тебе — дай бог, —Тихон вгляделся в него, прищурившись. — Только вот глаза... глаза у тебя такие, будто повидал ты куда больше, чем человеку на роду написано.

— Дорога старит, — коротко отрезал Северов.

К вечеру Артём уже знал артель изнутри. Он видел, кто держится особняком, а кто ищет компании. Кривой всегда обедал в углу со своим молчаливым напарником Антипкой. Когда Кривой проходил мимо, мужики невольно опускали глаза.

— С июня он здесь, — шепнул Тихон, когда Кривой отвернулся. — Говорил, что с иркутских приисков пришёл. Мастер он добрый, в работе не каждый за ним угонится, только в последнее время золото стало пропадать. А на кого думать? - Не пойманный — не вор

Пока Северов вгрызался в мёрзлую землю, Волков методично «препарировал» документы в конторе Фомина. Для любого наблюдателя он был скучным купеческим приказчиком: перо, чернильница, бесконечные сличения веса, проб и расхода пороха. Фомин, поначалу дёрганый и настороженный, к обеду расслабился. Он понял: этот человек приехал не кляузы писать, а искать корень беды.

— Я в октябре Тягунову писал, — признался Фомин, глядя в окно на серые сумерки. — Думал, забыл он про нас. А здесь уже до крови дошло: Прохору голову камнем проломили, когда он золото к навесу нёс. В артели теперь каждый на каждого как на зверя смотрит.

— Делайте своё дело, Константин Дорофеич, — ровно ответил Волков. — Пусть все думают, что я обычный счетовод от Меркулова.

Фомин долго смотрел на него, а потом тихо выдохнул:

— Вы ведь не от Меркулова... Тягунов прислал?

— Тягунов, — подтвердил Волков.

— Слава Богу, — Фомин перекрестился. — Слава Богу.

Вечером второго дня Фрол позвал Северова во двор. Буян сидел у навеса, не сводя глаз с настила.

— Вот, пёс нашёл, — прошептал старик. — Под рогожей, в снегу. Я не трогал.

Северов опустился на колени, заглянул в тайник. Там лежал берестяной туесок, плотно набитый серой тяжёлой породой.

— Прячут понемногу, — констатировал Северов, возвращая всё на место. — Ждут весны, чтобы уйти с концами. Но брать сейчас нельзя — скажут, подложили. Нужно что бы вся артель это видела. На следующий день Волков навестил раненого Прохора. Разговор был коротким: Прохор вспомнил лёгкие шаги за спиной перед ударом.

— Молодой бил, — уверенно сказал раненый. — Старик так бегать не может, а этот — как тень. Думаю, Антипка это, подручный Кривого. Я ведь Кривого ночью у навеса видел за неделю до того, да вот побоялся сказать...

Картина сложилась. Кривой — мозг, Антипка — исполнитель.

На четвёртый день Фомин по просьбе Волкова собрал артель в бараке якобы для объявления новых условий от Меркулова. Набилось двадцать человек. Кривой и Антипка заняли место у стены, спокойные и уверенные в своей безнаказанности.

Волков встал перед мужиками, раскрыл папку:

— Господа артельщики, — начал он, и голос его зазвенел сталью. — Я здесь, чтобы разобраться в систематическом хищении золота. Вот таблицы: каждый раз пропажа случалась в смену одного и того же человека.

— Совпадение это! — выкрикнул Кривой, но голос его дрогнул.

— Возможно, — парировал Волков. — Но вот это — не совпадение.

Дверь распахнулась, вошёл Фрол с берестяным туеском. Барак ахнул.

Кривой рванулся к столу, но Северов уже стоял у него на пути:

— Стой, — тихо сказал Артём.

— Ты кто такой, охотник? — прохрипел Кривой, узнавая в позе Северова военную выучку.

— Особый отряд при уездном управлении, — Северов достал бляху. — Именем пристава — ты задержан.

Антипка попытался метнуться к двери, но Фрол просто преградил ему путь, даже не поднимая рук. Пёс Буян оскалился. Мальчишка рухнул на лавку, закрыв лицо руками.

Обратная дорога в острог заняла пять дней. Кривой, поняв, что им грозит, заговорил. Он сдал скупщика в Красноярске и тайники в обмен на обещание Волкова замолвить слово за Антипку — мол, он сам втянул пацана в это дело.

Тягунов встретил их в остроге сдержанной похвалой:

— Быстро сработали, — пристав положил перед ними два конверта. — Это жалованье за первый месяц, по двадцать рублей каждому. Про скупщика в Красноярске — завтра же отпишу коллегам.

— Это пригодится для учёбы, — Волков положил на стол схему хищений. — Когда пришлёте первых учеников, я покажу им, как ломать такие системы.

— Пришлю троих на днях. Крепкие ребята, — Тягунов пожал им руки. — Езжайте домой, заждались вас там.

В Нижний Камень они прибыли в густых сумерках. Деревня светилась теплом окон. Ванятка, совершенно здоровый, закричал на всю улицу, завидев коней.

Варвара выбежала из ворот в одном платке, забыв про тулуп на лютом морозе. Она замерла в шаге от Северова:

— Живой, — выдохнула она.

— Как обещал, — ответил он.

Артём шагнул к ней и обнял — крепко, чувствуя, как она утыкается лицом в его плечо. Черкасов деликатно увёл лошадей:

— Холодно, беги в дом, — шепнул Северов.

— Не замёрзну, — отозвалась она, но отступила, быстро проверяя его взглядом.

Волков нашёл Надежду в школе. Она убирала класс, услышала шаги и обернулась:

— Слава богу, вернулись, — воскликнула она, вытирая руки о фартук.

Волков достал из-за пазухи книгу Чехова:

— Прочитал «Скучную историю». Старик там не нашёл ответа, что в жизни главное.

— А ты? — Надежда подошла ближе.

— А я нашёл. Давно. Просто не говорил. Это — ты.

Надежда, обычно сдержанная учительница, решительно встала на цыпочки и поцеловала его. Они стояли среди парт и меловых досок, а снаружи выла вьюга. Потом она читала ему свои очерки о деревне, а он слушал её голос и понимал: это и есть дом.

— Надежда Павловна, — официально начал он, держа её за руку. — Я хочу просить вашей руки. По всем правилам, как полагается.

— Ты же аналитик, Пётр, — она тихо засмеялась. — Сам как думаешь, что я отвечу?

— Думаю, что ты не будешь против.

— Правильно думаешь.

Они вышли на крыльцо. Вьюга по тихоньку утихла, и над деревней раскинулось звёздное небо — то самое, что висело над ними в первый день. Волков обнял Надежду за плечи, они стояли молча, глядя на звёзды. Впереди была весна, свадьба, новая жизнь. И всё это начиналось здесь, в этой глухой сибирской деревне, которая стала им домом.

Глава 17

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Зима в Сибири — суровый, но честный судья, и она вынесла вердикт репутации Северова и Волкова куда быстрее, чем это сделала бы любая столичная газета. После того как прииск «Нижняя Звезда» был очищен от скверны, по рекам, словно весенняя наледь, пополз слух. Сначала осторожный, шепотком по зимовьям, а затем всё более уверенный: в Покровском уезде объявились двое молодых людей при приставе Тягунове, способных распутывать такие узлы, перед которыми пасовали самые опытные казаки.

Дела шли одно за другим, проверяя их «старые головы» на прочность в новых, суровых декорациях. В феврале Волков, применив холодный аналитический расчет, вычислил систему грабежей купеческих обозов на Малой Гриве. Он понял, что маршруты менялись изнутри — хитрость была в доступе к планам перевозок. Круг подозреваемых сузился до тех немногих, кто знал график движения. Трое задержанных, товар возвращен владельцам, а репутация «книжного» человека начала дополняться ореолом практического ума.

В марте Северов отправился усмирять «лешего», терроризировавшего промысловиков в верховьях. Вместо мистического чудовища Артём вывел из чащи измождённого беглого каторжника, который от голода потерял человеческий облик и рыдал над куском хлеба. Вся округа смеялась над «лешим», но имя Северова запомнили крепко — как человека, способного видеть суть там, где другие видят лишь тень.

Апрель же принес по-настоящему крупное дело — убийство уважаемого мучного торговца Лебедева в самом остроге. Волков зашел в его лавку будто бы за мукой, и его цепкий взгляд снайпера зацепился за две детали: бегающие глаза приказчика и свежий порез на его правой ладони, не вязавшийся с официальной версией о нападении грабителей. Картина сложилась мгновенно. К утру преступник был в кандалах, а в уезде заговорили о «новых людях».

Теперь их больше не называли «пришлыми». В уезде звучало просто: «Северов и Волков». Пелагея, верная своему характеру, тут же провозгласила себя их главной покровительницей, утверждая, что увидела в них «хороших мужиков» с первого взгляда, хотя Артём точно помнил её первоначальную настороженность.

II. УЧЕБНАЯ КОМАНДА

Настоящая работа началась в конце апреля, когда Тягунов прислал первый набор учеников. Их было пятеро, хотя разговор был за троих — крепкие, обветренные молодые люди, в чьих глазах читался не азарт наживы, а голод по настоящему делу.

Степан Горбатов, рослый и основательный, пришел от своего дяди из Верхнего Камня. Митрий Скоков, бывший ямщик, отличался быстротой и острым языком. Никита Волосатый напоминал молодого медведя — кудрявый и невероятно сильный. Егор Тихий оправдывал свою фамилию: он был незаметен, но внимателен. Семён Лыков, пришедший с севера, был немногословен и деловит.

В первое же утро Северов выстроил их на берегу реки.

— Смирно! — рявкнул он.

Митрий Скоков, привыкший к вольной жизни, хмыкнул и попробовал возразить, но Северов сделал один шаг к нему — не угрожающий, но такой, что ямщик невольно выпрямился, почувствовав стальную волю за этой осанкой.

— Дисциплина — это не муштра, — спокойно объяснил Артём. — Это необходимость. Вы будете слушаться меня, потому что я знаю, как убить врага и при этом самому оставаться живым. Когда сравняетесь со мной — будете командовать сами. А пока — смирно.

Разминка началась с трех верст бега до старой сосны. Митрий рванул первым и «спекся» на середине пути, Никита топал, как лось, проламывая бурелом. Егор бежал бесшумно, а Семён — медленно, но ровно. Северов заставил их пробежать еще три круга, пока Никита не рухнул в снег.

— Тело — ваш главный инструмент, — учил Северов задыхающихся парней. — Если вы задыхаетесь после бега, вы — не боец и бесполезный товарищ.

III. НАУКА ПОБЕЖДАТЬ

Через три дня перешли к рукопашному бою. Северов встал в центре, безоружный и спокойный.

— Нападай, Митрий. Всерьёз.

Скоков прыгнул с широким замахом, но Северов, словно не приложив усилий, использовал инерцию парня, и тот оказался в снегу раньше, чем понял, что произошло. Следом полетели Никита и Степан. Против Егора и Семёна, зашедших с двух сторон, Артёму пришлось двигаться быстрее, но результат был тем же — пятеро учеников лежали в сугробе.

— Сила — не главное, — объяснял Северов, помогая им подняться. — Важна устойчивость и использование силы противника против него самого.

На десятый день к занятиям присоединился Волков. Ученики, считавшие его «книжным человеком», были потрясены, когда Пётр Михайлович, почти не меняя выражения лица, уложил Митрия коротким перехватом руки.

— Я не только книги читаю, — ровно заметил Волков. — Я — разведчик. Мой стиль — тишина и скорость. Артём Иванович — штурмовик, его задача — напор. Вы должны владеть обоими подходами.

IV. ДЫХАНИЕ И СТАЛЬ

На стрельбище, устроенном Волковым, вскрылась главная проблема промысловиков. Все они были отличными охотниками, пока стояли неподвижно. Но после того как Северов заставил их лечь-встать десять раз, пули полетели в молоко.

Волков продемонстрировал класс: он пробежал версту, остановился и ровно через три секунды положил три пули точно в цель.

— Три секунды, — сказал он. — Это время, за которое тело должно успокоить руки. Учим дыхание.

Ножевой бой Волков вёл сам, используя деревянные макеты, вырезанные Северовым.

— Главная задача — не ударить, а обезоружить и не дать порезать себя, — внушал он. — Даже маленькая рана в бою — это потеря концентрации. Берегите руки.

V. РАБОТА ГОЛОВОЙ

По вечерам Волков устраивал «занятия для ума». Он выкладывал на стол случайные предметы, например: обрывок дорогого сукна, монету, перо и кусок верёвки.

— Что вы скажете об этом человеке? — спрашивал он.

Семён Лыков оказался самым способным: он определил по рваному краю ткани, что человек спасался бегством, а по качеству сукна — что он был зажиточен.

— В следствии всегда много лишнего, — подытожил Волков. — Ваша задача — отсечь случайное и найти единственный верный путь.

VI. ВИЗИТ ПРИСТАВА

В конце мая без предупреждения приехал Тягунов. Он долго стоял в стороне, наблюдая за спаррингом Митрия и Никиты.

— Жёстко учишь, — заметил пристав, подходя к Северову.

— Правильно, — поправил Артём. — Жёсткость — от неуважения, а я их уважаю. Поэтому и не жалею.

Тягунов заглянул и к Волкову, когда тот разбирал с Егором карту уезда и тактику засад — места, наиболее подходящие для этого, и на поворотах дорог.

— У вас люди думать начинают, — задумчиво произнёс пристав. — Обычных казаков учат только подчиняться, а здесь иная порода выходит.

За обедом у Черкасова Тягунов сообщил новости: купцы в остроге уже готовы платить за охрану, а осенью приедет чиновник из Иркутска — смотреть на их систему. Значит, эксперимент получил поддержку.

Перед отъездом Тягунов задержался у ворот, глядя на Северова.

— Хорошая работа. Рад, что встретил вас. Человек, которому есть ради чего возвращаться домой, служит вдвое надёжнее.

— Так точно, — ответил Артём, чувствуя за спиной взгляд Варвары.

Когда пристав скрылся за лесом, Варвара подошла к нему.

— Хвалил? — спросила она.

— Сказал, что ты — мой дом, и поэтому я хороший солдат.

Варвара промолчала, но в её взгляде Северов прочитал то, что стоило всех орденов его прошлой жизни. Над рекой летели весенние птицы, тайга зеленела, и жизнь наконец-то входила в првильное русло.

Глава 18

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ.

Весна в тот год ворвалась в сибирские края стремительно и властно. Это не были робкие оттепели — природа словно проснулась после долгого оцепенения и разом распахнула все окна. В одну ночь по реке прошел тяжелый, утробный гул, а утром Северов застал величественное и в чём-то зловещее зрелище: ледяной панцирь Тунгуски лопнул. Река несла вперед исполинские льдины, которые громоздились друг на друга, скрежетали и ломались с грохотом, напоминавшим далекий артиллерийский обстрел.

Северов стоял на берегу, завороженный первобытной мощью стихии.

— Красиво, — негромко произнес Волков, возникший за спиной словно из ниоткуда.

— И жутко, — отозвался Артём.

— Это закон природы, — философски заметил Пётр. — Весна, Артём. Пора начинать.

Через несколько дней, как и обещал Черкасов, работа над срубом перешла в активную фазу. Делянку Фёдор Силантьич выбрал по-хозяйски: на том берегу, где стоял прямой, потемневший от времени кедровый сухостой. Переправлялись на лодках — вода поднялась, но была уже чистой от льда. В артель вошли сам Черкасов, Горбов-старший, ученик Степан и — к общему изумлению — Фрол Кузьмич. Тот явился со своим верным топором и лицом человека, не принимающего никаких возражений.

Мужики работали до седьмого пота. Лес наполнялся ароматами смолы, свежей щепы и весенней прели. К обеду Варвара привезла на лодке горячую еду: пироги с рыбой по рецепту Пелагеи вызвали у рабочих единодушное одобрение. Когда к вечеру первый венец из лиственницы плотно лег на землю, Черкасов лично проверил замки в углах и скупо кивнул:

— Хорошо лежит.

Северов сел на поваленное бревно, глядя на этот строгий четырехугольник будущего дома. Он чувствовал, как внутри него самого ложится какой-то важный, окончательный фундамент.

Подготовка к свадьбе тем временем перешла в стадию «генерального наступления». Пелагея Никитична взяла на себя роль верховного главнокомандующего, вооружившись листом мелованной бумаги, любезно предоставленной ей Надеждой Павловной, и карандашом. Она составила список из тридцати восьми гостей, включая кузнеца из Верхнего Камня, и едва не довела Черкасова до бешенства требованием подать на стол лебедя, «как в старых книгах». После долгих и жарких переговоров пришлось согласиться на гусей.

Волков тоже попал под раздачу. Пелагея показала ему список требований к внешнему виду жениха, где седьмым пунктом значилось: «борода должна быть ровной».

— У меня нет бороды, Пелагея Никитична, — попытался воззвать к логике Пётр.

— К свадьбе вырастишь, — отрезала старуха.

Сам Волков с Надеждой Павловной в эти дни трижды ездил в острог к отцу Серафиму. Батюшка, человек мудрый и проницательный, долго беседовал с ними.

— Живите по чести, — наставлял их священник.

— Мы и сейчас так живем, правда — пока по отдельности, — улыбнулся Волков, взглянув на Надежду.

Священник, посмотрев в его глаза, сказал, что в этом лишь временная трудность. В итоге решили: венчать их вместе с Северовым и Варварой — одним днем.

Мирный ход подготовки нарушил казачий гонец, прискакавший за две недели до торжества. Пакет с тягуновской печатью принес скверные вести: на прииске в верховьях Большой Касовой убили управляющего и троих старателей, забрав всю кассу артели и намытое золото. Нападавшие действовали слаженно, профессионально, без лишней суеты.

— Это крупное дело, — констатировал Волков, изучив рапорт. — Нужно ехать.

Северов прикинул время: до свадьбы четырнадцать дней, дорога в один конец — три дня. Успеть можно было только в идеальных условиях.

— Едем, — решил Артём. — И Степана возьмем. Ему пора на настоящую работу.

Варвара выслушала его молча. Она не плакала и не отговаривала — приняла новость с тем достоинством, которое Артём ценил в ней превыше всего.

— Только не опоздай, — тихо сказала она на крыльце, сжав его руку. — Я платье дошиваю.

— Не опоздаю, — пообещал он.

На Большую Касовую вышли вчетвером: Северов, Волков, Степан и Фрол с Буяном. Тайга в мае была прозрачной и светлой, пронизанной весенним солнцем. По дороге Артём учил Степана анализировать обстановку:

— Смотри на тех, кто остался. Кто слишком напуган, а кто притворяется напуганным.

Прииск встретил их запахом смерти и брошенными хижинами. Из трех оставшихся старателей один — Кузьма — вел себя странно. Степан первым заметил его затравленный, бегающий взгляд. После того как Волков без мордобоя и угроз допросил его, поймав на нестыковках в ответах, тот признался: банду навел он, и верховодит над ними местный по фамилии Кликухин. Кузьма также согласился указать место, где банда укрылась, — в пещере за порогом, чтобы переждать, пока всё утихнет.

Захват провели по классике. Фрол занял высоту, Степан перекрыл выход, а Северов и Волков подошли с двух сторон к входу. Волков громко обратился к Кликухину:

— Будете сопротивляться — положим всех. Выйдете без оружия, с поднятыми руками — будете жить!

Его голос, усиленный эхом скал, прозвучал как суровый приговор.

Поняв, что попали в ловушку, бандиты один за другим выбросили ружья. Кликухин вышел последним. Глядя на Волкова, он вдруг резко прыгнул вперед, и в руке блеснуло лезвие широкого охотничьего ножа. Волков моментально ушел с линии атаки, и тут же раздался выстрел. Кликухин, выронив нож, кулем упал на землю лицом вниз; на затылке виднелась аккуратная дырочка, из которой тонкой струйкой текла кровь. Северов, передернул затвор винтовки и ледяным взглядом оглядел остальных членов банды.

Обратный путь со связанными пленными занял чуть больше четырех дней. По дороге Волков продолжал обучение Степана, объясняя разницу между правосудием и местью.

— Наша задача — найти, обезвредить и доставить. Судить будут те, кому это положено. Помни это, иначе твоя работа закончится, не успев начаться, — наставлял он парня. Степан слушал жадно, и в его взгляде уже появлялась та самая «ясность», которая отличает профессионала от любителя.

В Нижний Камень вернулись в аккурат за неделю до венчания. Деревня встретила их восторженными голосами мальчишек, бежавших рядом. Воздух был пропитан привычными запахами — навозом и кудахтаньем кур во дворах, как и во всех деревнях того времени.

Пелагея Никитична перехватила Северова прямо у ворот.

— Артём Иванович! У меня много вопросов по... тому, как всё по чину будет! — провозгласила она, сверкая глазами.

— Пелагея Никитична, — взмолился Северов. — Я четверо суток в седле, я хочу поесть и увидеть Варвару. Завтра — всё завтра.

— Ладно, — милостиво согласилась «генерал-губернаторша». — Только один вопрос сейчас: лошади в лентах будут или без?

— В лентах! — отрезал Северов и шагнул к Варваре, которая уже ждала его у крыльца.

Она обняла его — пыльного, усталого, пахнущего тайгой. Успел.

За воротами Пелагея в очередной раз что-то обдумывала, воздев глаза к небу и шевеля пальцами, словно что-то подсчитывая. Черкасов делал вид, что внимательно изучает реку, а весенняя тайга вокруг шумела новой жизнью. До свадьбы оставалось четыре дня.

Глава 19

ГЛАВА - 19.

В день торжества деревня Нижний Камень погрузилась в то особое, деятельное состояние, которое случается лишь перед самыми важными переменами в жизни. Мужики, стараясь казаться равнодушными, собрались у Петра Игнатьича: курили, неспешно обсуждали промысловые дела и делали вид, что ничего особенного не происходит. Северов и Волков сидели на крыльце, плечом к плечу, вслушиваясь в гулкое молчание тайги, в то время как Буян мирно дремал у ног Фрола Кузьмича. Пелагея Никитична, взявшая на себя роль верховного распорядителя, неутомимо сновала между дворами, проверяя каждую мелочь этого решающего дня.

Самое сокровенное происходило у бань, которые топились с раннего утра. К Варваре пришли женщины: Матрёна, соседка Дарья и внучка Пелагеи, принеся с собой запах сушёной мяты и берёзового листа. В предбаннике Варвара медленно разделась, чувствуя, как влажный жар обволакивает кожу. Это был древний сибирский обряд омовения невесты — смывание «девичьей воли» перед порогом новой, замужней доли.

В самой бане, где камни дышали малиновым жаром, Матрёна начала лить на плечи Варвары горячую воду, настоянную на травах. Вода стекала по крепкому, ладному телу девушки, а Дарья в это время затянула протяжное причитание, больше похожее на древнее заклинание.

— Страшно тебе, девка? — негромко спросила Матрёна, бережно проходясь веником по спине Варвары.— Не страшно, — выдохнула та, подставляя лицо под ласковые струи воды, — сердце только бьётся иначе, будто ему места в груди мало.

Затем наступил черёд расплетать косу — символ девичьей свободы. Нюрка медленно, волосок к волоску, разбирала густые тёмные пряди Варвары, пока те не упали тяжёлым шёлком на её обнажённые плечи. Женщины пели о том, что больше не носить ей одной косы, что отныне она — мужнина жена. Варвара сидела неподвижно, её руки были крепко сцеплены на коленях, а мысли уходили к Артёму. Она вспоминала его глаза и ту надёжную силу, с которой он держал её за руку, понимая, что завтра эта связь станет неразрывной перед Богом и людьми. Когда волосы заплели в две косы и уложили короной вокруг головы, Варвара посмотрела в кадку с водой: на неё глядела женщина, чей взгляд стал глубже и внимательней.

У Надежды в соседней бане всё было иначе — тише и сдержаннее, как подобает городской учительнице. Пелагея и Матрёна, принявшие её как свою, исполняли те же обряды, а Надежда слушала их напевы, прикрыв глаза. Она думала о Петре Волкове, о том первом дне, когда они познакомились, о том, как многозначительно он умеет молчать. Когда Пелагея спросила, о нём ли её думы, Надежда лишь смущённо улыбнулась в густом пару, вспоминая их первый настоящий поцелуй в школьном классе.

Празднование началось с традиционного выкупа у черкасовских ворот, где Матрёна с девками устроили целую заставу, не пропуская женихов без боя. Северов явился со Степаном, который по правилам нёс все дары, чтобы руки Артёма оставались свободными. Торговались азартно: за Варвару отдали алый платок, кедровые орехи и серебряную монету «за красоту». Только после того, как Северов упомянул, что Пелагея Никитична сочла выкуп достаточным, Матрёна отступила. Черкасов сам вышел навстречу Артёму, молча и крепко сжал его в объятиях, признавая в нём будущего зятя.

Варвара ждала в горнице, ослепительно красивая в тёмно-синем платье, которое сшила сама, и в фамильном жемчужном ожерелье из отцовского сундука. Когда Северов перешагнул порог, он на мгновение замер, не в силах отвести взгляда от её сияющего счастьем лица.

— Царевна, — с восхищением сказал он.

— Я знаю, — ответила она и впервые так открыто улыбнулась ему при всех.

Венчание в Покровской церкви отец Серафим провёл для обеих пар одновременно. Под сводами храма пахло ладаном и старым деревом, а голоса певчих взлетали к куполу, переплетаясь с молитвами. Ванятка, заворожённый блеском венцов, громко спросил, зачем трижды ходить вокруг аналоя, на что Северов лишь шикнул, пообещав конфеты за молчание. Священник, закончив обряд, напутствовал их держаться друг за друга, жить в мире и согласии — в этом, по его словам, и заключалась вся жизненная мудрость.

Пир развернули прямо на деревенской улице под открытым небом; крепкие длинные столы, накрытые белыми расшитыми скатертями, ломились от угощений. Пристав Тягунов в парадном мундире сидел рядом с Черкасовым, разделяя с ним важность момента. На столы подавали гусей, запечённых с яблоками, брусничную наливку и особую кедровую настойку от Фрола Кузьмича, секрет которой он наотрез отказался выдавать, даже когда порядком захмелел.

Когда наступил момент выкупа места за столом, Нюрка и Глафира потребовали от Северова похвального слова невесте. Артём встал и, глядя жене в глаза так, как будто они были сейчас только вдвоём, сказал:

— Варя, ты моя царевна, самая прекрасная на всём белом свете повелительница тайги!

Под крики «Горько!» он поцеловал её — долго и по-настоящему. Матрёна веером рассыпала над головами двух пар молодых пшеничные зёрна, чтобы был достаток в доме, а Пелагея в очередной раз прослезилась от умиления.

Праздник не обошёлся без традиционной борьбы. Митрий вызвал желающих помериться силой с женихами; на вызов откликнулись двое молодых крепких парней и кузнец Евлахов из Покровска — мужчина с пудовыми кулаками и могучим телосложением. Первых двух противников уложил Пётр, как всегда легко и непринуждённо, используя их собственную инерцию. Северов снял пиджак, передав его Варваре. С кузнецом пришлось посложнее: тот навалился всей массой, пытаясь задавить Артёма мощью. Однако Северов, применив армейскую сноровку, резко ушёл с линии атаки, подхватил Евлахова под локоть и, добавив вращения, впечатал его в землю, покрытую травой. Кузнец поднялся, крякнув, отряхнулся и первым протянул руку, признавая мастерство Артёма.

Под вечер вспыхнула драка, затеянная незваными гостями из Каменского. Один из них, Прошка, изрядно выпив, начал задирать Митрия, насмехаясь над местным промыслом. Когда Прошка пренебрежительно улыбнулся, Митрий, вспомнив уроки Северова, нанёс короткий, выверенный удар от корпуса. Каменский отлетел назад, сбив лавку. В мгновение ока завязалась общая свалка: Никита подхватил одного из зачинщиков за шиворот и точным движением отправил его в стоявшую у забора тачку с навозом.

Шум стоял на всю деревню, пока в центр побоища не вышел Северов. Его голос, привыкший перекрывать гул канонады, заставил всех замереть. Он не стал бить или ругаться — он просто приказал драчунам встать и пожать друг другу руки, закрепив мир стаканом кедровой настойки. Пристав Тягунов, наблюдавший за этим со стороны, лишь одобрительно кивнул Черкасову: его «особый отряд» учился управлять порядком даже в разгаре хмельного веселья.

К полуночи, когда над Тунгуской лёг прозрачный туман, Пелагея объявила время провожать молодых. Под весёлые шутки и песни провожали обе пары. Артёма и Варвару отвели к небольшой, чисто выбеленной избе, которую Черкасов подготовил для них на первое время. Когда за спиной захлопнулась дверь, шум праздника сразу стал далёким и неважным.

В избе горела единственная лучина, бросая дрожащие тени на бревенчатые стены. Варвара стояла у окна, медленно снимая жемчужное ожерелье — бусина за бусиной ложились на полку с тихим стуком. Затем она вынула шпильки, и её косы, наконец-то обретшие свободу, рассыпались по плечам тяжёлым тёмным водопадом. В этом полумраке она казалась Северову воплощением самой тайги — древней, тёплой и манящей.

— Артём, ты долго смотришь, — тихо произнесла она, не оборачиваясь.

— Я любуюсь, — ответил он, подходя ближе. — Ты теперь моя жена.

Он взял её лицо в ладони, чувствуя жар её кожи и запах леса, исходящий от волос. Варвара закрыла глаза и прильнула к его рукам, отдаваясь этому мгновению без остатка. Когда он поцеловал её — медленно, глубоко, с правом человека, нашедшего свой дом, — она ответила ему с той же неистовой искренностью. В ту ночь их близость стала окончательным признанием того, что время больше не имеет значения: существовало только это тепло, этот ритм дыхания и тихий шёпот двух людей, ставших одним целым.

В соседней избе, где остановились Пётр и Надежда, царила похожая атмосфера: интеллектуальное единение незаметно перерастало в более близкое. На столе ровно горела стеариновая свеча, освещая книги и тетради на полках. Волков сидел на лавке, наблюдая, как Надежда задумчиво, с лёгкой улыбкой расплетает косы.

— Пётр, до тебя иногда мне становилось грустно, я боялась, что останусь одна и будут со мной только мои книги, — призналась она, подходя к нему и касаясь его плеча.— Теперь не будешь, — ответил он, притягивая её к себе. — Теперь мы с тобой вдвоём на всю жизнь.

Он поцеловал её — нежно и обстоятельно, как делал всё в жизни, — и Надежда почувствовала, как её аналитический, вечно чего-то ищущий ум наконец обретает покой в его объятиях. Свеча сгорела наполовину, когда тишина избы стала абсолютной, нарушаемой лишь мерным дыханием двух людей, обретших друг друга в этом времени.

А за окнами постепенно затухало гулянье. Ванятка спал, укрытый тулупом, прямо на лавке, а Фрол Кузьмич пел в ночи свою долгую, протяжную песню, похожую на шум реки. Тягунов и Черкасов, допивая настойку, обсуждали, что такие зятья, как Северов и Волков, — редкость. Степан и Никита, глядя на звёзды, рассуждали о том, смогут ли они после обучения стать такими же, как их командиры, — мечтали о дальнейшей службе, погонях, засадах и о многом другом, о чём мечтают молодые парни.

Пелагея Никитична, обойдя дозором пустеющую улицу, остановилась и посмотрела на окна изб, где начиналась новая семейная жизнь двух молодых пар.

— Хорошо вышло, — прошептала она ночному небу, — я же говорила.

Над Нижним Камнем поблёскивали те же звёзды, что и сотни лет назад, освещая путь тем, кто решил идти рука обруку что бы не случилось.

Глава 20

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

После шумной свадьбы жизнь в Нижнем Камне не просто вернулась в привычную колею, а обрела новое, глубокое русло. Это был не резкий поворот, скорее спокойное и уверенное движение полноводной реки, которая наконец нашла верный путь, обойдя преграды.

Сруб для Северовых достроили к середине июля. Пятеро мужиков — Черкасов, Горбов, сам Артём, Степан и даже Фрол Кузьмич — работали топорами так слаженно, что последний венец положили ещё в конце июня, а к Петрову дню уже накрыли крышу. Дом получился справным: крепкие стены, просторные сени, уютная горница и кухня с русской печью. Артём спокойно вошёл в пустой ещё пока дом и замер: под низким бревенчатым потолком густо и дурманяще пахло смолой и свежесрубленным деревом. Этот запах он запомнил навсегда — запах своего дома, которого у него прежде никогда не было.

Варвара внесла в избу первый горшок с углями из отцовской печи. По древнему обычаю, огонь в новом, семейном гнезде должен был родиться от родительского пламени. Она присела у печи, осторожно раздула угли, и Северов долго смотрел, как от одного крошечного уголька занимается новый огонь — сначала робко, а затем всё увереннее и жарче.

— Ну вот, — сказала Варвара, оборачиваясь к нему. В полумраке её лицо казалось особенно мягким, открытым и домашним — не такой он видел её в тайге, совсем другой. — Живём.

— Живём, — эхом отозвался он, обнимая её за плечи. Только теперь, глядя на этот огонь, он окончательно осознал: это — своё, это наше.

Вечером пришёл Черкасов. Он обстоятельно обошёл все углы, потрогал стены, проверил, как лежат потолочные балки, и удовлетворённо кивнул: «Хорошо. Крепко стоит». А перед уходом он задержался у порога, посмотрел на дочь, потом на Артёма и веско произнёс: «Я её растил и берёг. Теперь она — твоя забота. Помни об этом! Живите ладом», — и вышел, притворив за собой дверь.

Волков и Надежда обустроились иначе. Они остались в той же горнице при школе — хозяйка была рада тихим и исправно платящим постояльцам. Пётр, верный своей привычке к порядку и аналитической работе, сразу поставил в комнате дополнительный стол.

— Пётр Михайлович, два стола в одной комнате — это уже канцелярия, а не жильё, — ворчала Надежда, хотя в глазах её светилась смешинка.

— Этот — для моих бумаг и для работы, тот — обеденный, — невозмутимо парировал Волков.

— Ты когда-нибудь проигрываешь споры? — спросила она, когда стол всё же занял своё место.

— Редко, — улыбнулся он, — и надеюсь, нам не придётся тратить на это время.

Они жили в бесконечных разговорах, которые начинались вечером и не могли кончиться до рассвета: обсуждали книги, психологию детей и тот странный мир, в котором им выпало встретиться.

Лето пролетело в изнурительных, но осмысленных трудах. Слух об «Особом отряде» Тягунова разошёлся по самым дальним уголкам, и люди потянулись за помощью. В июле Волков десять дней провёл на Подкаменной, расследуя пропажу казённого золота; он вернулся с одним задержанным и подробным отчётом для Иркутской губернии. Деньги, выделенные купцами Покровска на содержание отряда, позволили наладить службу и обеспечить учеников.

Степан в августе получил своё первое самостоятельное задание. В Крестовском поселении местному старосте подбрасывали письма с угрозами поджога. Парень уехал серьёзным, словно на настоящую войну, а через пять дней вернулся с победным видом — двоюродные братья старосты, решили «поделить землю по совести».

— Родственники, значит, — констатировал Северов.

— Пётр Михайлович говорил: чаще всего виновен кто-то из близких, — ответил Степан, и Артём увидел, как за три месяца парень профессионально вырос и в его взгляде стало появляться понимание того, для чего он здесь.

В конце августа в конторе Тягунова появилась «крупная рыба» — купец из Красноярска Харлампий Фёдорович Злобин. Громогласный, с массивной золотой цепью, он привык обращять всё внимание окружаюших на себя где бы он небыл. Оглядев Северова и Волкова, он хмыкнул: «Молодые. Откуда такие умения?»

— Жизнь научила, — лаконично ответил Волков.

Злобину нужно было провести самый богатый осенний обоз через Голубой порог, где в прошлый раз банда из десяти человек отобрала две трети товара.

— Охрана у меня есть, да толку мало. Хочу, чтобы мои обозы ходили спокойно, не боясь, что их ограбят. Чтобы варнаки знали: соваться не стоит, — Злобин подался вперёд, буравя их взглядом.

— Это непростая задача, — кивнул Волков. — Но мы возьмёмся.

Голубой порог разведывали вчетвером вместе с Фролом. Место было идеальным для ловушки: отвесная скала с одной стороны и бушующая река с другой. Волков предложил план, основанный на психологии: «Делаем так: устроим им в этом месте ловушку. Трусливые от первого выстрела побегут».

Северов должен был занять позицию на скале сверху с Митрием и Егором, а Волков пойдёт в обозе под видом четвёртого охранника.

Надежда приняла отъезд молча, сжимая кружку обеими руками. Она понимала, какая теперь у него работа.

— Я знаю, всё будет хорошо, — сказала она Петру перед его уходом, поцеловала и осенила его крёстным знамением.

Операция прошла как по нотам. Когда банда из восьми человек начала атаку в ущелье, Фрол подал условный знак, и Северов скомандовал: «Огонь!» Четыре выстрела ударили по камням рядом с бандитами. Грохот и эхо в скальном коридоре создали иллюзию целого отряда в засаде. Четверо нападавших бросились бежать, двое упали, пытаясь спрятаться за камнями, и перебежками тоже пустились наутёк, а двоих самых отчаянных, рискнувших кинуться к подводе за золотом, Волков обезвредил лично, использовав короткие и жёсткие приёмы рукопашного боя, ломая челюсти и кости.

Злобин, наблюдавший за всем этим из седла, удивлённо проговорил: «Вот это работа! Вот это я понимаю!»

Сентябрь принёс первые заморозки и письмо из Иркутска с гербовой печатью. Губернский чиновник по особым поручениям Афанасий Игнатьевич Боборыкин изъявил желание приехать в октябре, чтобы изучить опыт отряда.

— Приедет и предложит перевести нас в Иркутск, — сразу просчитал Волков.

— Наше место здесь, — отрезал Северов.

Тягунов согласился: работа отряда эффективна именно здесь, в Нижнем Камне, где они знают каждого промысловика и каждую тропу.

Боборыкин приехал в первых числах октября — худой, аккуратный, в дорогом пальто. Он с нескрываемым сомнением смотрел на маленькую деревню, пока не увидел тренировку. Когда Митрий технично уложил мощного Никиту на лопатки, Боборыкин изумлённо повернулся к Волкову: «И вы из местных крестьян сделали это за четыре месяца?».

Чиновник оказался человеком дельным и прямолинейным. Он признал, что отряд решает три главные проблемы губернии: беглых, прииски и торговые пути. В итоге договорились на условиях Волкова: отряд остаётся на месте, но принимает на обучение по два-три человека из других уездов. С первичными навыками, — одобрительно кивнул Тягунов, смакуя новое слово.

Вечером после отъезда Боборыкина в новой избе Северовых было тихо и уютно. Варвара шила у окна — это был её способ глубоко обдумывать услышанное.

— Ты поедешь в Иркутск? — спросила она, не поднимая взгляда.

— Нет. С чего ты взяла?

Варвара положила шитьё и улыбнулась ему той особой улыбкой, которую берегла только для него одного, и вместо ответа поцеловала его в колючую щеку.

— Всё хорошо, Варя, — сказал он, немного смутившись, а за окном в золотых сумерках тихо шумела Тунгуска, готовясь к долгому зимнему сну.

Той же ночью Волков писал, сидя за рабочим столом. Надежда уже спала, а он набрасывал строки не в блокнот, а на отдельные листы бумаги, описывая старого казака Фрола и его верного пса Буяна, маленького Ванятку, который с гордым видом прочитал свою первую страницу из азбуки. В конце он добавил несколько слов о Надежде — о том, как она читает вслух по вечерам и как её ровный голос делает мир вокруг прекрасней.

Задув свечу, он прилёг рядом с женой и подумал о том, что произошло здесь ровно год назад, и о тумане, перенёсшем их в прошлое, о чём он нисколько не жалел.

За окном текла река, убаюкивающе, еле слышно шумела тайга, и небо было усыпано крупными сияющими звёздами. Всё было хорошо. Надолго ли?

Глава 21

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Ноябрь в Покровском уезде начался с резкого, «колючего» ветра, который гнал по непрочному ещё льду Тунгуски сухую снежную крупу. Деревня Нижний Камень к зиме подготовилась загодя, привычно и обстоятельно. Корм для скотины заготовлен, припасы сделаны и убраны в погреба и ледники. В доме Северовых и в школе, где обосновался Волков, с утра до вечера не прекращалось движение: кто-то приезжал, кто-то уезжал. Программа обучения, одобренная Боборыкиным, заработала на полную мощность.

Первая группа курсантов прибыла в сопровождении казака, пристава Тягунова. Их было трое: унтер-офицер Копылов — крупный, с осповатым лицом и гонором кадрового служаки; молодой рядовой Сомов, чьи глаза настороженно бегали по суровым декорациям тайги; и угрюмый, жилистый сибиряк Потапов, присланный из жандармского управления Иркутска.

Конфликт назрел в первый же час.

— И чему нас здесь могут научить? — Копылов сплюнул под ноги, оглядывая Северова, который в своем потёртом полушубке выглядел для него обычным мужиком. — Я десять лет в строю. Шагистику знаю, берданку разберу и соберу с закрытыми глазами. Прислали в глушь к соплякам...

Северов, чьи глаза видели таких «служак» и в Афганистане, и в Чечне, даже не изменился в лице. Он медленно подошел к унтеру.

— Шагистика здесь не нужна, — ровно произнес Артём. — Здесь нужна голова, чтобы не подставить спину, и ноги, чтобы пробежать пять верст по насту и не сбить дыхание для выстрела.

— Ты меня еще поучи, парень... — начал Копылов, но закончить не успел.

Северов сработал молниеносно, используя ту самую технику, которой уже месяц муштровал своих парней. Резкий уход с линии атаки, захват локтя, использование массы тела противника — и унтер-офицер, пропахав носом свежий снег, замер с вывернутой рукой.

— Ну что, понял, кто ты есть? — спросил Северов, и в этом голосе Копылов вдруг услышал не возраст, а ту самую спокойную и уверенную силу, которой обладали только боевые офицеры. — В «Особом отряде» чины остаются за воротами. Здесь будут только те, кто выдержит нагрузки и готов учиться, — невозмутимо продолжил Северов.

Волков, наблюдавший за сценой с крыльца с неизменным блокнотом в руках, лишь скупо улыбнулся. Аналитик уже составлял психологический профиль на пополнение: Копылов — сложный, но будет исполнительным после «ломки»; Сомов — пока ничем не примечателен, скорее всего, будет надёжным середнячком; Потапов — «темная лошадка», немногословен, обычно такой тип людей способен на многое.

Настоящее испытание пришло через три дня. Гонец от Тягунова ворвался в деревню в сумерках. Пакет с печатью был краток: «Налет на почтовый тракт в районе Черного Яра. Ямщик и двое охранников убиты. Пропал казенный ящик с жалованием для приисков. Нападавшие, ушли в сторону Мертвой гряды. Действуйте».

Это было именно то «дело», которое должно было показать слаженность группы.

— Выходим через час, — распорядился Волков. — Берем Степана, Митрия и Никиту из первого набора. Пополнение остается в расположении. Да, и еще, кликните Фрола Кузьмича. Он должен быть у Черкасова, с утра за порохом приехал.

Варвара помогала Артему собрать заплечный мешок. Она действовала молча, но он видел, как побелели ее костяшки, когда она затягивала лямки.

— Это не Кряж, — тихо сказала она. — Те, кто напали на почту, — душегубы, у них нет жалости, только жадность.

— Все нормально, Варя, — Северов коснулся ее щеки. — Мы тоже не лыком шиты.

Район Черного Яра встретил их запахом пороха и застывшей кровью на снегу. Волков мгновенно «включил» аналитика, изучая следы.

— Стреляли с двух точек. Перекрестный огонь. Это не случайные бродяги. Это засада, поставленная людьми с военным опытом, — он указал на примятый снег за валуном. — Один левша. Смотри, как гильзы лежат.

— Ушли к Гряде, — добавил Фрол, пришедший с Буяном. — Там пещеры, тепло держат. Но Буян след уже прихватил. Пес, который привык в зимней тайге выслеживать зверя по запаху, вывел точно; еще помогло то, что погода не подвела, было затишье.

Северов распределил людей. Впервые «Особый отряд» действовал как единый механизм спецназа. Митрий и Никита ушли во фланговый охват — Северов научил их двигаться в «тени» деревьев, не допуская хруста веток. Сам Артем со Степаном пошли «в лоб», а Волков занял позицию на возвышении.

Бой был коротким и жестким. Бандиты, уверенные в своей безнаказанности, Что то готовили на костре в расщелине скал. Когда Северов вырос перед ними как привидение, из неоткуда один из бандитов вскинул обрез.

— Работаем! — рявкнул Артем.

Митрий прыгнул на часового, не давая тому времени на какое либо действие. Северов ушел кувырком за выступ, когда пуля бандита выбила каменную крошку рядом. В ту же секунду хлестко отозвалась винтовка Волкова — предводитель налетчиков, крупный мужик в казачьей папахе, выронил револьвер, хватаясь за простреленное плечо. Волков стрелял на поражение, но ювелирно — так, чтобы оставить живым для допроса.

— Бросить оружие! Именем закона! — голос Степана Горбатова, усиленный эхом скал, прозвучал неожиданно мощно и уверенно.

Оставшиеся трое, увидев, что их окружили с трех сторон профессионально действующие бойцы, не стали испытывать судьбу. Ружья полетели в снег.

Когда «Особый отряд» входил в Нижний Камень с пленными и отбитым кассой, деревня высыпала на улицу. Копылов и другие «губернские» смотрели на вчерашних крестьян — Митрия и Никиту, которые вели связанных бандитов, — с нескрываемым шоком. За такой короткий срок эти «сопляки» сделали то, на что у регулярных казаков уходили недели.

Тягунов приехал на следующее утро. Он долго смотрел на бандитов, на ящик с деньгами и на своих помощников.

— Вы создали не отряд, — тихо сказал пристав Волкову, глядя на то, как ученики чистят оружие в едином ритме. — Вы создали инструмент, который скоро перерастет этот уезд. В Иркутске уже сочиняют байки, что у Тягунова появились «солдаты-призраки», которые видят в темноте и не промахиваются.

Волков посмотрел на Северова. Артём стоял у своего нового сруба, где Варвара уже развешивала белье на морозном воздухе.

— Мы просто учим их выживать, Прокопий Семёнович, — ответил Волков. — И защищать то, что им дорого. В любое время это работает одинаково.

Ночью, оставшись один у карты, Волков сделал новую запись в блокноте: «Метод засады на Черном Яру был слишком хорош. Это не Кряж. Появился кто-то новый, кто знает тактику регулярной армии».

Зима только начиналась, и под ее белым саваном уже проступали контуры новых и, по всей видимости, более серьёзных дел.

Глава 22

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Декабрь в Нижнем Камне выдался жостким. Мороз перешагнул сорокаградусную отметку и замер, превратив воздух в колючую смесь, от которой перехватывало дыхание при каждом неосторожном вдохе. Тайга стояла абсолютно неподвижной, скованная Снежным панцирем, и только изредка в тишине раздавался оглушительный треск — это «стреляли» от стужи вековые лиственницы.

Артём Северов, несмотря на стужу, не прекращал занятий. «Особый отряд» теперь тренировался в расширенном составе: к местным парням — Степану, Митрию и Никите — добавились присланные из Иркутска Копылов, Сомов и Потапов.

Сегодня отрабатывали тактику «входа» в закрытое пространство. Северов использовал заброшенный амбар на окраине деревни.

— Помни, Копылов, — Артём поправил на плече унтер-офицера старую берданку. — Дверь — это «зона смерти». Тот, кто стоит прямо перед ней, живёт ровно столько, сколько нужно бандиту, чтобы нажать на спуск. Входить надо маятником, перекрывая углы.

Копылов, после того памятного урока в снегу, больше не дерзил. Его десятилетний опыт службы в линейном батальоне пасовал перед той хищной, рациональной эффективностью, которую демонстрировал этот молодой «помощник урядника».

Особое внимание Северова привлекал Потапов. Жилистый, с холодными серыми глазами, он выполнял упражнения с пугающей точностью. В отличие от шумного Митрия или основательного Степана, Потапов был тенью. Он не задавал вопросов, но Северов чувствовал на себе его изучающий взгляд — так смотрят профессионалы на конкурентов.

* * *

Пётр Волков в это время находился в школьной горнице у Надежды Павловны. На столе перед ним лежали три стреляные гильзы, привезённые с Чёрного Яра. Он рассматривал их через увеличительное стекло — редкую вещь, выписанную Тягуновым из Иркутска.

— Что ты там ищешь, Пётр? — Надежда поставила перед ним кружку с горячим чаем. — Ты смотришь на них уже второй час.

— Я ищу почерк, Надя, — Волков не поднимал головы. — Эти гильзы — не просто мусор. Смотри на след бойка. Удар глубокий, чуть смещённый от центра. Это капсюль центрального боя, винтовка системы Бердана номер два, кавалерийский карабин. Но важно не это.

Он отодвинул стекло и посмотрел на жену.

— На Чёрном Яру они работали «двойками». Перекрёстный огонь был организован так, чтобы ямщик с охранниками не могли укрыться за санями. Это не банда Кряжа, которая брала числом и нахрапом. Это люди, обученные тактике стрелковых подразделений.

— Ты хочешь сказать, что это дезертиры? — Надежда Павловна нахмурилась.

— Хуже. Дезертиры бегут, чтобы спрятаться. А эти пришли, чтобы забрать казенный ящик и уйти чисто, не оставив свидетелей. Они знают расписание почтовых обозов и умеют ждать. У них есть координация.

Волков вспомнил свою службу в разведотделе штаба флота. Аналитическая память подсказала: в 1898 году по Сибири бродило немало «отставных» нижних чинов, не нашедших места в мирной жизни. Но на Чёрном Яру работали те, кто сохранил дисциплину. Это была организация.

* * *

Вечером в новую избу Северовых постучали. На пороге стоял Черкасов. Старик выглядел озабоченным; он стряхнул снег с тулупа и, не раздеваясь, прошёл к столу.

— Артём, беда зреет, — начал он без предисловий. — Приехал человек от Злобина, красноярского купца. Говорит, на Малом тракте, за тридцать вёрст отсюда, объявилась «чёрная артель».

— Что за артель? — Северов отложил чистку ружья.

— Не то золото ищут, не то обозы поджидают. И люди там лихие. Вчера они остановили приказчика из Покровска. Забрали всё что было, но отпустили живым и велели передать приставу Тягунову: «Пусть своих призраков в Нижнем Камне побережёт. Тайга большая, места всем хватит, пусть не лезтут куда не просят».

Северов почувствовал, как внутри него проснулся тот самый майор ВДВ, который привык отвечать ударом на удар. Это была прямая угроза и вызов одновременно.

— Призраков, значит... — Северов усмехнулся той самой, безжалостной улыбкой, от которой у врагов в его прошлом времени холодело под ложечкой. — Видимо, слух о нас дошёл до нужных ушей раньше, чем мы предпологали.

Варвара, сидевшая у печи, резко выпрямилась. Её пальцы, сжимавшие шитьё, побелели.

— Господи, принесла не лёгкая— проговорила она тихо, но так, что Черкасов всё же услышал, но не чего не сказал.

— Посмотрим кто это нам угражать решил, воскликнул Северов. — Пойдём всем отрядом. Пора на практике показать вновь прибывшим, что такое настоящий поиск.

* * *

Ночью Волков и Северов встретились на берегу реки. Мороз щипал лица, но им нужно было поговорить без лишних ушей.

— Потапов, — коротко бросил Северов. — Что у тебя на него?

— Потапов прислан из жандармского управления. Официально — для усиления. Неофициально — думаю, Боборыкин хочет иметь своего человека внутри нашей структуры. Он наблюдает за нами, Артём. Его глаза всегда придельно внимательны, особенно когда ты показываешь приёмы.

— Пусть наблюдает, — Северов посмотрел на тёмную кромку леса. — Главное, чтобы в бою не выстрелил в спину.

— В спину не выстрелит, — Волков поправил воротник полушубка. — Он карьерист, а не убийца. Ему нужен результат. Но эта артель на Малом тракте — это не его игра. Это кто-то, кто знает нас.

— Или знает, что мы — не отсюда, — Северов повернулся к напарнику. — Волков, ты помнишь туман?

— Каждую секунду.

— Тебе не кажется, что наше появление здесь начало менять саму ткань событий? Кряж был местной проблемой. Эти новые — проблема другого масштаба.

Волков молчал, глядя на звёзды, которые в этом веке были ярче и ближе.

— Изменения неизбежны, Артём. Мы принесли сюда тактику будущего. Естественно, что мир вокруг начинает реагировать. Если появилась сила, способная навести порядок, обязательно появится сила, которой этот порядок невыгоден. Артём, я считаю прежде надо произвести разведку.

— Завтра выступаем , — согласился Северов. — Возьмём Копылова и Потапова. Сомов останется здесь, на страже с Петром Игнатьичем.

— Буяна возьмите, — добавил Волков. — Фрол говорит, пёс чует «лихих» людей за версту.

Над Тунгуской висела тишина, но это была тишина перед схваткой. Два офицера из будущего были готовы к бою, который не был записан ни в одном учебнике истории.

Глава 23.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Вышли затемно. Пятеро всадников и Буян, бегущий впереди широким махом, превратились в призрачные тени, едва различимые в морозном мареве. Северов ехал первым, чувствуя, как Гнедая недовольно прядёт ушами: лошади не любили такой стужи, когда металл удил обжигал язык, а копыта выбивали из наста сухой, почти металлический звон.

За спиной Артёма держались Степан и Митрий — его «гвардия», уже обстрелянная и понимающая команду с полуслова. Замыкали отряд Копылов и Потапов. Унтер-офицер Копылов сидел в седле грузно, по-кавалерийски, привычно придерживая карабин, а Потапов... Потапов двигался так, словно и не было сорокаградусного мороза. Он не кутался в воротник, его взгляд постоянно сканировал местность, и Северов видел, что этот человек не просто едет — он ведёт свою, личную разведку.

— Волков прав, — негромко произнёс Северов, обращаясь к Степану, когда они миновали развилку. — Потапов — не рядовой жандармский чин. Слишком хорошая посадка, слишком точные движения. Наблюдай за ним, но незаметно.

Степан коротко кивнул, поправив на плече берданку.

К вечеру первого дня вышли к району Малого тракта. Это была старая, полузаброшенная дорога, которой пользовались купцы, желавшие сэкономить время или избежать официальных застав. Тайга здесь стояла угрюмая, заваленная буреломом, который под снегом превращался в коварные ловушки.

Буян внезапно остановился, припал к снегу и глухо зарычал. Северов поднял руку — отряд замер мгновенно.

— Потапов, Копылов — держать коней, — распорядился Артём. — Степан, со мной.

Они спешились и углубились в чащу. Через триста шагов лес расступился, открывая вид на небольшую низину, где укрылась стоянка. Это не было похоже на лагерь бродяг. Две крепко срубленные не большие избы, , коновязь под навесом и — самое главное — часовой.

Человек в длиннополом тулупе расхаживал по периметру не как крестьянин, прижимающий ружье к животу. Он шел размеренно, держа винтовку в положении «на ремень», каждые пять минут останавливаясь и осматривая свой сектор.

— Это не артель, — прошептал Степан, прильнув к снегу. — А скорее застава.

Северов смотрел в бинокль и увидел еще одну редкую для этого времени вещь, которую нужно было обсудить с Волковым. Его глаза мгновенно оценили сектор обстрела: землянки стояли так, что окна перекрывали подходы друг друга. «L-образная оборона», — мелькнуло в голове. В 1898 году о таких терминах и слыхом не слыхивали, но на случайность это было не похоже. (Такая схема создает мощный перекрестный огонь, который вводит противника в растерянность.Это лишает его возможности эффективно использовать укрытия, так как попытка спрятаться от огня с одного направления автоматически подставляет его под удар с другого )

— Уходим, — скомандовал Северов. — Нам нужно кое-что обсудить.

Вернувшись к месту временной стоянки, Артём застал отряд в напряжении. Потапов сидел у крошечного, почти не дающего дыма костра и вертел в руках стреляную гильзу.

— Нашли что-то, Артём Иванович? — спросил он, не поднимая глаз.

— Да, кое-кого нашли, — Потапов поднял взгляд, и его серые глаза блеснули холодным стальным блеском. — Буян ваш так рычал, будто медведя учуял. Или людей.

Северов потрепал пса по загривку, а в голове промелькнула мысль: Потапов проверяет его, ловит на лжи.

— Кто разрешил костёр жечь без спросу? — спросил Северов, глядя на жандарма. — Или тебя не учили дисциплине? Впредь без моего приказа никаких действий, это понятно? — жестко произнёс Артём.

— Так точно, — вскочив, произнёс Потапов, не ожидавший такого поворота.

На ночлег остановились неподалёку. Степан нашёл естественное укрытие — низину, которую с одной стороны накрывал бурелом, так что подобраться к ним со стороны чащи было невозможно. В низине было тихо и, можно сказать, уютно; туда натаскали лапника, а посередине разожгли небольшой бездымный костерок. Лошадей укрыли тёплыми потниками, сами же укрылись полотнищем из плотной бязи. В тайгу никогда не ходили с голыми руками — она не прощает ошибок в любом веке.

Ночь прошла в тяжелом ожидании. Северов сменил Митрия, дежуря у коней. Он вспоминал Афганистан: Панджшер, засады, когда тишина была самым опасным звуком. Здесь, в Сибири девятнадцатого века, враг был другим, но методы те же — скрытность и внезапность.

Утром план созрел. Северов решил использовать «тактику выманивания». Если это профессионалы, они среагируют на шум.

— Слушайте задачу, — Северов вычертил прутиком на снегу схему. — Митрий, берешь коней и уводишь их на место ночевки, чтобы они были рядом. Копылов, ты с ним — прикрываешь. Степан, Потапов — со мной. Мы имитируем лагерь охотников: дым, громкие разговоры.

— Выставляете нас как наживку? — прищурился Потапов.

— Я выставляю нас как охотников, — отрезал Северов. — Если они придут — берем живыми. Если нет — значит, мы ошиблись.

Через час над их фальшивой стоянкой поднялся столб дыма. Степан, следуя приказу, громко «рубил» дрова, хотя на самом деле просто бил обухом по дереву. Северов и Потапов залегли в секретах по бокам от тропы.

Прошло минут сорок . Тайга, казалось, вымерла. Но Северов почувствовал движение раньше, чем услышал: едва заметное колебание еловой лапы слева, потом справа.

Они работали «тройкой». Трое нападавших вышли из леса синхронно, прикрывая друг друга. На них были маскировочные накидки из мешковины, искусно припорошенные снегом.

— Работаем! — рявкнул Северов.

Он вылетел из засады, сбивая с ног ближайшего противника плечом. Тот попытался вскинуть обрез, но Артём перехватил руку, применив жесткий прием из системы АРБ. Хруст кости — и нападавший взвыл, роняя оружие.

Справа послышался шум борьбы: Потапов действовал с пугающей эффективностью. Он не просто обезоруживал, он бил на поражение, используя нож как продолжение руки. Северов успел заметить, как жандарм нырком уходя от прямого удара, выверенным движением поласнул наподавшего по запястью правой руки. — Живым! — крикнул Северов.

Третий бандит, увидев, что его товарищи нейтрализованы за секунды, бросился в лес, но там его уже ждал Буян. Глухой рык, крик ужаса — и через минуту Степан вывел пленного, который мелко дрожал, глядя на огромного пса.

Допрос проводили в одном из захваченных изб. На столе лежали изъятые вещи: два австрийских штуцера, золотой слиток с клеймом иркутского банка и странная карта.

Северов смотрел на старшего из пленных — того самого, которому он подпортил руку. Мужик лет сорока, с лицом, изборожденным шрамами.

— Чьих будете? — спросил Северов, присев напротив.

— Свои мы, — буркнул тот. — Вольные люди.

— Вольные люди не имеют такой военной подготовки, — Артём, не моргая, смотрел в глаза пленного. — И не используют австрийские штуцеры. Откуда оружие?

Пленный молчал. Северов посмотрел на Потапова, который стоял в углу, наблюдая за допросом. Тот кивнул и вышел на середину избы, поигрывая ножом, но Северов остановил его жестом.

— Волков бы сейчас расколол его за пять минут, — подумал Артём. А вслух сказал: — Если не заговоришь, я отдам тебя ему, — Северов указал на Потапова. — Он, в отличие от меня, человек нетерпеливый.

Пленный покосился на холодные глаза жандарма и сглотнул.

— Мы... мы не банда. Мы — команда капитана Воронова.

— Капитана? Какого ведомства? — Северов напрягся.

— Никакого уже. Он нас собрал после Японской... то есть после хунхузов на границе. Сказал, что империя про нас забыла и теперь мы сами должны о себе позаботиться.

Северов понял, что перед ними были не просто преступники, а ветераны пограничных войн, превратившиеся в наемников. Профессионалы, которыми кто-то руководил.

Потапов подошел к столу и взял карту.

— Артём Иванович, посмотрите сюда, — он указал на пометку у Чёрного Камня — того самого урочища, где Северов и Волков перешли в этот век. — Тут написано: «Объект контроля».

Сердце Артёма пропустило удар. Значит, кто-то в этом времени знал про аномалию. Кто-то охотился за ними с самого начала.

— Собираемся, — приказал Северов, и в его голосе прозвучал металл командира. — Возвращаемся в Нижний Камень. Нам нужно предупредить Волкова. Игра перестала быть местной забавой.

Тайга за стенами избы выла, укрывая следы новой тайны.

Глава 24.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Возвращение отряда в Нижний Камень было тихим. Копыта коней выбивали из промороженного наста глухой, костяной звук, а иней на гривах превратил животных в сказочных существ. Северов ехал впереди, чувствуя, как под полушубком, во внутреннем кармане, жжёт грудь захваченная карта. Мысли его были далеки от триумфа: они крутились вокруг двух слов, выведенных каллиграфическим почерком на полях: «Объект контроля».

Варвара встретила его у ворот. Она не спрашивала об успехе — она просто посмотрела на его руки, потом в глаза и, увидев в них ту самую глубину и холодную сосредоточенность, лишь молча кивнула.

— Сама в стойло поставлю, — коротко сказала она, принимая повод Гнедой. — Щи горячие, но ты сначала дело сделай. По лицу вижу — принёс не очень хорошие вести.

Северов прикоснулся к её щеке — кожа была холодной, пахнущей домом и молоком.

— Умная ты, Варвара, — негромко произнёс он, повторив свои же слова, сказанные прошлой зимой.

В школьной горнице, ставшей для них штабом, было накурено и тепло. Волков сидел за столом, который он отвоевал у Надежды в «любовном споре», и методично заносил данные в свой блокнот. При виде Северова он отложил перо.

— Судя по тому, что ты пошёл не к жене, а ко мне, — у нас проблема, — констатировал аналитик, не отрывая взгляда от блокнота.

— У нас не проблема, Пётр. Нам шах, — Северов выложил кожу на стол. — Район Малого тракта. Группа Воронова. Ветераны пограничья. Профессионалы.

Волков склонился над картой. Его взгляд, привыкший вычленять главное из хаоса, мгновенно замер на пометке у урочища Чёрный Камень.

— «Объект контроля»... — Волков произнёс это медленно, пробуя слова на вкус. — Они знают про точку перехода, Артём.

— Или они знают, что там что-то есть, — Северов сел напротив, не снимая полушубка. — Тот пленный сказал про капитана Воронова. Империя про них якобы забыла, теперь они сами по себе. Но наёмники такого уровня не работают без заказчика. Штуцеры австрийские, золото банковское.

Волков достал своё увеличительное стекло и начал изучать почерк — почерк человека с классическим образованием. Кадетский корпус, возможно. Воронов... Если это тот самый Воронов, о котором я читал в архивах флота, — Пётр на секунду закрыл глаза, восстанавливая страницы из «другой» жизни. — Был такой капитан, занимался вопросами пограничных аномалий и контрабанды в Маньчжурии. Пропал без вести в девяносто шестом. Официально — погиб в стычке с хунхузами.

— Значит, не погиб, — Северов сжал кулаки. — И он здесь. И он ждал нас. Или таких, как мы.

Дверь приоткрылась, вошла Надежда Павловна с подносом. Она посмотрела на карту, потом на мужа.

— Случилось чего, Пётр? — тихо спросила она, ставя кружки с горячим чаем. — Я тебя таким серьёзным ещё не видела.

— Всё нормально, Надя, просто очередное дело.

Волков взял её за руку, и Северов увидел, как расслабились его плечи — на мгновение. Начиналась игра с одним неизвестным.

— Потапов, — вдруг произнёс Северов. — Он видел карту, Пётр. Он был со мной в избе. Он не просто жандарм. Он осведомитель Боборыкина. Если он донесёт в Иркутск про «Объект контроля», за нами пришлют конвой.

— Не донесёт, — Волков снова стал холодным аналитиком. — Потапов карьерист. Он захочет сначала понять, что это за объект, чтобы продать информацию подороже. Он будет следить за нами. С этого момента мы не должны приближаться к этому месту.

Ночью Северов не мог уснуть. Он лежал рядом с Варварой в их новом доме, вдыхая запах свежего кедра и смолы. За окном выла метель, и тайга казалась живым, сказочным существом. Он вспоминал Афганистан и Чечню — там враг был не менее коварен, но всё же понятен. Здесь же врагом становилось само время.

— Ты думаешь о том, можно ли вернуться? — тихо спросила Варвара, не открывая глаз.

— Я уже отвечал тебе, — Северов притянул её к себе. — Та жизнь была пустой. Здесь у неё появился смысл. Здесь у меня есть ты, и я никому не позволю забрать это у меня.

— Пусть попробуют, — в голосе Варвары прозвучала такая внутренняя сила, что Артём невольно посмотрел на неё. — Мы не цветочки на поляне. У нас корни крепкие, — продолжила она.

Северов улыбнулся в темноте, погладив её по волосам.

Утром у ворот школы появился Потапов. Он был безупречно выбрит, несмотря на мороз, и его серые глаза светились тем самым «стальным» блеском.

— Пётр Михайлович, Артём Иванович, — он козырнул с безупречной точностью. — Тягунов прислал пакет, — и протянул конверт с сургучной печатью посередине.

Волков взял конверт, но вскрывать не стал. Потапов стоял навытяжку, ожидая дальнейшей команды.

— Спасибо, братец, — сказал Волков, — можешь идти.

Потапов чётко развернулся на каблуках, и взгляд его скользнул по белому конверту. В горнице Волков вскрыл пакет, и по мере чтения лицо его всё больше становилось серым.

— Вот, Артём, ознакомься, — протянул он письмо Северову.

В письме, кроме всего прочего, говорилось вот что: «Купцы из Иркутска нервничают, — писал Тягунов, — в который раз уже пропадают обозы вместе с людьми, нет следов, нет каких-нибудь других улик. Просто растворились, как в тумане».Северов и Волков обменялись взглядом. Они и представить себе не могли, что кто-то ещё может знать про эту аномалию. Капитан Воронов не просто грабил обозы — он проводил эксперименты.

— Собирай всех, Артём, — они вышли из школы. — Будем отрабатывать боевое слаживание. По тревоге поднялся весь состав и выстроился в шеренгу .— Отряд — на выход, с полной выкладкой! — скомандовал Северов. Над Нижним Камнем стояло бледное зимнее солнце. Два офицера из будущего понимали, что теперь они — единственная преграда между этим миром и тем, кто решил оседлать время.— Воронов ждёт нас у Чёрного Камня, — тихо сказал Северов.— Значит, мы придём, — ответил Волков, поправляя амуницию. — Но придём не как добыча, а как охотники. Но с начала нужно подготовится.

Казалось что даже Тайга затаила дыхание в ожидании развязки. Впереди был бой, который не запишут в учебники истории, потому что его исход решался здесь и сейчас, в снегах конца XIX века.

Глава 25

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Подготовка к выходу заняла трое суток. Северов и Волков работали в режиме, который в их прошлой жизни назывался «предбоевым слаживанием». Митрий, Степан и Никита — костяк отряда — теперь не просто бегали по сугробам; они закрепляли навык как работать в связках, понимать жесты и держать сектора обстрела.

Волков, запершись в своей каморке, обложился картами и донесениями купцов. Его аналитический ум искал закономерность в «исчезновениях» обозов.

— Смотри, Артём, — Волков ткнул карандашом в карту, когда Северов зашёл к нему вечером. — Пять обозов за полтора месяца. Все исчезли на участке между Гнилым ручьём и урочищем Чёрный Камень. Это сорок вёрст тайги.

— И ни одного выжившего? Никаких следов? — Северов присел на край стола.

— В том-то и дело. Потапов говорит — «туман поглотил». Но мы-то знаем, что туман — это лишь прикрытие. Если караван исчезает целиком, значит, его уводят. Лошади, люди, сани — это тонны веса. Они оставляют след. Если следа нет, значит, его либо искусно заметают, либо...

— Либо они уходят по льду, — закончил за него Северов. — В это время года Тунгуска — идеальное шоссе. Ветер на открытых местах выдувает снег до голого льда. Прошёл обоз, через час позёмка всё заровняла.

Волков кивнул.

— Именно. А Воронов, судя по всему, устроил базу в таком месте, откуда лёд просматривается на несколько вёрст.

***

Вышли впятером. Потапова Северов решил взять с собой — «ближе к телу, спокойнее на душе». Жандарм ехал молча, его карабин системы Бердана лежал поперёк седла в чехле из лосиной кожи. Он был профессионалом, и это признавали оба командира.

На второй день пути, не доходя десяти вёрст до Чёрного Камня, Буян, бежавший впереди, вдруг замер. Пёс не зарычал, не залаял — он просто припал к снегу и повёл ушами в сторону глубокого лога, заросшего густым ельником.

— Спешиться, — скомандовал Северов едва слышным шёпотом.

Оставив Митрия с конями в низине, четверо мужчин рассредоточились. Северов и Волков пошли по краям лога, Степан и Потапов прикрывали тыл.

В глубине лога, под навесом из вековых лап елей, они нашли то, что искали. Но это не был лагерь.

Это было кладбище.

Пять пар саней, аккуратно составленных в ряд. Лошадиные туши, уже припорошенные снегом и тронутые волками, лежали в стороне. Но самое жуткое было в другом: товары — бочонки с маслом, мешки с мукой — всё было на месте.

— Они не взяли товар, — прошептал Степан, его лицо побледнело. — Золото?

Волков подошёл к одним из саней.

— Пусто. Выгребли только драгоценный металл и оружие. Остальное бросили. Это не грабёж в обычном понимании. Воронову не нужны мешки с мукой, ему нужно то, что компактно и дорого.

Северов присел у одного из тел каюров. Человек лежал ничком. Артём осторожно перевернул его.

— Чистая работа, Пётр. Один выстрел в затылок. Казнь.

— Смотри сюда, — Волков указал на странные отметины на снегу возле саней. Рядом с отпечатками обычных валенок виднелись чёткие, рифлёные следы от подошвы. Резиновая или кожаная с набойками, но рисунок... он слишком правильный. Для этого века — немыслимо.

Северов почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не мистический, а вполне реальный — холодок встречи с врагом, который обладает технологиями или знаниями, выбивающимися из хронологии 1898 года.

— Потапов, что скажешь? — Северов обернулся к жандарму.

Тот внимательно изучал следы.

— Скажу, что люди эти не из лесу, в такой обуви промысловики и охотнки не ходят, да и у военных обуви с таким рисунком на подошве я не видел! Артём Иванович, странно всё это!

***

— Мы в засаде, — внезапно произнёс Волков. Он не менял позы, продолжая разглядывать следы, но голос его стал сухим и вибрирующим, как натянутая струна. — Артём, сектор на два часа. Скала.

Северов медленно, одними глазами, перевёл взгляд на каменный выступ, нависающий над логом. В лучах заходящего солнца там что-то блеснуло. Не как лучь отражённый от поверхности льда — как линза.

— Вижу блик. Снайпер.

— Всем лежать! — рявкнул Северов, одновременно толкая Степана в снег.

Хлёсткий звук выстрела разорвал тишину тайги. Пуля ударила в полоз саней в десяти сантиметрах от головы Волкова, выбив облако щепы. Это не был звук чёрного пороха. Это был сухой, резкий хлопок бездымного состава, который в 1898 году только-только начинал входить в обиход регулярных армий.

Северов ушёл перекатом за тушу павшей лошади. — Степан, огонь по вершине для острастки! Потапов, обходи слева, прикрой фланг! Пётр, твой выход!

Волков, прижавшись к снегу, уже достал бинокль, выписанный из Питербурга Тягуновым для нужд отряда в пристижном магазине оптики - «Торговый дом Е.М. Гарднера»,

— Он один, — доложил Волков через секунду. — Дистанция триста пятьдесят. Ветер боковой, слабый. Артём, он меняет позицию. У него карабин с затвором прямого хода. Это австриец, «Манлихер».

Северов вскинул свою берданку. Для него, привыкшего к СВД и современным прицелам будущего, это было как пытаться попасть в муху из рогатки. Но опыт — это не только техника, это ещё и чувство момента.

— Вымани его, — скомандовал он Волкову.

Волков сорвал шапку, надел её на палку и чуть приподнял над краем саней. Снова хлопок — шапка отлетела в сторону. В ту же секунду Северов нажал на спуск. Тяжёлая свинцовая пуля берданки ухнула в сторону скалы.

Тишина.

— Попал? — выдохнул Степан, судорожно перезаряжая ружьё.

— Нет, — Северов прислушался. — Спугнул. Он уходит. Профессионал — не ввязывается в бой, если его обнаружили.

***

Они вернулись к коням через час, когда сумерки окончательно поглотили лог. Потапов выглядел озабоченным больше обычного.

— Если у Воронова такие стрелки, ваш отряд из крестьян ляжет в первом же бою, — произнёс он, глядя на Северова.

— Мои «крестьяне» знают тайгу, а стрелок на скале — нет, — отрезал Артём. — Он работал как по учебнику, на открытом пространстве. В лесу его преимущество исчезнет.

Волков подошёл к Северову, когда они уже седлали лошадей.

— Артём, тот стрелок... он не просто ушёл. Он оставил нам знак.

— Какой ещё знак?

Волков протянул ему стреляную гильзу, которую Потапов нашёл на склоне, пока они осматривали периметр. На латуни было выцарапано: «2024».

Северов замер, сжимая гильзу в руке.

— Значит, это не просто Captain Voronov. Это кто-то из наших, Пётр. И он не хочет нас убивать. Пока что.

— Или наоборот, — Волков посмотрел в сторону Чёрного Камня, где в небе разгорались холодные звёзды. — Он приглашает нас на свидание, на которое мы не можем не прийти.

Над Тунгуской поднимался туман. Не тот, аномальный, а обычный, речной, пахнущий сыростью и близким снегопадом. Но этот запах теперь был запахом неминуемой схватки!

Глава 26

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Обратный путь до Нижнего Камня прошёл в тяжёлом молчании. Северов ехал первым, чувствуя кожей спины пристальный, почти физически ощутимый взгляд Потапова. Жандарм не задавал вопросов, но его молчание было красноречивее любого допроса. Гильза с выцарапанными цифрами «2024» лежала в кармане у Волкова, и эта маленькая латунная трубка весила сейчас больше, чем всё золото «Нижней Звезды»

Деревня встретила их привычно, дымом из труб и лаем собак, но для Северова и Волкова этот уютный мир внезапно стал прозрачным и хрупким. Они понимали: если тот стрелок на скале — «свой», то правила игры в 1898 году только что изменились окончательно.

***

Вечером в школьной горнице, которую Надежда Павловна скрепя сердце позволила превратить в «штабную» комнату, горели три свечи. На столе, рядом с картой Фрола, лежала та самая гильза.

Волков рассматривал её через увеличительное стекло, медленно поворачивая в пальцах.

— Почерк механический, — негромко произнёс он. — Нацарапано остриём ножа или шилом, но рука твёрдая. Тот, кто это сделал, не просто хотел нас напугать. Он хотел, чтобы мы идентифицировали его как современника.

— Капитан Воронов? — Северов прислонился к косяку двери, скрестив руки на груди. — Или кто-то из его группы? Тот пленный на Малом тракте говорил, что Воронов собрал их после «пограничных войн».

— В 1898 году «Манлихер» с оптикой — это оружие из области фантастики для Сибири, — Волков отложил стекло. — Австрийцы только-только начали массово выпускать М1895. Но бездымный порох... Артём, ты слышал звук. Это не чёрный порох, который даёт облако дыма и гулкий бум. Это резкий, сухой хлопок. Скорость пули выше тысячи метров.

— Я видел блик линзы, — подтвердил Северов. — Если у них есть оптика, мы для них — как мишени на полигоне.

В дверь вошла Надежда Павловна с подносом. Она поставила кружки с чаем и вазочку с вареньем, задержалась у стола, глядя на гильзу.

— Вы нашли это там, где «исчезали» люди? — спросила она.

— Да, Надя. Это своего рода приглашение, — Волков накрыл гильзу ладонью.

— Приглашение куда? — Надежда посмотрела мужу в глаза. В её взгляде не было страха, только та самая «наблюдательность», которая когда-то так зацепила Петра.

— Скорее, на переговоры, условия которых нам не понравятся, — ответил Волков.

Северов вышел на крыльцо. Мороз крепчал, звёзды над тайгой были почти осизаемыми, казалось что только надо протяуть руку чтобы дотронуться . Из тени забора отделилась фигура. Потапов.

— Артём Иванович, я ждал вас— голос жандарма был сухим, как треск ломающегося льда. — Я долго служу в управлении. Видел много странного. Но вы с Петром Михайловичем... вы не просто «отставники».

— Потапов, сейчас не время для загадок, — Северов даже не повернул головы.

— Согласен. Поэтому скажу прямо: я буду должен доложить Боборыкину о том, что видел в логу. Рифлёные следы, которых нет в империи. Гильза с непонятной датой. И ваш взгляд, когда вы её увидели, — Потапов подошёл ближе, его серые глаза блеснули в лунном свете.— Вы знаете, кто такой Воронов. И вы знаете, что означает «2024».

Северов медленно повернулся к нему. Внутри него проснулся тот самый майор, который в Афганистане решал вопросы жизни и смерти за доли секунды.

— Докладывай, — ровно ответил Артём. — Но помни: если ты сдашь нас сейчас, ты потеряешь единственный шанс понять, что на самом деле происходит у Чёрного Камня. Боборыкин пришлёт батальон, Воронов уйдёт в туман, а ты останешься с бумажным отчётом в руках. Тебе нужен результат или карьера?

Потапов замолчал. Северов видел, как в голове жандарма идёт борьба профессионала с чиновником.

— Результат, — наконец процедил Потапов. — Но я буду в первой группе, когда вы пойдёте к Камню.

Позже, в новом доме, Северов сидел у печи, наблюдая, как Варвара искусно штопает выдранный клок на его тулупе. Пахло смолой, хлебом и тем особым теплом, которое он научился называть «домом».

— Вы снова уходите, — сказала Варвара, не поднимая глаз.

— Это не просто банда, Варя. Те, кто там, у Камня... они могут разрушить всё, что мы здесь построили.

Варвара отложила шитьё. Её лицо, обычно спокойное и прямое, сейчас казалось напряжённым.

Старики бают что возле Чёрного камня места не хорошие, гиблые— тихо произнесла она. — Не ходи туда, Артём. Пусть Тягунов шлёт казаков.

— Казаки не чего не сделают, только полягут все, — Северов сел рядом и взял её за руку. Её кожа была тёплой, настоящей. — Только мы с Петром понимаем их тактику. Мы должны закончить это сами.

На следующее утро Волков собрал боевую группу. Степан, Митрий и Никита стояли в шеренге первыми с лева. Они уже не были теми крестьянами, которые пол года назад задыхались после версты бега. Их движения стали экономными, взгляды — осознаными. — Слушайте задачу, — Волков развернул схему. — Мы выдвигаемся к урочищу Чёрный Камень. Это будет не поиск и не зачистка. Это будет разведка боем. Противник обладает превосходством в дальности стрельбы и оптике.

— Это как, Пётр Михайлович? — спросил Митрий.

— Это значит, они увидят вас раньше, чем вы их. Ваша задача — не подставляться. Двигаться только в «тени» деревьев, использовать складки местности. Если услышите какой либо звук, или что тостранное — падать немедленно, не дожидаясь команды.

Северов стоял в стороне, проверяя затвор своей берданки. Он понимал: идти против снайпера с опытом будущего, имея на руках группу вчерашних охотников — это самоубийство. Но другого выхода не было. Воронов бросил вызов, и если не принять его сейчас, Нижний Камень станет следующей целью в его кровавом списке.

— Артём, — Волков подошёл к нему, когда бойцы разошлись собирать снаряжение. — Я проанализировал место их стоянки в логу. Они ушли по льду Тунгуски на аэросанях или чем-то подобном. Звук мотора... ты слышал его ночью?

— Нет. Но ветер был сильный, мог заглушить.

— Если у них есть техника, они могут накрыть нас в любой момент.

.

— Значит, пойдём лесом. Старой тропой Фрола, — решил Северов.— Она заросшая, со стороны реки нас не увидят. Над рекой поднималось холодное солнце. Два офицера из будущего, запертые в прошлом, готовились к встрече с призраками своего времени. Они ещё не знали, что в урочище Чёрный Камень их ждёт не только Воронов, но и ответ на вопрос: был ли их переход случайностью или частью чьего-то большого плана.

— Выходим в полдень, — скомандовал Северов.

Тайга молчала, но за её белым саваном уже чувствовалось дыхание близкого боя. Война, которую они считали законченной в 2024 году, догнала их в 1898-м.

Глава 27

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ.

Тайга за Нижним Камнем приняла их неохотно. В этот раз она казалась не просто холодной, а настороженной, словно сами деревья чувствовали: по их вековым тропам идут люди, несущие в себе знание двух разных эпох.

Северов шёл первым, на широких охотничьих лыжах, подбитых камусом. Старая тропа Фрола, о которой старик рассказывал в своём зимовье, почти полностью исчезла под завалами и молодым ельником. Артёму приходилось буквально прорубаться сквозь плотную стену веток, стараясь при этом не производить лишнего шума. За ним след в след двигались Степан и Митрий, затем — Потапов, и замыкал группу Волков.

Копылова и Сомова оставили в резерве у старой охотничьей избушки для связи и охраны тыла. Дыхание, Митрий, — не оборачиваясь, бросил Северов. — Не хватай воздух ртом, застудишь лёгкие. Дыши носом.

Бойцы слушались беспрекословно. За месяцы занятий они привыкли, что каждое замечание командира — это не придирка, а шанс выжить. Даже Потапов, обычно державшийся особняком, сейчас работал предельно собранно. Его серые глаза постоянно сканировали кроны деревьев — он тоже помнил о «блеске линзы» в логу.

К исходу дня воздух начал меняться. Это не было связано с погодой. Волков, шедший последним, почувствовал знакомое давление в затылке — то самое ощущение «плотного воздуха», которое предшествовало их переходу через туман год назад.

— Артём, стоп, — негромко скомандовал Пётр.

Группа замерла мгновенно. Степан и Митрий тут же разошлись в стороны, перекрывая сектора, как их учили на занятиях по тактике. Потапов присел на одно колено, вскидывая карабин.

— Чувствуешь? — спросил Волков, подходя к Северову.

— Статика, — ответил Артём, потирая ладонью лоб. — Волосы на руках дыбом встают. Мы входим в зону аномалии.

Потапов посмотрел на них с нескрываемым подозрением.

— Какая ещё статика? — прошептал он. — Воздух как воздух, только давит на уши.

— Это и есть признак того, что место гиблое, как говорят старики, — ответил Волков, не вдаваясь в подробности. — Урочище Чёрный Камень уже близко.

Они обустроили ночёвку в глубокой яме под корнями вывороченного кедра. Костёр разводить не стали — в этой части тайги любой дым был бы равносилен смертному приговору. Ели всухомятку: вяленое мясо и сухари, собранные Варварой.

Северов сидел, привалившись спиной к мёрзлому стволу, и крутил в пальцах ту самую гильзу «2024». В свете тусклой луны выцарапанные цифры казались знаками иного мира.

— Пётр, если это Воронов и он из наших... почему он не вышел на связь нормально? — тихо спросил он. — Зачем эти игры с исчезновениями обозов?

— Вспомни, что про него говорил пленный на Малом тракте: «Империя про нас забыла, теперь мы сами за себя». Человек с опытом капитана спецслужб не пойдёт пахать землю. Он создаст свою империю. Обозы — это ресурс. А «2024» на гильзе — это не приглашение к дружбе. Это метка территории. Он даёт понять, что знает, кто мы такие.

— И он знает, что мы придём, — добавил Северов.

— Именно. Мы для него — единственная угроза, потому что мы понимаем его тактику. Все остальные для него — просто декорации.

На рассвете они вышли к краю плато, с которого открывался вид на урочище Чёрный Камень. То самое место, где для них всё началось.

Северов достал бинокль. У подножия массивного скального останца, который местные называли Чёрным Камнем, виднелось движение. То, что они увидели, заставило даже Волкова выругаться вполголоса.

Вокруг камня стояли три крепких сруба, поставленные по всем правилам фортификации: с перекрывающимися углами обстрела и расчищенным сектором перед входом. Но самым диким в этом пейзаже 1898 года была вышка. На ней стоял человек в маскировочном халате, крой которого Северов узнал бы из тысячи. В руках у часового был не гладкоствольный дробовик, а винтовка с длинным стволом и характерным силуэтом оптического прицела.

— Матерь Божья... — выдохнул Степан, глядя в сторону лагеря. — Это что за хоромы? И что у него на ружье прикручено?

— Это смерть прикручена, Стёпа, — мрачно ответил Северов. — Оптика. Он видит твои глаза на расстоянии в триста метров.

Потапов, взяв бинокль у Артёма, долго всматривался в лагерь. Его лицо стало серым.

— Теперь я вижу, что вы имели в виду под «другой выучкой», — сказал жандарм. — Эти люди не просто грабят. Они здесь окопались. А вон там, за срубом... это что стоит?

В стороне от домов, под навесом, стояло нечто на лыжах с большим пропеллером сзади.

— Аэросани, — констатировал Волков. — Кустарные, но рабочие. Двигатель, скорее всего, снят с какой-нибудь паровой машины и переделан под керосин. У Воронова в группе есть отличный механик.

— Работаем по плану «Б», — Северов убрал бинокль. — Штурмовать это в лоб — самоубийство. Пётр, ты прав: они ждут нас на льду. Лес — их слабое место, они к нему не привыкли, слишком полагаются на свою технику и оружие.

— Что предлагаете, Артём Иванович? — спросил Митрий, сжимая свою берданку.

— Разведку боем. Нам нужен «язык». Но не просто боец, а кто-то из верхушки.

В этот момент со стороны базы донёсся резкий, сухой звук мотора. Аэросани, изрыгая клубы сизого дыма, выкатились из-под навеса. На них сидели двое.

— Уходят в сторону реки, — заметил Волков. — Видимо, на разведку.

— Или к нам в гости, — добавил Северов. — Пётр, бери Степана и Митрия. Заходите со стороны болота, там Фрол отмечал проход. Я и Потапов остаёмся здесь. Будем выманивать снайпера на вышке.

— Это риск, Артём, — Волков посмотрел на напарника.

— Риск — это наша работа. Иди. Если возьмёте кого-то в лагере, дай сигнал — два выстрела с интервалом. Когда Волков с парнями скрылся в ельнике, Северов повернулся к Потапову.— Сейчас проверим твою стрелковую выучку, Прокопий Семёнович. Нужно, чтобы снайпер на вышке поверил, что я — просто заплутавший охотник.

— И подставиться под пулю? — прищурился Потапов.

— Иногда приходится рисковать. Я пойду открыто, ты страхуешь из-за того валуна. Когда он выстрелит, я упаду. Он решит, что попал, и на секунду расслабится. Это будет твой единственный шанс снять его.

— С берданки по вышке? Дистанция метров двести пятьдесят.

— Ты сам говорил: результат или карьера, — Артём смотрел ему прямо в глаза. — Делай.

Северов вышел из леса, тяжело опираясь на палку, с берданкой за плечом, как измождённый охотник. Он чувствовал кожей перекрестье прицела. Воздух вокруг Чёрного Камня вибрировал, статика щипала кожу. Сработало третье чувство: за мгновенье до выстрела Северов резко сместился в сторону. Хлёсткий звук выстрела разорвал тишину. Пуля взбила снег в сантиметрах от ноги Артёма. Он картинно взмахнул руками и рухнул в сугроб, замирая. На вышке часовой действительно подался вперёд, В ту же секунду из-за валуна грохнула берданка Потапова. Снайпер на вышке качнулся, схватился за перила и медленно сполз вниз.— Один есть, — прошептал Северов, поднимаясь из снега.

Но радость была недолгой. Из сруба выскочили ещё трое. В руках у них были не охотничьи ружья, а автоматические карабины — «Фёдорова» или что-то очень на них похожее, чего в 1898 году не могло существовать физически.

Справка - Карабин Фёдорова - (Калибр: 6,5 мм (патрон 6,5Ч50SR — японский «Арисака»). Длина: 1040–1045 мм (чуть больше метра). Длина ствола: 520 мм. Магазин: коробчатый, на 25 патронов. Темп стрельбы: ~600 выстрелов в минуту. Эффективная дальность: до 600 м, практическая — 300–400 м.)

Продолжение следует.

Глава 28

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ.

Звук очередей из автоматических карабинов в тишине сибирской тайги 1898 года звучал не просто чужеродно — он казался звуком разрываемой ткани самого мироздания. Это был не гулкий рокот дымного пороха и не сухой хлопок одиночного выстрела «Манлихера». Это был захлёбывающийся, механический ритм смерти, который Северов и Волков слышали в Грозном, в Панджшере и на полигонах своего родного времени.

— Вниз! — рявкнул Северов, хватая Потапова за шиворот и вминая его в глубокий снег за массивным валуном.

Свинцовый рой вжикнул над головами, сбивая ледяную корку с камня и превращая ближайшую молодую сосенку в щепу. Потапов, чей боевой опыт ограничивался стычками с бродягами и каторжниками, замер, прижав карабин к груди. Его глаза, обычно стальные и холодные, сейчас были полны первобытного ужаса перед оружием, которого не должно было существовать в природе его мира.

— Артём Иванович... что это?! — прохрипел он, когда стрельба на секунду стихла. — Это не ружья! Ружь так стрелять не могут!

— Это — смерть, если будешь высовываться, — отрезал Северов, проверяя затвор своей берданки. Тяжёлая пуля калибра 4,2 в стволе казалась сейчас смехотворно медленной против скорострельности врага. — Работай по моей команде. Один выстрел — и сразу меняй позицию. Они слишком полагаются на автоматику, скоро перегреются и заклинят.

На другом конце лагеря Волков, Степан и Митрий замерли в ельнике. Грохот боя у скал дал им необходимое прикрытие.

— Пётр Михайлович, там дьявольщина какая-то творится! — прошептал Митрий, крестясь дрожащей рукой. — Гром небесный!

— Это техника, Митрий. Секретная инженерия, — Волков говорил короткими, рублеными фразами, вводя учеников в состояние боевого транса. — Смотрите на меня. Мы заходим в «мёртвую зону» за крайним срубом. Степан — левый угол, Митрий — правый. Огонь открывать, только если увидите цель на близком расстоянии.

Волков вытащил свой нож. В его голове уже заработала боевая машина и остановить её было не возможно: трое стрелков вышли из центрального сруба, двое на аэросанях ушли к реке, снайпер на вышке снят. Значит, в лагере осталось максимум двое-трое. Но это были не просто «лихие люди». Это были специалисты. Они скользнули к срубу. Воздух здесь был пропитан запахом сгоревшего бездымного пороха — кислым, резким, знакомым до боли. Северов приподнялся над валуном ровно на секунду. Один из нападавших в белом масхалате как раз менял магазин. Характерное движение — отстегнуть, вставить, дослать патрон в патронник. «Автомат Фёдорова, прототип или реплика?» — мелькнула мысль. Но размышлять было некогда. Берданка Северова ухнула, выплюнув облако дыма. Пуля попала противнику в плечо, разворачивая его и отбрасывая назад.

— Потапов, огонь по второму! — скомандовал Артём.

Жандарм, пересилив страх, высунулся и выстрелил. Его пуля прошла мимо, но заставила второго стрелка нырнуть за угол дома. Третий нападавший открыл подавляющий огонь, заставив Северова снова прижаться к камню.

— У них магазины на двадцать пять патронов, — крикнул Северов Потапову. — Как замолчит, значит, пошёл на перезарядку!

Внутри лагеря Волков сработал как тень. Он вошёл в крайний сруб, бесшумно и стремительно перекатившись через дверной проём в противоположный угол. Осмотревшись, продолжил осмотр со страховкой — как на тренировке. В большой комнате пахло керосином и оружейным маслом. На столе лежали чертежи, выполненные на качественной плотной бумаге, и портативная рация — громоздкая, на лампах, но вполне рабочая.

У окна стоял молодой парень с автоматическим карабином наготове. Волков не стал стрелять, чтобы не привлекать внимания возможных противников. Короткий рывок, захват за шею, удар рукоятью ножа в висок. Человек в серой куртке осел на пол, не успев даже вскрикнуть. Снаружи раздался сигнал — два выстрела с интервалом. Группа Северова начала отход, выманивая врага под огонь Волкова.

Северов и Потапов отступали к лесу перебежками. Автоматчик, видя, что «охотники» бегут, потерял осторожность. Он выскочил на открытое пространство, поливая лес очередями.

— Сейчас! — Северов вскинул руку.

Из-за угла сруба хлестко ударили две берданки Степана и Митрия. Стрелок в камуфляже дернулся, его карабин вылетел из рук, чертя дугу в воздухе. Он рухнул лицом в снег.

Последний нападавший, поняв, что лагерь окружён профессионально действующим противником, бросил оружие и вскинул руки.

— Не стреляйте! — закричал он. Голос был молодой, сорванный от напряжения.

Через десять минут лагерь был взят. Степан и Митрий, тяжело дыша, стояли над захваченными автоматами, боясь к ним прикоснуться. Потапов, придя в себя, уже обыскивал убитых, методично выворачивая карманы.

Северов подошёл к пленному. Это был парень лет двадцати пяти, с короткой стрижкой и выправкой, которую не спрячешь под мешковиной. На шее у него на цепочке висел армейский жетон. Северов рванул его на себя. На металле была выбита эмблема, которую Артём знал слишком хорошо. И надпись: «ССО. 2024».

— Значит, всё-таки свои... — тихо произнёс Волков, подходя сзади. Он нёс захваченные чертежи. — Только задачи у нас разные.

— Где капитан? — Северов приставил нож к горлу пленного.

Парень смотрел на него с ненавистью, смешанной со страхом.

— Он ушёл. Туман открывается завтра на рассвете. Мы уходим домой. А вы... вы остаётесь гнить в этом навозе.

— Домой? — Северов усмехнулся той самой улыбкой, от которой холодело всё внутри у пленных в Аргунском ущелье. — Домой вы не попадёте. Вы принесли войну туда, где люди только начали жить по-человечески, — сказал он и резко ударил ножом в грудь человека, променявшего на золото честь и присягу.

В этот момент со стороны реки донёсся звук мотора аэросаней. Они возвращались. И, судя по нарастающему гулу, их было больше, чем двое.

— Потапов, забирай рацию и чертежи! — скомандовал Волков. — Артём, уходим в лес, к тропе Фрола. Нас сейчас накроют с реки.

Над урочищем Чёрный Камень снова начал подниматься туман. Но в этот раз он пах не просто сыростью, а вонючим смрадом сгоревшего пороха и смертью. Война времён продолжала свой кровавый отсчёт.

Глава 29

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Гул моторов на реке нарастал, вибрируя в морозном воздухе и отражаясь от скал урочища. Это был звук из другого мира — хищный, механический, совершенно чуждый первобытной тишине тайги 1898 года.

— Всем в ельник! — скомандовал Северов, перекрывая шум. — Степан, Митрий — забирайте оружие и тащите в избушку Фрола. Потапов, Пётр — уходим лесом, параллельно берегу.

Они двигались быстро. Боцы, хоть и были потрясены видом «автоматических ружей» и грохотом «самодвижущихся саней», работали чётко — сказывались месяцы подготовки. Степан и Митрий, кроме своего оружия — винтовки-бердана, несли трофейные карабины Фёдорова и дополнительные магазины к ним, которые смогли найти.

Северов и Волков задержались у края плато на несколько секунд. Сквозь бинокль было видно, как на лёд Тунгуски выкатились три машины на широких лыжах с огромными винтами в кольцевых насадках. На палубе каждой сидело по трое стрелков.

— Десантная группа, — констатировал Волков, делая пометку в уме. — Вооружение автоматическое. Если они зажмут нас на открытом месте — перекосят всех за шесть секунд.

— Они не пойдут в лес, — Северов кивнул на плотную стену столетних елей. — Винты побьют о ветки. Их стихия — лёд и открытая вода. Наша — бурелом.

Группа соеденилась через час у охотничьей избушки Фрола, скрытой в глубокой складке рельефа. Внутри было тесно, пахло старой хвоей и сыростью не топленной печи. На столе, освещённые тусклым светом масляного фонаря, лежали захваченные трофеи: две портативные рации, папки с чертежами и три автоматических карабина, которые Потапов рассматривал с выражением суеверного восторга и ужаса одновременно.

— Артём Иванович, — Потапов поднял взгляд на Северова. Его серые глаза больше не светились карьерным азартом — в них была плотность человека, осознавшего масштаб катастрофы. — Вы ведь знали про всё это. Про ружья, которые бьют очередями, про сани без лошадей. Вы от туда, от куда пришли они? Вы... их враги?

Северов посмотрел на Волкова. Пётр едва заметно кивнул. Пришло время для окончательной правды, потому что без неё жандарм мог стать слабым звеном в решающий момент.

— Мы не их враги, Прокопий Семёнович, — ровно ответил Северов. — Мы их совесть. Они пришли сюда как мародёры. Они грабят это время, чтобы изменить своё. Обозы, золото, люди — для капитана Воронова это просто ресурсы для его раскошной жизни в другом мире.

— Они сказали, что уходят домой, — вставил Степан.

— Их «дом» — это наше прошлое... или будущее, — Волков развернул захваченные чертежи. — Смотрите сюда. Это схема стабилизации аномалии. Воронов не просто ждёт туман. Он строит «якорь» прямо здесь, у Чёрного Камня. Если он закончит, туман станет дверью, через которую сюда хлынут сотни таких «призраков». И нынешняя Сибирь станет их сырьевым придатком.

Волков ткнул пальцем в один из чертежей.

— Вот корень проблемы. Урочище Чёрный Камень — точка схождения магнитных линий. Завтра на рассвете, в четыре утра сорок две минуты, концентрация озона и статики достигнет пика. Воронов установит на вершине скалы генератор. Это и есть их «билет в прошлое».

— Мы должны уничтожить генератор? — спросил Потапов, инстинктивно проверяя затвор своей берданки.

— Мы должны уничтожить всё и всех, — отрезал Северов. — Если хоть один из них останется здесь с технологиями будущего, история этого мира пойдёт прахом. Мы закроем этот вопрос радикально. Раз и навсегда.

Северов повернулся к бойцам. Митрий, Степан и Никита смотрели на него. В их глазах не было понимания физики времени, но было понимание того, что кто-то пришёл в их дом с большой бедой и злой силой.

— Слушайте задачу, — голос Северова стал сухим и вибрирующим. — У нас есть три автоматических карабина. Пётр, я и Потапов берём их. Вы трое — с берданками. Ваша задача — не лезть в ближний бой. Вы — в прикрытии.

План был прост и по-десантному дерзок. Северов знал, что Воронов будет ждать нападения со стороны леса, поэтому основная группа захвата пойдёт... со стороны скалы.

— Там обрыв метров сорок, — заметил Степан.

— «Если парень в горах не ах...» — процитировал Волков строки из песни В. С. Высоцкого.

— То тогда да, — закончил Северов, доставая из заплечного мешка моток прочной, промасленной верёвки. — Мы с Петром спустимся сверху, прямо на крышу центрального сруба. Потапов, ты прикрываешь с фланга. Степан, твои люди создают шум у ворот. Воронов решит, что это лобовая атака «деревенских», и выведет всех стрелков на периметр. В этот момент мы будем уже внутри.

Ночь перед боем была неестественно тихой. За стенами Фроловой избушки мороз давил под пятьдесят. Северов сидел на лавке, наблюдая, как Волков снаряжает магазины захваченных карабинов.

— Ты думаешь о Варваре? — не оборачиваясь, спросил Волков.

— О ней, — признался Артём. — И о том, что если мы завтра не закроем эту дверь, её мир исчезнет.

— Он не исчезнет, — Пётр защёлкнул магазин. — Мы здесь не для того, чтобы наблюдать. Мы здесь для того, чтобы воевать за свой дом. Даже если этот дом в 1898 году.

Волков посмотрел в маленькое оконце. Звёзды сияли холодно и ясно. Где-то там, за невидимой гранью, был 2024 год с его суетой и ложью. А здесь, в заснеженной тайге, была правда. Суровая, ледяная, но единственно верная.

— Пора, — сказал Северов, вставая. — Потапов, поднимай парней. Выходим к Чёрному Камню. Нам нужно занять высоту до рассвета.

Тайга замерла в ожидании финала. Призраки прошлого и будущего сошлись в одной точке, и завтрашнее солнце должно было осветить только одного победителя.

Конец двадцать девятой главы

Глава 30

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Предрассветное небо над урочищем Чёрный Камень налилось тяжёлым свинцом. Воздух стал настолько плотным, что казалось, его можно резать ножом; статика щипала открытые участки кожи, а волосы на затылке стояли дыбом.

Северов и Волков, затаившись на скальном выступе, наблюдали за финальным актом трагедии. Внизу, в центре укреплённого лагеря, гудел мощный генератор, создавая вокруг себя дрожащее марево. Капитан Воронов и его ближайший помощник стояли у самого пульта управления. Даже отсюда Северов видел холодный расчёт в движениях своего «коллеги» из будущего.

— Они уходят, Артём, — тихо произнёс Волков, не отрывая глаз . — Воронов понимает, что мы лишили их внезапности. Ресурс генератора на исходе.

Внизу Воронов поднёс к губам рацию. Его голос, усиленный динамиками базы, разнёсся над ущельем:

— Всем постам! Держать периметр любой ценой! Я ухожу в Точку за подкреплением. Пять минут — и мы вернёмся с группой зачистки. Стоять до конца!

— Циничная тварь, — процедил Северов. — Он знает, что подмоги не будет. Он просто бросает их как заслон.

Воронов и его напарник шагнули в эпицентр марева. Вспышка озона ослепила на мгновение, и когда зрение вернулось, площадка у пульта была пуста. Капитан исчез, оставив своих бойцов умирать в 1898 году ради спасения собственной шкуры.

II. БОЙ БЕЗ ВЫБОРА

Оставшиеся бойцы группы Воронова, веря в обещанное возвращение командира, открыли шквальный огонь. Автоматические карабины захлёбывались в бешеном ритме,

— К бою! — рявкнул Северов. — Пётр, Потапов — за мной!

Они пошли на штурм. Это уже не была «охота на соболя» — это был встречный бой профессионалов. Бойцы ССО, оставленные в прошлом, сражались с фанатизмом обречённых. Они отказались сдаваться, когда Волков предложил им жизнь. На каждое предложение бросить оружие обороняющиеся отвечали длинными очередями.

— Они не остановятся! — крикнул Волков, перезаряжая трофейный карабин. — У них приказ и вера в Воронова. Придётся закрывать вопрос окончательно.

В разгар схватки из бокового сруба выкатился боец с гранатой в руке. Потапов, жандарм, который ещё вчера мечтал о карьере и орденах, среагировал быстрее всех. Он не стал укрываться — он бросился наперерез, прикрывая собой замешкавшегося Митрия.

Грохнул взрыв. Следом ударила автоматическая очередь со стороны вышки. Потапов рухнул, прижимая руки к груди, из-под которой мгновенно забила тёмная, густая кровь.

Северов, охваченный холодной яростью штурмовика, ворвался в центр лагеря. Короткие, выверенные очереди поставили точку в сопротивлении. Последний боец Воронова упал у входа в генераторную, так и не дождавшись обещанного спасения.

III. КОНЕЦ ПРИЗРАКОВ

— Пётр, генератор! — крикнул Артём.

Волков уже был у пульта. Его пальцы, помнящие технику будущего, быстро переключали тумблеры.

— Я перегружаю контур. Когда рванёт — здесь не останется ничего, что ищейки из Иркутска могли бы изучить. Ни чертежей, ни машин.

— Делай!

Они едва успели оттащить раненого Потапова за массивные валуны. Урочище содрогнулось от беззвучного, ослепительного удара. Это не был взрыв пороха — это был коллапс энергии. На месте генератора и срубов образовалась оплавленная воронка, от которой исходил едкий запах озона. Вся аппаратура, аэросани, автоматическое оружие — всё превратилось в бесформенный шлак. Вопрос о вмешательстве из будущего был закрыт. Радикально. Навсегда.

Дорога до Нижнего Камня заняла, казалось, вечность. Потапова несли на импровизированных носилках. Мороз давил, но казалось, что сама тайга расступается перед ними, признавая их победу.

Его занесли в избу Черкасова. Варвара молча принялась за перевязку, но её взгляд, встретившийся со взглядом Северова, говорил яснее слов: не жилец. Пули малого калибра из автоматического оружия превратили внутренности жандарма в месиво, недоступное медицине 1898 года.

В скоре Потапов открыл глаза. Сознание вернулось к нему — ясное, как морозный рассвет. Он посмотрел на Северова и Волкова.

— Я видел... всё видел, — прошептал он, с трудом выталкивая слова. — Вы... вы солдаты. Настоящие.

Волков наклонился к нему, его голос был предельно серьёзен:

— Прокопий Семёнович. Послушай меня внимательно. Ты поступил как герой. Ты спас парня. Но то, что ты видел у Камня — это яд. Если ты оставил рапорт о «чудесах», сюда придут люди из Петербурга. Они уничтожат эту деревню, они замучат Черкасова и Варвару, ища дорогу в небо. Ты этого хочешь?

Потапов судорожно вздохнул. В его глазах отразилась борьба, закончившаяся полным пониманием.

— Сумка... в ней рапорт. Написал... банда дезертиров... просто банда. — Он попытался улыбнуться. — Скажите Боборыкину... я исполнил свой долг.

Рука жандарма обмякла. В избе повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием углей в печи.

Волков вышел в горницу к бойцам — Степан, Митрий, Никита и остальные сидели бледные, потрясённые увиденным. Грохот автоматического оружия и взрыв генератора всё ещё стояли у них в ушах.

— Слушайте меня, —Сказал Волков — Потапов погиб, защищая закон от обычных бандитов. Это наша правда для всех. Если хоть один из вас проговорится о «небесном огне» или «самострелах» — вы убьёте своих матерей и сестёр. За это знание власть уничтожит любого. Мы зарываем эту тайну здесь, в этой избе.

Он достал свой нож и положил на стол. Рядом Степан положил свой.

— Клянёмся, — сказал Степан, и его голос не дрогнул. — Никогда. Никому.

Северов стоял у окна, глядя на рассвет . Враг ушёл в туман, предав своих, но оставив этот мир в покое. Они остались — два офицера из будущего, ставшие стражами этого времени. Навсегда.

Глава 31

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ.

Стеариновая свеча на столе Волкова оплывала тяжелыми каплями, отражаясь в чернильной глади. Пётр Михайлович писал медленно, выверяя каждое слово. Отчёт для пристава Тягунова должен был стать безупречным надгробием для правды. В официальных строках не было места ни озоновому запаху генераторов, ни захлебывающемуся лаю автоматических карабинов, ни призрачному мареву, поглотившему капитана Воронова.

«...Группа дезертиров, укрепившаяся в урочище Чёрный Камень, оказала ожесточённое сопротивление, — скрипело перо по плотной бумаге. — Используя преимущество в позиции и значительный запас пороха, преступники инициировали серию подрывов при попытке захвата. В ходе завязавшейся перестрелки жандарм Потапов проявил исключительное мужество, закрыв собой рядового ополчения, и погиб как герой».

Волков отложил перо. В его голове всё ещё стояла картина: Потапов, захлёбывающийся кровью, и его последний, осознанный взгляд. Жандарм умер героем, и Волков был полон решимости закрепить этот статус в анналах империи. Это был не просто акт милосердия — это был единственный способ похоронить тайну под слоем государственных наград.

— Пётр, — в комнату тихо вошла Надежда Павловна. Она поставила на стол кружку горячего чая. — Этот отчёт... он очень важен? Ты бы отдахнул, какие сутки уже на ногах - не громко проговорила она.

— Сейчас он важнее всех дел, Надя, — Волков устало потёр переносицу. — Бой — это физика, а рапорт — это история. Как напишем, так и будет жить эта земля. Если я ошибусь в одном абзаце, сюда придут люди, которые не оставят здесь камня на камне.

В этот момент за окном раздался тревожный лай собак. Спустя минуту в сенях послышались тяжёлые шаги, и в дверь гулко постучали.

На пороге стоял вестовой Тягунова — молодой казак, чьё лицо было покрыто инеем, а у лошади, привязанной у калитки, круто вздымались бока от стремительной скачки— Пётр Михайлович! — выдохнул казак, протягивая пакет, запечатанный красным сургучом. — Приказ от Прокопия Семёновича. Срочный!

Волков вскрыл конверт. Короткие строки приказа заставили его глаза сузиться:

«Северову и Волкову немедленно, в составе всей группы, принимавшей участие в ликвидации банды у Чёрного Камня, явиться в Покровский острог. В Иркутск ушло донесение о гибели Потапова. Коллежский советник Боборыкин уже в пути. Будет проводить личное дознание каждого участника. Тягунов».

Волков медленно сложил лист.— Началось, — негромко произнёс он, глядя на Надежду.

Через десять минут в избе Северовых уже горели огни. Артём, только что вернувшийся из леса, слушал Волкова, не снимая полушубка. Варвара стояла у печи, и её рука непроизвольно сжалась на рукояти ухвата.

— Боборыкин — это не Тягунов, — Северов мерил горницу широкими шагами. — Эта жандармская лиса будет искать нестыковки. Потапов был его человеком, его «глазами» внутри нашего отряда. Смерть такого агента требует не просто рапорта, а дознания.

— Он будет говорить с ребятами поодиночке, — Волков посмотрел на Артёма. — Степан, Митрий, Никита... Они дали клятву, но они не профессиональные разведчики. Боборыкин умеет задавать вопросы так, что правда сама вылезит наружу.

— Значит, у нас есть один день, чтобы превратить их в монолит, — отрезал Северов. — Варвара, собирай мешок. Пётр, поднимай парней. Выходим через час.

Дорога до острога превратилась в импровизированный допрос. Северов и Волков ехали по бокам от саней, в которых сидели притихшие Степан, Митрий и Никита.

— Слушайте меня, — Волков говорил негромко, но его голос перекрывал свист ветра. — Боборыкин спросит: «Какой был звук выстрела?». Митрий, что ты ответишь?

— Громкий, Пётр Михайлович... Как из фузеи! — Митрий старался казаться уверенным, но голос его дрожал.

— Нет. Ответ должен быть один: «Шум боя, господин советник. Грохот, крики, дым — ничего не разобрал». Чем меньше деталей вы дадите, тем меньше зацепок у него будет.

— А если спросит про Потапова? — подал голос Степан.

Северов наклонился к нему с седла.

— Скажешь правду: «Погиб как герой». Закрыл тебя собой от бандитской пули. Это правда, Стёпа. Всё остальное — про машины, про свет с неба — забудь. Если скажешь хоть слово — погубишь всех, и свою мать в Верхнем Камне. Власть таких свидетелей не отпускает.

Степан кивнул, и Северов увидел, как челюсти парня сжались. Клятва, данная на крови и иконе, начала прорастать в нём холодным, взрослым спокойствием.

Острог встретил их непривычной суетой. У дома Тягунова стояла дорожная карета на высоких полозьях — дорогая, министерская, с гербами на дверцах. Во дворе дежурили двое жандармов в парадных мундирах, чьи холодные взгляды мгновенно вычленили из толпы «людей Тягунова».

Сам Тягунов встретил их в коридоре. Он выглядел постаревшим на десять лет.

— Приехали... — он пожал руки Северову и Волкову. — Боборыкин в ярости. Он считает, что я подставил Потапова под пули из-за своей некомпетентности. Сейчас он принимает ротмистра Загряжского. Вы — следующие.

— Загряжский? — Северов напрягся. — Ротмистр? его же там не было!

— Он единственный, кто может подтвердить ваши заслуги своим весом, — шепнул Тягунов. — Но Боборыкин чует ложь за версту. Будьте осторожны. Он будет искать любые зацепки. Он не верит, что банда дезертиров могла так эффективно противостоять профессионалам.

Дверь кабинета распахнулась, и оттуда вышел Загряжский. Старый ротмистр был бледен, но держал спину прямо. Проходя мимо Северова, он лишь едва заметно кивнул, и в этом жесте Артём прочитал: «Я свой рубеж удержал».

— Северов! — раздался из кабинета резкий, сухой голос Боборыкина. — Войдите.

Северов посмотрел на Волкова, поправил портупею и шагнул в логово жандармского лиса. За дверью начинался бой, в котором пули были заменены словами, а ставкой была сама их жизнь в этом времени.

Глава 32

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ.

Кабинет пристава в Покровском остроге, обычно пропитанный запахами дегтя и махорки, сегодня изменился. Тяжелый сладковатый аромат дорогого табака и тонкий шлейф гербовой бумаги вытеснили привычные запахи фронтира. Афанасий Игнатьевич Боборыкин сидел не за столом, а чуть в стороне, в глубоком кресле. Освещали его лишь пара свечей и тусклый зимний свет, пробивающийся сквозь обледенелое окно.

Когда Северов вошел, Боборыкин не поднял головы. Он методично перелистывал страницы последнего рапорта, который успел написать Потапов. Артем встал в центре комнаты, расправив плечи. Тело двадцатитрёхлетнего парня излучало ту самую «военную выправку», которую невозможно было скрыть никаким крестьянским тулупом.

— Садитесь, Северов, — негромко произнес Боборыкин. Его голос был сухим и шелестящим, как старая бумага. — Я читал о вас. Герой «Нижней Звезды», усмиритель «лешего»... Тягунов от вас в восторге. Но скажите мне: как получилось, что мой лучший агент, опытный жандарм, погиб в стычке с кучкой дезертиров, в то время как вы и ваши... курсанты не получили ни царапины?

— Потапов погиб как солдат, — ровно ответил Северов, глядя Боборыкину прямо в глаза. Он использовал «взгляд офицера» — тот самый взгляд человека, видевшего слишком много смертей, чтобы тушеваться перед чиновником. — В бою пуля чины не выбирает . Был подрыв, завязалась свалка в густом дыму. Потапов закрыл собой парня, который замешкался при входе. Это был поступок человека чести.

Боборыкин резко поднял голову. Его глаза за стеклами пенсне сузились.

— О подрыве... В отчете сказано, что «преступники инициировали серию взрывов значительного запаса пороха». А вы привезли раненого Потапова, у которого раны были не от пули берданки, а крошечные отверстия. Что вы на это скажете?

Северов почувствовал, как внутри него сработал предохранитель. Это был «допрос с пристрастием», и Боборыкин бил в самые слабые места легенды.

— У дезертиров могли быть какие-либо неизвестные нам заряды и австрийские штуцеры с бездымным порохом. Мы видели у них «Манлихеры». Более мне добавить нечего. Я, Афанасий Игнатьевич — гренадёр. Моя задача — нейтрализовать врага. Анализ — это к Петру Михайловичу.

— Пётр Михайлович... Да, ваш военный ученый, — Боборыкин откинулся на спинку кресла. — В отчете, с которым я ознакомился, он утверждает, что банда была организована по принципу регулярных стрелковых подразделений. Что ими руководил некий «Воронов». Откуда у простых бродяг такая выучка?

— Воронов — бывший офицер, — Северов придерживался линии, выработанной Волковым. — Он собрал вокруг себя отчаявшихся людей и обучил их тому, что знал сам. В Сибири много тех, кто умеет стрелять, но под началом профессионала они превращаются в армию. Мы уничтожили их базу именно потому, что они стали слишком опасны для уезда. Боборыкин долго молчал, постукивая пальцами по столу. Затем он нажал на колокольчик.— Пригласите господина Волкова. А вы, Северов, можете идти. Но пока не уезжайте из острога.

Волков вошел в кабинет с тем спокойствием, которое Боборыкин стал уже ненавидеть. Петр Михайлович выглядел как ученый, но двигался с грацией хищника. Он сразу заметил рапорт Потапова на столе и понял: жандарм не подвел. Последние слова умирающего стали их главным щитом.

— Пётр Михайлович, — Боборыкин жестом пригласил его сесть. — Ваш отчет для Тягунова — образец каллиграфии и логики. Но в нем есть лакуна. Вы описываете уничтожение «главного узла сопративления» банды. Но когда казаки прибыли на место, они нашли лишь оплавленную воронку в скалах. Камень... он буквально поплыл, как воск. Какой порох может это сделать?

Волков поправил воротник. Он включил режим «ученого из Петербурга», который так раздражал местных, но вызывал доверие у столичных.

— Афанасий Игнатьевич, я увлекаюсь химией. Судя по всему, банда Воронова использовала не только порох, но и гремучую смесь на основе селитры и древесного спирта — так называемый «адский коктейль», который разрабатывали для нужд горнозаводских работ в Маньчжурии. При детонации в закрытом пространстве сруба температура достигает критических величин.

— И что же, по вашему, стало причиной взрыва? — Боборыкин подался вперед.

— Мы инициировали его, чтобы лишить противника технического преимущества, — парировал Волков. — Потапов понимал риск. Его гибель — трагедия, но благодаря ему мы спасли уезд от банды, вооруженной по последнему слову техники, пусть и кустарной.

— Техники... — Боборыкин достал из ящика стола странный предмет. Это был обломок печатной платы, который Северов случайно пропустил при зачистке воронки. — Это нашли в снегу на месте взрыва. Рифленый металл, странные зеленые прожилки... Что это, Волков? Сердце Волкова пропустило удар, но лицо осталось каменным. Он взял обломок, сделав вид, что изучает его через монокуляр.

— Похоже на часть декоративного ларца или восточной шкатулки. Воронов грабил обозы с китайскими товарами. Взрывом могло деформировать что угодно. Это просто мусор, Афанасий Игнатьевич. Настоящая опасность была в людях, которых мы нейтрализовали.

Весь вечер Боборыкин вызывал к себе курсантов. Степан Горбатов вошел в кабинет, сжимая в руках шапку. Он помнил клятву на крови и иконе.

— Рассказывай, парень, — Боборыкин старался говорить мягко. — Как погиб жандарм?

— Как герой, ваше превосходительство, — Степан изобразил на лице ту самую деревенскую простоту, которой Северов его учил для таких случаев. — Дым был... Густой, едкий. Стреляли много. Потапов меня толкнул в сугроб, а сам... — Степан шмыгнул носом, и эта деталь — искренняя горечь по погибшему товарищу — сработала лучше любых аргументов. — Герой он был. Настоящий.

Митрий и Никита повторили ту же историю, только на свой манер, что не меняло сути. Боборыкин искал трещины в их показаниях, но «Особый отряд» стоял монолитом. Клятва, данная в доме Северова, оказалась крепче жандармских допросов.

Поздним вечером Тягунов, Северов и Волков собрались в трактире «У переката». Боборыкин уехал в свои пенаты, оставив за собой шлейф подозрений, но так и не найдя улик для ареста.

— Он не поверил, — тихо сказал Тягунов, пригубив наливку. — Но рапорт подписал. Представление на Потапова к ордену Святого Владимира посмертно ушло наверх. Группа дезертиров официально признана уничтоженной.

— Этого достаточно для Петербурга, — Волков смотрел в окно на заснеженную площадь острога. — Боборыкину нужен результат, а не загадки. Мученическая смерть жандарма при исполнении — это красивый финал для его отчета.

— Добрый вечер, господа, — Прервал их диалог ротмистр Загряжский, он подошёл к столу. — Я выражаю вам свои соболезнования по поводу погибшего товарища, — сказал он. — И искренне сожалею, что не был с вами! Хочу заверить вас, что если понадобится, я всегда к вашим услугам!

Северов кивнул старому ротмистру.

— Спасибо, Иван Сергеевич. Мы нисколько в вас не сомневаемся, — это слова достойного человека! — ответил Волков и пожал ему руку.

На утро они выехали из острога. Зимнее солнце стояло низко, заливая тайгу холодным золотом. Впереди был Нижний Камень, где ждали Варвара и Надежда. Война с призраками будущего была окончена, но тень Петербурга еще долго будет следовать за ними по пятам.

— Знаешь, Артем, — сказал Волков, когда острог остался позади. — Боборыкин еще вернется. Такие лисы не забывают упущенную добычу.

— Пусть возвращается, — Северов тронул Гнедую в галоп. — Теперь мы дома. А дома и снег помогает.

Тайга принимала их в свои объятия, укрывая великую тайну под белым, непроницаемым саваном сибирской зимы.

Глава 33

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Январь 1899-го выдался лютым. Морозы стояли такие, что птицы замерзали на лету, а стволы деревьев лопались с оглушительным треском, похожим на пистолетные выстрелы. Тунгуска окончательно затихла под двухметровым панцирем льда. Однако в этот день сибирская стужа нехотя отступила. Небо, до того ясное и колючее, затянуло низкой пепельной хмарью, и мороз заметно «отпустил», сменившись мягким таежным безветрием.

Северов и Волков, не привыкшие тратить время даром, решили воспользоваться затишьем. Чтобы не терять драгоценные световые часы на учебном поле в черте деревни, они вывели отряд в тайгу на расстояние двух-трех вёрст от поселения. Командиры считали, что парням пора отрабатывать навыки взаимодействия не в условиях расчищенной площадки, а в реальном лесу, заваленном буреломом и скрытым под глубокими, по пояс, сугробами.

Внутри отряда этот месяц стал временем тяжелой, изнурительной работы. Бой у Чёрного Камня не прошел бесследно; он наглядно показал, что даже природная таежная хватка парней пасует перед четкой тактикой профессионального боя. Между командирами и их первыми учениками — Степаном Горбатовым, Митрием Скоковым и Никитой Волосатым — теперь легла невидимая, но прочная связь общей тайны. Клятва, данная в ту роковую ночь над телом жандарма Потапова, сцементировала группу крепче любой воинской присяги. Семена Лыкова и Егора Тихова откомандировали по распределению в другие уезды. Это было прямое распоряжение из Иркутска, инициированное чиновником Боборыкиным, который жаждал распространить «опыт Тягунова» на всю губернию.

Северов гонял бойцов без жалости. Сейчас, в лесу, они отрабатывали слаженность действий при внезапном столкновении с противником.

— Митрий, не заваливайся при перекате! — рявкнул Северов, наблюдая за маневром Скокова. — Ты не мешок с мукой, ты — боевая единица. Винтовка должна смотреть туда, куда смотрят твои глаза!

Митрий поднялся из сугроба, отряхнул снег с полушубка и молча встал в строй. В его взгляде больше не было прежней деревенской бесшабашности. После пережитых стычек каждый из них понимал: это не прихоть, а единственное, что отделяет их от безымянного холмика в мерзлой земле.

Пётр Волков стоял чуть в стороне, прислонившись к стволу кедра. Он фиксировал в блокнот четкость и время выполнения маневров. Группа была в полном боевом снаряжении: кони, привязанные неподалеку к поваленной сосне, стояли под седлами, а к каждой луке были приторочены вьюки с провизией и снаряжением.

Тишину зимнего леса внезапно нарушил звук, который заставил всех насторожиться. Это был дробный перестук конских подков. Дорога на Нижний камень находилась рядом, а звук в зимней тайге разносился на большое расстояние. Через минуту из-за поворота вылетел всадник. Бойцы мгновенно, без команды, упали в снег, выбрав подходящие позиции для стрельбы. Волков оценил это и одобрительно кивнул.

— Стой! — повелительным голосом крикнул Северов, подняв руку.

Всадник остановился. Молодой казак в изорванном полушубке буквально лежал на шее своей лошади. Он был ранен: его левый бок почернел от запекшейся крови, а лицо имело землистый оттенок.

— Кто такой, что случилось? — спросил Северов, подойдя ближе.

— Беда! На обоз напали! — прохрипел казак.

Артём в два прыжка оказался рядом, подхватывая раненого.

— Говори: кто, где? — сказал Северов, наметанным взглядом оценивая рану. Пуля прошла навылет, крови было много, но жизненно важные органы не задеты.

— Купец Злобин... шел с прииска «Нижняя звезда». С Золотом и пушниной.Три пуда золотого песка в вьюках, да меха драгоценные. Нас зажали у Нижнего порога. Там зимник, по льду вдоль берега идет: слева каменная гряда, а справа — лесистый склон, с которого нас как на ладони видно. Бандиты завалили дорогу срубленными лиственницами, прямо на выходе из протоки, и ударили сверху, из густоты ельника. Нас шестеро казаков было, двое сразу полегли... Сани всё же успели развернуть в круг и за ними укрыться, но долго не продержаться — варнаков больше. Злобин послал меня в Нижний камень за подмогой, я уже и не чаил живым остаться, как прорвался — не знаю.

— Сколько их? — быстро спросил Волков, уже разворачивая в уме карту местности.

— Десятка полтора... Палят не жалея из берданок да охотничьих ружий, близко пока не подходят, — выдохнул казак.

Северов достал из сумки чистую ветошь и, используя свои навыки, быстро, но умело перетянул рану казака. В деревне лекарей не было, и Артёму уже не раз приходилось самому латать раны бойцов.

— Слушай меня, — Артём заглянул казаку в глаза. — Рана не тяжелая, но ты крови много потерял. До деревни сам доедешь? Нам каждый человек в бою нужен, провожать тебя некому. Казак судорожно вздохнул, сжал зубы и кивнул:

— Доеду, ваше благородие... Только выручайте Харлампия Фёдоровича.

— Езжай с Богом. В деревне обращайся к первому, кого увидишь, скажи от Артёма Ивановича Северова, помогут. — Он хлопнул коня по крупу.

Когда всадник скрылся за деревьями, Артём обернулся к отряду.

— Пётр, план готов?

Волков кивнул, его взгляд стал холодным и расчетливым:

— Нижний порог — это естественный огневой мешок. Если налетчики бьют со склона, они чувствуют себя хозяевами положения. Но они не ждут, что кто-то зайдет к ним в тыл. Мы не пойдем по зимнику. Мы подъедем настолько близко, насколько сможем, поднимемся на гребень и ударим им во фланг и в спину, сверху вниз. Винтовки Мосина дадут нам преимущество в дистанции, которой нет у берданок. Если поторопимся, на месте будем через тридцать-сорок минут.

— По коням! — скомандовал Северов.

Бойцам не нужно было повторять дважды. Степан, Митрий и Никита, за плечами которых уже был опыт боевых столкновений, действовали слаженно и без лишней суеты. Они мгновенно проверили затворы своих «трёхлинеек» и вскочили в седла.

Отряд сорвался с места, взметая снежную пыль. Впереди шел Северов, за ним — Волков и тройка проверенных в делах учеников. Они шли не просто на выручку купцу; они шли подтвердить свою репутацию на этой суровой земле. Впереди был Нижний порог и люди, нуждающиеся в помощи!

Продолжение следует...

Глава 34

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ.

Отряд шёл споро, но без лишнего шума. Снег под копытами уже не взрывался сухим колючим порошком и не оглашал тайгу пронзительным скрипом, как в сорокаградусный мороз, а приминался мягко и плотно. Лошади шли ровно, лишь изредка прядая ушами и втягивая ноздрями таёжный воздух.

Впереди, в серых сумерках зимнего дня, маячил широкий силуэт Северова. Он вёл людей старой тропой, забирая круто вверх, в обход лесистого склона, нависавшего над зимником. Артём чувствовал, как в теле просыпается старая, выверенная годами войн сосредоточенность. Здесь, в 1899 году, он снова был в своей стихии!

Не доходя до места засады — расстояния, достаточного, чтобы шум копыт не выдал их раньше времени, но позволяющего при необходимости быстро вернуться к лошадям, — Северов поднял руку. Кони встали.— Всё, дальше пешком, — вполголоса скомандовал он. — Митрий, остаёшься с лошадьми. Держи оружие наготове. Если кто из варнаков прорвётся — бей без предупреждения. Митрий Скоков, чьё лицо за месяцы изнурительной работы утратило былую крестьянскую мягкость, став сухим и сосредоточенным, молча кивнул. Он перехватил «трёхлинейку» поудобнее, всем своим видом показывая, что приказ будет исполнен беспрекословно.

Оставшаяся четвёрка — Северов, Волков, Степан и Никита — начала восхождение на гребень. Снег здесь был глубоким, нетронутым, он доходил до пояса, затрудняя каждое движение. Тяжёлые винтовки Мосина тянули плечо, но парни шли след в след за командиром, работая на пределе сил. Наконец они выбрались на скалистую гряду, скрытую густым ельником.

Северов первым подполз к краю обрыва и замер. Картина, открывшаяся внизу, была неприглядно жестокой. Зимник, проложенный по льду протоки, был перегорожен завалом из двух вековых лиственниц.

Перед ними Находился остановленный бандитами обоз . Двое казаков из охраны Злобина застыли на льду в изломанных позах: один уткнулся лицом в сугроб, другой, с развороченным тяжёлой пулей животом, бессильно замер раскинув в стороны руки. Сам Харлампий Фёдорович и трое оставшихся в живых казаков схоронились за санями, от куда изредка доносились сухие, хлопающие выстрелы их штуцеров.

Бандиты, числом около полутора десятков, расположились на склоне чуть ниже отряда. Они чувствовали себя хозяевами положения, перекликивались злыми, торжествующими голосами и методично всаживали пули из берданок в обшивку саней, ожидая, когда у охраны закончатся патроны или воля к сопративлению.

— Видишь того, в лисьем малахае? — прошептал Волков, прильнув к биноклю

— Похоже атаман. Показывает что бы с фланга обошли. — Вижу, — Северов медленно выставил прицельную планку своей винтовки. — Степан, Никита, берите тех, что у поваленного дерева. Пётр, на тебе правый край. Огонь по моей команде.

Артём глубоко вдохнул, ловя в прорезь мушки затылок главаря, который стоял к ним спиной и чуть боком. Палец плавно нажал на спуск. Выстрел.

Резкий, хлёсткий звук винтовки Мосина разорвал тишину тайги. Пуля калибра 7,62 ударила главарю в область левого виска, раздробив кость. Огромная кинетическая энергия вырвала с противоположной стороны кусок челюсти и скулы, выплеснув фонтан крови и костных осколков на снег. Тело бандита мешком осело в сугроб!

Тут же ударили карабины Волкова и парней. Обученные Северовым ученики не палили в белый свет: каждый выстрел находил цель.

Степан Горбатов, чётко прицелившись, снял бандита, пытавшегося перезарядить однозарядную берданку. Свинцовая пуля вошла налётчику между лопаток. Тот закричал — тонко, захлёбываясь хлынувшей из горла кровью. Среди бандитов началась паника. Они не ожидали удара сзади, с хребта, который считали неприступным. — Засада! С тыла бьют! — заорал кто-то из бандитов, пытаясь развернуться.

Но дистанция и позиция были на стороне отряда. «Трёхлинейки» били точно и часто. Никита , поймав боевой кураж, всадил три пули подряд в гущу ельника, где пытались укрыться нападавшие. Один из бандитов, получив пулю в бедро, покатился вниз по склону. Он докатился до самого льда, где его добил прицельным выстрелом из-за саней ожесточившийся казак Злобина. В перёд! — Зычно скомандовал Северов, когда понял, что организованное сопротивление сломлено. Он первым кинулся вниз по склону, перекатываясь и используя стволы деревьев как укрытие. Волков и парни не отставали. Сцена боя превратилась в кровавую мясорубку. Один из налётчиков, рослый мужик с перекошенным от злобы лицом, вскинул охотничье ружьё почти в упор . Артём не тратя доли секунды ударил его прикладом в челюсть. Раздался тошнотворный хруст, зубы брызнули в стороны, а бандит повалился навзничь. Северов коротким движением вогнал штык винтовки ему в горло, обрывая некчёмную жизнь!.

Степан Горбатов в это время сошёлся вплотную с рослым варнаком, который, отбросив разряженную берданку, кинулся на парня с широким охотничьим ножом. Степан не стал мудрить с хитрыми захватами, на которые в глубоком снегу и яростной свалке просто не было времени. Он сделал резкий выпад вперёд, вкладывая в удар всю массу тела и трёхгранный штык мосинки с сочным хрустом пробил толстое сукно полушубка и вошёл налётчику точно в грудь . Бандит захлебнулся криком, выронил нож и в предсмертной судороге попытался вцепиться в ствол винтовки, Из перекошенного нестерпимой болью рта поползла крававая пена. Степан, чьё лицо в этот миг казалось высеченным из камня, резко провернул винтовку в ране, разрывая внутренности врага, и с силой оттолкнул обмякшее тело сапогом в сугроб.

Пётр Волков действовал в этой кровавой каше иначе — без криков и лишнего пафоса, с холодной, эффективностью профессионала . Когда двое варнаков, прятавшихся до того за стволами лиственниц, попытались ударить Степану во фланг, Пётр перехватил их на полпути. Первому он всадил пулю почти в упор, не вскидывая карабин к плечу — свинец ударил налётчику в живот, буквально сложив его пополам. Второй бандит, обезумевший от страха, замахнулся на Волкова топориком, но Пётр, мгновенно сместившись влево, наотмашь ударил врага прикладом в челюсть. Глухой звук дробимой челюсти и вылетающих остатков зубов утонул в общем гуле боя. Нападавший рухнул ничком, зарывшись лицом в окровавленный снег, Волков не глядя выстрелил ему в спину и уже досылал следующий патрон в казённик, методично и бесстрастно зачищая свой сектор!

Бой закончился так же внезапно, как и начался. Над местом схватки повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь хрипами умирающих.Северов вытер окровавленный штык о подол полушубка одного из убитых и огляделся. На склоне и льду лежало двенадцать трупов. Двое или трое ушли в глубь леса, но с ранениями и без коней они были обречены. Из-за саней медленно поднялся Харлампий Фёдорович Злобин.

Его дорожная шуба была пробита в нескольких местах, лицо посерело от пороховой гари, но в глазах горел торжествующий огонь. — Живы, черти... — выдохнул он, глядя на Северова и Волкова. — Вовремя подоспели. Ещё бы малая толика времени — и всё, порешили бы нас.

Он подошёл к убитому главарю и сплюнул. Всё цело?— коротко спросил Волков, убирая блокнот, в который уже начал вносить тактические пометки.

— Всё, слава Богу на месте. Злобин кивнул на тюки.

— Вот только казаков моих жаль. Добрые ребята были... Он посмотрел на Артёма и Петра с нескрываемым уважением, в котором мешался страх перед той беспощадной эффективностью, с которой работал отряд. — Правду про вас в уезде говорят — вы не просто служивые. Вы — солдаты, каких ещё не видывали в этих местах!

Северов ничего не ответил. Он смотрел на своих парней — Степана и Никиту. Те стояли, привалившись к деревьям, их ещё трясло от пережитого стресса . На их одежде замерзала чужая кровь, а взгляды стали ещё на несколько лет старше. Собираем обоз, — скомандовал Артём. — Убитых и раненых на сани— В Камень везём. Убитых по-христиански похороним.. И шевелитесь, к ночи мороз опять окрепнет.

«Над Тунгуской вновь воцарилась тишина. Ватный туман, застилавший место недавнего боя, стремительно таял. Январское солнце клонилось к закату, заливая небо тревожными, кроваво-красными отблесками».

Глава 35

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ.

Февраль 1899 года принёс в заснеженную Сибирь не только метели, но и добрые вести. После разгрома банды у Малого переката слух об «Особом отряде» пристава Тягунова окончательно закрепился в губернских верхах как о силе редкой эффективности. Официальный Иркутск, обычно медлительный на похвалу, на этот раз отреагировал с имперской стремительностью.

В Нижний Камень прибыл нарочный с пакетом, украшенным сургучными печатями резиденции генерал-губернатора. Приказ был ясен: Артёму Северову, Петру Волкову и их наиболее отличившимся бойцам — Степану Горбатову, Митрию Скокову и Никите — надлежало явиться в губернскую столицу для торжественного награждения.

Дорога до Иркутска прошла в томительном ожидании, для парней из «первого набора» это путешествие стало настоящим откровением. Митрий и Никита, никогда не покидавшие пределов уезда, с восторгом и опаской взирали на расширяющийся мир. Иркутск встретил их шумом пролёток, звоном колоколов величественных соборов и каменной статью купеческих особняков. В этом городе, который называли «Восточным Парижем», они в своих добротных, но простых полушубках выглядели как настоящие таёжные волки, вышедшие к огням цивилизации.

Торжественный приём проходил в резиденции генерал-губернатора. В огромном зале, пахнущем воском, дорогим парфюмом и историей, собрался высший свет губернии. Коллежский советник Боборыкин, как всегда безупречный и сухой, стоял по правую руку от Его Высокопревосходительства.

Голос адъютанта, зачитывающего указ, гремел под сводами, заставляя парней выпрямлять спины:— За проявленное мужество при ликвидации опасных преступных сообществ и обеспечение спокойствия торговых путей империи, награждаются знаками отличия Военного ордена — Георгиевскими крестами 4-й степени: Степан Горбатов, Митрий Скоков и Никита Волосатый!

Когда Северов увидел, как дрожат руки Митрия, принимающего серебряный крест, он почувствовал странную, почти отеческую гордость. В дополнение к награде каждому из бойцов была выплачена единовременная премия в размере пятидесяти рублей — огромная сумма, годовое жалованье промысловика, которое обеспечит их семьи надолго.

Затем наступил черёд командиров.

— Помощник урядника Артём Северов и следователь по особым поручениям Пётр Волков, — провозгласил адъютант. — За выдающиеся заслуги в организации службы и личную храбрость, возводятся в чин зауряд-прапорщиков с назначением жалованья в размере сорока рублей в месяц каждому.

Северов и Волков переглянулись. Повышение в чине и удвоение жалованья было не просто наградой, а официальным признанием их статуса в структуре империи. Теперь они были не просто «Пришлыми», а офицерами, за которыми стояла мощь государства.

После официальной части, когда гости разошлись к фуршетным столам, Боборыкин незаметно подошёл к Волкову.

— Пётр Михайлович, Артём Иванович. Есть один господин, который питает к вашей деятельности сугубо профессиональный интерес. Прошу за мной в малую гостиную.

В уютной комнате с тяжёлыми портьерами их ждал человек в штатском сюртуке. Его лицо не запоминалось, но взгляд был таким же острым и «плотным», как у самих напарников.— Полковник контрразведывательного отделения, Сергей Николаевич Власов, — представил его Боборыкин.

Власов поднялся навстречу, и в его жесте не было ни тени угрозы — только уважение профессионала к профессионалам.

— Я внимательно изучил ваши методы, господа, — начал он, предлагая им сесть. — Тактика «двоек», глубокая разведка, психологическое воздействие на преступную среду... Признаться, я удивлён. В Иркутской губернии такие таланты — редкость.

Северов молчал, предоставив Волкову вести разговор. Пётр Михайлович лишь слегка наклонил голову.— Мы лишь стараемся выполнять работу максимально эффективно, Сергей Николаевич.

— Эффективно — это мягко сказано, — Власов чуть улыбнулся. — Вы создали инструмент, который превосходит обычные полицейские силы. В контрразведке мы всегда нуждаемся в людях, которые умеют мыслить нестандартно и действовать решительно. Я здесь не для того, чтобы заставлять вас менять место службы. Понимаю, что Нижний Камень для вас стал домом. Но я хочу сделать вам предложение.

Полковник подался вперёд.

— Нам нужны такие специалисты для выполнения особых задач в масштабах губернии и приграничья. Если возникнет ситуация, требующая вашего... специфического почерка, я бы хотел иметь возможность обратиться к вам напрямую. Разумеется, это будет сопровождаться отдельным финансированием и поддержкой со стороны моего ведомства. Вы остаётесь при Тягунове, но ваш статус повышается до уровня «особого резерва». Что скажете?

Волков посмотрел на Северова. Артём едва заметно кивнул. Это было идеальное решение: они сохраняли свою автономию в деревне, получали мощного союзника в Иркутске и легальное прикрытие для любых будущих действий.

— Мы польщены вашим доверием, Сергей Николаевич, — ровно ответил Волков. — Помогать государству в борьбе с его врагами — наш прямой долг.

Вечером, стоя на балконе гостиницы «Московское подворье», Северов смотрел на огни ночного Иркутска. На его новой тужурке поблёскивали погоны зауряд-прапорщика.

— Ну что, Волков. Теперь мы официально — элита, — Северов выпустил изо рта облачко пара.

— Скорее — полезный инструмент в большой игре, — Волков поправил блокнот в кармане. — Власов — человек серьёзный. Его предложение даёт нам щит, о котором мы и мечтать не могли. Теперь Боборыкин нам не страшен, он сам будет искать нашего расположения.— Парни довольны, — Артём вспомнил, как Никита полчаса полировал свой Георгиевский крест. — С такими деньгами Степан весной точно начнёт строить свой дом.

— Это правильно. У людей должна быть опора. — Волков замолчал, глядя на тёмную полосу Ангары. — Знаешь, Артём... Мы ведь закрыли ту историю. У Чёрного Камня не осталось ничего. Бабарыкин считает это делом о банде дезертиров, а Власов видит в нас просто гениальных самородков. Тактика будущего стала нашей легендой в прошлом.

Северов кивнул. История о «тумане» и «призраках» была надёжно похоронена под грудой наград и официальных рапортов. Прошлое приняло их, а империя выдала кредит доверия.

— Завтра домой, — сказал Северов. — Варвара, небось, уже все глаза проглядела.

— Надежда тоже ждёт, — Волков улыбнулся — открыто и тепло. — Пора возвращаться. В Нижнем Камне сейчас самое время для настоящих дел.

Над Иркутском висела огромная холодная луна. Два офицера из будущего, ставшие офицерами империи, были готовы к новой главе своей долгой, невероятной жизни. Они нашли своё место в этом времени, и теперь это время принадлежало им.

Глава 36

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ.

Дорога от Иркутска до Нижнего Камня в начале марта 1899 года превратилась в настоящее испытание на прочность. Весна в тот год была ранней и капризной: дневное солнце уже вовсю топило снега, превращая наезженный тракт в рыхлую кашу, а ночной мороз сковывал её ледяными торосами. Весь путь занял двенадцать долгих дней. Кони выматывались, полозья саней то и дело врезались в обнажившиеся камни, но отряд шёл домой с тем особым настроением, которое бывает только у солдат, возвращающихся с честью и полной мошной.

Митрий Скоков и Никита всю дорогу не могли угомониться. Они то и дело доставали свои Георгиевские кресты, бережно протирая серебро суконкой, и принимались в сотый раз обсуждать, на что потратят нежданное богатство — те самые пятьдесят рублей премии.

— Слышь, Степан, — Митрий подтолкнул плечом более степенного Горбатова. — Пятьдесят рублей! Это ж если по уму — можно коня доброго взять, да ещё и на корову останется. А я, пожалуй, гармонь себе выпишу из самого Красноярска. Чтобы на всю Тунгуску звенела!

Степан лишь усмехался в рыжую бороду, поглаживая свой крест. Он, как самый рассудительный, уже решил, что пустит деньги в расширение отцовского хозяйства в Верхнем Камне.

Нижний Камень встретил их густым запахом дыма и звонкой капелью. Деревня преобразилась: снег на крышах погрузнел, стал ноздреватым, а по дорогам бежали первые мутные ручьи.

Праздник решили устроить в новом срубе Северовых — он был самым просторным и крепким в деревне. Варвара и Матрёна готовились к встрече. Когда отряд вошёл в дом, их встретило тепло от натопленной печи и такие ароматы, что у мужиков закружилась голова.

Разумеется, в избе никто не остался в полушубках. Сбросив тяжёлую зимнюю одежду в сенях, гости проходили в горницу в чистых рубахах, подпоясанных расшитыми кушаками. Северов, сменив форменную тужурку на простую холщовую сорочку, выглядел здесь не «зауряд-прапорщиком», а хозяином, наконец-то обретшим свой берег.

Столы ломились. Матрёна превзошла себя: она принесла пироги с налимом, запечёного глухаря, мочёную брусник. Но главное — застолье не было «сухим». Черкасов выставил из подпола заветные четверти. Здесь была и знаменитая Фролова «кедровка», и ядрёная медовая брага, и чистый, как слеза, купеческий штоф, привезённый Тягуновым.

Сам пристав Тягунов сидел на почетном месте рядом с Северовым. Его тоже не обошли наградой в Иркутске, хотя обставили это куда скромнее, чем триумф отряда. Прокопий Семёнович получил чин надворного советника и благодарность в личное дело. Высокое начальство понимало: Северов и Волков — это «штучный товар», за которыми теперь присматривает контрразведка, а Тягунов — это надёжный фундамент, на котором держится весь уезд .

— Ну, за «Особый отряд»! — Тягунов поднял чарку, и его голос, привыкший к командам, перекрыл гул голосов. —Верного глаза и твердой руки!

Выпили кряжисто, по-сибирски. За столом сразу стало шумнее. Митрий, уже захмелевший от настойки и общего восторга, принялся рассказывать соседям о приёме у губернатора.

— Братцы, верите ли — полы в том дворце как лед в ясный полдень! — Митрий широко развёл руками, едва не задев стоящую позади Варвару. — Я как ступил на него так чуть не оконфизился, еле устоял. А губернатор — гора! Золота на нём — что на иконостасе. Посмотрел на меня и говорит: «Служи, Скоков, России-матушке!» А у самого голос — как гром из тучи!

Надежда Павловна, сидевшая рядом с Волковым, тихонько смеялась, слушая эти художественные преувеличения. Пётр, расслабленный и непривычно разговорчивый, подливал ей наливки.

В разгар вечера, когда разговоры стали степеннее, Северов поднялся и жестом призвал к тишине. — Друзья, — начал он, и в горнице мгновенно стихло. — Мы привезли из города не только награды и чины. В Иркутске начальство особо отметило вклад тех, кто помогал нам в тайге. Тех, без кого мы бы не смогли сделать то что мы сделали.

Он посмотрел на Волкова. Пётр кивнул и вышел в сени, вернувшись через минуту с длинным предметом, обёрнутым в дорогую замшу. — Фрол Кузьмич, — обратился Волков к старику, который сидел у печи вместе с Буяном . — По официальному распоряжению из управления и по нашему личному прошению, за неоценимую помощь государству, вам жалуется этот инструмент.

Степан помог развернуть обёртку. По горнице прошёл вздох восхищения. На столе лежал штуцер ручной работы. Воронёная сталь ствола отливала синевой, приклад из отборного ореха был украшен тонкой резьбой, а на серебряной пластине у затвора красовалась гравировка: «Ф.К. Сивому от Иркутского жандармского управления. За верность и доблесть».

Это была ложь Волкова — благородная и тактически выверенная. Штуцер был куплен в складчину на деньги всего отряда, но Пётр понимал: в 1899 году статус «подарка от начальства» значил для старого казака куда больше, чем просто дорогая вещь. Это было признание того, что он снова в строю, снова нужен империи.

Фрол медленно подошёл к столу. Его огрубевшие, мозолистые пальцы осторожно коснулись холодного металла затвора. Старик молчал долго, и только по тому, как дрогнули его седые усы, можно было понять, что творится у него в душе.

— Штуцер... — прохрипел он. — Нарезной... Знатная машинка. — Он вскинул оружие к плечу, и стало понятно, что старый казак всё ещё может держать ствол как влитой. — Спасибо - проговорил он и все увидели как повлажнели его глаза! Буян у его ног коротко тявкнул, словно одобряя выбор.

Застолье продолжалось до глубокой ночи. Пели старые казачьи песни, вспоминали павших и радовались живым. Северов сидел, приобняв Варвару, и слушал, как гудит его собственный дом, наполненный людьми, ставшими ему родными за это время.

Тягунов, отозвав Волкова и Северова в угол, тихо произнёс:— Вы же понимаете, что за вами теперь приглядывают? Власов в Иркутске не просто так на вас смотрел. Им нужны такие волки, которые умеют кусать там, где другие лают. — Он пригубил из чарки. — Контрразведка — это не тайга. Там правила другие. Но пока вы здесь — вы под моим крылом. А Нижний Камень теперь — самое безопасное место в губернии.

Северов посмотрел на Волкова. Пётр лишь едва заметно кивнул. Они знали, что предложение Власова — это не просто лесть, это начало новой, ещё более сложной игры. Но это будет завтра. А сегодня в их доме было тепло, на столе стояла «кедровка», а рядом были женщины, ради которых стоило прожить и вторую, и третью жизнь.

Над Нижним Камнем висела огромная весенняя луна. Лёд на Тунгуске готовился тронуться, и это движение льдов обещало не только паводок, но и начало новой главы в истории людей, пришедших из ниоткуда, чтобы стать здесь навсегда своими.

Глава 37

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Апрель в Нижнем Камне — время обманчивое. Днём солнце уже припекает по-весеннему, заставляя снег оседать и покрываться ноздреватой коркой, а к ночи мороз сковывает тайгу ледяным панцирем. Для профессионального охотника в это время шкурка соболя уже не представляет особой ценности: мех начинает «лопаться», теряя драгоценный тёмный отлив. Вылинявший, с появившейся остью и редким подшёрстком, он уже не годен для продажи. Перекупщики за такой мех не дадут ничего. Но наши герои не разбирались в таких тонкостях таёжного быта.

Идея пришла Северову, когда он смотрел, как Варвара чинит его походный полушубок. Она делала это с тем же спокойным достоинством, с каким делала всё, но Артём вдруг заметил, что воротник на её собственной шубе был уже изрядно потёртым.

— Пётр, мы с тобой теперь в чинах, жалованье получаем, кресты носим, — сказал Северов Волкову, когда они встретились у конюшни. — А жёны у нас ходят, будто мы не офицеры, а рвань беспризорная. На носу Пасха, надо бы подарки справить.

Волков, методично очищавший сапоги от налипшей грязи, поднял взгляд.

— Согласен. Что предлагаешь?

— Да думается мне для наших красавиц новые воротники из соболя справить, — ответил Северов.

— Отлично мыслишь, — улыбнулся Пётр. — В этом времени мех — это не просто тепло. Это социальный маркер. Что, купим в остроге?

— Купить — дело нехитрое, — Северов азартно прищурился. — Мы с тобой умеем воевать, неужели мы какого-то зверька в лесу не добудем? Помнишь, как в Чечне духов в «зелёнке» вычисляли? Здесь те же принципы: маскировка, терпение, точный выстрел.

Волков молча обдумал предложение и сказал:

— Объект мал, обладает высокой мобильностью и идеальным камуфляжем. Наши навыки стрельбы по крупным целям здесь могут оказаться недостаточными. Нам нужен проводник с глубоким знанием местной специфики.

Проводник в это время сидел на крыльце своего зимовья. Фрол Кузьмич Сивой бережно протирал ветошью свой новый штуцер — тот самый дар «от начальства», за который он благодарил их неделю назад. Старик так увлёкся изучением нарезки ствола и плавности затвора, что даже не сразу поднял голову, когда друзья подошли к нему. Услышав просьбу, Фрол сначала долго молчал, медленно набивая трубку. Затем он посмотрел на штуцер, потом на Северова и, наконец, разразился сухим, коротким смехом, от которого Буян у его ног удивлённо повёл ухом.

— Соболя? В апреле? — Фрол выдохнул облако едкого дыма и покачал головой. — Ох, сынки... Вы ж его шкурку только на онучи сможете пустить. Настоящий соболь, самый ценный, только в самую студёную пору, в январе. Перекупщики за весеннего и медяка ломаного не дадут, только зверька зря загубите.

Северов разочарованно переглянулся с Волковым.

— Так как же быть с воротниками? — хмуро спросил Артём. — К Пасхе хотели справить.

Фрол медленно раскурил трубку, и в глазах его, скрытых за сизым дымом, хитро блеснули искорки.

— Насчёт воротников для Варвары с Надеждой не сумлевайтесь, — неспешно произнёс старик, криво усмехнувшись уголком рта. — Помогу я вам в этом деле. Только чур без обид: когда из лесу вернёмся, тогда и разговор будет. А пока слушайте: пойдём мы на глухаря. Он сейчас, пока ток настоящий не начался, ещё по кедрачам держится, прошлогоднюю шишку да почку ест. Мясо у него сейчас зимнее, жирное, на праздничный стол — самое то.

Он постучал чубуком о каблук.

— Дробью-то его брать — дело обычное. Да вот штуцер хочу проверить — и вам это будет проверкой на мастерство. Бойцы вы, конечно, хорошие, но охота — это немного другое. Здесь не тактика и обходные манёвры нужны, а терпение, знания и сноровка на первом месте. Попадёшь в тушку — может получиться так, что и не свалите сразу. Улетит раненый глухарь в чащу, ищи его потом. А в зоб угодите — мясо хвоей и смолой пропахнет, горчить будет. Стрелять надо исключительно в голову. Свалится камнем, прямо Буяну под лапы — значит, и винтовка пристреляна верно, и рука у вас твёрдая. В тайге, сынки, дичью разбрасываться грех, а тут и мясо чистым будет, и собаке работа. Собирайтесь. Завтра до рассвета выходим. И одёжу смените — ваши тужурки казённые в лесу как бельмо на глазу.

Вышли затемно. Тайга встретила их сухим морозом. Снег под лыжами, подбитыми камусом, не скрипел — а стонал. Фрол шёл первым, двигаясь с той удивительной лёгкостью, которая приходит только после полувека жизни в лесу. За ним, стараясь попадать след в след, двигались Северов и Волков.

— Слушайте науку, — вполголоса наставлял Фрол, не оборачиваясь. — Искать будем «полайкой». Буян дичь найдёт, «посадит» птицу на дерево, а там уже ваша забота. Стрелять только в голову. Штуцер в деле ещё не опробовал, посмотрим, как он себя поведёт. Но, думаю, оружие доброе, так что вам и предстоит его проверить.

Волков, привыкший к артиллерийским расчётам и точной наводке, шёпотом делился с Северовым:

— Артём, дистанция будет минимальной, саженей десять-пятнадцать. Ветер в лесу — штиль, поправка на дальность не нужна, цель достаточно крупная. Упреждение брать не надо, бить в точку, с выдержкой.

— Ты меньше считай, Пётр, — бросил через плечо Фрол. — Дичь надо чувствовать, тогда и выстрел будет точным.

Через два часа хода Буян внезапно замер, потянул носом воздух и без звука, тенью, нырнул в густой ельник.

— Нашёл, — одними губами произнёс Фрол.

Вскоре из глубины леса донёсся частый, азартный лай. Пёс не просто лаял — он «докладывал». Охотники рванули на звук. Северов, по старой армейской привычке, попытался зайти с фланга, пригибаясь и вглядываясь в кроны кедров. Волков взял на себя роль прикрытия.

— Стойте, ироды! — шикнул Фрол. — Куда прёте? Это вам не штурм редута! Тихо подходи, под дерево не лезь!

На ветке старого кедра, затаившись в густой хвое, сидел крупный, тёмный силуэт. Глухарь. Он прижался к стволу, но маленькие злые глаза следили за Буяном с высоты десяти метров. Птица нервничала, переступала лапами, расправляя крылья, готовясь перелететь на соседнюю ель.

— Давай, Пётр Михайлович, — Фрол протянул Волкову свой новый штуцер. — Проверь, как инструмент поёт. Стреляй, когда он замрёт перед взлётом.

Волков взял винтовку. Вес был идеальным, баланс — точный. Он прижался щекой к прохладному ореховому прикладу. В голове привычно щёлкнул счёт: ветер — ноль, цель средняя, подвижная. Он плавно выдохнул, успокаивая сердцебиение — три секунды, как он учил своих бойцов.

Грохнул резкий, сухой выстрел штуцера. Звук нарезного ствола был совсем не похож на гулкий бум гладкоствольной берданки.

Глухарь камнем рухнул вниз, прямо в лапы Буяну. Пёс, обученный не рвать добычу, лишь аккуратно прижал птицу к снегу. Фрол подошёл первым, аккуратно поднял тушку.

— Ну... — крякнул он, осматривая голову. — В аккурат в голову. Машинка знатная, бьёт — как гвоздём пришивает. Молодец, всё сделал как надо. И глаз у тебя, Петруха, верный!

Охота затянулась до самого вечера. Оказалось, что таёжная охота — это не просто прогулка, а изматывающая гонка по пересечённой местности. Они взяли ещё одного — Северов отличился, сняв птицу на лету, когда глухарь уже вспорхнул, перелетая на другое дерево. Фрол был доволен больше всех: штуцер превзошёл все ожидания, работая чётко и без осечек. Домой возвращались в сумерках. Старик хитро прищурился и посмотрел на Северова:

— Ну что, сынки, пора и честь знать. Дома найдём, чем ваших хозяюшек порадовать.

Сумерки опускались быстро и бесшумно, окутывая синеватой прохладой апреля. Возвращались с охоты усталые, но довольные: пёс Буян бежал впереди, периодически оглядываясь и победоносно повиливая хвостом.

У зимовья Фрола Кузьмича охотники остановились. Северов, глядя на старого казака, негромко спросил:

— Фрол Кузьмич, добычу-то куда определим?

Фрол мягко улыбнулся, поглаживая густую бороду, и сказал:

— Забирайте, мужики, птица ваша, добыта честно. Выстрелы были меткие, так что мясо чистейшее. Заслужили, ваши трофеи.

Северов и Волков переглянулись и синхронно покачали головами.

— Нет, Кузьмич, не возьмём, — мягко, но твёрдо отрезал Артём. — Если бы не твоя наука, да не твой Буян, мы бы до сих пор по кедрачам впустую бродили. Ты нам сегодня такой урок дал, который ни за какие деньги не купишь. Мы пред тобой в долгу за терпение и таёжную грамоту.

— Точно так, — поддержал друга Пётр. — Нам знания, что ты передал, дороже любой дичи. Так что это твоё по праву.

Фрол прищурился, хмыкнул в усы, и в глазах его блеснула тёплая искра одобрения — уважать сибирский уклад и чтить учителя эти двое умели.

— Ладно вам горбиться да раскланиваться, — подобрел старик. — Рассудим по-нашему, по-таёжному. Едем все вместе к тебе, Артём. Птицу отдадим девкам — Варвара с Надеждой одну приготовят, как раз на всех хватит. А второй пусть у меня пока под навесом на холоде повисит.

— Вот это дело! — улыбнулся Северов. — Только надо Фёдора Силантьича Черкасова пригласить. И как отца Вари, и просто из глубокого уважения — он много для нас сделал. Без него за стол не сядем.

— Это само собой, Силантьич — человек почтенный, — согласился Фрол. — Но прежде чем ехать... загляните-ка ко мне в избу на минутку. Я своё слово держу, — хитро улыбаясь, произнёс казак.

Они вошли в бревенчатый сруб Кузьмича. В горнице пахло сухими травами, махоркой и душистым запахом свеженаколотых дров. Старый казак подошёл к углу, где стоял массивный, окованный железом сундук. Покопался в замке ключом, откинул тяжёлую крышку и достал со дна свёрток из мягкого сукна.

Разостлав ткань на деревянном столе, Фрол с особой гордостью показал содержимое. На столе лежали три великолепно выделанные шкурки баргузинского соболя. Мех был тёмным, почти чёрным, с редкой серебристой остью, густой, шелковистый и глубокий — настоящий сибирский «чёрный алмаз», добытый в самую студёную январскую пору.

— Вот, как обещался, — неспешно произнёс Фрол, гладя мех тыльной стороной ладони. — Это соболь зимнего промысла. Выделка надёжная — мездра мягкая, как замша. Три шкурки — аккурат вашим хозяюшкам на два богатых воротника. Настоящие офицерские подарки к Пасхе будут.

Артём и Пётр на мгновение замерли. В условиях XIX века такой мех ценился на вес золота и считался знатным подарком даже для столичной знати.

— Кузьмич... — Артём крепко, по-мужски обнял старого казака. — Спасибо тебе. От всей души, от чистого сердца. Этот подарок дорогие нам люди запомнят на всю жизнь.

— Спасибо, Фрол Кузьмич, — добавил Волков, с уважением разглядывая качество шкурок. — Слово ты держишь крепко. А теперь едем, отпразднуем удачный день!

Через два часа в новом, пахнущем свежей сосновой смолой срубе Северова кипела работа. Варвара и Надежда Павловна, охая от удивления и радуясь приходу гостей, споро взялись за птицу. Глухаря ощипали, выпотрошили и запекли в русской печи с луком, брусникой и сушёными грибами.

Вскоре прибыл и Фёдор Силантьич Черкасов. Пройдя в горницу, он степенно перекрестился на иконы в красном углу, поклонился присутствующим и обвёл взглядом собравшихся.

— Здорово живёте, хозяева, — размашисто пробасил Черкасов, усаживаясь во главе стола на почётное место. — Слыхал я, какую вы охоту сегодня с Фролом устроили. Мне уже доложили паршивцы деревенские.

Застолье получилось душевным и по-семейному тёплым. На столе дымился истекающий соком запечённый глухарь, стояли плошки с мочёной брусникой, солёными огурцами, пышный ржаной хлеб и заветная черкасовская наливка. Разговоры текли неторопливо: вспоминали прошлые походы, обсуждали приметы скорого ледохода на Тунгуске и будущие весенние заботы. Фрол Кузьмич с нескрываемым удовольствием похваливал меткость Петра и смекалку Артёма, а Черкасов лишь сдержанно кивал, гордясь за зятя и его друга — Петра Волкова.

Когда основные тосты были сказаны, а печь начала отдавать ласковое тепло, Артём переглянулся с Волковым. Пётр кивнул.

Северов поднялся из-за стола, подошёл к лавке и взял принесённый от Фрола суконный свёрток.

— Варвара, Надежда Павловна... — произнёс Артём, и в горнице наступила тишина. — Мы с Петром люди военные, службой государевой повязаны, часто бываем в отлучках по надобности. И без вашего тепла и заботы нам эта служба была бы не мила. Скоро светлый праздник Пасхи. И мы хотим порадовать вас знатным подарком.

С этими словами Северов развернул сукно и разложил на столе соболиные шкурки.

Варвара всплеснула руками, а Надежда Павловна тихо ахнула, прикрыв ладонью губы. Мех под светом пламени свечей и печного отблеска переливался тёмным смолистым глянцем. Варвара осторожно, словно боясь повредить, коснулась пальцами мягчайшего меха.

— Артём... Петя... — прошептала Надежда, глядя на мужа сияющими глазами. — Да где же вы такую красоту достали? Это же баргузинский соболь!

— Это вам на воротники к празднику, — улыбнулся Волков. — Чтобы все в остроге видели: у офицеров Особого отряда жёны — первые красавицы.

— Спасибо вам, родные вы наши... — тихо произнесла Варвара, переводя глубокий, полный нежности и гордости взгляд на Артёма.

Черкасов, глядя на радость дочери, довольствуясь увиденным, лишь ухмыльнулся в усы:

— Справные подарки. Мужья у вас, девки, с понятием. Не только воевать умеют, но и о доме пекутся.

Позже, когда гости разошлись, а Нижний Камень погрузился в глубокий весенний сон, в избе Северова воцарился полумрак. Лишь в печи едва тлели угли, отбрасывая на бревенчатые стены тёплый красноватый отсвет.

Варвара аккуратно убрала собольи шкурки в сундук, накрыла их чистым полотенцем и тихо подошла к Артёму. Он сидел на краю широкой деревянной кровати, сняв тужурку и расстёгнув ворот холщовой рубахи, задумчиво глядя на угасающий огонь.

Она не стала говорить громких слов благодарности. Варвара просто опустилась рядом с ним на колени, положила руки ему на плечи и прижалась щекой к его груди, слушая мерный, сильный стук сердца. В этом простом движении было столько искреннего чувства, сколько не выразить никакими словами.

— Артём... — тихо прошептала она, поднимая на него глаза. В их глубине отражались отблески углей, но больше всего в них было страстного, глубокого женского чувства — любви, преданности и доверия.

Он обнял её за талию, привлекая к себе. Варвара ласково коснулась пальцами его виска, провела ладонью по щеке, шершавой от лёгкой щетины, и припала к его губам. Это был не покорный поцелуй обязанной чем-то женщины — это был порыв пылкой, глубокой страсти, скопившейся за всё время ожидания и тревог. Она отдавалась этой близости с той исступлённой нежностью, на какую способна только любящая жена, нашедшая в своём муже надёжную опору, защиту и весь свой мир.

Варвара расстёгивала пуговицы его сорочки осторожно и вместе с тем с жадной поспешностью, словно заново открывая для себя каждое мгновение их близости. Её дыхание стало частым, горячим. Она целовала его плечи, шею, сильные руки, отдавая всю накопившуюся нежность, согревая его своей лаской и без остатка растворяясь в его объятиях. В эту ночь время как будто остановилось, не было ни прошлого, ни настоящего — существовали только они двое, их тёплый дом и эта глубокая, чистая любовь.

За окном стояла тихая, прозрачная апрельская ночь. Тайга за окнами притихла, готовая к пробуждению от зимнего сна, а в избе долго не угасало то тихое человеческое счастье, ради которого стоит жить и защищать свой дом в любые времена и эпохи.

Глава 38

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ.

Май 1899 года пришёл с грохотом вскрывшейся Тунгуски. Огромные ледяные поля, давя друг друга, с глухим скрежетом уходили вниз по течению, освобождая великую реку для жизни и дела. Для Северова и Волкова этот ледоход стал символом окончательного разрыва с прошлым и началом строительства того, что в их прежней жизни называлось «учебным центром специального назначения».

Идея созревала долго, в тихих вечерних разговорах у печи. Северов не раз ловил себя на мысли, что они с Петром стали заложниками собственного успеха.

— Мы не сможем вечно сидеть здесь, Артём, — Волков отложил в сторону блокнот, исписанный схемами и расчетами. — Контрразведка в Иркутске уже сделала нам предложение, от которого мы не можем отказаться. Власов будет присылать задачи, и нам придётся уезжать. На неделю, на месяц... А на ком останется Нижний Камень? На ком останется уезд?

Северов кивнул. Он уже начал негласно присматриваться к своим первым ученикам. Степан Горбатов, ставший за эти месяцы сухим и жёстким, как корень лиственницы, подходил на роль лидера больше других. В нём проснулась та самая командирская жилка — умение не просто выполнять приказ, а чувствовать обстановку кожей. Митрий и Никита тоже выросли, но им всё ещё не хватало того стратегического видения, которое Волков методично вбивал в Степана на вечерних занятиях по топографии и анализу.

— Нам нужны дублёры, — подвёл итог Артём. — Те, кто сможет заменить нас в поле, если мы уйдём на задание Власова. Парням пора расти профессионально. Они больше не «ополченцы Тягунова», они — костяк будущей системы.

В середине мая прибыл вестовой из острога. Пакет от Тягунова был необычайно толстым. Помимо приказа о зачислении на довольствие новых курсантов, там был список из двадцати фамилий.— Двадцать человек... — Северов присвистнул. — Пётр, это уже не отряд. Это полноценное учебное подразделение. В избах их не расселишь, Черкасов и так на нас косится, хоть и молчит.

— Нам нужны казармы, Артём, — Волков встал и подошел к окну, глядя на пустующий выгон за околицей, примыкающий к сосновому бору. — И не только казармы. Одной избой для занятий не обойтись. Нам нужны классы для интеллектуальных дисциплин. Если мы хотим готовить разведчиков и командиров штурмовых групп, они должны уметь не только кулаками махать, но и карту читать как открытую книгу. Однако когда Волков подбил предварительную смету, его лицо стало непроницаемым.

— Купцы это не потянут, Артём. Злобин и Меркулов платят за охрану конкретных обозов. Грабежи — случаи единичные, а кормить, одевать и платить жалованье двадцати курсантам нужно постоянно. Оружие, патроны, наглядные пособия... Это огромные деньги. Мы выходим на тот уровень, когда подготовка кадров становится государственной задачей. — Значит, пора ставить вопрос ребром перед Тягуновым и Иркутском, — Северов сжал кулаки. — Мы не готовим обычную пехоту, которой в империи пруд пруди. Мы куём элиту. Тех, кто сможет работать в тылу врага, менять личины, принимать мгновенные решения в условиях хаоса. Это товар штучный, и платить за него должно государство.

Строительство развернулось на окраине Нижнего Камня. Под руководством Северова мужики рубили два просторных сруба-казармы. Отдельно ставилось здание штаба с учебными классами, где Волков планировал преподавать основы разведки, психологию и топографию. Особой гордостью Артёма стал «Тактический городок». На окраине леса он спроектировал и построил то, чего Сибирь ещё не видела: сложную полосу препятствий с завалами, рвами и вертикальными стенами. Рядом пролегла «Тропа следопыта» — участок тайги, напичканный учебными ловушками, скрытыми лёжками и ложными знаками. Не забыли и про спортгородок: турники и брусья из тёсаного кедра стали для курсантов местом ежедневной пытки и триумфа.

Первая партия курсантов прибыла в начале июня. Это были разные люди: унтер-офицеры из линейных батальонов, пара жандармских урядников и даже один пластун-казак, прослышавший о «чудо-богатырях» Тягунова. Они приехали уверенные в себе, с медалями и гонором.

Северов и Волков встретили их на плацу перед недостроенными казармами. Артём медленно прошёл вдоль строя, вглядываясь в лица. — Вы думаете, что раз вы умеете маршировать, стрелять и чистить пуговицы, то вы солдаты? — его голос звучал как удар клинка о лёд. — Для меня вы — мишени. Половина из вас вернётся домой через неделю.

В строю послышался ропот. Один из унтер-офицеров, рослый мужик с Георгием на груди, шагнул вперёд: — Ваше благородие, мы службу знаем! Мы учились на поле боя, и как видите живы и здоровы! Нас прислали учится, хотя мы не очень понимаем чему ещё нас могут здесь научить! Артём даже не улыбнулся.

— Степан, — коротко бросил он через плечо.

Горбатов, стоявший в тени навеса, как будто растворилс в пространстве. Через секунду унтер-офицер уже лежал в опилках спортгородка, а Степан, используя прием из арсенала будущего, плотно фиксировал его руку за спиной, слегка надавливая коленом на лопатку. — В бою ты бы уже остывал, — негромко произнёс Степан, отпуская ошарашенного ветерана.

— Отбор будет жёстким, — Волков вышел вперёд, держа свой неизменный блокнот. — Нам не нужны просто исполнители. Нам нужны те, кто умеет входить в любую компанию под прикрытием, кто владеет ножом и рукопашным боем как своим дыханием, кто умеет принимать нестандартные решения. Экзамен проводим мы лично. Не прошедших — отсылаем обратно без права апелляции.

Через три дня Тягунов прислал гневное письмо: «Иркутск недоволен! Вы отправили обратно восемь человек из присланных! Это опытные кадры!»

Волков лично поехал в острог для объяснений.

— Прокопий Семёнович, — Волков сидел напротив пристава, сохраняя ледяное спокойствие. — Вам нужны хорошо подготовленные кадры или галочки в отчётах? Мы готовим штурмовиков, разведчиков и контрразведчиков. Человек может быть героем в строю, но если он не умеет ориентироваться по карте без компаса или паникует при ножевом контакте — он погубит всю группу. Дайте нам право решать самим, кто подходит для этой работы. Только так мы добьемся результатов, о которых Боборыкин доложит в Петербург.

Тягунов долго курил трубку, глядя на решительного Волкова. Он понимал: эти двое знают что-то такое, чего не знают в военных академиях империи.— Хорошо, — наконец произнёс пристав. — Я добьюсь перевода школы на полное казённое финансирование. Но помните: я жду от вас людей, которые смогут делать всё то очём вы говорили!

Через три дня после поездки в острог, Волков и Северов стояли на краю тактического поля. В сумерках Степан Горбатов вёл занятие по скрытному перемещению. Десять оставшихся курсантов тенями скользили между препятствиями, стараясь не хрустнуть ни единой веткой. — Пошло дело, Пётр, — тихо сказал Северов. — Теперь у нас есть база. — Это не просто база, Артём. Это первый кирпич в фундамент того, что здесь никогда не было. Мы учим их выживать там, где другие умирают. И когда-нибудь эти парни станут элитой этой империи.

Над Тунгуской висела тихая июньская ночь. В новых казармах горели огни, а в учебном классе лежали разложенные карты и макеты — первые учебные пособия для разведчиков 1899 года. Война времён ушла на второй план, уступая место большой государевой службе.

Глава 39

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ.

К середине июля 1899 года учебный центр в Нижнем Камне окончательно превратился в закрытую зону, живущую по законам, которые были бы понятны офицеру спецназа конца двадцатого века, но казались мистикой местным обывателям.

Двенадцать курсантов, оставшихся после «сита» отбора, теперь представляли собой странное и грозное зрелище. Одетые в серо-зеленую полевую форму, они учились двигаться бесшумно в таёжной чаще, в поле, используя складки местности, ходить по маршруту без компаса по природным ареентирам и ночью по звёздам. Гордость ведомств, из которых они прибыли, — кавалерийский гонор и жандармская спесь — выветрились под палящим солнцем и ледяной водой тренировочных рвов.

Утро начиналось на стрельбище, оборудованном в глубоком овраге за сосновым бором. Северов и Волков стояли за спинами стрелков. В руках курсантов были новенькие трехлинейки Мосина, чьи воронёные стволы хищно поблескивали в утренних лучах.— Цель — триста шагов, — негромко произнёс Волков. — Ветер боковой, порывистый. Задача: два выстрела в центр мишени, перезарядка, смещение. Время пошло.

Грохнули резкие залпы. Бездымный порох не закрывал обзор, позволяя видеть, как пули выбивают щепу из деревянных щитов. Северов внимательно наблюдал за Кондратом Коновалом. Кубанский пластун, присланный из Иркутска, не просто стрелял — он словно сливался с винтовкой. В отличие от остальных, он не суетился, двигаясь с какой-то кошачьей, текучей грацией. Кондрат первым выполнил норматив и замер, опустив ствол в землю. — Коновал, — Северов подошел к нему. — О чем думал перед спуском? — О дыхании, ваше благородие, — пластун прищурился, вытирая пот со лба. Пуля — она как птица, если сердце колотится, она в небо улетит. — Правильно. Завтра пойдешь со мной инструктором. Будешь учить парней «мягкому шагу» в лесу. Твоя пластунская выучка — это то, что нам нужно для диверсионной работы.

Затишье закончилось внезапно. К полудню, когда отряд занимался чисткой коней, к воротам базы прискакал казак из Покровского острога. — Пакет... Срочный! От полковника Власова! — выдохнул он, передавая Волкову конверт с пятью сургучными печатями. Волков вскрыл бумагу, пробежал глазами текст и помрачнел. — Артём, бросай всё. На пятом участке строительства железной дороги, в сорока верстах отсюда, совершён налёт. Убиты трое часовых. Похищен динамита со склада . Группа нападавших ушла в тайгу. Местная стража их потеряла.

Северов мгновенно преобразился. Его взгляд стал тем самым «взглядом офицера», видевшего три войны. — Сорок верст... Если выйдем сейчас, к вечеру будем там. Степан! — рявкнул он. — По коням! Полная боевая, боезапас — по два подсумка на брата. Выходим через двадцать минут!

Это был их первый настоящий боевой выход. Двенадцать курсантов и двое командиров — конный отряд — вихрем вылетели за ворота базы. Кони, отобранные лично Северовым и Черкасовым, шли мощным, уверенным аллюром.

Они не ехали толпой. Северов разделил отряд на три группы. Впереди, в паре верст, шли разведчики — пластун Кондрат Коновал и Митрий Скоков. Они должны были первыми засечь любую угрозу на тракте.

Варвара стояла у колодца, когда мимо пронесся отряд. Она увидела Артёма в голове колонны — сосредоточенного, холодного, в серо-зеленой штормовке, с «мосинкой» за спиной. Она лишь крепче сжала ворот колодезного колеса провожая его долгим взглядом. Теперь она понимала: муж больше не принадлежит только ей. Он принадлежит этой тайге и той войне, которую они с Волковым принесли с собой из будущего.

Сорок верст конный отряд преодалел за шестьчасов. К вечеру, когда тени от вековых лиственниц стали длинными и синими, они вышли к строительному лагерю у Пятого участка. Северов и Волков подъехали к разбитому складу, спешились, передав поводья Степану. — Кондрат, Митрий — периметр! Остальным — спешиться, отцепить територию скомандовал Северов.

Волков присел над телом одного из убитых часовых.

— Смотри, Артём. Его сняли не из берданки. Колатая рана. Использовали нож — профессионально, снизу под челюсть. Это не варнаки и не бродяги.

Северов прошел к дверям вскрытого порохового погреба. Его внимание привлекли следы на мягкой земле. — Пётр, глянь сюда. Не лапти, не валенки. Сапоги, причем европейского образца.

— Динамит им нужен для моста через малую протоку, — Волков посмотрел на карту, которую он всегда держал в голове. — Если они взорвут опоры, строительство встанет на полгода. Власов был прав: это большая диверсия. Кондрат Коновал бесшумно «вынырнул» из зарослей ивняка. — Нашел след, Артём Иванович. Ушли к Чёрному ручью. Человек десять, кони подкованы на германский манер. Идут ходко, но груз их тянет. — По коням! — Северов вскочил в седло. — У нас есть пара часов светлого времени. Мы их настигнем в пади, там им не развернуться. Возьмём их в «клещи». Пётр — берешь группу Коновала и заходишь слева. Я со Степаном и остальными бью в лоб. Если будет сопративление, в плен не брать. У них динамит — если рванет, ну ты сам понимаешь!

Конный отряд сорвался в галоп. В лучах заходящего солнца их серо-зеленые куртки сливались с лесом, превращая всадников в настоящих призраков тайги. Первая операция «Особого резерва» началась.

Глава 40

ГЛАВА СОРОКОВАЯ.

Тайга у Чёрного ручья замерла в густом индиговом сумраке. Воздух, пропитанный сыростью и запахом хвои, казался тяжёлым, почти осязаемым. Всадники спешились в версте от цели, оставив лошадей под присмотром Никиты и двоих курсантов. Остальные, ведомые Северовым и Волковым, тенями скользили сквозь заросли стланика.

— Гляди, Артём, — Волков едва коснулся плеча напарника, указывая на слабый, дрожащий отблеск костра в глубине распадка. — Встали на начовку у ручья. Сверху — скальник, снизу — вода. Грамотно. Думают, что тыл прикрыт обрывом. Северов прищурился. Его глаза впитывали каждую деталь: расположение палаток, коновязь, два силуэта у огня и едва заметное движение на склоне. — Двое часовых на периметре, один на гребне, — прошептал Артём. — Работаем по-тихому. Кондрат, Степан — за мной. Пётр, бери Митрия и остальных, перекрывайте выход из пади. Как только снимем «глаза» — даю сигнал.

Первый часовой стоял спиной к лесу, прислонившись к стволу вековой лиственницы. В руках он держал австрийский «Манлихер», но бдительность его была усыплена уверенностью в собственной безопасности.

Кондрат Коновал, кубанский пластун, двигался так, словно кости его были сделаны из каучука. Он не просто шел — он перетекал из тени в тень, не шелохнув ни единой травинки. Северов, следуя параллельным курсом, чувствовал азарт: старая выучка спецназа и природный дар казака сливались в единый смертоносный механизм.

Кондрат возник за спиной часового как привидение. Левая рука пластуна мгновенно захлестнула рот врага, а правая, с пластунским ножом, мощно поласнула по горлу, всё ещё зажимая ладонью рот Кондрат бережно опустил его в траву.

В это же время Северов «снял» второго стрелка на скальнике. Артём не стал использовать нож. Он прыгнул сверху, обрушившись на диверсанта всей массой молодого натренированного тела. Короткий, мощный удар в горло— и враг обмяк в его руках.

Курсанты, наблюдавшие за этим из кустов, замерли. Они видели своих командиров в деле и раньше, но такая ледяная эффективность пугала и восхищала одновременно. Степан Горбатов сжал приклад своей «мосинки», чувствуя, как внутри закипает холодное желание ученика, соответствовать учителю. — Пошли! — выдохнул Северов, подавая сигнал Волкову.

В ту же секунду лагерь взорвался. Волков и Митрий открыли беглый огонь с фланга, отвлекая внимание диверсантов от центрального входа. Трёхлинейки Мосина рявкали сухо и властно, бездымный порох не давал сильной вспышки, превращая стрелков в невидимых палачей. — К бою! — крикнул предводитель диверсантов, тот самый рослый человек в военной форме, но его приказ утонул в грохоте выстрелов. Северов ворвался в центр лагеря . Диверсант выхватывая револьвер, не успел даже взвести курок — Артём в падении сбил его с ног подсечкой, которой учил парней на опилках плаца и мощно ударил упавшего противника нажём в грудь, перекат, выстрел в упор и еще один нападавший рухнул у ящиков с динамитом. Начался рукопашный бой. Двое диверсантов, поняв, что их обложили, бросились на Северова с тесаками. Артём отбросил пустую винтовку с нова выхватил нож. То, что увидели курсанты, напоминало танец со смертью. Северов не боролся силой — он использовал инерцию противника, как учил Волков. Уклон, захват руки, резкий хруст в локтевом суставе — и первый враг истошно закричал, роняя оружие. Второй попытался ударить снизу, но Северов, словно зная движение наперед, перехватил запястье и впечатал колено в солнечное сплетение диверсанта.

Волков работал с другой стороны. Его стрельба была выверенной и точной. Пётр выбивал тех, кто пытался занять оборонительные позиции за камнями. Митрий Скоков, воодушевленный примером, методично снял двоих врагов, старавшихся подобраться к коновязи.— Оружие на землю! — Громовой голос Северова перекрыл шум схватки. Оставшиеся четверо диверсантов, увидев, что их командиры мертвы или покалечены, а вокруг из темноты смотрят стволы винтовок, медленно подняли руки.

Когда дым от выстрелов рассеялся, тишина тайги как облоко повисло над местом боя. Курсанты стояли в центре разбитого лагеря. Они были бледны, тяжело дышали, но в глазах каждого горел новый огонь. Они увидели всё: бесшумное снятие часовых, которое казалось магией; стрельбу Волкова, не знавшего промаха; и яростную, совершенную мощь Северова в рукопашной. — Динамит цел, — доложил Степан, проверяя ящики. — Всё на месте, Артём Иванович.

Северов вытер нож о сукно убитого диверсанта и повернулся к парням. Его взгляд был жестким, но в нем читалось одобрение. — Все вели себя достойно, — негромко сказал он. — Степан, Митрий — молодцы, не дрогнули. Кондрат — лучшая работа по «глазам», какую я видел. Пластун лишь коротко кивнул, поглаживая рукоять своего кинжала. Волков подошел к пленному предводителю. Тот сидел на снегу, зажимая простреленное плечо, и с ненавистью смотрел на них.

— Кто вас нанял? — тихо спросил Пётр Михайлович. Его голос был холоднее льда . — Мы нашли у вас карты мостов и расписания поездов. Вы не бандиты.

— Мы те, кто делает историю, — прохрипел диверсант. — А вы — лишь тени, которые скоро исчезнут. Волков чуть улыбнулся — Историю пишем мы, — сказал он, захлопывая свой блокнот. — И первая, она же последняя глава вашей истории заканчивается здесь.

Над Чёрным ручьем вставала бледная луна. Конный отряд готовился к обратному пути, везя с собой ценный груз и пленных. Курсанты ехали молча, то и дело поглядывая на спины своих командиров. В эту ночь они поняли главное: они не просто служат в отряде. Они учатся у людей, которые знают о войне то, чего нет в учебниках империи. И эта тайна теперь принадлежала им.

Глава 41

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ.

Август 1899 года принес в Иркутск тяжелую, душную жару, нетипичную для Сибири. Город бурлил: Транссибирская магистраль — «Великий Сибирский путь» — тянулась на восток, превращая Иркутск в стратегический узел империи. Железная дорога стала не просто полотном, а становой жилой, по которой в регион вливались огромные деньги иностранного капитала и, неизбежно, интересы разведок всего мира.

Северов и Волков прибыли в Иркутск вторым классом, стараясь не привлекать внимания к своим новым погонам. Их вызвали депешей, помеченной грифом «Совершенно секретно», в резиденцию генерал-губернатора, где теперь располагался штаб отдела контрразведки полковника Власова.

Власов ждал их в кабинете с наглухо задернутыми шторами. На столе, вместо привычных сводок , лежали карты Маньчжурии и фотографии строительства порта Дальний.

— Господа, забудьте о лесных бандах, — начал полковник, не тратя времени на приветствия. — То, с чем вы столкнулись у Чёрного ручья, было лишь щупальцем. Мы поймали голову. Диверсанты, которых вы взяли, работали не за золото. Их целью был динамит для подрыва опор Байкальского моста. Волков, чей аналитический ум уже сопоставлял факты, негромко произнес: — Это не просто диверсия. Это попытка парализовать переброску войск в Маньчжурию. Там сейчас неспокойно. Власов кивнул, бросая на стол папку с переводами японских газет. — Вы правы, Пётр Михайлович. В Цинской империи вспыхнуло восстание ихэтуаней — «боксеров». Они режут телеграфные линии, разрушают наше железнодорожное полотно. Но главная угроза не в крестьянах с мечами. Главная угроза — это организация «Кокурюкай», или «Общество Черного Дракона».

Северов почувствовал, как внутри него проснулся старый майор ВДВ. Имена менялись, но методы врагов оставались прежними. — Я слышал это название, — сказал Артём. — Они мечтают объединить Сибирь, Монголию и Маньчжурию под властью Японии. — Именно, — подтвердил Власов. — Их лидер, Рёхэй Утида, недавно «прочесал» Сибирь под видом путешественника и учителя дзюдо. Его люди сейчас внедряются повсюду: в приисковые артели, в торговые дома и даже в сферу бытовых услуг Владивостока и Иркутска.

Полковник развернул карту участка КВЖД. — Теперь к делу государственной важности. По распоряжению министра финансов Сергея Юльевича Витте, в Петербурге была составлена «Секретная записка» государю Николаю II. В ней изложена стратегия решающей роли нашего капитала в истории Востока. Копия этой записки и подробные инженерные планы тоннелей КВЖД должны быть доставлены в Порт-Артур.

— Мы — конвой? — уточнил Северов.— Вы прикрытие, — отрезал Власов. — Мы знаем, что японская разведка, через свои каналы в купеческой среде, знает о существовании документов. Гинцбурги и другие золотопромышленники, чьи капиталы завязаны на железнодорожных облигациях, сейчас под пристальным наблюдением. Власов подался вперед, его взгляд стал жестким. — Японцы используют «мягкую силу». Их публичные дома во Владивостоке и здесь, в Иркутске — это гнезда для агентов. Там работают профессиональные разведчики . Мы получили сведения, что «Черный Дракон» готовит перехват курьера в районе Верхнеудинска.

Ваша задача, — продолжал полковник, — возглавить группу, которую вы так блестяще подготовили в Нижнем Камне. Вы берете своих людей и отправляетесь по старой почтовой тропе, параллельно железной дороге. Вы должны вычислить засаду японцев и ликвидировать её до того, как они поймут, кто перед ними. Волков открыл свой блокнот. — Нам нужны полномочия жандармского управления. В городах Приморья и Сибири сейчас много подозрительных лиц, прикрывающихся «торговыми интересами». — Вы их получите. Вы официально становитесь следователями по особо важным делам при контрразведывательном отделении штаба округа, — Власов протянул им два синих конверта с печатями. — Помните: если планы железной дороги попадут к Утиде, война начнется на пять лет раньше, и мы будем к ней не готовы.

Вечером, стоя на берегу Ангары, Северов смотрел на огни железнодорожных мастерских. — Ну что, Пётр. Вот мы и в большой политике. От Кряжа до «Черного Дракона» всего один шаг. Волков повернул голову, в его глазах отражалась темная вода реки. — Это не политика, Артём. Это история. Та самая, которую мы изучали по учебникам, а теперь пишем своими сапогами. Японцы недооценивают «дряхлость» России, как писал Утида. Они не знают, что в 1899 году у империи появились два защитника, которые знают, чем закончится Цусима. — И мы сделаем всё, чтобы она не закончилась так, как в книгах — Северов с силой жал кулаки.

Над Иркутском вставала луна, освещая путь Великого Сибирского пути. В Нижнем Камне Варвара и Надежда ждали вестей, не зная, что их мужья собираются вступить в схватку с самой грозной силой Востока. Тайная война переходила в решающую фазу.

*Продолжение следует...*

Глава 42

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ.

Сентябрь 1899 года встретил Иркутск пронзительной прозрачностью воздуха и запахом первой палой листвы, который мешался с вечным угольным дымом паровозного депо. В кабинете полковника Власова какзалось что время застыло. Полковник медленно провёл пальцем по списку, составленному Волковым.

— Значит, это те, кому вы доверяете как самим себе? — Власов поднял взгляд, в котором уважение мешалось с профессиональным недоверием.

— Эти люди прошли с нами с первого и до сегоднешнего дня, и у нас нет повода не доверять им Сергей Николаевич, — ровно ответил Волков.— Они не просто бойцы. Это сплачённая группа готовая к выполнению любых задачь.

Власов кивнул и зачитал имена, которые теперь становились частью секретной летописи империи: Прапорщики Северов и Волков — общее руководство. Старшина Степан Горбатов — человек железной выдержки. Пластун Кондрат Коновал — «глаза» и «уши» отряда. Митрий Скоков — связной и разведчик, обладающий способностью входить в доверие. Никита Волосатый — физическая мощь и прикрытие. И Егор Тихий — человек, которого не замечаешь, пока он не нажмёт на спуск. - Я в курсе того что по вашей просбе Егора Тихова, сново перевели под ваше начало. - Сказал полковник Власов.

Семь человек, — подытожил Северов, стоя у окна и наблюдая за маневровым паровозом на путях. — Семь человек против организации, опутавшей всю Сибирь.

— Против «Черного Дракона» этого достаточно, если действовать умело, — отрезал Власов. — Задача остается прежней: пакет с инженерными планами туннелей КВЖД и секретной запиской Витте должен достичь Читы, а затем Порт-Артура . Японцы знают, что пакет пойдет железной дорогой. Поэтому вы поедете не в вагоне первого класса.

Сборы в подвальном помещении жандармского управления напоминали подготовку разведывательно-диверсионной группы перед выходом в тыл врага. Волков лично проверял снаряжение. Двое из бойцов получили новенькие винтовки Мосина и запас патронов. Для остальных Северов настоял на револьверах системы Наган — для удобства использования в тесном пространстве.

— Роли распределяем так, — Северов разложил карту на ящике с амуницией. — Мы с Петром Михайловичем и Егором едем в почтовом вагоне под видом чиновников ведомства путей сообщения. Степан и Никита — в вагоне третьего класса, изображая старателей возвращающихся с приисков. Деньги у вас будут, одежду вам предоставят.

Кандрат и Митрий — Вы — наши внешние глаза, —Ответил Волков. — Вы выезжаете на конях за два часа до топравления поезда. Ваша задача — мониторить почтовые станции и узловые пункты. Японские агенты часто работают под видом цирюльников, прачек или мелких торговцев в пристанционных поселках. Кондрат, твоя пластунская выучка — ключ к успеху. - Вам пора, сказал Волков похлопов их по плечам! Вечерний вокзал Иркутска встретил гулом толпы и шипением пара. Почтовый вагон, выкрашенный в казенный коричневый цвет с желтыми гербами, уже стоял в голове состава. Единственные тяжелые двери располагались посередине, открываясь только со стороны перрона. Северов, Волков и Егор Тихий, одетые в строгие мундиры путейского ведомства, поднялись внутрь под внимательным присмотром жандармского караула. Внутри воздух казался застывшим и густым. Он был насквозь пропитан специфическими ароматами казенного ведомства: терпким запахом сургуча, пыльной бумаги и свежих чернил. Поезд вздрогнул, лязгнули буфера, и тяжелый состав медленно пополз прочь от перрона Иркутского вокзала, оставляя позади шум толпы.

Состав медленно набирал ход, и за окнами вагонов, едва подсвеченными тусклым вечерним светом, поплыли пристанционные пакгаузы и силуэты водонапорных башен. Вагон, ставший для Северова, Волкова и Егора Тихого временной крепостью, отзывался на каждое движение паровоза тяжёлым, методичным скрипом деревянной обшивки и лязгом железных сцепок. Единственная лампа под потолком, защищённая проволочной сеткой, мелко дрожала, отбрасывая мечущиеся тени на ряды пустых стеллажей и массивный сейф, в недрах которого теперь покоилась «Секретная записка» Витте. Северов прислонился к стене рядом с дверью, чувствуя спиной мощную вибрацию тяжёлого вагона. Здесь, в голове поезда, мерный перестук колёс о стыки рельсов звучал особенно отчетливо и властно, словно пульс огромной империи, прокладывающей себе путь на Восток сквозь вековую тайгу

. Волков, не обращая внимания на качку, методично раскладывал на столе свои записи, уже прикидывая график остановок и возможные угрозы на открытых перегонах.

Глава 43

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ. ПЕРВАЯ СХВАТКА.

Сентябрьский вечер встретил Иркутск пронзительной, почти хрустальной прозрачностью воздуха, какая бывает в Сибири только в начале осени. Острая вечерняя прохлада уже вовсю хозяйничала на улицах города, проникая под воротники шинелей и принося с собой густой, пряный запах первой палой листвы. На перроне железнодорожного вокзала этот чистый осенний аромат мешался с тяжёлым, жирным угольным дымом маневровых паровозов, сыростью недалёкой Ангары и вечным вокзальным шумом. Жизнь здесь бурлила растревоженным ульем. Слышались зычные, протяжные крики разносчиков калачей, горячего чая и жареных кедровых орехов, глухой ропот многоязычной толпы, резкие свистки станционных жандармов и тяжёлое, мерное сопение локомотивов, готовящихся к долгому пути на восток.

Сибирские переселенцы везли с собой невероятное количество домашнего скарба. На дощатом перроне высились горы вещей: окованные железом сундуки, огромные холщовые тюки с постелями, деревянные бочки, корзины со столовой утварью и даже связки сушёной рыбы. Люди отправлялись обживать новые, суровые и дикие земли, и каждый старался забрать с собой как можно больше привычного домашнего тепла. На этом пёстром, суетливом и шумном фоне двое мужчин, одетых в добротные купеческие чуйки из тёмного сукна и глубоко надвинутые на самые глаза картузы, выглядели на удивление скромно и неприметно. Они не спешили, не суетились, не толкались в очередях у билетных касс. Они просто шли сквозь толпу плавным, обтекаемым шагом, аккуратно огибая жандармские патрули и носильщиков с тяжёлыми двухколёсными тачками. Но опытный, намётанный глаз мгновенно выделил бы их из этой хаотичной массы. И дело было даже не в их суровых, сосредоточенных лицах, а в их багаже. У этих двоих не было ничего, кроме двух совершенно одинаковых кожаных дорожных саквояжей средней величины. Старшина Степан Горбатов и Никита Волосатый, уже устроившиеся на жёстких деревянных лавках вагона третьего класса под видом возвращающихся с приисков артельных работяг, лениво наблюдали за перроном через приоткрытое окно. За месяцы службы в отряде Степан привык доверять своим таёжным инстинктам. В суровой сибирской тайге малейшая деталь, не вписывающаяся в привычную картину леса, всегда означала опасность и могла стоить жизни. Вот и сейчас его цепкий взгляд зацепился за проходящую мимо пару «купцов».

— Никита, глянь-ка на тех двоих в суконных кафтанах, — негромко, едва шевеля губами, произнёс Степан, прислонившись лбом к прохладному стеклу рамы.

Никита, неторопливо лузгавший кедровые орехи и складывавший скорлупу в ладонь, бросил беглый взгляд в окно, а затем слегка подобрался, оценив фигуру и шаг прохожих.— Которые с саквояжами у багажного пакгауза? Ну, купчики средней руки. И что с того? Мало ли таких сейчас на восток едет?

— А то, что настоящие купцы так не ходят, — тихо, но твёрдо возразил Степан, не сводя глаз с подозрительной пары. — Настоящий торговец, коли едет по делам в Читу или дальше во Владивосток, везёт с собой образцы товара, тюки с сукном, конторские книги или хотя бы приличный сундук под двойным замком. А эти — налегке, только ручная кладь.

Никита прищурился, его ленивое выражение лица мгновенно сменилось сосредоточенным вниманием профессионального бойца, прошедшего суровую школу Северова. — И шагают они чудно, Стёпа, — негромко пробасил он, привалившись плечом к стене вагона. — Сибирский купец ходит вальяжно, вперевалку, размеренно, с достоинством. А эти, вишь, в ногу идут: спины прямые, плечи развёрнуты, подбородки прижаты, глазами по сторонам так и стреляют. Не купцы это, Стёпа. Военная косточка, причём заграничная.

— О том и речь, — Степан незаметно коснулся рукояти нагана, скрытого в глубоком кармане просторного армяка. — Полковник Власов из контрразведки предупреждал командиров, что японцы из «Кокурюкай» знают о пакете. Похоже, они выставили своих ищеек прямо на перроне Иркутска. Наш поезд они из виду не выпустят. Глаз с них не спускай, Никита. Как только состав тронется, проверим, в какой вагон они сели. Наша задача — наблюдать за ними днём и ночью, но только так, чтобы этого не было видно со стороны.

Глубокой ночью поезд уже летел сквозь глухую, непроглядную прибайкальскую тайгу. Тяжёлый состав, плавно набирая ход, огибал отвесные скалистые утёсы, монотонно отстукивая колёсами по стыкам рельсов: «так-так-так-так». В вагоне третьего класса уставшие за день пассажиры давно спали, укрывшись тулупами, шинелями и накидками, припасёнными в дорогу. В тусклом свете качающегося под закопчённым потолком фонаря слышалось лишь мерное сопение, тяжёлые вздохи да храп.

Степан и Никита не спали. Когда поезд пошёл на затяжной подъём в пади и скорость заметно упала, двое мужчин подняли головы, осмотрелись, тихо встали и бесшумно выскользнули из тамбура своего вагона на открытую переходную площадку. Ледяной ночной ветер, ворвавшийся со стороны невидимого во тьме Байкала, мгновенно рванул полы их одежды, обдав лица колючей водяной моросью.

Степан прижал палец к губам и указал на дверь тамбура. Так же тихо они последовали за подозрительными «купчиками». В слабом лунном свете они увидели две тёмные тени, карабкающиеся по железной лестнице на крышу впереди идущего багажного вагона. Диверсанты, в чём уже не оставалось сомнения, двигались со звериной ловкостью, буквально распластавшись по деревянной обшивке крыши. Избегая летящих из трубы локомотива раскалённых угольных искр, они поползли вперёд — к голове состава. Перепрыгнув узкую, ревущую темнотой межвагонную сцепку, они оказались на крыше почтового вагона. Этот вагон был тупиковым — глухой деревянный ящик, запертый изнутри, не имевший проходных дверей в остальную часть поезда. Никита наблюдал за ними из-за края крыши багажного вагона, Степан стоял внизу, прямо на двигавшейся из стороны в сторону и лязгавшей вагонной сцепке, придерживая Никиту за ноги. Один из диверсантов, добравшись до массивной железной решётки вентиляционного люка, плавно опустился на колени. Из внутреннего кармана он извлёк плоскую широкую стеклянную склянку с винтовой пробкой. Внутри неё тускло поблёскивала прозрачная жидкость — это была азотная кислота, страшное оружие в руках профессионального взломщика. Завязав на лицах подобие хирургических масок (только из плотного материала) и действуя с виртуозной точностью, стараясь не пролить ни единой капли на собственные руки и деревянную крышу вагона, диверсант принялся осторожно поливать металлические петли люка.

Едкая жидкость мгновенно вступила в реакцию с металлом. В ночной темноте, заглушаемый рёвом ветра и стуком колёс, раздался тихий, ядовитый, шипящий звук. Кислота пузырилась, разъедая металл и выделяя бурый удушливый газ, который ледяной байкальский ветер тут же уносил прочь в темноту тайги. Прочные железные ушки петель на глазах истончались, превращаясь в рыхлую, крошащуюся ржавую труху. Вся работа заняла у них не более пяти минут — чувствовалась рука мастера, привыкшего действовать в любых условиях.

Внутри почтового вагона керосиновая лампа была убавлена до самого минимума. Тусклый, едва тлеющий жёлтый фитиль оставлял пространство в густом, тревожном полумраке, едва подсвечивая качающиеся ряды почтовых стеллажей и массивный кованый сейф, где хранилась в кожаной сумке «Секретная записка» Витте и чертежи КВЖД. Воздух здесь казался застывшим, плотным, насквозь пропитанным запахами казённого ведомства: терпким сургучом, залежалой пыльной бумагой и чернилами.

Егор Тихий, сидевший на мешках у перегородки, внезапно замер. Его охотничий слух, способный уловить шорох белки на вершине кедра, вычленил из общего гула поезда посторонний звук. На крыше, прямо над сортировочным отделением, раздался глухой, едва различимый металлический щелчок. Егор резко поднял руку, призывая к тишине, и указал пальцем вверх. Северов и Волков мгновенно подобрались. Егор Тихий бесшумно, словно тень, скользнул за сортировочный стол, взведя курок своего «Нагана».

Северов в полной тишине показал жестом: рассредоточиться и затаиться. В правой руке Артёма тускло блеснула сталь револьвера. Напряжение достигло высшей точки.

Раздался короткий, сухой хруст — разъеденные кислотой петли наконец сдались под физическим напором диверсанта. Тяжёлая железная решётка люка плавно пошла вверх, впустив в душный полумрак вагона струю ночного воздуха. Диверсант действовал тактически грамотно, как настоящий профессионал своего дела. Он не стал бездумно сползать вниз головой, подставляя шею под удар. Человек, как показалось бы со стороны, во всём чёрном ухватился за края люка, быстро спустил ноги, нащупывая опору на сортировочных полках, и мягко, без единого звука, спружинил на деревянный настил пола. В ту же секунду из полумрака на него бульдожьей хваткой обрушился Северов! Артём рванулся вперёд, стремясь заблокировать движение и повалить его на пол. Но диверсант оказался бойцом высокого класса, прошедшим жесточайшую школу джиу-джитсу под руководством самого Рёхэя Утиды. Мгновенно сориентировавшись в темноте, он резко ушёл корпусом вниз, перенося центр тяжести, и нанёс Северову жёсткий удар локтем в челюсть. Артём покачнулся, во рту разлился солоноватый вкус крови, но хватку не ослабил.

Извернувшись всем телом с невероятной гибкостью, диверсант вырвал руку и выхватил из-за пазухи короткий, хищно изогнутый, сверкнувший в полумраке нож. Движения его были молниеносными. Уклонившись от удара подоспевшего Волкова, диверсант с силой замахнулся ножом, целясь Северову точно в незащищённое горло. В его глазах, тускло поблёскивающих в полумраке, не было страха — только холодная решимость фанатика, готового умереть ради выполнения приказа. Мгновенно оценив ситуацию, поняв, что может произойти через секунду и нож войдёт в горло командира, Егор Тихий вскинул наган. Резкий, оглушительный выстрел разорвал тишину вагона, заставив зазвенеть стеклянные чернильницы на столе. Свинцовая пуля калибра 7,62 с близкого расстояния ударила диверсанту точно в висок. Тело в чёрном комбинезоне мгновенно обмякло и тяжело рухнуло на мешки с почтой, окрашивая холстину багровым цветом.

— Вёрткий гад... — тяжело дыша, процедил Северов, вытирая кровь с разбитой губы, и тяжело опёрся на стену вагона. — Спасибо, Егор. Вовремя. Ещё бы секунда, и всё.

— Наверху, там ещё один! — резко крикнул Волков, указывая на открытый люк.

С крыши донёсся приглушённый выстрел — второй диверсант, услышав пальбу в вагоне, понял, что напарник погиб и операция провалена. Он резко отпрянул от люка и бросился бежать по крыше вагона назад, стремясь скрыться в темноте несущегося состава. На открытой переходной площадке между багажным и пассажирским вагонами третьего класса беглеца уже ждали. Степан Горбатов и Никита Волосатый поднялись на крышу почтового вагона, как только услышали выстрел Егора; до этого они просто наблюдали за действиями диверсантов, не желая обнаруживать себя раньше времени. Чёрная тень диверсанта стремительно приближалась. Степан рванулся навстречу, пытаясь сбить диверсанта с ног и прижать к крыше вагона. Но диверсант, уходя от захвата, совершил невероятный по ловкости кувырок, сместился в сторону и полоснул Никиту ножом по предплечью. К счастью, Никита успел среагировать, и лезвие ножа лишь вспороло ткань, чуть поранив кожу. Никита взревел от ярости, но успел перехватить вооружённую руку врага своей огромной мозолистой ладонью. Завязалась бешеная борьба на самом краю грохочущей бездны. Всего в паре метров сзади сражающихся скрежетали тяжёлые буфера и бешено крутились колёса поезда, готовые смолоть в муку любого, кто оступится. Диверсант извивался, как змея, стремясь вырваться, и ему это почти удалось! Поняв, что он сейчас выскользнет из окровавленных пальцев раненого Никиты и уйдёт во мрак ночи, Степан Горбатов, не колеблясь ни секунды, в упор выстрелил ему в грудь из своего нагана. Тело диверсанта перевалилось через край крыши вагона, на мгновение за что-то зацепилось и исчезло под грохочущими колёсами несущегося на восток состава. Над Транссибирской магистралью вновь воцарилась глухая, тревожная тишина, нарушаемая лишь мерным, гипнотическим стуком колёс: «так-так-так-так».

Первое столкновение в этой тайной «Большой игре» завершилось победой отряда, оставив после себя запах пороховой гари и кровь, пролитую на холодные железные рельсы. Поезд продолжал свой бег во тьму, и впереди их ждала станция Байкал.

Глава 44

ГЛАВА - 44.

Осенний полумрак окутал Иркутск тяжёлым, сырым покровом. Сентябрьский дождь, мелкий и холодный, нескончаемой изморосью стучал в стёкла, размывая огни редких керосиновых фонарей на улице. Город засыпал, погружаясь в глухую сибирскую ночь, наполненную запахом мокрых деревьев, угольного дыма из железнодорожных мастерских и опавших листьев. Но в кабинете начальника контрразведывательного отделения, полковника Сергея Николаевича Власова, свет не гас.

Власов сидел за массивным письменным столом из морёного дуба, на котором высились ровные стопки рапортов, папки с гербовыми печатями и подробные топографические карты Прибайкалья и Маньчжурии. В комнате пахло крепким табачным дымом, горьким кофе и сургучом. В углу, мерно потрескивая углями, стояла массивная изразцовая печь; тепло, исходившее от неё, отлично справлялось со сквозняками и сыростью.

Дверь кабинета тихо скрипнула, и в полумрак комнаты скользнул адъютант. Он бесшумно приблизился к столу и положил перед полковником узкую полоску бумаги — зашифрованную депешу, доставленную из японского заведения на Большой улице, где под личиной скромного чайного мастера работал один из самых надёжных осведомителей контрразведки.

Власов взял бумагу. Его пальцы, привыкшие к перу и револьверу, действовали быстро и точно. Пробежав глазами строки дешифрованного текста, полковник на мгновение замер. Лицо его, обычно непроницаемое, словно высеченное из серого забайкальского гранита, потемнело. Он медленно опустил депешу на сукно стола и потянулся к тяжёлой бронзовой пепельнице, туша недокуренную папиросу.

Информация была не просто тревожной — она меняла все правила игры. Японская военная разведка, действующая под вывеской тайного общества «Чёрный дракон» («Кокурюкай»), вышла на след отряда прапорщиков Северова и Волкова. Более того, сам Рёхэй Утида, амбициозный и безжалостный лидер этой организации, лично заинтересовался двумя русскими офицерами, которые так блестяще сорвали недавний налёт на пятый строительный участок и спасли казённый динамит. Японцы поняли, что против них в тайге действует не обычная летучая команда уездного пристава, а подготовленные профессионалы совершенно иного, невиданного ранее уровня.

Но самым страшным было другое. Депеша подтверждала худшие опасения Власова: в самой канцелярии генерал-губернатора в Иркутске завёлся «крот». Японский шпион сумел скопировать секретный циркуляр, получить подробные описания внешности Северова, Волкова и их бойцов, а также точный маршрут следования почтового вагона, в сейфе которого находились чертежи тоннелей КВЖД и личная «Секретная записка» министра финансов Витте государю.

— Значит, охота началась, — тихо, в пустоту кабинета произнёс Власов.

Он встал, заложив руки за спину, и подошёл к окну. Там, за залитыми водой стёклами, во тьме угадывались контуры пакгаузов и железнодорожных путей, откуда ушёл состав. «Чёрный Дракон», опутав своими сетями всю Сибирь от Владивостока до Иркутска, переходил к решительным действиям. Японцы больше не планировали взрывать мосты или устраивать лобовые налёты силами нанятых бандитов. Теперь их целью было точечное устранение или, что гораздо хуже, захват живыми Северова и Волкова для последующего допроса. Утида жаждал узнать, кто эти люди и откуда у них такая тактика боя, которой не обучали ни в одной академии мира.

Власов понимал: если документы попадут в руки японцев, а Северов и Волков будут раскрыты, последствия окажутся катастрофическими. Строительство великой магистрали будет сорвано, а война на Дальнем Востоке начнётся на несколько лет раньше, когда Россия к ней совершенно не готова.

Медлить было нельзя. Полковник резко повернулся к столу и ударил по латунному звонку.

— Шифровальщика ко мне, немедленно, — приказал он вошедшему адъютанту.

Через минуту в кабинет вошёл заспанный штабс-капитан в помятом мундире. Власов заговорил быстро, отрывистыми, хлёсткими фразами, не терпящими возражений:

— Пишите шифровку на станцию Слюдянка и далее по линии до самого Верхнеудинска. Срочно, гриф «Совершенно секретно». Текст: «Объект "Семёрка" прекращает движение в составе поезда. Переходит в режим "Тень". Принять меры к обеспечению скрытности». Отправляйте немедленно по военному телеграфу.

Шифровальщик быстро записал приказ и исчез в коридоре. Власов вновь склонился над картой. Первым делом нужно было обезопасить тылы. В Нижнем Камне оставался учебный центр, где под началом молодых инструкторов тренировались будущие бойцы особого резерва. Японцы могли нанести удар туда, чтобы выманить Северова или уничтожить базу. Власов не думал, что Утида станет распылять силы, но на всякий случай стоило подстраховаться. Полковник вытащил чистый лист гербовой бумаги и быстро написал приказ о немедленной отправке в место дислокации школы десяти казаков под командованием ротмистра Загряжского. Старый офицер, хотя и был в отставке, знал уезд как свои пять пальцев, и в случае чего его не надо было учить, как действовать.

Власов понимал, что просто спрятать героев недостаточно. Профессионалы из «Кокурюкай» будут отслеживать каждый шаг почтового вагона. Значит, нужно было заставить их поверить, что состав всё ещё движется к цели под усиленной охраной. Это была классическая разведывательная игра, где ставка — жизнь империи.

В Верхнеудинске произойдёт замена: два офицера, подходящие под описание, займут места Северова и Волкова, с ними также будут четыре бойца для охраны груза и сопровождения командиров. На станциях жандармы демонстративно усилят наряды, будут проверять пломбы и делать вид, что охраняют величайшую тайну. Пусть японцы тратят свои силы, ресурсы и время на слежку за пустышкой.

А настоящая «Семёрка» Северова должна была раствориться в сибирской тайге. Оттуда, старыми почтовыми трактами, обходя крупные станции и города, они пойдут к Порт-Артуру как призраки — невидимые и смертоносные.

Полковник сел за стол, обмакнул стальное перо в чернильницу-непроливайку и принялся писать личное письмо Северову. Строки ложились на плотную бумагу ровным, чётким почерком профессионального контрразведчика. Власов писал то, что нельзя было доверить телеграфным проводам:

«Артём Иванович, Пётр Михайлович. Довожу до вашего сведения, что противник полностью осведомлён о вашей группе и характере груза. В Иркутске произошла утечка из высшей канцелярии. Ваша внешность и маршрут раскрыты японской агентурной сетью. Рёхэй Утида лично координирует охоту на вас. Анализ последних данных указывает на то, что вас попытаются взять живыми на одном из перегонов за Верхнеудинском. С этого момента вы переходите в режим автономного выживания. Не верьте никому, кто говорит по-русски слишком чисто, и тем, кто кланяется вам слишком низко на пристанционных полустанках. Помните: японцы работают под видом мелких торговцев, прачек и цирюльников». Даю вам право действовать по собственному разумению. Если почувствуете, что хвост не сбросить, — бейте первыми, не дожидаясь нападения. Настоящим письмом наделяю вас высшими полномочиями следователей по особо важным делам контрразведывательного отделения. Любые местные власти, урядники и начальники станций обязаны оказывать вам содействие по первому требованию. В Маньчжурии вы останетесь одни. Помощи ждать будет неоткуда. Сберегите пакет любой ценой. Власов.

Полковник перечитал написанное, сложил лист вчетверо и вложил его в плотный бумажный конверт. Затем он зажёг спиртовку, разогрел палочку тёмно-синего казённого сургуча и капнул тяжёлую вязкую каплю на стык конверта. С силой прижал стальную личную печать с двуглавым орлом.

— Письмо передать лично в руки Северову в Верхнеудинске через нашего фельдъегеря, — тихо произнёс Власов, протягивая конверт адъютанту. — И пусть Господь хранит этих парней. Им предстоит выполнить очень сложную задачу.

Адъютант козырнул, забрал конверт и бесшумно вышел.

Полковник Власов снова подошёл к окну, вглядываясь в дождливую тьму осеннего Иркутска. Он понимал, что посылает этих людей в пекло. Но он также знал, что за их спинами — опыт, который не снился ни одному самураю Утиды. Что будет дальше, предположить не мог никто! Но можно было не сомневаться в том, что отряд приложит все усилия для выполнения этого важного для империи задания!

Глава 45

ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ. ИСКУССТВО ИСЧЕЗНОВЕНИЯ

Верхнеудинск встретил их сухим, колючим ветром, несущим по деревянным тротуарам серую пыль. Этот город, раскинувшийся у слияния Селенги и Уды, издавна служил сухопутными воротами империи на пути в Маньчжурию и Монголию. Здесь сходились караванные пути, шумели ярмарки, торговали чаем Кяхты, а теперь, оглашая окрестности протяжным сиплым гулом, медленно прокладывал себе дорогу Великий Сибирский путь. Железная дорога резала вековую тайгу, ломая старый уклад и стягивая в этот пыльный транспортный узел тысячи людей: железнодорожных рабочих, предприимчивых купцов, ссыльных, китайских чернорабочих и подозрительных бродяг.

На конспиративной квартире жандармского управления, скрытой в глубине тихого не приметного переулка за глухим забором из потемневшей лиственницы, пахло нежилым домом, воском и старой бумагой. Тяжёлые ставни были наглухо заперты, и лишь тонкие лучи сентябрьского солнца пробивались сквозь щели, подсвечивая медленно кружащиеся в воздухе пылинки.

Северов стоял у массивного стола, на котором лежала только что полученная срочная депеша от полковника Власова. На плотной бумаге конверта красовался оттиск личной гербовой печати начальника Иркутской контрразведки. Пётр Волков, прислонившись плечом к косяку двери, внимательно следил за лицом Артёма. Егор Тихий сосредоточенно чистил наган в углу, Митрий Скоков сидел на сундуке, опёршись спиной о деревянную стену.

— Ну что там, Артём Иванович? — негромко спросил Волков. — Власов зря секретных гонцов слать не станет. Северов медленно опустил лист на стол и тяжело опёрся о столешницу руками. Лицо его было серьёзным и озабоченным, а в глазах застыла холодная, злая сосредоточенность. — Всё хуже, чем мы думали, Петя, — ровно ответил он. — Наша победа и спасение динамита вылезли нам боком. В Иркутске произошла крупная утечка информации. Кто-то из канцелярии генерал-губернатора продал японцам наши описания внешности и маршрут движения.

Волков мгновенно подобрался, его ум уже просчитывал последствия.— Значит, Утида уже знает, кто мы и что везём? — Знает, — кивнул Северов. — Но это ещё не всё. Он лично заинтересовался нашей группой. Японцы поняли, что против их диверсантов действуют не обычные уездные казаки, а люди с совершенно иной, неизвестной им тактической выучкой. Они не просто хотят перехватить «Секретную записку» Витте и планы КВЖД. Они приказали своим агентам взять нас живыми. Как «экспонаты». Хотят изучить наши методы боя и допросить. Засада ждёт нас дальше Верхнеудинска, на каком-нибудь перегоне. В комнате воцарилась тяжёлая, осязаемая тишина. Митрий Скоков замер с ремнём в руках, Егор Тихий плавно закрыл барабан револьвера, и этот сухой металлический щелчок прозвучал как выстрел.

— По этому плану больше действовать нельзя, — нарушил молчание Волков, подходя к столу. — Если мы просто запрёмся в почтовом вагоне и поедем дальше под охраной, нас либо взорвут вместе с вогоном, либо пустят состав под откос. Нам самим нужно изменить правила игры. План «Тень» в чистом виде уже не сработает — нас ищут на каждой станции. Значит, мы заставим японскую сеть вскрыться и ударить по ложной цели, пока сами бесследно исчезнем. Волков разложил на столе карту города. — Мы устроим для их наблюдателей идеальный спектакль. Наш почтовый вагон на станции должен оставаться главной целью. Степан Горбатов, Никита Волосатый и двое казаков из охраны переодеваются в казённую форму почтовых служащих. На рассвете они демонстративно, под охраной жандармов, начнут грузить ящики с двойными сургучными пломбами в наш вагон. Два подставных офицера, одетых в наши с тобой путейские шинели, будут отдавать распоряжения на перроне. Японские ищейки должны увидеть то, что они ожидают увидеть: отправку секретного груза спецпоездом в сторону Читы.

— Власов всё продумал, — закончил Волков. — Поезд пойдёт под усиленным конвоем жандармов скрытых в соседних вагонах. Но японцы не дураки, они не станут штурмовать бронированный вагон на ходу сразу после Верхнеудинска. Они будут вести его, выжидая удобный момент на глухом перегоне в Забайкалье. И пока они будут тратить свои силы, ресурсы и внимание на слежку за пустым сейфом и нашими дублёрами, настоящая группа успеет уйти на приличное расстояние. — Хорошо, — согласился Северов. — Но прежде чем уходить, нам нужно знать возможные точки наблюдения. - Кондрат!

Из тёмного угла комнаты бесшумно, словно материализовавшись из воздуха, вышел Кондрат Коновал. Его пластунская выучка и умение передвигаться без единого шороха делали его незаменимым в разведке. — Я здесь, Артём Иванович, — тихо произнёс он.

— Твоя задача — прочесать кварталы вокруг вокзала и конспиративной квартиры, — распорядился Северов. — В Верхнеудинске японские агенты «Кокурюкай» работают под видом мелкого люда: цирюльников, прачек, владельцев дешёвых чайных или извозчиков. Ищи точки наблюдения. Агентов не трогать, себя не обнаруживать. Нам нужно точно знать расположение их «глаз», чтобы обойти их при уходе. — Сделаю, Артём Иванович. К сумеркам вернусь.

Кондрат коротко кивнул и так же бесшумно скользнул за дверь. Сумерки опустились на Верхнеудинск быстро и незаметно, принеся с собой холодную сибирскую сырость. Город затихал, зажигались редкие керосиновые фонари, отбрасывая тусклые пятна света на грязные мостовые. Кондрат вернулся, когда на часах было около девяти вечера. Его одежда пахла дегтярным мылом и дешёвым табаком — он успел побывать в пристанционной прачечной, в цирюльне и в питейной у вокзала.

— Есть зацепки, — негромко доложил пластун, присаживаясь у стола. — У вокзального тупика постоянно крутятся двое извозчиков. Лошади у них добрые, незаезженные, для извоза слишком хороши. И место хорошее выбрали — весь перрон и окрестности у них перед глазами. У нашей квартиры вроде чисто. Через два дома в проулке стоит прачечная, там китаец заправляет. Так вот, у него на заднем дворе третий час два человека, якобы воздухом дышат. Нас обложили плотно, Артём Иванович.

Волков понимающе улыбнулся. Его схема подтверждалась. — Отлично. Раз они ждут нас у вокзала, мы пойдём в противоположную сторону. Нам нужно сменить социальный статус. Никаких путейских мундиров. Пётр достал из сундука заранее приготовленную одежду. — С этого момента я — разорившийся польский дворянин. Одежда добротная, но поношенная: суконный сюртук, потёртая фетровая шляпа, трость с костяным набалдашником. А ты, Артём Иванович, — мой угрюмый, верный слуга-сибиряк Кузьма. Простой армяк, яловые сапоги, лицо попроще и полное молчание на любые вопросы. Егор, Митрий и Кондрат — наши проводники из местных. Для всех расспрашивающих мы уходим на охотничьи угодья в сторону Баргузина. — Логично, — одобрил Северов, примеряя грубый шерстяной армяк. — Лошади на заднем дворе, под навесом, — доложил Митрий. — Пять сытых сибирских скакунов — выносливые, привычные к дальней дороге.

— Полковник Власов распорядился, — сказал Северов. — Теперь самое главное, — Пётр поднял палец, призывая к особому вниманию. — Уходим в абсолютной тишине. Лошадей выводим через задние ворота двора, которые выходят в глухой заброшенный пустырь за церковью. Северов подошёл к мешкам, лежащим у стены.

— Парни, за работу. Надо обмотать копыта лошадей. Митрий и Егор тихо и споро принялись за дело, которое они уже проделывали в тайге. Они нарезали плотный серый войлок широкими полосами, оборачивали ими копыта каждой лошади, сверху накладывали плотную рогожную мешковину и плотно затягивали просмолённой пеньковой бечевой. Такой «обуви» хватало на пару вёрст пути по каменистой почве города — этого было более чем достаточно, чтобы уйти бесшумно, не издав ни единого цоканья подков по булыжникам и твёрдой сухой глине верхнеудинских переулков.

Полночь встретила город густым ватным туманом, который поднялся со стороны Селенги. Этот холодный серый саван словно специально пришёл на помощь отряду, скрывая очертания домов, заборов и делая свет редких фонарей совершенно бесполезным. — Пора, — тихо скомандовал Северов, натягивая картуз на самый лоб.

Они погасили керосиновую лампу. В полной темноте квартиры послышался лишь тихий шорох одежды и приглушённое дыхание. Дверь на задний двор приоткрылась со стоном, который тут же потонул в сыром тумане. Один за другим, держа лошадей под уздцы, герои скользнули в серую мглу. Копыта коней, надёжно укутанные в войлок, мягко и абсолютно бесшумно ступали по сырой траве пустыря. Деревянные створки задних ворот закрылись за ними без единого звука. В это же самое время на железнодорожной станции Верхнеудинска разыгрывался первый акт спектакля. Под тусклым светом пристанционных дуговых фонарей, сквозь густой пар, вырывающийся из-под колёс готового к отправлению паровоза, Степан Горбатов и Никита Волосатый грузили почтовый вагон. — Давай, налегай! — покрикивал Степан на двух переодетых казаков, изображая активную деятельность.

Никита, кряхтя для достоверности, заталкивал в вагон деревянный ящик, окованный железными полосами. Двое жандармов в синих мундирах с винтовками на плечах демонстративно прохаживались по перрону, а ложные «Северов» и «Волков» в форменных шинелях путейского ведомства сверяли бумаги по накладным. Из темноты за пакгаузами за этим зрелищем внимательно наблюдали три пары глаз. Японские агенты, зафиксировав «посадку» ключевых персон и погрузку ящиков под усиленной охраной, поспешили передать сигнал по цепочке: «Объект в вагоне. Поезд отправляется на Читу». Ловушка захлопнулась, но внутри неё была лишь пустота.

Настоящая группа Северова тем временем двигалась на северо-запад, прочь от вокзальной суеты и шпионских глаз. Они шли старыми, заброшенными переулками, где туман был особенно густым. Кондрат Коновал шёл впереди, проверяя каждый поворот и каждую подворотню. Его фигура растворялась в тумане уже в десяти шагах. Город остался позади. Впереди послышался тяжёлый, мерный рокот реки — Селенга катила свои холодные быстрые воды на север. — Копыта освободить, — негромко распорядился Северов, когда они вышли на речную косу у старой водяной мельницы.

Митрий и Егор быстро срезали ножами просмолённые верёвки. Мокрый войлок и мешковину прикопали под корнями вековой ивы. Лошади шумно вздохнули, почувствовав свободу, и нетерпеливо заперебирали ногами по холодному песку.

— Здесь брод, Артём Иванович, — Кондрат указал рукой в серую стену тумана над водой. — Маршрут старый, только промысловики да контрабандисты из Кяхты им пользуются. Японцы о нём точно не знают. Надо держаться левее вон того старого деревянного быка разрушенной плотины, глубина будет, где то коню по грудь. — Переправляемся вброд. — Северов проверил, надёжно ли укрыты в непромокаемом кожаном ранце документы Витте и чертежи тоннелей КВЖД. — Держимся за сёдла. Оружие беречь от воды. Егор, идёшь вторым. Митрий, замыкающий.

Первым в холодную воду Селенги вошёл Кондрат на своём сильном гнедом мерине. Вода мгновенно вскипела у груди лошади, полетели холодные брызги. Северов шагнул следом. Ледяная вода обжигала даже сквозь плотные сапоги и сукно, течение пыталось сбить лошадей с ног, но сильные животные уверенно нащупывали копытами каменистое дно. Они переходили реку в полной тишине, растворившись в ночном тумане. Вода доходила Северову до пояса, пропитывая тяжёлый армяк ледяной сыростью, но ветеран даже не повёл бровью. За его спиной был опыт боевых переправ в Панджшере и Чечне, где цена ошибки была столь же высока. Он знал: холод — это лишь временное неудобство, а вот пуля снайпера — это навсегда. Кондрат уверенно вёл группу мимо зловещих деревянных опор старой плотины, которые торчали из воды подобно гнилым зубам древнего чудовища. Течение здесь было особенно коварным, образуя водовороты, но лошади выдержали испытание. Спустя десять минут напряжённой борьбы с рекой копыта головного коня наконец застучали по твёрдой гальке восточного берега.

Выбравшись на сушу, всадники спешились. Кони тяжело дышали, с их боков ручьями стекала вода. Люди были мокрыми насквозь от пояса и ниже, но времени на сушку и разведение костра не было — любой дым в ночи мог выдать их присутствие. — Проверить снаряжение, — хрипло приказал Северов, выжимая полы мокрого армяка.

Волков достал из-под фетровой шляпы сухую спичку, чиркнул ею под полой сюртука и быстро осмотрел кожаный ранец с секретным пакетом. — Документы сухие, Артём. Кожа выдержала. — Отлично. Кондрат, что впереди? — Дорога чистая, — доложил пластун, вернувшийся из короткого дозора на прибрежный холм. — Старый Баргузинский тракт в двухстах саженях отсюда. Уходить надо лесом параллельно дороге, чтобы пыль не поднимать. — По коням, — Северов легко взлетел в седло, несмотря на потяжелевшую от воды одежду. — Времени у нас до рассвета. Нужно уйти как можно дальше, пока японцы не поняли, что поезд везёт пустышку.

Они пустили коней в галоп. Пять всадников, одетых в простые крестьянские и охотничьи одежды, стремительно уходили вглубь тёмной забайкальской тайги. За их спинами остался Верхнеудинск, окутанный туманом и шпионскими сетями, а впереди лежала суровая Баргузинская дорога — земля, которой не было на подробных картах японского Генерального штаба.

«Пятёрка» бойцов официально перешла в режим «Тень», растворившись в бескрайних сибирских просторах. Они стали невидимыми призраками этой тайной войны, где главным законом была тишина, а единственной наградой за победу — сохранение будущего империи. Поезд с бутафорскими ящиками и актёрами-дублёрами увозил внимание врага далеко на восток, а настоящие курьеры уже начали свой автономный рейд к Порт-Артуру.

Глава 46

ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ.

Полустанок Таловка тонул в густом, холодном тумане, пахнущем сырой глиной, прелой хвоей и застарелой гарью. В этой белесой, вязкой хмари, сползавшей с окрестных сопок к самому железнодорожному полотну, очертания станционных построек казались размытыми и зыбкими. Жизнь здесь словно замерла, подчиняясь суровому забайкальскому сентябрю.

Капитан Кэндзо Сато стоял в нутри заброшенного , бревенчатого склада у окна затянутого паутиной , который уже вторые сутки служил ему скрытным передовым штабом. Из этого тупикового помещения, пропахшего сыростью, старой рогожей и прошлогодним овсом, Сато вёл управление ходом операции. Его холодный, сосредоточенный взгляд сквозь мутное, покрытое грязными потеками стекло был прикован к темной, влажно поблескивающей ленте железной дороги, которая уходила в безмолвную туманную мглу.

Капитан Сато был опытным кадровым офицером, его тактическое мышление было отточено лучшими преподавателями Императорской военной академии. В его жилах текла кровь древнего самурайского рода, и к войне он относился не как к ремеслу, а как к точному искусству, не терпящему суеты и небрежности.

В трех верстах от Таловки, в узком, зажатом между крутыми утесами ущелье, где Транссибирский путь делал крутой изгиб, уже несколько часов находились в засаде две штурмовые группы его лучших бойцов. Каждая группа состояла из профессионалов, прошедших суровый отбор в тренировочных лагерях. Они были вооружены новейшими, австрийскими винтовками, заряженными потронами с бездымным порохом. и короткими, бритвенно-острыми палашами которые до времени находились в ножнах, готовые к мгновенному, бесшумному удару. По расписанию, добытому агентурой Сато в Иркутске, курьерский поезд должен был показаться из-за поворота ровно через пятнадцать минут.

Сато чувствовал абсолютную уверенность в успехе. Русские, по его глубокому убеждению, были народом прямолинейным и предсказуемым. Они умели воевать храбро, но их мышление было сковано рамками уставных инструкций и казенных регламентов. Когда дело касалось транспортировки груза государственной важности — а секретная записка Витте и подробные чертежи тоннелей КВЖД относились именно к этой категории, — русские контрразведчики неизбежно выбирали самый надежный и быстрый, с их точки зрения, путь. Они сами загнали себя в ловушку, решив везти пакет по железной дороге, где состав зажат рамками двух рельсов и не может свернуть в сторону. Сато оставалось лишь дождаться появление состава и отдать приказ нанести стремительный, сокрушительный удар, который парализует или уничтожит охрану и лишит Российскую империю ее стратегического преимущества на Дальнем Востоке.

Массивная деревянная дверь склада, висевшая на одной ржавой петле, жалобно скрипнула. Сато не вздрогнул, лишь его правая рука инстинктивно опустилась на рукоять револьвера, скрытого под полами штатского пальто.

На пороге показался Янжен — местный бурят, крупный торговец пушниной, чья разветвленная сеть связей среди таежных охотников и проводников уже давно и щедро оплачивалась золотом из секретных фондов «Кокурюкай». Лицо Янжена было сосредаточенным и не много растерянным, дыхание — прерывистым и хриплым, а в широких, огрубевших пальцах он судорожно сжимал тонкий, измятый листок бумаги.

— Господин капитан, — голос Янжена стал не чётким - как на докладе а скорее остарожным. Выглядел он крайне - уставшим после долгой скачки, а от одежды пахло хвоей и конским потом. — Я привёз донесение из Верхнеудинска. Срочное.

Сато резко развернулся всем корпусом, и его глаза сузились. — Что случилось? Поезд задерживается? На путях обвал? — вопросы капитана звучали резко, словно удары хлыста.

— Нет, господин капитан... — Янжен судорожно сглотнул, пытаясь перевести дыхание. — Поезд... Поезд — это обман. Всё произошло ночью. У старой мельницы, далеко ниже Верхнеудинска по течению реки. Настоящие курьеры ушли.

Капитан Сато молча, одним резким движением вырвал листок из пальцев бурята. В тексте, торопливо записанном агентом со слов перепуганного до смерти старика-мельника, значилось следующее:

«Мельник Гаврила вышел во двор своей мельницы около полуночи, чтобы справить нужду перед сном. Ночь выдалась тихая, холодная, над Селенгой стлался густой, плотный туман, сквозь который не было видно даже противоположного берега. И вдруг старик услышал странный звук. . Из тумана донесся глухой, тяжелый, вязкий шум. Будто кто-то огромный, невидимый шел по песчаной косе в сторону реки. Звук этот был необычным — не одиночным, а каким-то широким, расплывчатым, множественным, словно двигалось что то огромное , без каких либо голосов с мерным топотом.

Гаврила, человек бывалый, таежный, не из трусливого десятка, осторожно подошел к калитке и выглянул на улицу. И то, что он увидел в сером тумане, заставило его кровь застыть в жилах. Сквозь белесую, колышущуюся пелену проступали очертания великанов. Огромные, неестественно высокие фигуры на длинных, тонких лошадиных ногах двигались совершенно бесшумно и синхронно, медленно, но неотвратимо направляясь прямо в ледяную воду Селенги. От них исходил тот самый глухой, давящий гул, от которого, казалось, вибрировала сама земля под ногами мельника. Старик понял, что это не люди. Это были древние демоны или призрачные великаны из старых таежных былин, явившиеся из могильников, чтобы забрать души грешников.

Мельник упал на колени, трижды перекрестился дрожащей рукой, шепча побелевшими губами молитву "Отче наш", и крепко-накрепко зажмурил глаза, ожидая, что морок рассеется. Мистический, первобытный страх полностью сковал его тело, а сердце колотилось в груди так, словно готово было выпрыгнуть наружу. Когда же Гаврила пересилив себя и открыл глаза — мираж растаял, словно его и не было. Ни исполинских фигур, ни глухого гула. Только туман клубился над черной водой, да холодный забайкальский ветер уныло свистел в щелях бревенчатого забора. Будто и не происходило ничего на этом берегу».

Сато перечитал донесение во второй раз. На этот раз он не обращал внимания на суеверный лепет старого мельника, его взгляд впился в короткую приписку, сделанную в самом низу листа твердым, аккуратным почерком агента:

«На рассвете я лично отправился к старой мельнице, чтобы проверить слова Гаврилы. На песчаном берегу, прямо у брода, где течение реки замедляется, на мокром песке отчетливо видны следы. Пять лошадей. Подковы отпечатались ясно, без сомнений. Рядом с ними — глубокие отпечатки, не то четырёх, не то пяти пар сапог. Пять лошадей вошли в воду на западном берегу и вышли на восточном. Их следы ведут прямо в лесную чащу, выходя на заброшенную старую Баргузинскую тропу, которой давно никто не пользуется. Никакой проезжей дороги там нет, только старые охотничьи лазы и звериные тропы».

Капитан Сато медленно, словно под тяжестью внезапного удара, опустился на колченогий деревянный стул. Измятый листок бумаги выпал из его пальцев и плавно опустился на грязный, заплеванный пол склада.

В его голове, натренированной годами учебы в военной академии на строгих математических схемах, логических картах и четких правилах ведения современной войны, со свистом рушилась привычная картина мира. Эти русские... Они не просто переиграли его тактически. Они использовали метод войны, который не был описан ни в одном германском или французском учебнике, по которым Сато учился. Они задействовали оружие, против которого бессильны любые винтовки Манлихера — первобытный страх перед неизвестным, глубоко укоренившийся в душах местных жителей.

Они превратили обычную ночную переправу через реку в жуткую легенду о речных демонах, гарантируя себе, что ни один местный житель, ни один случайный свидетель не посмеет пойти по их следам или рассказать жандармам о том, что видел реальных людей.

— Войлок... — едва слышно, пересохшими губами прошептал Сато, глядя в пустоту. — Они обмотали копыта коней плотной тканью и мешковиной. Чтобы полностью заглушить стук железа о камни и гальку. Чтобы пройти сквозь глухую сибирскую ночь бесшумно, словно призраки.

Капитан Сато вспомнил слова, которые лично слышал от Рёхэя Утиды, основателя их Общества: «Русский солдат силен и упрям в окопе, но если обстоятельства потребуют, он с поразительной легкостью может расстворится и стать безмолвной частью дикого леса».

Северов и Волков сделали именно это. Обладая невероятным боевым опытом и чутьем, они отказались от уставных шаблонов. Они не стали прорываться через Верхнеудинск с боем, не стали рисковать ценным пакетом. Вместо этого они просто растворились в речном тумане, искусно использовав вековые суеверия сибирского крестьянства как идеальное тактическое прикрытие. Старик Гаврила искренне верил, что видел «чертей» и великанов. А это значило, что ни один человек в Верхнеудинске не пойдет проверять старый брод при свете дня — люди будут панически бояться навлечь на себя сглаз или встретить нечистую силу в глухих прибрежных зарослях.

— А поезд... — Сато со злостью сжал кулаки так, что побелели суставы пальцев, а ногти впились в ладони. — Поезд с усиленной охраной и пустыми деревянными ящиками сейчас на всех парах несется к Чите. Мои лучшие, обученные бойцы прямо сейчас лежат в холодном ущелье у Таловки, готовые умереть за великую победу... над фантомом. Они ждут призрак, декорацию, которую русские выставили перед нашими глазами. А настоящий груз — секретная записка Витте и планы тоннелей — уже ушли в тайгу.

Капитан резко вскочил со стула, едва не опрокинув его, и быстрыми шагами подошел к затянутаму поутиной окну и вытащил из внутреннего кармано пальто, подробную топографическую карту Забайкалья. Его тонкий указательный палец нервно пробежал по жирной черной линии Транссибирской магистрали, прошел мимо Таловки, а затем резко метнулся далеко на северо-восток — в огромное, пустое зеленое пространство, на котором практически не было обозначено населенных пунктов. Там высились лишь контуры Баргузинского хребта, стояли редкие точки охотничьих зимовий и тянулась надпись, сделанная тушью: «Тайга непроходимая».

— Они уходят по Баргузинской тропе, — констатировал Сато, и в его голосе, лишенном прежней мягкости, зазвенела холодная имперская сталь. — Они просчитали наши действия. Они знали, что мы перекроем все железные дороги, все крупные тракты и почтовые станции. И они сознательно выбрали путь, где нет ни телеграфа, ни казенных почтовых станций, ни казачьих разъездов. Путь, на котором любые наши карты бесполезны, а современное оружие теряет половину своей силы.

Янжен стоял у дверей, затаив дыхание, бледный и безмолвный, ожидая немедленного приказа. Он понимал, какой гнев сейчас бушует в душе японского офицера, чья безупречная репутация оказалась под угрозой из-за группы безвестных русских агентов.

— Что прикажете делать, господин капитан? — тихо спросил бурят. — Отзывать людей из засады у поворота путей? — Да! — резко отрезал Сато, не отрываясь от карты. — Немедленно отправь вестового с сигналом отбоя. Пусть группы сворачивают позиции и возвращаются в Таловку. Мы потеряли драгоценное время, признаю это. Но мы еще не проиграли эту партию. Русские выиграли дебют, но продолжение и конец партии останется за нами.

Капитан Сато извлёк из кормана черный карандаш и решительным, жирным движением обвел на карте труднодоступный район Баргузинского хребта.

— Раз они выбрали тайгу, пусть будет тайга. Теперь начинается настоящая, большая охота. Свяжись со всеми нашими агентами и осведомителями в этом регионе. Задействуй людей среди чёрных старателей, промысловиков, ссыльнопоселенцев и местных проводников-эвенков. Нам не нужно искать солдат в мундирах. Пусть ищут следы. Им нужно выслеживать людей, которые передвигаются скрытно, избегают людных трактов и крупных деревень, но при этом расплачиваются чистым серебром за провизию. Искать множественные отпечатки подкованных коней на мягкой лесной почве и песке.

Сато повернулся к окну. Туман снаружи начал медленно редеть под первыми холодными лучами утреннего солнца, обнажая суровые, мрачные силуэты забайкальских лиственниц и сосен.

— Они думают, что напугали местное отребье сказками о демонах и великанах. Они надеются, что дикая сибирская тайга станет для них надежным убежищем. Но они забыли одну важную вещь: Дракон тоже умеет быть невидимым и бесшумным.

Капитан снова посмотрел на притихшего Янжена, и его темные глаза сузились, превратившись в безжалостные, ледяные прорези. — Мы пойдем за ними следом. Тихо. Без единого выстрела и шума. Мы станем для них точно таким же туманом, каким они воспользовались сегодня ночью у старой мельницы. И когда они решат, что полностью оторвались от погони, когда они расслабятся — мы нанесем один точный, смертельный удар.

Сато уверенно шагнул к двери и вышел из сырого помещения склада на воздух. Утренний ветер, дувший со стороны Байкала, был пронзителен и свеж . Где-то там, далеко за горизонтом, в бескрайнем зеленом океане забайкальской тайги, уже удалялись фигуры пяти всадников, несущих в своих сумках судьбу будущей войны и честь империи. Но теперь за ними по пятам следовала другая тень. Тень Черного Дракона, которая научилась ходить бесшумно, слушать дыхание леса и видеть в ночной темноте не хуже, чем русский солдат.

Тайная война окончательно сменила свои декорации. Из дуэли на рельсах и железнодорожном полотне Транссиба она превратилась в смертельную схватку в лабиринте вековой тайги, где уставные правила больше не действовали, а цена малейшей ошибки измерялась не званиями и рапортами, а жизнью.

Глава 47

ГЛАВА СОРОК СЕДЬМАЯ. ОХОТА НА ОХОТНИКОВ

Сентябрьская ночь в Забайкалье дышала пронизывающим, сырым холодом. В густых вековых кедрачах, плотной стеной тянувшихся вдоль старой заброшенной Баргузинской тропы, ночная тьма казалась густой и почти осязаемой. Огромные черные лапы лиственниц неподвижно застыли в холодном воздухе, словно часовые, охраняющие покой дикой сибирской тайги.

Пятерка всадников остановилась на ночлег под защитой массивного скального навеса, который местные охотники исстари звали Лисьим ухом. Это было надежное, проверенное временем убежище. Здесь, в глубокой каменной нише, ветер бессильно разбивался о гранитную стену, а крошечный костер, разведенный в глубокой, специально выкопанной ямке, давал ровно столько тепла, чтобы можно было согреться. Снаружи, со стороны тропы, его бледный огонек был совершенно невидим. Дым, прижатый к земле холодными потоками воздуха, послушно уходил в распадок, растворяясь в сером ночном тумане.

Пётр Волков, прищурившись, внимательно вглядывался в разложенную на коленях карту. Колеблющийся, робкий свет пламени едва выхватывал из темноты подробные топографические линии и его неизменный рабочий блокнот, исписанный убористыми аналитическими выкладками. Напротив него, прижавшись спиной к шершавому камню, сидел Артём, лениво покусывая сухую травинку. Чуть поодаль, в густой тени, Митрий Скоков и Егор Тихий с усердием чистили револьверы и винтовки, пополнившие их арсенал на конспиративной квартире жандармского управления. Кондрат Коновал, присев на корточки у самого края скального навеса, превратился в неподвижное изваяние. Пластун чутко вслушивался в едва уловимые вздохи тайги.

— Пётр, выкладывай, что там у тебя, — негромко произнес Северов, не поворачивая головы, всматриваясь в непроглядную темень леса. — Ты уже полчаса колдуешь над картой. Какой прогноз?

Волков медленно поднял взгляд. В его глазах, подсвеченных тусклым отблеском углей, светилась холодная решимость человека, привыкшего просчитывать ходы противника на несколько шагов вперед.

— Прогноз классический для асимметричного конфликта, Артём, — ровно ответил Пётр. — Капитан Сато сейчас в Верхнеудинске рвет и мечет. Он уже понял, что мы его провели, заставив штурмовать пустой поезд-декорацию, и теперь задействует все доступные ресурсы. Его «сервисная сеть» — все эти парикмахеры, прачки, содержатели трактиров и борделей, завербованные Кокурюкай, — сейчас превратились в чуткие глаза и уши по всему Баргузинскому тракту. Но самое опасное сейчас не это. — А что? — не оборачиваясь, спросил Северов.

— Хунхузы, — ответил Волков, переворачивая страницу блокнота. — Профессиональные охотники за головами. Те самые, кого японская разведка использовала для выслеживания партизан в маньчжурских сопках. Это не обычные сибирские варнаки с берданками. Это профессионалы, они пойдут по нашему следу, как волки. И цель у них одна: портфель с инженерными планами КВЖД с секретной запиской Витте и ликвидация нас как нежелательных свидетелей.

Кондрат Коновал едва заметно шевельнулся, его тихий голос прозвучал спокойно, но твёрдо:

— Пётр Михайлович прав. За японское золото они не пожалеют ни коней, ни собственных сил. Подкрадываться они умеют бесшумно, след читают по обломанной ветке, по едва сбитой с травы росе, по примятому мху. Нам стоит поторопиться, а то не ровён час, как они окажутся у нас за спиной.

Северов подсел ближе к огню, протягивая к теплу костерка широкие ладони.

— Получается, мы в тупике, — констатировал он. — Впереди — сеть осведомителей в каждом пристанционном посёлке. Сзади — профессиональные ликвидаторы, наступающие на пятки. Сато рассчитывает, что мы будем прорываться к Чите, выматываясь в боях. Он хочет загнать нас в узкое место, где с помощью хунхузов прижмёт нас к заранее выставленному заслону.

— Значит, пассивная оборона исключена, — Волков захлопнул блокнот. — Если мы продолжим прорываться и отстреливаться, у нас закончатся патроны гораздо раньше, чем у Сато закончатся люди. Нам нужно немедленно сменить роль. Из дичи превратиться в загонщиков.

Северов азартно прищурился. В его глазах вспыхнул тот самый опасный, холодный огонёк, который Волков видел уже не раз — перед каким-нибудь опасным и дерзким делом.

— Предлагаешь встречный удар? — тихо спросил Артём. — Хунхузы — это не бандиты с обрезами.

— Не просто удар, Артём. Мы уничтожим их систему преследования. Волков кончиком карандаша указал на карту. — Сато уверен, что полностью контролирует ситуацию через свою сеть лазутчиков. Он сидит в своём штабе и ждёт донесений. Так давайте скормим ему такую информацию, которая заставит его совершить непоправимую ошибку.

План, который Северов и Волков детально обсуждали в течение следующего часа, выходил далеко за рамки тактики конца девятнадцатого века. Это была чистая методика активного перехвата инициативы. — Действовать нужно неожиданно, — чеканил Волков. — Сато ждёт, что мы будем прорываться на восток. А мы сделаем петлю. Развернемся прямо у них под носом. Кондрат, сможешь запутать след так, чтобы они решили, будто мы встали на ночевку в пади Угрюмой?

Коновал кивнул, на его губах появилась жесткая усмешка:

— Сделаем, Пётр Михайлович. Падь Угрюмая — место гиблое, бурелом, там сам бог велел затаиться уставшим беглецам. Хунхузы решат, что мы выдохлись.

— Отлично. Пока преследователи будут методично окружать пустую лежку в глухом буреломе, мы с Артёмом сделаем обходной маневр. Мы вернемся назад, наперерез их линии связи.

Северов понимающе хмыкнул, мгновенно уловив суть замысла:

— Хочешь лишить их координации?

— Хуже, Артём. Мы захватим их промежуточный пункт сбора информации в поселке Онохой. Там, под вывеской обычной цирюльни, скрывается узел связи. Мы разрушим их планы их же собственными методами. Когда преследователи поймут, что след в пади ложный, они пошлют курьера с донесением, курьер будет ждать нового приказа. А этот приказ составим мы.

— А откуда у тебя такие точные данные про Онохой? — удивленно спросил Северов.

Волков тихо рассмеялся, аккуратно убирая карту в нагрудный карман:

— Артём, ты вспомни инструктаж полковника Власова в Иркутске. Он как раз и заострял внимание на ключевых пунктах их связи. Наша контрразведка тоже хлеб не зря ест, у них свои лазутчики имеются.

Северов ничего не ответил, лишь многозначительно качнул головой. Он поднялся во весь рост, разминая плечи. Его молодое, сильное тело, закаленное тренировками, буквально требовало действия.

— Рискованно, — негромко произнес он. — А если в Онохое засада, мы окажемся в ловушке.

— Возможно, хотя маловероятно, — сказал Волков, не отрывая взгляда от карты. — И потом, — продолжил он, — Артём, напомни-ка мне девиз ВДВ.

Северов развернулся всем корпусом к сидящим, подбородок его приподнялся, а брови сурово сдвинулись к переносице.

— Никто, кроме нас! — гордо и торжественно произнёс он, и перед глазами его промелькнули эпизоды из прошлого или будущего: плац училища, где он давал присягу на верность Родине, горы Афганистана и Чечни, лица друзей и сослуживцев — живых и мёртвых. А над всем этим — реющее на ветру голубое полотнище с узкой зеленой полосой и белым куполом парашюта! Война сменила декорации, но суть ее осталась прежней — выжить и победить. Реализация тактического замысла началась ровно после полуночи, когда забайкальская тайга погрузилась в глубокий сон. Действуя бесшумно, Кондрат Коновал, Митрий Скоков и Егор Тихий растворились в густых зарослях кедрача. Их задачей было создать иллюзию уходящей группы, оставляя на влажной земле и примятой траве следы так, чтобы опытные квантунские ищейки поверили, что отряд уходит в сторону Угрюмой пади.

Северов и Волков остались вдвоем. Ведя лошадей в поводу, они начали обходной маневр. Двигаться приходилось по каменистым руслам ручьев, где ледяная горная вода мгновенно смывала следы и любые запахи. У переправы через безымянную таежную протоку Северов резко остановился, подняв руку вверх. Из густого ночного тумана бесшумно, словно призрак, вынырнула фигура Кондрата Коновала.

— Заглотнули наживку, — коротко, одними губами доложил пластун. — Вышли точно к нашей стоянке у Лисьего уха. Всего десять человек, идут плотной группой. Командует ими японский офицер. Сейчас они уверенно направляются в сторону пади. Думают, что зажали нас.

— Теперь наша очередь, — произнес Северов. — Кондрат, забирай Митрия и Егора, выдвигайтесь к Онохою. Обойдите поселок и перекройте все пути с тыла. Как только окажетесь на месте — рассредоточьтесь и займите удобные позиции для прикрытия. Огонь открывать только в крайнем случае. Наша цель — узел связи.

Через час скрытного марша сквозь глухую чащобу Северов и Волков вышли к дальней окраине Онохоя. Поселок, прижавшийся к Транссибирскому тракту, спал глубоким безмятежным сном. Лишь у бревенчатого здания почтовой станции сиротливо покачивался бледный керосиновый фонарь, отбрасывая длинные дрожащие тени на грязную дорогу.

Японское заведение — небольшая аккуратная изба под тесовой крышей с невзрачной деревянной вывеской «Стрижка и бритье» — располагалось чуть в отдалении от остальных построек, прямо у края березовой рощи. Это было идеальное место для конспиративного пункта связи: чужие здесь не ходили, а визиты редких клиентов не вызывали подозрений.

Северов и Волков, словно две невидимки, тихо скользили вдоль улицы, сливаясь с тенями домов, иногда замирая и вслушиваясь в ночную тишину, не скрипнет ли где калитка или дверь в избу.

— Вроде чисто, — прошептал Северов, прильнув к окулярам бинокля и методично осматривая подступы к парикмахерской. — Ну что, начинаем?

Прежде чем Волков успел ответить, тяжелая дверь парикмахерской тихо скрипнула, и наружу вышли двое мужчин. Это были явно не местные жители, пришедшие ночью подстричься, и двигались они слишком упруго и слаженно для обычных пристанционных обывателей. Они остановились у крыльца, негромко переговариваясь между собой и неторопливо осматривая темную улицу. Волков, напрягая слух, уловил характерные гортанные интонации японской речи.

— Это охрана, — едва слышно констатировал Северов, прижимаясь к стене бревенчатого амбара. — Расслабились, черти. Не ждут гостей с этой стороны. Работаем, — одними губами сказал Северов.

Две тени одновременно отделились от бревенчатой стены. Японские охранники, уверенные в своей безопасности, даже не успели понять, откуда пришла смерть. Северов сработал по-десантному чисто и стремительно: резкий бросок вперед, мощный захват головы сзади с изломом шеи и один точный, глубокий удар ножом снизу вверх под нижнюю челюсть. Волков действовал с хирургической точностью: его клинок одним выверенным движением рассек сонную артерию и горло противника, не оставив тому ни единого шанса издать хотя бы звук. Оба тела бесшумно осели на пожухлую осеннюю траву. Северов и Волков быстро оттащили их в густую тень за угол избы.

Северов осторожно приоткрыл дверь, чуть приподняв её, чтобы избежать скрипа, и заглянул внутрь. В просторной комнате никого не было. Они тихо вошли в помещение и осмотрелись. В парикмахерской пахло дегтярным мылом и дешевым табаком. Керосиновая лампа выхватывала из полумрака блеск тяжелого зеркала, в котором отражалась противоположная стена с поклеенными прямо на деревянные стены дешевыми светлыми обоями. Рядом с зеркалом стоял небольшой деревянный столик, на котором лежали инструменты: две стальных бритвы, одна с костяной, а другая с деревянной ручкой, тяжелые ножницы и несколько разных по размеру расчесок. Слева в углу на тумбочке находился медный, потемневший от времени таз, внизу — деревянное ведро с водой. Перед зеркалом стояло массивное деревянное кресло с потертой тканевой спинкой. Тут же на стене, на вешалке, висели два льняных полотенца. Северов и Волков переглянулись и только после внимательного осмотра заметили в правом углу неприметную узкую дверь, в которую мог пройти только один человек, и то впритык. Они подошли к двери, стараясь ступать по деревянному полу осторожно, чтобы не скрипнуть рассохшимися половицами, и прислушались. Из-за двери слышался какой-то монотонный шум, как от работающего механизма; других звуков не было слышно. Волков взвёл револьвер и приготовился. Артём взялся за кованую ручку и резко рванул её на себя. Он ворвался в комнату, как ураган. Прежде чем связист успел осознать, что происходит, и потянуться к лежавшему на краю стола тяжёлому револьверу, Артём мощным ударом сбил его со стула на пол. В следующую секунду колено десантника намертво прижало тело японца к доскам пола, а лезвие боевого ножа упёрлось прямо в кадык, заставив связиста замереть от ужаса.

— Тихо, любезный, — ледяным шёпотом произнёс Северов по-русски, глядя в расширившиеся от смертельного ужаса глаза связиста. — Дёрнешься — и твоя командировка в Сибирь закончится прямо здесь.

Волков хладнокровно подошёл к столу, бегло осмотрел разложенные бумаги, переводы телеграмм и сел на освободившийся стул, положив перед собой револьвер.

— Приведи его в чувство, Артём. Нам нужно срочно поговорить, пока курьер не прибыл.

Допрос напуганного связиста был недолгим, но предельно эффективным. Поняв, что перед ним сидят бойцы, не знающие жалости, японец быстро раскололся. Выяснилось, что капитан Сато буквально полчаса назад передал срочный приказ для своей преследующей группы: «Найти и уничтожить объект любой ценой, документы доставить в Верхнеудинск».

— Ну что же, капитан , — хищно усмехнулся Волков, беря со стола чистый бланк. — Теперь правила в этой игре будем диктовать мы.

Волков быстро набросал на листке бумаги короткий текст ложного сообщения и пододвинул его к связисту. Тот, испуганно косясь на направленный ему прямо в лоб воронёный ствол нагана, дрожащими пальцами лёг на ключ телеграфного аппарата. В тишине парикмахерской застучала дробная, сухая дробь морзянки.

Через двадцать минут пришёл ответный сигнал из Верхнеудинска. Волков внимательно прочитал текст депеши. Сато приказывал преследующей группе немедленно прекратить прочёсывание пади Угрюмой и выдвинуться к переправе через безымянную протоку, чтобы устроить там засаду. В конце депеши стояла жёсткая приписка: «Отряд уничтожить на переправе, взять в плен хотя бы одного из русских командиров для допроса, при невозможности захвата — ликвидировать всех».

— Отлично, — Волков удовлетворённо посмотрел на Артёма. — Планы КВЖД и пакет Витте капитан Сато больше никогда не увидит. Когда придёт курьер, связист вручит ему приказ капитана. И тогда мы посмотрим, кто кого будет ждать, — хищно улыбнулся Волков. Связной курьер появился у цирюльни под самое утро, когда ночная тьма начала медленно рассеиваться бледными предрассветными сумерками. Глухой, мерный стук конских копыт по плотной грунтовой дороге был слышен издалека. Подъехав к парикмахерской, он спешился, накинул поводья на коновязь и уверенно толкнул дверь. Внутри всё выглядело совершенно обыденно. Он прошёл в правый угол и открыл узкую дверь. За столом сидел связист, перебирая телеграфные ленты. Курьер устало опустился на деревянный табурет у входа и стянул с головы шапку из лисьего меха.

— Мне срочно нужно передать донесение и дождаться ответа, — сказал он устало.

Связист взял у него донесение и пробежал глазами по тексту.

— Сато-сан предвидел такой поворот и буквально полчаса назад прислал новый приказ, — сказал связист и покосился направо, где стояла ширма.

Он физически ощущал мушку прицела на своём затылке.

— Вот депеша, — протянул он бумажную полоску курьеру.

Курьер быстро пробежал глазами строчки текста. На его лице отразилось крайнее удивление, но дисциплина взяла верх — он не посмел оспаривать приказ командования. Не говоря ни слова, курьер аккуратно спрятал депешу во внутренний карман, коротко поклонился связисту, вышел наружу и быстро вскочил в седло. Вскоре топот копыт его лошади растаял в утреннем тумане Онохоя.

Как только курьер скрылся из виду, из-за ширмы бесшумно вышел Волков, а Северов шагнул из-за комода. Напуганный связист мгновенно упал на колени, лепеча по-русски с сильным акцентом:

— Я всё сделал... Всё сделал, как вы велели! Не убивайте меня, прошу вас, вы обещали!

— Раз обещали — значит, будешь жить, правда, не знаю, как долго, — ровно ответил Северов, сунув нож в ножны. — Но для твоей же безопасности мы тебя припрячем на время.

Действуя ловко и быстро, Северов спеленал японца прочными верёвками, словно младенца, намертво стянув ему руки и ноги, и заткнул рот чистой ветошью. Его аккуратно опустили в глубокий, сухой подпол под настилом парикмахерской. Когда тяжёлая деревянная крышка люка закрылась, внизу воцарилась полная тишина. Связист попытался пошевелиться, но не смог пошевелить ни рукой, ни ногой — вязать пленных Северов умел виртуозно, сказывался колоссальный боевой опыт прошлых войн.

— Дело сделано, Пётр, — Северов подошёл к окну, всматриваясь в рассветные сумерки. — Теперь у нас есть приличная фора по времени. Надо успеть подготовить хунхузам достойную встречу на переправе.

— Успеем, Артём , — Волков застегнул куртку и проверил снаряжение. — Главное, что мы перехватили инициативу.

Над Онохоем медленно занимался холодный забайкальский рассвет. Легкая дымка утреннего тумана стелилась по земле, надежно укрывая две неприметные фигуры, которые бесшумно покинули поселок, растворившись в густых придорожных перелесках — так же тихо и бесследно, как и появились. Охота на охотников официально началась, и правила в ней теперь устанавливали они сами!

Глава 48

ГЛАВА СОРОК ВОСЬМАЯ. КАПКАН.

Предрассветный туман стлался густыми, рваными клочьями, превращая деревья и кусты в причудливых чудовищ. Отряд Северова торопился. Хотя благодаря проведённой операции по дезинформации противника, разыгранной в Онохое, у них было двойное превосходство по времени, но расслабляться не следовало ни на секунду. Ситуация не прощала медлительности, а уж профессиональные следопыты из Квантуна, нанятые капитаном Сато, и подавно. Нужно было провести рекогносцировку на местности, то есть прикинуть, где предположительно хунхузы расставят своих стрелков, и выработать свой собственный план действий. Времени на столь сложную и деликатную задачу оставалось в обрез — рассвет неумолимо приближался, съедая серые ночные тени.

В предрассветных сумерках холод становился почти осязаемым, пронизывая даже плотную ткань одежды. Сентябрьская влага осела на хвое тяжёлой росой, которая при малейшем движении срывалась с отяжелевших лап елей и окатывала ледяным душем. Пятёрка всадников спешилась в густом ельнике, в полуверсте от безымянной протоки. Коней оставили в глубокой складке рельефа, где густой подлесок надёжно скрывал животных от случайного взгляда.

Северов и Волков, пригнувшись, бесшумно подошли к краю скалистого уступа, нависающего над руслом протоки. Кондрат Коновал следовал за ними, оставаясь немного позади и осматривая цепким взглядом пространство, почти не задевая сухие ветки кустов, держа оружие на изготовку. Его пластунская выучка сейчас была на вес золота.

— Пётр, давай свою математику, — шёпотом произнёс Северов, прижавшись щекой к влажному мху. — Где они пойдут?

Пётр Волков аккуратно извлёк из внутреннего кармана свой неизменный блокнот, прикрывая его ладонью от сырости. Его глаза, холодные и сосредоточенные, сканировали противоположный берег протоки. Волков анализировал рельеф не как обычный человек, а как военный топограф и аналитик разведки. Для него этот ландшафт состоял из секторов обстрела, мёртвых зон и путей вероятного отхода. — Хунхузы — профессионалы, Артём, — тихо, едва шевеля губами, ответил Волков. — Они не пойдут наобум. Прежде чем распределить своих бойцов для засады на нас, их разведчики обязательно выйдут в точку с идеальным обзором, чтобы оценить русло протоки. Посмотри вон туда, где река делает крутой изгиб.

Северов прильнул к окулярам своего 6-кратного бинокля. В серой дымке тумана отчётливо прорисовался узкий перешеек — настоящее бутылочное горлышко, зажатое между отвесной глиняной кручей и почти непроходимыми зарослями густого кустарника.

— Это единственное место, где они смогут спуститься к воде без шума, — продолжил Волков, указывая пальцем направление. — Они неизбежно остановятся там хотя бы на несколько минут, чтобы осмотреться и распределить позиции. Это их точка концентрации. Мой расчёт прост: мы должны встретить их именно в этот момент уязвимости, когда они будут находиться в фазе развёртывания. Дистанция от нашего уступа до перешейка — метров сто, сто двадцать. Идеально для уверенного выстрела.

— Ветер откуда? — спросил Северов, прикусив губу.

— Встречно-боковой, дует от реки в нашу сторону. Уносит наш запах назад, вглубь леса. Направление идеальное. Хунхузы нас не почуют, даже если у них будут собаки. Но главное условие — абсолютная, гробовая тишина. Никаких шорохов, никаких резких движений. На них обувь из мягкой кожи, идут бесшумно. Земля здесь сырая, глинистая, с галькой, следы на ней отпечатываются чётко. Наступать только на камни, контролировать каждый шаг.

Северов кивнул и обернулся к застывшим позади бойцам. Парни были внимательны и сосредоточены. Ночной марш и предчувствие близкого, смертельного боя добавили серьёзности и решимости в их обветренные лица.

— Расклад такой, — тихо, но отчётливо заговорил Северов, чертя пальцем на мокрой земле схему. — Мы устраиваем противнику капкан. Смену ролей. Хунхузы думают, что они охотники, а мы — дичь. Но эта протока станет для них смертельным загоном. Распределяемся по секторам. Тактический план Северова основывался на создании идеального «огневого мешка», исключающего любые шансы для противника перегруппироваться или уйти без потерь.

— На фланги пойдут Кондрат и Митрий, — распорядился Северов. — Ваша задача — занять позиции с боков на ближайшей опушке леса, чуть ниже по течению ручья. Вы должны полностью перекрыть им пути отхода назад, в гущу леса. Сидеть тихо, как мыши в норе. Оружие держать наготове, без команды не стрелять. Если кто-то из хунхузов попытается прорваться назад через заросли — бейте без жалости.

Кондрат Коновал молча кивнул, его рука привычно погладила воронёную сталь затвора трёхлинейки. Митрий Скоков лишь крепче сжал зубы, подтверждая, что задачу понял.

— Мы с Петром и Егором занимаем центр прямо здесь, на скалистом уступе, — продолжил Северов. — У нас отсюда лучший обзор на основную тропу протоки. Главное — маскировка. Хунхузы читают тайгу как раскрытую книгу. Любая сломанная ветка, любой сбитый холмик мха или сдвинутый камень — и они развернутся обратно. Егор, твоя позиция — вон та расщелина между известняковыми валунами. Слейся с камнем, подготовь и замаскируй сектор обстрела.

Егор Тихий бесшумно скользнул в указанную щель. Его фигура мгновенно растворилась на фоне серых скал, покрытых лишайником. Действительно, этот человек обладал удивительным даром становиться невидимым, стоило ему замереть.

— Волков, ты держишь на мушке их командира, — Северов посмотрел на друга. — Как только они выйдут на каменистый перешеек и остановятся для осмотра, это будет сигнал к началу действий. Твой выстрел — сигнал для общего залпа. Снимешь лидера — начнётся временное замешательство и неразбериха. Хунхузы без командира — просто банда, пусть и профессиональная.

— За этим дело не встанет, Артём, — коротко ответил Волков, плавно досылая патрон в патронник винтовки. — Главное, чтобы они не растянули цепь раньше времени.

— Не растянут, — спокойно сказал Северов. — Бутылочное горлышко слишком узкое, им придётся идти гуськом, друг за другом. Ну а теперь можно немного отдохнуть. Ждём гостей. Тайга погрузилась в томительное, звенящее ожидание. Предрассветный туман становился всё гуще; он стлался над водой ленивыми волнами, почти полностью скрывая противоположный берег протоки. Время словно замедлило свой ход. Северов лежал неподвижно, чувствуя, как ледяная сырость постепенно пробирается под одежду, но его тело оставалось расслабленным и готовым к мгновенным действиям. Этот навык — ждать часами в засаде, контролируя дыхание и пульс, — был вбит в него годами суровой службы.

Рядом Волков, превратившись в изваяние, едва заметно следил за движением тумана. Его чуткое ухо ловило каждый шорох: далёкий крик совы, всплеск рыбы в реке, тихий скрип старой лиственницы. Но всё это были естественные звуки леса. Хунхузов пока не было слышно.

Через два часа тягостного ожидания Волков встрепенулся.

— Они близко, — едва различимо прошептал Пётр, не поворачивая головы. — Птицы на той стороне замолкли с минуту назад. Вероятно, идут пешком и ведут коней в поводу.

Северов прищурился, вглядываясь в серую мглу. Напряжение достигло своего пика. В такие минуты кажется, что даже стук собственного сердца звучит слишком громко и может выдать позицию.

И вот из тумана на противоположной стороне протоки, у самого края перешейка, бесшумно вынырнула тёмная фигура. Первый дозорный. Он двигался невероятно легко и плавно — точно так, как Кондрат учил курсантов в Нижнем Камне. Хунхуз замер у самой воды, сканируя взглядом противоположный склон. В его руках был английский карабин. Он постоял секунд десять, прислушиваясь к тишине, а затем сделал едва заметный жест рукой. Из леса начали выходить остальные. Всего Северов насчитал десять человек. Они двигались слаженной, плотной цепочкой. Впереди шёл человек в плотном суконном френче полувоенного образца и европейских сапогах — судя по всему, тот самый японский офицер, подчинённый капитана Сато. Хунхузы вели себя осторожно, но дезинформация сработала безупречно: они были абсолютно уверены, что Северов с бойцами сейчас только на пути к месту переправы. Здесь, у протоки, они и рассчитывали встретить отряд.

Группа достигла центральной точки перешейка и, как и рассчитывал Волков, замедлила ход. Японский офицер поднял руку, призывая людей остановиться, и достал карту, чтобы свериться с ориентирами перед началом развёртывания.

— Они остановились, — шёпотом выдохнул Волков, его палец плавно лёг на спусковой крючок. — Сейчас — идеальный момент.

Волков затаил дыхание. В прицеле его трёхлинейки чётко зафиксировался силуэт японского офицера. Мушка замерла ровно посредине груди врага, чуть левее золочёных пуговиц френча. Выдох. Полсекунды тишины.

Сухой, оглушительный выстрел разорвал предрассветный туман, эхом прокатившись по скалистому руслу протоки.

Японский офицер даже не успел вскрикнуть. Пуля калибра 7,62, выпущенная рукой лучшего стрелка отряда, ударила его точно в грудь, опрокинув навзничь на прибрежную гальку реки. Карта выскользнула из его безжизненных пальцев и полетела по ветру.

— Огонь! — рявкнул Северов, посылая свою первую пулю в гущу растерявшихся врагов. В ту же секунду уступ взорвался дружным залпом. Трёхлинейки Егора Тихого и Северова рявкали сухо и властно, оставляя ничтожные шансы на то, чтобы остаться в живых.

Среди хунхузов началась паника. Ликвидация командира в первую же секунду боя полностью разрушила их тактический план. Они метались по речному перешейку, пытаясь укрыться за редкими валунами, но уступ, где засели стрелки Северова, господствовал над местностью, лишая их какой-либо защиты.

— Засада! С тыла бьют! — истошно закричал один из наёмников на маньчжурском диалекте, вскидывая карабин. Но договорить он не успел — точный выстрел Егора Тихого заставил его умолкнуть навсегда.

Кондрат и Митрий с флангов открыли прицельный огонь, срезая тех, кто пытался броситься назад, в спасительную гущу леса. Огневой мешок замкнулся. Хунхузы оказались зажаты в узком каменистом «кармане», где каждый выстрел отряда находил свою цель.

— Не давать им опомниться! — скомандовал Северов, перезаряжая винтовку. — Сближение!

— Вперёд! — поддержал Волков.

Действуя стремительно и слаженно, Северов, Волков и Егор Тихий совершили резкий, короткий рывок вперёд и вниз по склону, сократив дистанцию до противника на добрых десять-пятнадцать метров. Этот тактический манёвр полностью лишил хунхузов возможности организовать хоть какое-то подобие обороны. В условиях ограниченного пространства речной протоки превосходство врага в силе — десять против пяти — было полностью нейтрализовано эффектом внезапности, потерей командира и идеальной позицией стрелков отряда Северова. Бой перешёл в фазу окончательной ликвидации. Хунхузы, лишённые руководства и зажатые на узком клочке земли под перекрёстным огнём, отстреливались беспорядочно. Пули из их карабинов лишь бессильно выбивали каменную крошку из валунов над головами бойцов.

Северов, спустившись к самому руслу, хладнокровно добил двоих , пытавшихся укрыться за поваленной лиственницей. Его движения были быстрыми и точными — опыт нескольких современных войн работал на него безупречно. Волков, прикрывая командира, снял последнего уцелевшего стрелка, который пытался выцелить Северова из-за крупного валуна.

Всё закончилось так же внезапно, как и началось.

Над безымянной протокой вновь воцарилась глухая, мёртвая тишина, нарушаемая лишь тихим журчанием воды да хрипом умирающих. Туман медленно оседал на окровавленные камни, смешиваясь с горько-кислым запахом сгоревшего пороха.

Пять минут боя решили судьбу группы ликвидаторов капитана Сато. Десять профессиональных убийц, прошедших суровую школу пограничных войн в Маньчжурии, остались лежать на речном перешейке, так и не поняв, кто и откуда нанёс им сокрушительный удар.

Северов медленно опустил ствол винтовки и тяжело выдохнул. Его лицо было суровым и бледным, но взгляд светился холодной уверенностью победителя.

— Всё, — тихо произнёс он, вытирая рукавом пот со лба. — Конец!

Волков подошёл к телу японского офицера и аккуратно поднял с мокрой гальки унесённую ветром карту Сато.

— Засада сработала идеально, Артём, — сказал Волков, пряча карту во внутренний карман. — Они даже не успели понять, что произошло. Но расслабляться нельзя. Сато скоро поймёт, что его группа пропала. Нам нужно уходить.

Северов обвёл взглядом своих людей. Все пятеро были целы. Лишь у Егора на лбу темнело небольшое красное пятно от каменной крошки, отлетевшей от попадания пули в рядом лежащий камень. — Егор, Митрий, соберите оружие и патроны хунхузов, — распорядился Северов. — Лошадей противника, что уцелели, забираем с собой. Нам предстоит долгий и быстрый марш по Баргузинской тропе. Кандрат, поедешь немного впереди. Нужно найти место для стоянки, пока у нас есть время, чтобы передохнуть и пополнить запасы провизии, а то с этими манёврами мы совсем поиздержались, — улыбнулся Артём.

Через десять минут отряд бесшумно растворился в густой чаще, оставив позади безмолвную протоку, ставшую могилой для лучших ищеек «Чёрного Дракона». Тайга вновь приняла их в свои вековые объятия, надёжно укрывая доверенную ей тайну.

Глава 49

ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТАЯ. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СТРАТЕГИЯ ПЕРЕХВАТА

Осенний Верхнеудинск тонул в грязно-серой хмаре. Холодный, колючий ветер, налетавший со стороны Байкала, яростно гнал по разбитым улицам тучи пыли. Великий Сибирский путь упрямо пробивал себе дорогу на восток, оглашая окрестности сиплыми гудками маневровых паровозов, но здесь, в отдалении от вокзальной суеты, в глухом и тихом переулке у слияния Селенги и Уды, время словно замедлило свой бег.

В кабинете дома арендованного японским обществом «Кокурюкай», царил полумрак. Тяжёлые шторы из плотного зелёного сукна были почти полностью задёрнуты, отсекая тусклый дневной свет. Лишь одна керосиновая лампа на столе, ровно освещала разложенные штабные карты забайкальских трактов, медные чернильницы и массивный, стальной сейф в углу.

Капитан Кэндзо Сато стоял у окна, неподвижно вглядываясь в серые, свинцовые воды Селенги, катившиеся сквозь туман. В воздухе повисла плотная, настаражённая тишина. На столе за его спиной лежал измятый, расшифрованный листок депеши, доставленный курьером из Онохоя два часа назад.

Донесение было кратким и страшным. Группа квантунских хунхузов, ведомая кадровым японским офицером, была уничтожена, судя по положению трупов, не ожиданно и в короткий промежуток времени. Нападавшие действовали стремительно и точно как хирургичиский скальпель — командир был снят точным выстрелом в сердце с господствующей высоты, фланги перекрыты плотным заслоном, а остатки группы зажаты в каменистый мешок и методично добиты в упор. Ни одного выжившего. Ни одной зацепки. Русский отряд устранив преследование, забрал оружие, патроны, коней убитых и скрылся в таёжной чаще где след их был потерян.

Сато не кричал. В комнате не раздалось ни одного яростного проклятия. Настоящий самурай, в чьих жилах текла кровь древнего сословия воинов, презирал дешёвую театральность европейского гнева. Но о том, какая буря бушевала сейчас в его душе, говорила лишь натянутая до предела, бешено бьющаяся синяя жила на виске.

Его пальцы, длинные и тонкие, медленно сжались на массивной деревянной указке из лакированного ясеня, которой он ещё утром водил по картам. Раздался глухой, сухой треск. Сато сжимал дерево с такой страшной, нечеловеческой силой, что костяшки его пальцев побелели, а суставы хрустнули. Медленно, дюйм за дюймом, он ломал указку пополам — точно так же, как ломают хрупкий карандаш между указательным и большим пальцами. Указкас сухим щелчком лопнула, острые щепки вонзились в кожу ладони, но капитан даже не поморщился. На подробную карту Забайкалья упала одна тяжёлая, тёмная капля крови из пораненной руки.

Сато разжал кулак. Обломки указки глухо стукнули по столу, покатившись по бумаге.

— Эти русские умеют воевать, — негромко, почти беззвучно произнёс он на родном языке. Голос его был ровным, холодным и чистым, словно лезвие катаны, опущенное в ледяной ручей. — Они не просто солдаты . Это специалисты. Волки, обученные действовать в абсолютной темноте и читать чужие мысли на растоянии.

В углу кабинета, затаив дыхание, бледный как полотно стоял Янжен. Крупный бурятский торговец, привыкший повелевать десятками таёжных охотников, сейчас сжимался под ледяным взглядом японца, чувствуя себя как зернышко в тяжолом, массивном жернове.

— Сато-сан... — осторожно выдохнул Янжен, боясь повысить голос. — Русский отряд ... Мы можем отправить по их следам новые группы со стороны Баргузина. Мои люди знают тайгу. Они выследят их.

— Нет, — резко, как удар хлыста, отрезал Сато. Он обернулся, и его узкие тёмные глаза блеснули из полумрака холодной молнией . — Никакой тайги. В лесу они нас уже переиграли. Они навязали нам свою тактику, заставили бегать по ложным следам в пади Угрюмой и хладнокровно расстреляли на протоке группу лучших следопытов. Гоняться за ними по бескрайней забайкальской тайге — значит совершать глупость и бессмысленно терять людей одного за другим. Я больше не стану рисковать своими лучшими кадрами в этой лесной глуши.

Капитан подошёл к столу, отшвырнул обломки указки и положил ладонь на карту, где жирной линией был прочерчен хребет, преграждающий путь на восток.

— Но это делает охоту только интереснее, — на его губах появилась едва заметная, хищная усмешка. — Противник умён, дерзок и быстр. Но он скован рельефом местности. Им нужно доставить пакет в Читу, а они измотаны приследованием . Им нужен отдых, и они будут искать безопасное место, чтобы перевести дух, но в конечном итоге им всё равно придётся выйти к главным воротам.

Сато постучал согнутым пальцем по зелёной складке рельефа на карте.

— Баргузинский хребет — это естественная стена. С помощью подробных карт Московско-Сибирского тракта я вижу, что для верховых лошадей существует лишь два доступных прохода, через которые можно преодолеть эти горы на пути к Чите. Пройти мимо них отряд русских физически не сможет. Они не бросят лошадей в скалах, не пойдут пешком через каменные кручи, обременённые секретным грузом. Мы запрём их в этом каменном мешке.

Палец капитана замер на отметке, обозначающей глубокое, извилистое ущелье.

— Яблоновый перевал. Высота около тысячи двадцати метров над уровнем моря. Главные, единственные ворота в Читу с восточного направления. Именно здесь мы их и встретим.

Янжен подошёл ближе, всматриваясь в карту.

— Но господин капитан... Если мы устроим там бой силами наших людей, это вызовет колоссальный международный скандал. Иркутск мгновенно поднимет по тревоге весь военный округ.

— Я не собираюсь использовать регулярные силы империи, — ледяным тоном ответил Сато. — И мои люди останутся в тени. В Верхнеудинске и на приграничных приисках полно тех, для кого человеческая жизнь стоит дешевле фунта табака. Янжен, задействуй все возможности. Мы наймём новый отряд. Хунхузов, которые бежали из Маньчжурии после стычек с китайскими регулярными войсками, местных таёжных охотников, готовых на всё ради звонкой монеты, или лихих людей из беглых каторжан, скрывающихся на заброшенных делянках. Им не нужны идеи, им нужно золото. И мы заплатим им щедро.

Сато выпрямился, застёгивая верхнюю пуговицу своего безупречного сюртука. Его ярость полностью улетучилась, уступив место математическому, безжалостному расчёту штабного офицера генерального штаба.

— План прост, как всё гениальное. Мы не будем их преследовать . Командиры русского отряда и их бойцы — опытные воины, они предельно внимательны, прекрасно ареентируються и маскируют следы. Но они не ждут, что смерть встретит их в лицо, прямо у цели. Мы сделаем засаду в самом узком месте ущелья, перед самым выходом на верхнюю точку перевала.

Капитан провёл пальцем по крутому склону, нависающему над тропой тракта.

— Наши наёмники займут позиции на господствующих высотах, на скалах . Русский отряд будет подниматься по крутому, изматывающему склону. Кони и люди будут совершать поъём на пределе возможностей— В условиях усталости и разряжнного воздуха они потеряют бдительность. И в тот момент, когда до спасительной вершины им останется сделать последний шаг, мы обрушим на них шквал огня сверху вниз, в упор. У них не будет ни пространства для маневра, ни возможности укрыться за валунами. Мы расстреляем их, как мишени на стрельбище.

Сато повернулся к окну, где туман над Селенгой медленно окрашивался в багровые тона заходящего солнца. В его глазах светилась абсолютная, фанатичная уверенность в грядущем триумфе. Он предвкушал этот момент, когда невидимые «призраки» , считающие себя хозяевами забайкальской тайги, безропотно втянутся в каменную петлю Яблонового перевала и поднимут головы навстречу своей неизбежной гибели.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВЫБОР.

Погода в эти сентябрьские дни словно сама сочувствовала уставшему, измотанному непрерывными стычками и форсированными маршами отряду. Вопреки всем суровым законам забайкальского климата, затяжная осенняя хмарь отступила, уступив место удивительным, ясным и солнечным дням. Такой— прощальный, теплый вздох уходящего лета — выдаётся в сибирской тайге в середине сентября крайне редко. Солнечные лучи, мягкие и ласковые, свободно пробивались сквозь пожелтевшие, похожие на золотое кружево кроны лиственниц, заливая лесные прогалы ровным янтарным светом. Воздух сделался удивительно сухим, прозрачным и густым, насквозь пропитанным смолистым духом согретого кедрача, вянущей травы и спелой брусники. Даже ледяной ветер с Байкала притих, сменившись едва уловимым, тёплым веянием.

Пятёрка всадников двигалась шагом под пологом вековых елей. Артём Северов, покачиваясь в седле подставил лицо солнцу. После сырости Верхнеудинска и ледяной купели Селенги это тепло казалось настоящим благословением. Его грубый шерстяной армяк слуги-сибиряка полностью просох, а дорожная пыль на плечах отливала золотом. Справа от него, уверенно держа поводья , ехал Пётр Волков. Потрёпанная фетровая шляпа «польского дворянина» была сдвинута на затылок, открывая сосредоточенное, умное лицо. Чуть позади, зорко контролируя фланги, придерживали уставших коней Митрий Скоков и Егор Тихий. Лошади шли тяжело, мерно помахивая головами. Марш-бросок давался нелегко, коням требовался основательный отдых и хороший подножный корм, а людям — полноценный сон в безопасности.

Вдруг впереди, из зарослей ельника, бесшумно выехал Кондрат Коновал, родовой казак двигался верхом на своём сером мерине со своей обычной кошачьей грацией, держа винтовку Мосина на изгибе локтя. Он мягко осадил коня рядом с буланым Волкова и, неторопливо поправив на плече ремень, негромко заговорил:

— Артём Иванович, Пётр Михайлович, добрые вести имею. Нашёл место под стоянку — лучшего грех и желать. С версту от сюда, у самого изгиба реки. Встанем там, сами отдахнём и коней сбережём.

Северов натянул поводья, останавливая коня. Его светлые глаза прищурились:

— Выкладывай, Кондрат. Что за место? Нам сейчас полноценная стоянка, нужна как воздух.

Коновал довольно огладил усы и по-военному чётко начал перечислять тактические и промысловые плюсы своей находки:

— Место я приглядел на высокой надпойменной террасе. Уступ там крутой, саженей на семь - восемь над речной поймой в верх уходит. Земля там сухая , а если в горах внезапно дожди зарядят и река вздуется — нас наверху никакой паводок не достанет. Пойма-то внизу за час в болото превратится, а мы на террасе сухими будем. К тому же, уступ, реку сверху вниз контролировать позволяет, весь обзор перед нами. Опять же скрытность идеальная. Терраса эта, акурат у опушки векового кедрача приютилась, лапы у деревьев густые. Снизу, с реки или со старой тропы, наш лагерь ни кто не разглядит, даже если в упор смотреть будут. К тому же— для коней раздолье. Прямо за уступом скрытая елань раскинулась, трава там сочная, заморозками не тронутая, коням там корма вволю будет. И спуск к воде пологий имеется, без бурелома и камней, кони ноги не поломают.

Волков внимательно слушал пластуна, мысленно накладывая его описание на карту местности, одобрительно кивнул:

- Всё правильно, Кондрат. В Сибири ставить лагерь в низине у воды осенью — верх безрассудства. Любой горный ручей за ночь может превратиться в бурный поток. Как обустраиваться думаешь?

Тут подал голос Митрий Скоков. Как потомственный сибирский таёжник, он прекрасно знал все тонкости лесной жизни и поспешил изложить свой практический план:

— А вот как, Пётр Михайлович. Укрыться нам негде, сделаем там жилой балаган-полуземлянку. Каркас из прочных сосновых жердей соберём, обложим в три слоя еловым лапником иглицей вниз, чтобы влага наружу скатывались. А сверху всё это дело дёрном и сухим мхом засыплем. Внутри такой полуземлянки тепло будет. Крошечный очаг в яме соорудим, обложим камнями, чтобы угли тепло держали. — дым от него сквозь хвою рассеиваться будет, наверх чистым паром уйдёт, никакого следа в небе. Мы там и одежду обсушим, Опять же, у Егора царапина на лбу от каменной крошки воспалиться может, в тепле-то перевязать сподручнее.

— А коней куда? — спросил Северов, поворачиваясь к Митрию.

— Для коней варок сделаем, Артём Иванович. Из поваленного валежника и сухих сосновых жердей, соорудим плотную полукруглую изгородь, выходом на юг. Глухая стена загона полностью перекроет холодный ветер. Лошади внутри стоять будут спокойно, тепло им будет. Ну и самое главное — Пойма реки внизу — это же естественный путь для зверья и дичи. Изюбрь и лось сейчас к реке на водопой идут. Мы с Кондратом на звериной тропе засядем, зверя добудем. Срубим сушильные шесты, устроим скрытую коптильню над углями. За два дня столько вяленого мяса заготовим, что в Читу приедем с полными вьюками. Есть-то отряду что-то надо, а то наши сухари в мешках уже в труху превратились.

Северов повернулся к Волкову. На его лице впервые за долгое время появилась довольная, открытая улыбка:

— Ну что, Пётр, какова математика пластуна и таёжника? По-моему, парни нам царский подарок преподнесли.

Волков аккуратно поправил револьвер за поясом и ответил:

— Согласен, Артём. Место действительно доброе. Обустроим крепкий стан, дадим коням перевести дух. По канонам военной науки нам сейчас нужно затаиться и осмотреться. Веди, Кондрат.

Через час отряд уже трудился на высокой террасе. Работа спорилась, несмотря на усталость. Каждый из пяти мужчин точно знал что ему делать, и в этом слаженном труде не было места лишней суете.

Поскольку тяжёлых топоров у них не было, для валки жердей и заготовки лапника они применили трофейные квантунские палаши. Эти широкие, тяжёлые клинки из великолепной маньчжурской стали, взятые с тел убитых на протоке хунхузов, оказались на удивление удобными в тайге.

Митрий Скоков и Кондрат Коновал споро рубили жерди для каркаса балагана, мерно взмахивая массивными палашами. Пётр Волков руководил расчисткой площадки внутри ложбины, выгребая сухую хвою. Сам Артём Северов таскал из леса сухие жерди для строительства конного варка. Его мощная фигура двигалась легко и уверенно — Молодое тело работало как идеальный часовой механизм.

Однако, какими бы уставшими ни были бойцы, воинский устав и суровые законы тайги требовали неукоснительного соблюдения безопасности. Они находились на враждебной территории и оставить лагерь без охраны было бы смертельной ошибкой.

С первой же минуты остановки Северов распределил караул. Наблюдение за подступами к террасе велось непрерывно. Егор Тихий, обладавший редким даром сливаться с местностью, занял пост первым, на самом краю скального уступа. Укрывшись в густых зарослях , он внимательно, осматривал зорким взглядом русло реки и старую Баргузинскую тропу внизу. Каждые четыре часа караульные сменяли друг друга: Егора сменил Кондрат, затем на пост заступил Митрий. Ни один шорох, ни одна птица, взлетевшая над кронами деревьев на том берегу, не оставались без внимания часового.

К полудню второго дня лагерь на террасе принял свой окончательный вид. Балаган-полуземлянка, надёжно укрытый под лапами гигантского кедра, со стороны казался обычным замшелым холмом. Внутри него было сухо, тепло и пахло смолистым лапником. Крошечный костерок, разведённый в глубокой яме между потемневшими валунами, давал ровный, почти бездымный жар. Кони мирно стояли в плотном бревенчатом варке, надёжно защищённые от порывов ветра, и лениво пережёвывали сочную траву. Около балагана на крепких рогатинах висели шесты коптильни — Митрий и Кондрат действительно быстро добыли молодого изюбря на водопое, и теперь над углями томились длинные, тёмные полосы сочного мяса, источая умопомрачительный аромат.

Вечером, когда солнце опустилось за зубчатую стену Баргузинского хребта и небо окрасилось в глубокие фиолетовые и багровые тона, бойцы собрались внутри полуземлянки. Угли очага светились мягким малиновым светом, бросая длинные колеблющиеся тени на стенки балагана. Егор Тихий , в свою очередь заступил в дозор зорко всматриваясь в сгущающиеся сумерки.

Волков расстелил на коленях трофейную карту , захваченную у японцев в Онохое, и зажёг половинку стеариновой свечи, взятой в консперативной квартире в Вехнеудинске. Северов сидел напротив, прислонившись спиной к упругой стене из лапника.

— Ну что, Пётр, каковы твои мысли, что делаем дальше? — тихо спросил Северов, всматриваясь в извилистые линии Московско-Сибирского тракта на карте.

Волков нахмурился, водя кончиком карандаша по рельефу хребта:

— Расклад получается скверный, Артём. Я пытаюсь думать как Сато. Он — кадровый офицер Генерального штаба, умный, хладнокровный и расчётливый. После того как мы уничтожили его группу на безымянной протоке, я думаю он не станет продолжать слепую погоню за нами по глухой тайге. Скорее всего он откажется от преследования и перейдёт к упреждающей блокировке, я бы на его месте поступил бы именно так. Посмотри на карту. Баргузинский хребет — это непреодолимая естественная стена. Для верховых лошадей существует всего один доступный проход на пути к Чите — это Яблоновый перевал. Высота здесь больше тысячи метров над уровнем моря. Через него проходит почтовый тракт. Пройти мимо него мы физически не сможем, коней в скалах бросить нельзя и Сато это прекрасно знает. Он запрёт нас в этом каменном мешке.

Волков обвёл карандашом узкое дефиле ущелья прямо перед самой вершиной перевала:

— Здесь самое идеальное место для засады. Тракт зажат между отвесными скалами. Мы будем подниматься по крутому подъёму . Лошадям будет трудно , да и воздух на высоте значительно разряжен. И в момент когда преодалеем подъём по нам откроют ураганный огонь с господствующих скальных уступов. Укрыться там негде — чистый расстрел в упор. И другого пути через хребет у нас просто нет.

В полуземлянке воцарилась звенящая, напряжённая тишина. Лишь тихо потрескивали угли в очаге, да снаружи доносился мерный шум величественных кедров. Все присутствующие понимали, что ситуация критическая. Навязать бой противнику, занявшему господствующие высоты в узком ущелье, когда твой отряд находится на изматывающем подъёме — это практически самоубийство. Исход такого столкновения был непредсказуем, а шансы потерять людей и провалить доставку секретных документов были достаточно велики. Обходить перевал по скалам без тропы с лошадьми — означало гарантированно сгубить животных.

И тут подал голос Митрий Скоков. Он сидел в углу, сосредоточенно правя бруском лезвие своего ножа. Отложив клинок в сторону, он негромко, но уверенно произнёс:

— Пётр Михайлович, ... А ведь есть обходной путь.

Волков резко поднял голову, его глаза сощурились:

— Обходной? На карте здесь сплошные скалы. Митрий, не тяни, выкладывай.

Митрий пододвинулся ближе к костру, его лицо в мерцающих отсветах пламени выглядело серьёзным:

— Перевал Даван . Даже из местных его мало кто знает, а уж японские штабисты по своим картам и подавно не найдут. Я на этом перевале с отцом был, ещё мальчишкой совсем, лет четырнадцать мне было. Отец тогда соболя в тех краях промышлял. Путь этот я на всю жизнь запомнил, потому как беда с нами тогда приключилась. Отец на охоте руку сильно поранил — напоролся в буреломе на острый, сухой лиственничный сук. Рана глубокая была, кровь еле остоновили, рука распухла, горячка его бить начала. Нам кровь из носу нужно было добраться до ближайшего населённого пункта, где есть лекарь, есть медицина... Тракт тогда замело напрочь, буран шёл неистовый. И отец, превозмогая боль, повёл коней через Даван. Это старая тропа, круто забирающая к северу от основного тракта. Мы тогда пробились, лекарь отцу руку спас. С тех пор я каждую примету на той тропе помню.

Волков быстро придвинул карту ближе к Митрию:

— Покажи на схеме, где этот проход.

Митрий замялся, всматриваясь в аккуратные линии чертежей:

— Да нет его на вашей карте, Пётр Михайлович. Для казённых топографов там просто белое пятно да скалы. Даван севернее уходит, в обход ущелья. Но только путь этот... он ох как непрост.

Волков задумался, его карандаш завис над картой. Напряжение в землянке сгустилось до предела. Логика подсказывала два варианта, и оба они были сопряжены со смертельным риском.

— Математика получается обоюдоострая, Артём, — медленно заговорил Волков, переводя взгляд с Северова на карту. — У нас на весах сейчас два решения, и по какому идти — я пока точно решить не могу.

Волков постучал карандашом по отметке Яблонового перевала:

— Первый путь — идти напролом через Яблоновый перевал. Мы предположительно знаем, что там засада. Мы можем попытаться спешиться ночью, обойти их по кручам и навязать встречный бой. Но это открытое боевое столкновение с неизвестным финалом. Наёмников на скалах может быть и десять, и пятнадцать человек. В узком дефиле такой бой может негативно решить судьбу документов Витте и всего нашего отряда. Риск огромный, но тактически нам понятный.

Затем Волков перевёл карандаш к северу, в пустое поле карты:

— Второй путь — Перевал Даван, про который Митрий говорит. Охотничья тропа. С одной стороны, мы полностью обходим огневой мешок Сато. Мы проскальзываем мимо его засады . Но с другой стороны — это абсолютно дикое бездорожье, которого нет на картах. И опасности там не меньшие, чем от пуль хунхузов. Тропа узкая, крутые каменистые подъёмы. Мостов на ней нет, придётся форсировать горные броды по обледенелой гальке. Для наших лошадей это смертельный риск — один неверный шаг, конь ломает ногу в расщелине, и мы остаёмся пешими в горах, потеряв транспорт и подвижность. К тому же, погода на высоте больше тысячи метров меняется мгновенно. Налетит густой туман или снегопад — и мы заблудимся в этих распадках без ориентиров, замёрзнем вместе с лошадьми.

Северов молча выслушал друга, его лицо было суровым. Он понимал, что Пётр прав — лёгкого решения у этой тактической задачи не существовало. Им предстояло сделать выбор между боем в ущелье и непредсказуемостью дикой сибирской природы.

— Подумать надо, Пётр, — тихо произнёс Северов, глядя на тлеющие угли очага. — Слишком велика цена ошибки.

За окном балагана шумела ночная тайга, качая кроны исполинских кедров. Где-то впереди, укрытый темнотой и скалами, ждал своего часа грозный Яблоновый перевал, хранящий неопределённость их дальнейшего пути. Война требовала не только мужества, но и предельной, осознаной мудрости.

Глава 50

### ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТАЯ. ПУТЬ НА ДАБАН

Рассвет четвёртого дня застал скрытый лагерь на высокой надпойменной террасе, звенящей тишиной и покоем. Небо начинало светлеть медленно, неохотно, словно не желая расставаться с ночью. Бледно-серый оттенок начал сменяться холодным голубоватым тоном, который сибирские охотники называют «утренней синевой». В пойме реки стоял густой туман, скрывая русло, и из этой молочной пелены выступали только верхушки лиственниц, чья хвоя уже начала желтеть, приобретая медно-золотистый оттенок.

За эти три дня отряд отдохнул, как не отдыхал, пожалуй, с самой переправы через Селенгу. Лошади, вволю отъевшиеся нетронутой первыми заморозками сочной травой на скрытой за крутояром елани, выглядели посвежевшими. Амуницию привели в порядок с основательностью людей, знающих, что в горах мелочей не бывает: винтовки и наганы вычищены, патроны пересчитаны и распределены между бойцами, сёдла и потники осмотрены и подлатаны. Над углями на сушильных шестах доходили до готовности последние полосы изюбрины; во вьюках, переложенный чистой холстиной, лежал приличный запас копчёного мяса, которого вполне хватит на десять дней перехода.

Митрия сняли с дозора, и последние утренние хлопоты были закончены; пятёрка собралась у балагана. Пётр достал трофейную карту.

— Пора решать, — сказал он. — Медлить больше нельзя. Документы мы обязаны доставить в Читу без промедления.

Волков коснулся кончиком карандаша извилистой нити Московско-Сибирского тракта на карте.

— Яблоновый перевал — главные и единственные ворота в Читу на сотни вёрст вокруг. Высота перевала — чуть более тысячи метров. Я не исключаю, что в ущелье пусто и мы пройдём его без приключений. Но пойти и проверить это предположение — означает поставить наши жизни и судьбу пакета на одну карту. Такая проверка — это дорога в один конец: кто проиграет в этой ставке, тот назад уже не вернётся. Мы привыкли рисковать, но риск должен быть обоснован и оправдан. Сейчас у нас есть выбор, и необходимости лезть в ущелье, где нас, возможно, уже ждут, я не вижу.

Карандаш переместился на белое пятно севернее:

— С другой стороны — тропа Дабан. Засады там нет, но там завалы, крутые каменистые подъёмы и ледяные горные броды. Это естественные преграды: природа не ставит капканов нарочно и не стреляет в спину. К тому же эта дорога, по моей прикидке, вёрст на сорок короче. Риск на дабане — ледяные горные броды, где кони могут покалечить ноги, оставив нас пешими. Если в горах на высоте нас прихватит внезапная метель или туман — мы рискуем заблудиться и замёрзнуть в распадках. Выбор непростой. Что скажете, мужики?

Воцарилась звенящая тишина. Снаружи мерно вздыхали в варке кони, не подозревая о том, какая участь ждёт их впереди. Пятёрка мужчин замерла на пороге решения, определяющего не только их собственные жизни, но и будущее всей великой магистрали.

Первым тишину нарушил Кондрат Коновал:

— Так скажу, Артём Иванович. Коней калечить, конечно не хочется, но под пули на перевале лезть — ещё хуже. Пуля-то дура, она чинов не разбирает. Скрытность нам сейчас нужнее. Если этот путь даёт возможность проскочить мимо японских постов — надо идти. А броды мы с Митрием проверим, коней побережём, где надо — под уздцы поведём. Не впервой.

Митрий Скоков молча кивнул в знак согласия, его лицо выглядело суровым и сосредоточенным:

— Кондрат прав, — сказал он. — Дорогу я помню. Отец тогда не зря взял меня с собой, каждое ущелье, каждый распадок до Читы мне знаком. Лошадей побережём, шагом пойдём, где скальник крутой. Лучше день потерять, да живыми дойти, чем от японских пуль лечь.

Егор Тихий лишь молча поправил затвор винтовки. Его согласию не нужны были слова — его верность и готовность идти за командирами читались в каждом уверенном жесте.

Артём посмотрел на Петра. Уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке:

— Ну что, Пётр, отряд свой выбор сделал. Военный совет окончен. Час на окончательные сборы. Балаган не трогаем — снизу его и так не видать, пусть стоит, как стойбище промысловика, может, кому-нибудь и пригодится. Но следы нашего житья нужно прибрать. Уходим, как и пришли, — чтобы за нами не осталось ни единого следа.

Через час отряд уже спускался с террасы. Кони ступали осторожно, помахивая головами; вьюки были подогнаны по-походному, туго и ровно. Впереди, за стеной кедрача, уже темнел скалистый гребень, в котором пряталась старая охотничья тропа — дабан.

В горах Забайкалья подъём на перевалы всегда подчиняется строгому природному закону, и старая охотничья тропа начиналась плавно, открывая всадникам широкие пологие скаты предгорий. Здесь, у самого подножия Яблонового хребта, она шла по дну просторной, местами заваленной валежником пади, плавно поднимаясь вдоль извилистого русла безымянного правого притока реки. Сосновый бор постепенно сменялся густыми тёмными ельниками, но места для движения по-прежнему хватало с избытком — кони шли свободно, мягко ступая копытами по влажному ковру из мха и лиственничной иглицы.

Первые трое суток похода были сравнительно лёгкими, без каких-либо серьёзных препятствий. Пятёрка двигалась на максимально возможной для горного перехода скорости, стремясь как можно скорее разорвать дистанцию с Яблоновым трактом и полностью раствориться в безмолвии хребта. Сэкономленные за счёт обходного пути сорок вёрст дороги теперь нужно было превратить в чистое тактическое преимущество.

Кони, вволю отъевшиеся за три дня стоянки сочной травой, шли ходко, бодро прядая ушами и шумно вдыхая прохладный таёжный воздух. Спины животных под сухими потниками были в полном порядке, а плотно утянутые вьюки не качались и не сбивали шаг на подъёмах. Отряд двигался в идеальном походном ритме. Направляющим шёл Митрий Скоков — он уверенно вёл группу, безошибочно востонавливая в памяти отцовские ориентиры: приметный расколотый молнией кедр, заметный изгиб сухого ручья. Чуть позади, на расстоянии десяти саженей, следовали Северов и Волков, зорко поглядывая по сторонам. Фланги и тыл надёжно прикрывали Кондрат Коновал и Егор Тихий, готовые мгновенно вскинуть винтовки при любом подозрительном звуке.

Кругом простиралась первозданная, дикая красота вступающей в свои права сибирской осени. Тайга стояла притихшая, окутанная прозрачным синеватым туманом высокогорья. Склоны сопок, поросшие лиственничным лесом, отливали чистым медно-золотым отливом, и при каждом дуновении ветра на землю бесшумно сыпался сухой, янтарный дождь отжившей своё хвои. Воздух здесь, на высоте, казался удивительно свежим и чистым, насквозь пропитанным терпким духом спелой брусники и смолистой кедровой коры. Лишь изредка тишину распадков нарушал сухой треск лопнувшей сосновой ветки под копытом коня или далёкий гортанный крик кедровки, провожавшей незваных гостей тревожным криком.

Отряд шёл молча, на фоне этого великолепия природы слова были не нужны. Пять всадников в лучах неяркого сентябрьского солнца казались естественной частью сурового лесного ландшафта. В их движениях не было суеты, только спокойная сосредоточенность бывалых людей, понимающих, что от того, как скоро они доставят документы, будет зависеть будущая судьба империи.

Тропа то уходила в густые, пахнущие сыростью ельники, то плавно петляла по каменистым террасам, сухим гривам и песчаным косам речных долин. На исходе третьего дня пути, когда предгорья остались позади, пологий рельеф падей начал постепенно меняться. Лес редел, уступая место суровым гранитным скалам. Русло ручья, служившее им дорогой, сузилось, превратившись в каменистое ущелье, заваленное обломками известняка.

Митрий Скоков придержал коня у крутого изгиба тропы и обернулся к Северову. Лицо молодого таёжника было серьёзным, а в светлых глазах читалась предельная собранность.

— Ну вот, Артём Иванович, — негромко произнёс он, указывая нагайкой вперёд, туда, где падь упиралась в глухую стену каменистых осыпей. — Считай, хорошая дорога кончилась. Дальше подъём пойдёт, тропа начнёт сужаться, коней придётся вести под уздцы, камни там шаткие, курумник...

Северов приподнялся на стременах, всматриваясь в суровый, темнеющий впереди скалистый гребень хребта, затянутый первыми вечерними сумерками.

— На ночёвку встанем здесь, — сказал он. — Лошадям нужен отдых перед восхождением. Егор, Кондрат, — скомандовал Северов, — вон там, у края ручья, где трава гуще, стреножьте лошадей, пускай пасутся. Пётр, — окликнул он Волкова, — организуй охрану лагеря. Всем проверить амуницию, оружие, пополнить запасы воды. Ужинаем и спать, завтра начинаем восхождение.

Утро после ночёвки у подножия хребта выдалось ясным, ночные заморозки обметали траву серебристым инеем. Солнце ещё не перевалило через хребет, и распадок лежал в густой, синеватой тени, но верхушки лиственниц на противоположном склоне уже загорались медным огнём.

Подъём сыграли перед рассветом. Северов не хотел выходить на тропу при дневном свете — слишком хорошо видно отряд со стороны, а в горах, даже на старой охотничьей тропе, лишние глаза им были ни к чему.

— Кони в порядке? — спросил он, поправляя амуницию.

— Да, отдохнули и подкормились, — кивнул Кондрат. — Слава Богу, погода пока позволяет.

Митрий Скоков уже стоял у тропы, вглядываясь в серую редеющую мглу. Он поднял руку, давая знак собираться.

— Как я помню, первые вёрст десять тропа пойдёт ровно, по дну пади, вдоль ручья, — сказал Митрий. — Потом начнёт забирать вправо, в сторону гольцов. Там подъём круче, но ненадолго. До ночёвки пройдём вёрст пятнадцать, не меньше.

Северов кивнул. Пятнадцать вёрст в горах — это хороший темп. На тракте за это время можно было бы дойти до следующей почтовой станции, но здесь, на старой охотничьей тропе, каждая верста стоила усилий.

— Трогаемся.

Первый день прошёл ровно, но не без происшествий. Тропа, как и говорил Митрий, шла пологими зигзагами, набирая высоту постепенно. Ручей, русла которого они держались, шумел справа, за камнями, и его журчание было единственным звуком, нарушавшим тишину тайги.

К полудню начались первые трудности. Тропа, до той поры широкая и ровная, вдруг сузилась, уперевшись в осыпь мелкого щебня. Кони зашагали осторожнее, копыта скользили по камням, и Волков, шедший третьим, заметил, как его вьючная кобыла несколько раз оступилась, едва не упав.

— Стой! — крикнул он, бросаясь к лошади.

Он поднял переднее правое копыто. Между копытным рогом и подковой забился мелкий камень, вдавившись в живую ткань. Кобыла дёргала ногой, фыркая от боли.

— Намин («намин» - ушиб мякиша) , — сказал Волков, доставая нож. — Камень надо вытащить.

Он аккуратно выковырил камень, промокнул ушиб тряпкой, смоченной в воде, и присыпал щепоткой соли из берестяного туеска, который не пропускал влагу. Кобыла вздрогнула, но стояла смирно, лишь изредка дёргая ухом.

— Ничего страшного, — сказал Волков, поднимаясь. — Но шаг надо сбавить, боль сразу не уляжется.

Северов кивнул. Потеря скорости — это плохо, но потеря лошади — это катастрофа.

— Митрий, как далеко до места ночёвки?

— Вёрсты три, не больше, — ответил проводник, оглядываясь. — Там распадок широкий, и есть где остановиться на ночлег.

До места ночёвки дошли к вечеру. Кобыла Волкова шла тише, но не хромала. Встали у ручья, в распадке, защищённом от ветра скальной грядой. Митрий выбрал место быстро, без колебаний, и было видно, что каждый камень, каждый поворот тропы ему знакомы.

Балаган ставить не стали — ограничились навесом из жердей и елового лапника. Разожгли костёр. Поели горячего — Митрий сварил похлёбку из копчёного изюбриного мяса и сухарей, добавив немного соли. Заварил в котелке горсть сушёной травы, которую называл «таёжным чаем». От напитка, терпкого и ароматного, сразу стало теплее.

Лошадей стреножили на полянке, поросшей ещё не увядшей травой. Кондрат, закончив с лошадьми, подошёл к костру, сел на бревно и протянул руки к огню:

— Пётр Михайлович, кобыла не хромает? — спросил он.

— Да нет, не хромает, — ответил Волков, разминая затёкшие плечи. — Но, боюсь, полностью ещё не оправилась, камень глубоко сидел.

— Ничего, — сказал Митрий. — Завтра тропа пойдёт ровнее . А послезавтра — подъём на гольцы. Там уже не до скорости.

Второй день начался с тумана. Густого, молочного, такого, что в десяти шагах впереди конь казался тенью. Тропа, вчера ещё ровная, стала каменистее. Под ногами хрустел мелкий щебень, копыта коней цокали по гранитным плитам, но звук тонул в густом мареве.

— Внимание, идём осторожно, — бросил Северов.

Отряд сбавил шаг. Кони, чувствуя настроение людей, шли медленно, опуская головы, ощупывая дорогу копытами. Митрий впереди стал чаще останавливаться, вглядываясь в серую мглу.

К полудню туман начал редеть, но тропа вдруг потерялась. Митрий остановился и обернулся.

— Здесь поворот должен быть, — сказал он, нахмурившись. — Тропа должна идти влево, по склону. Но я её не вижу.

Северов спрыгнул с коня, подошёл к краю тропы. Внизу, в тумане, виднелись камни и кусты, но тропы не было.

— Куда же она делась? — спросил он.

Митрий покачал головой:

— Когда я с отцом здесь был, тропа по верху шла. Где-то должна быть.

Он слез с коня, привязал его к дереву и пошёл вперёд, осторожно ступая по мокрому мху. Через десять минут он вернулся.

— Нашёл, — сказал он. — Тропа продолжается чуть дальше и ниже, под камнями. Видно, оползень был, дорогу завалило. Придётся коней спускать.

Спуск занял почти час. Тропа, узкая и скользкая, шла по склону, и кони, чувствуя неустойчивую почву, шли неохотно, норовя повернуть назад. Егор, шедший последним, едва удержал своего коня, когда тот поскользнулся и рванулся в сторону.

— Держи! — крикнул Кондрат, бросаясь на помощь.

Вдвоём они удержали животное, и тот, фыркая от страха, наконец пошёл ровнее.

К вечеру второго дня прошли ещё вёрст двенадцать. Встали на ночёвку в небольшой ложбине, где когда-то стоял промысловый балаган. От него остались лишь покосившиеся брёвна и заросшая травой печурка. Митрий быстро оценил место:

— Здесь переночуем. Стены ещё крепкие, крышу лапником накроем — от дождя и ветра укроет.

Работали молча, слаженно. За час балаган ожил: жерди покрыли еловыми ветками, вход завесили. Внутри было сухо и тепло — на земле ещё сохранились следы гари от костров, горевших здесь много лет назад.

Ужин был простым, но сытным — похлёбка с мясом и сухарями и отвар из трав вместо чая. После тяжёлого дня, проведённого в седле, такая еда казалась праздником.

Третий день начался с подъёма на гольцы. Тропа вдруг упёрлась в крутой, поросший мхом склон и нырнула в расщелину между двумя гранитными глыбами. Дальше путь пошёл зигзагами, цепляясь за выступы скал.

Кони шли, похрапывая, опуская головы. Митрий, шедший впереди, время от времени оборачивался, проверяя, как идут остальные.

— Стоп! — бросил он через плечо. — Дальше только пешком. Коней в поводу.

Спешившись, повели лошадей под уздцы. Вьюки, поначалу казавшиеся лёгкими, теперь давили на спины животных, и они, спотыкаясь, карабкались по камням. Люди шли рядом, придерживая вьюки руками, чтобы те не сместились набок.

К полудню вышли на небольшое плато. Здесь тропа выровнялась, и все, почувствовав облегчение, поехали бодрее. Митрий, оглядевшись, кивнул:

— Здесь можно и передохнуть. До верха ещё вёрст десять, но подъём пойдёт ровнее.

Северов стоял на краю плато и смотрел вниз. Отсюда, с высоты птичьего полёта, отряд казался пылинкой, затерянной в бескрайнем океане тайги. Вдали, на юго-востоке, виднелась чёрно-синяя гряда Яблонового хребта — там, где проходил тракт, по которому они должны были идти, если бы не решение уйти на дабан.

— Как думаешь, далеко ушли? — спросил Волков, подходя к нему.

—Где то половина пути, — ответил Северов. — Если погода позволит, через два дня будем наверху.

Погода пока щадила. Небо было чистым, но к вечеру, когда отряд встал на ночёвку у небольшого озера, затерянного среди скал, ветер переменился, и с севера потянуло холодом.

Митрий, глядя на небо, нахмурился:

— Завтра погода переменится, — сказал он. — Приметы не врут.

Северов кивнул. Он знал, что самое трудное — впереди. Но пока тропа шла ровно, кони шли бодро, а погода радовала. И этого было достаточно, чтобы верить: они успеют.

Глава 51

Глава 51.

Вопреки мрачным прогнозам Митрия, утро выдалось обманчиво ясным. Ни единой тучи. Солнце холодным светом осветило скальные пики, а прозрачный, звенящий воздух абсолютной тишиной сковывал багряную тайгу.

— Митрий, ты говорил — погода поменяется, — бросил Северов, проверяя, туго ли затянута подпруга.

Митрий хмуро посмотрел на небо, потом на застывшие вершины.

— Говорил. И что с того? Это может быть просто затишьем. Что-то будет, только вот когда — это одному Богу известно! Надо идти, — сказал Северов, вскочив в седло. — Упущенное время играет не в нашу пользу. Выдвигаемся.

Первые часы подъём шёл ровно. Но когда отряд миновал примерно середину пути до верхней точки, небо вдруг изменилось. Как будто злой дух ждал подходящего момента.

Резко и внезапно налетел пронизывающий ледяной ветер. Свинцовые тучи нависли над тайгой, поглотив последние отблески солнца, и в то же мгновение небо осветила ослепительная вспышка молнии, за которой последовал оглушительный удар грома, и небо обрушилось неистовым, хлещущим ливнем, яростно барабанящим по камням и смывающим осеннюю позолоту в грязные бурные потоки.

— Назад! — перекрикивая порывы ветра и рёв ливня, заорал Митрий, прижимаясь к скале. — Спускаемся ниже! Там есть козырёк! Иначе смоет!

Спускаться по крутой каменистой тропе в такую погоду было безумием, но оставаться на открытом гольце означало верную гибель.

Тропа, ещё минуту назад каменистая и твёрдая, за считанные мгновения превратилась в грязный стремительный водоворот. Вода бурлящим грязно-коричневым потоком неслась вниз, подхватывая камни и землю, пытаясь сбить с ног людей и животных и смыть их в серую ревущую бездну.

Вьючная кобыла, оступившись на скользкой глине, резко дёрнулась в сторону. От очередного раската грома она встала на дыбы, вращая белками расширенных от ужаса глаз. Волков, не успев выпустить поводья, полетел в липкую грязь, но удержался, вцепившись одной рукой в каменный выступ.

— Пётр! — закричал Северов, бросаясь на помощь.

Животные заметались в панике. Конь Кондрата пятился назад, дрожа всем телом, фыркая и вращая зрачками. Люди, борясь с мощными порывами ветра, повисли на поводьях лошадей. Митрий, рискуя сорваться вниз, подбежал к кобыле, схватил её под уздцы и, упираясь ногами в большой валун, тянул её на себя, что-то приговаривая животному прямо в ухо. Лошадь опустилась на передние ноги и, дрожа всем телом, ткнулась мордой ему в плечо.

— Ведите под уздцы! — кричал Митрий, перекрывая грохот бушующей стихии. — Не давайте им смотреть вниз! Спуск в скальный козырёк показался вечностью. Это была напряжённая, изматывающая борьба за выживание. Люди, упираясь сапогами в крупные тяжёлые камни, тащили за собой вздрагивающих от ужаса коней, копыта которых скользили по глинистой, перемешанной с камнями жиже, и казалось, что вот сейчас они сорвутся в бездонную пустоту. Каждый поворот тропы мог стать последним.

Но вот Митрий нырнул в проём между двумя огромными валунами.

— Сюда! Загоняй!

Козырёк оказался глубоким — гранитная плита нависала над склоном, образуя просторную, сухую нишу. Лошадей, храпящих и косящих глаза в полумрак, ввели внутрь и привязали к выступам скалы. Люди, шатаясь от усталости и напряжения, тут же принялись снимать с коней мокрые вьюки и складывать их у входа, делая импровизированный заслон от ветра.

Ливень шёл всю ночь, сотрясая окрестности раскатами грома. Сверкающие молнии на мгновение разрезали чёрное небо, высвечивая бледные, серьёзные лица людей и испуганные морды лошадей. От грохота звенело в ушах, а вода, стекающая с края козырька, превратилась в сплошную, непроглядную стену. Развести огонь было нельзя — дым мгновенно заполнил бы каменный мешок. Пришлось жаться к тёплым, пахнущим потом и мокрой шерстью бокам лошадей и слушать, как снаружи буйствует стихия.

Ливень оборвался на рассвете: не затихая вдали, а просто исчез, будто его и не было. Небо, ещё час назад извергавшее потоки воды, вдруг очистилось, и наступила звенящая, неестественная тишина, нарушаемая только мерным стуком капели, срывающейся с края каменного козырька, и тихим журчанием десятков мутных ручьёв, стекающих по склонам.

Воздух был холодным, прозрачным, пахнущим землёй и озоном. Одежда на людях высохла лишь отчасти и теперь холодила тело. Лошади стояли, тесно прижавшись друг к другу; хоть Митрий и растёр им спины и бока пучками сухой травы, чтобы разогнать кровь, сырость всё равно давала о себе знать.

— Кондрат, Егор, — окликнул бойцов Северов, растирая ладони. — Нужны дрова. Ищите, что горит. Нам нужно тепло, просушиться и приготовить пищу.

Кондрат Коновал и Егор Тихий вышли из-под козырька, окунувшись во влажное дыхание утра. На голом гольце дров не сыщешь, но Кондрат, знавший горы не понаслышке, повёл Егора к расщелинам скал. Там, в трещинах гранита, лежали старые, выкорчеванные ветрами кедры. Они обрубали толстые, просмоленные корни — сухие, твёрдые и пахнущие хвоей.

— Такой корень горит ярким, жарким пламенем, — объяснил он Егору, обрубая хунхузским палашём сухие сучья. — Смола воду не пропускает. Даже если дождь шёл, внутри они сухие.

Они натаскали приличное количество таких корней и множество толстых ветвей от поваленных стихией деревьев.

Пока Кондрат и Егор занимались огнём, Митрий с Северовым и Волковым сооружали вешала. Из жердей и сухих веток они быстро собрали подобие стоек и развесили на них влажную одежду и лошадиные потники. Ткань зашипела, от неё повалил пар, и вскоре в каменном мешке стало по-настоящему тепло.

Костёр развели на самом краю ниши, сложив камни так, чтобы огонь горел в углублении, а дым сразу уносился наружу. Кедровые ветви и просмоленные корни горели жарко, потрескивая и отстреливая мелкие угольки. Пламя горело ровно, словно облизывая смолистые корни и куски веток. Горело оно почти без дыма, источая долгожданное, спасительное тепло. Лошади, почувствовав жар, перестали жаться и повернули головы к огню, глядя на языки пламени большими, тёмными глазами.

Митрий поставил котелок на угли. Вода закипела, и он бросил туда вяленое мясо изюбря и горсть сухарей, присыпав щепоткой соли. Похлёбка была нехитрая, но густой, мясной дух заполнил укрытие, перебивая запах дыма и мокрой шерсти. Ели молча, чувствуя, как с каждой ложкой тепло разливается по телу, вытесняя дрожь.

Покончив с едой, занялись лошадьми. Это было важнее отдыха. Митрий снял с вешалов сухие потники и разостлал их на спинах коней. Кондрат, достав из седельной сумки пучок сушёного тысячелистника, занялся осмотром.

— Гляди-ка, Артём Иванович, — сказал он, разминая в ладонях намоченные листья до состояния кашицы. — Совсем немного ссадин. Сейчас мы вас подлечим, — сказал Кондрат, похлопывая коня по шее. Он аккуратно прикладывал травяную кашицу к царапинам на ногах животных. Тысячелистник, горький и терпкий, хорошо снимал воспаление. Лошади стояли спокойно, лишь изредка фыркая, чувствуя уверенные руки человека.

Чтобы уберечь измотанных коней от простуды после ледяного ливня, Митрий развёл в котелке густую болтушку из полыни и размоченных сухарей. Он подносил котелок к морде каждой лошади, и те, уловив знакомый резкий запах горькой полыни, начинали жадно слизывать тёплую кашицу. Запах полыни успокаивал животных, возвращал им аппетит и согревал изнутри. Митрий подкормил всех лошадей, поглаживая и ласково что-то приговаривая.

Когда с лошадьми было покончено, Митрий снова поставил котелок на огонь. Он достал небольшой туесок из бересты, в котором хранил драгоценную добычу — саган-дайля. Это были те самые листочки, которые он предусмотрительно нарвал на первой стоянке перед подъёмом.

— Держите, мужики, — сказал он, протягивая котелок, в котором заварил несколько ароматных листиков.

Запах пошёл удивительный — тонкий, свежий, с нотками земляники и хвои. Этот сибирский тоник согревал продрогших бойцов лучше любого алкоголя. Северов сделал несколько глотков и почувствовал, как по телу разливается живое тепло, как проясняется разум, а усталость отступает . Саган-дайля не просто согревал — он возвращал волю к жизни.

Так они провели в каменном укрытии два дня. Тропа, размытая ливнем, уже почти полностью просохла, обдуваемая ветром, который в горах практически никогда не прекращается, только временами меняет направление. Кони, поддерживаемые подкормкой, почти полностью пришли в себя. Северов понимал, что каждый час задержки играет против них, но так же он понимал и то, что лучше потерять лишний день, чем лишиться лошадей. Поэтому они ждали. В конце второго дня Митрий после тщательной разведки доложил Северову, что с утра можно будет начать движение. Егор Тихий дежурил у входа, Кондрат обихаживал лошадей, а Волков, сидя у огня, молча смотрел на пламя, слушая дыхание тайги. На третий день, ранним утром, когда небо над хребтом окрасилось в холодный рассветный цвет, Северов поднял отряд. Тропа, хотя и была ещё сыроватой в ложбинках, но коней держала, и можно было выдвигаться.

Отряд шёл вперёд. Подъём давался нелегко, но кони, отдохнувшие и подкормленные, шли сносно. Через несколько часов, когда солнце перевалило за полдень, они наконец вышли на широкое плато. Впереди, за последним поворотом, тропа начала резко идти вниз.

— Всё, — сказал Митрий, останавливаясь и указывая нагайкой вперёд. — Верхняя точка. Дальше спуск.

Северов обернулся. Позади, внизу, лежала серо - глубая тайга, в которой они провели последние дни. А впереди, на востоке, в дымке утреннего тумана, угадывались очертания долины, ведущей к Чите.

Глава 52

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Курьер подъехал к неприметному одноэтажному дому на окраине Читы в сумерках. Утренние заморозки затянули тонким ледком лужи, оставшиеся от прошедшего день назад дождя. Дым от печных труб соседних домов низко стлался над крышами, растворяясь во влажном осеннем воздухе. Как всегда, курьер сначала осмотрелся — проверил, нет ли за ним "хвоста", и только после этого постучал в дверь: два раза, с промежутком, как было уговорено.

Сато сидел за столом. Он не встал, лишь кивком показал слуге, чтобы тот впустил курьера. Перед ним под лампой лежала русская карта, добытая ещё в Харбине; на сгибах она уже местами протёрлась. Тонкая линия тракта упиралась в Яблоновый перевал — в этом месте бумага была заметно потёрта от прикосновений его пальцев. — Ну? — спросил Сато.

Курьер вытащил из-за пазухи сложенный лист и подал его. Это был отчёт наблюдателей, которые уже четвертые сутки сидели на перевале.

Сато развернул лист и дважды пробежал его глазами. Донесение было коротким и ёмким:

«Докладываю, что в расчетные и последующие дни конного отряда обнаружено не было. За это время в направлении перевала проследовали несколько телег с переселенцами, два тщательно проверенных торговых обоза и почтовая телега с ямщиком и одним охранником. Обратное направление не отслеживалось, так как по вашему приказу оно не представляет интереса. Ждём дальнейших распоряжений».

Сато аккуратно сложил лист и положил его на стол. Пальцы на его правой руке сжались в кулак так, что костяшки проступили побелевшими буграми, но голос остался ровным, и на лице не дрогнул ни один мускул. Внутри же всё дрожало от едва сдерживаемой ярости и чего-то более страшного — от осознания собственного бессилия.

— Значит, на перевале их не было.

— Не было, господин, — ответил курьер. — Наблюдение ведётся днём и ночью.

Сато промолчал. Другой дороги через хребет нет, это он знал твёрдо. Значит, они нашли ту, о которой не знает никто. Он вспомнил и войлок на копытах, и туман над Селенгой, и грозу, которая в те самые дни гремела над тайгой. Теперь всё вставало на свои места: они пошли через горы в такую погоду, когда даже зверь не вылезет из норы, — и гроза смыла за ними всякий след. Эти люди делают природу своим союзником и растворяются в ней.

Сато откинулся на спинку стула. В горле встал ком. Это была вторая неудача. Вторая! Каждый раз, когда цель ускользала, он чувствовал, что ему нанесли очередное личное оскорбление.

— Слушай, — сказал он. — Плати серебром, сколько запросят. Найди мне людей, которые знают хребет: бурят, староверов, промысловиков. Мне нужно одно: узнать, есть ли тропа, по которой можно пройти перевал в обход и выйти к Чите. Преследовать их сейчас глупо. Я буду ждать их на выходе, только надо найти этот выход.

Курьер поклонился и ушёл. Сато налил в пиалу чаю — местные заваривали его с молоком и солью, и он уже привык к этому вкусу. Сделав два глотка, он снова склонился над картой. Впервые за всё время этого противостояния в его душе появилось профессиональное уважение к умному и сильному противнику, а вместе с этим — непреодолимое желание поставить их на колени!

Через день к Сато пришёл его доверенный человек — Янжен, принеся с собой план тропы, составленный им, со слов старого местного охотника.

— Тропа есть. По ней ходят летом, да и то с оглядкой. А сейчас не пойдёт никто. Дожди намочили камень, в ущелье с утра до ночи стоит туман, а вдоль тропы — глубокая пропасть. Охотник сказал, что нынче туда только за смертью ходить.

— А если всё же они пройдут? — спросил Сато.

Янжен ткнул пальцем в карту:

— Отряд должен выйти вот здесь. Дальше начинается равнина предгорья, а по ней до Читы — день пути. Промысловик сказал, что этой тропой сейчас никто не ходит, разве что в каких-нибудь крайних случаях, да и мало кто отважится на это.

Когда Янжен ушёл, Сато ещё долго стоял над картой. Потом взял карандаш и обвёл выход из ущелья.

План сложился простой и надёжный. На обоих склонах над выходом он посадит стрелков. Они пропустят отряд, и, как только тот спустится на равнину, по нему откроют огонь с двух сторон, а сам он со своими людьми приградит им путь с фронта. Горы сделают за него половину дела, а остальное он закончит сам!

Сато подошёл к подставке и взял катану. В Токио уже знали о его провалах и, по всей видимости, должны были вскорости отозвать, а это ложилось несмываемым пятном позора на его честь и означало неминуемый крах карьеры — он понял это по тону последней депеши. Пусть готовят. Домой он повезёт не оправдания, а пакет Витте и весть о том, что призраки мертвы!

Честь — это всё, что у него осталось! Поэтому третьей ошибки не будет! ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Вид, открывавшийся с верхней точки перевала, поражал своим суровым великолепием. До самого горизонта расстилалось бескрайнее море Восточно-Сибирской тайги. Осень уже вступила в свои права: среди тёмно-зелёных массивов кедрача и сосны, широкой волной горело золото лиственницы. Лес лежал плотным ковром, прорезанный узкими лентами горных рек, которые отсюда казались тонкими серебряными нитями, врезавшимися в камень.

Воздух на высоте был прозрачным и звенящим, пах морозной свежестью и хвойной смолой. Позади, за спиной, суровыми утёсами уходили в небо голые каменные гребни гольцов, где в глубоких тенях уже белел первый снег. Конь фыркнул, мотнув головой, и тишина отступила. Северов обернулся к Митрию:

— Надо найти место для стоянки, где можно переночевать и подкормить лошадей. А то вон, смотри, как исхудали, рёбра уже видать.

Митрий подъехал к краю плато, прищурившись, долго смотрел вниз и наконец сказал:

— Ничего, немного осталось. Потерпите, сердешные, — он похлопал по шее своего Серого. — Внизу корм будет. Где вода, там и трава. Часов за пять спустимся, ежели тропа не подведёт.

Спуск начался сразу за плато. Трасса пошла вниз серпантином: то прижимаясь к скале узким карнизом, то сбегая на осыпь, шуршавшую под сапогами. На первых же крутых участках спешились и повели коней в поводу: на спуске вся нагрузка ложится на передние ноги, конь идёт, будто тормозя копытами, и люди тоже были в постоянном напряжении, чтобы вовремя удержать повод. Шли неспешно, не быстрее четырёх вёрст в час, и всё равно к середине пути все устали больше, чем на подъёме: ноги то и дело искали опору на живом камне, напряжение отдавалось онемевшими мышцами в спине.

Небольшая неприятность случилась на осыпи. Серый мерин, нёсший запасное снаряжение, вдруг заскользил по осыпавшимся камням, но Митрий вовремя придержал испугавшееся животное и спокойно вывел его на твёрдую тропу. Перед самым лесом небо заволокло, и по камням застучала мелкая холодная крупа — мокрый снег с дождём. Тропа разом потемнела и стала скользкой. Последние препятствия преодолевали особенно осторожно, и к ложбине люди и кони вышли уставшими и продрогшими.

К вечеру они вышли к первой поляне, но Митрий её сразу забраковал. Отовсюду она была видна как на ладони, да и трава на ней стояла пожухлая, торчащая сухими прутьями.

— Это не пойдёт, — сказал он. — Сверху нас видно, да и коням одна солома. Пойдём к воде: где ключ, там и трава сочная.

Они прошли ещё с версту вниз по ручью, и там, где склоны расходились в стороны, Митрий свернул в неприметную расселину, закрытую сверху вековым кедрачом. Внутри было тихо: ветер оставался где-то наверху, а по дну расселины бежал ключ — чистый, холодный, выбивавшийся прямо из-под камня. По его берегам зеленела трава, ещё не тронутая заморозком, а вдоль ручья росла мягкая осока.

— Вот тут и встанем, — сказал Митрий, слезая с коня. — И вода, и корм, и с тропы нас не видать.

Лагерь обустроили привычно, без суеты. Коней сперва поводили, чтобы те остыли, потом напоили и только после этого пустили пастись. Кондрат с Митрием по очереди растирали передние ноги лошадей пучками сухой травы, чтобы снять усталость и напряжение. Серый мерин шёл теперь бодро и первым потянулся к сочной зелени. Сёдла сняли, потники выколотили и развесили на ветках деревьев. Костёр развели в ямке, чтобы с тропы не было видно ни огня, ни дыма. Сварили похлёбку из копчёного мяса и оставшихся ещё сухарей.

Когда стемнело и отряд устроился на ночлег, Петру Волкову не спалось. Он сидел, задумчиво глядя в огонь подбрасывая очередную ветку.

— О чём задумался, Пётр? — негромко спросил его подошедший Артём.

— Да вот, одна мысль не даёт покою, — тихо произнёс Волков. — Митрий говорил, что перед тем как спуститься на равнину предгорья, надо пройти через ущелье. Вот это меня и беспокоит.

— Честно говоря, у меня тоже какая-то непонятная тревога, — отозвался Северов. — Вроде бы всё хорошо, но что-то не так. Завтра я с Кондратом пойду вперёд, надо осмотреть ущелье и спуск к равнине.

Эти двое, как старые матёрые волки, чувствовали опасность на расстоянии.

Ночь опустилась тихо, укрыв горы своим звёздным покрывалом. Там, далеко внизу, за тёмной равниной, где редкими ночными огнями светилась Чита, ждали пакет. И никто в отряде ещё не знал, что между ними и этими огнями Сато уже расставил своих людей.

Глава 53.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ. До входа в ущелье оставалось около полутора вёрст. Северов остановил отряд заранее, не доводя коней до того места, где тропа начинала сужаться и выводила к теснине ущелья. Он поднял руку — отряд остановился. — Дальше двигаемся как можно тише, — сказал Северов вполголоса. — Осталось совсем немного. Если там засада, нас могут услышать. Отряд спустился в распадок, где из-под камней струился холодный прозрачный ключ. Место было глухое: с одной стороны — нагромождение старых лиственниц, с другой — каменная россыпь, прикрытая густым ельником. Дымка ещё стлалась по низине, ветер дул с равнины в горы, и случайный звук уходил не к входу в ущелье, а в каменную возвышенность. Кондрат проверил амуницию, чтобы ничего не звякало. Северов сделал то же самое. Митрий и Егор поставили коней так, чтобы они не видели открытого пространства и не храпели. Напряжение тревожной неизвестности повисло в воздухе; для двух бойцов из разных временных эпох, но близких по духу, начиналась опасная, но всё же привычная работа. — Ну, Артём, удачи вам, — сказал Волков, пожав обоим руки. Северов и Кондрат скользнули к выходу из распадка и исчезли в редеющей дымке. Они двигались вдоль тропы, держась камней и мёртвого пространства, чтобы их не было видно тем, кто предположительно мог находиться наверху. Передвигались уступом: Северов чуть впереди, Коновал левее и ниже, чтобы в случае внезапного выстрела не быть обоим на линии огня. Незамеченными они добрались почти до самого верха, залегли среди вывороченных корней и долго осматривали окрестности. Поначалу казалось, что всё спокойно и тихо. Тропа уходила вниз к равнине. Справа поднимался каменистый гребень, слева — пологий подъём, поросший редкими лиственницами и кустарником. Ветер осторожно трепал пушистые ветви деревьев. Где-то вверху крикнула кедровка и замолчала. Они лежали не шевелясь и слушали, стараясь уловить какие-нибудь подозрительные, чужеродные для природы звуки. Разведывательная наука была проста: если место удобно для засады, значит, засада там есть. Пока они не докажут обратное. Северов, приникнув к окулярам бинокля, медленно повёл взглядом по правому склону. Там, среди серых плит и лишайника, он заметил подозрительную тень. Для камня она была слишком ровной. Для куста — слишком плотной. Ветер шевелил траву ниже по склону, а эта тень оставалась неподвижной. Северов вгляделся внимательней. Ниже тени на осыпи была едва заметная свежая присыпка каменной крошки. Совсем немного. Но человек, который сам недавно ползал по таким камням, видел такой след сразу. «Правый», — одними губами показал Северов и передал бинокль Кондрату. Кондрат кивнул и стал смотреть влево. Левый стрелок замаскировался лучше. Он лежал не на гребне, а чуть ниже, в щели между камнями, под прикрытием сухого куста. С тропы его не было видно. Если бы не одна мелочь, разведчики могли бы пройти мимо и попасть под огонь уже на выходе. Маленькая горная птица села на сухую ветку неподалёку от камней. Посидела секунду, другую — и вдруг метнулась прочь, не долетев до седловины. Кондрат сразу перенёс взгляд туда, откуда взлетела птица. Сквозь камни он заметил узкую щель, где мох был примят слишком ровно. Это не звериная лёжка и не ветром нанесло. Там лежал человек. «Левый», — показал Коновал. Северов тихо выдохнул. Оба дозора были поставлены грамотно. И это были не простые солдаты. Японские следопыты. И если это были они, то те умели затаиться так, что даже птица не сразу поднимала тревогу. Они не курили, не кашляли, не шевелились, не оставляли на виду блики металла. Но всё равно профессионал при длительном наблюдении мог обнаружить и их. Северов показал два пальца, потом провёл ребром ладони по горлу. Снимать надо было тихо. Если будет хоть один выстрел, основной заслон на равнине услышит. А если там сидит капитан Сато со своими людьми, то они сразу поймут: их раскрыли. И тогда весь план рухнет. Коновал посмотрел на небо. По нему медленно тянуло серое облако. Тень от него время от времени ложилась на камни и тропу. — Работаем по готовности. Подать сигнал в такой ситуации невозможно, могут насторожиться, — едва слышно сказал Северов. — Как будешь готов, действуй без промедления, главное — тихо. Я — правого. Ты — левого. Коновал коротко кивнул, не отводя взгляда от цели. Они не стали тратить время на лишние слова: в таком деле они не нужны. Задача была предельно проста и в то же время сложна и опасна: подойти из мёртвого пространства, стремительно ударить, используя нож. Не дать вскрикнуть, не дать выстрелить, не дать упасть так, чтобы загремело оружие. Они разошлись. Северов пополз вправо, по сухой ложбине, где камни давали надёжное укрытие. Он двигался медленно, то замирая, то продвигаясь на локтях. Винтовку он оставил за спиной: для такого дела она только мешала. В правой руке был широкий охотничий нож, левая — свободная, чтобы закрыть рот и не дать крикнуть. Ветер снова подул с равнины в горы. Это было хорошо: звук, если он и будет, уйдёт не к засаде на равнине, а в камни и окончательно растворится в шуме ручья. Коновал ушёл влево. Ему было труднее: склон там был более открытый, но зато ниже по гребню шла старая осыпь. Он выбрал её и стал подниматься не прямо, а наискось, то и дело залегая между камнями. Несколько раз он останавливался, прислушиваясь. Японский стрелок слева лежал неподвижно. Только раз чуть качнулась ветка над ним — видно, человек перевёл дыхание или переложил винтовку. Коновал замер. Японец больше не шевелился. Это был хороший противник. Терпеливый. Обученный. Такой мог пролежать несколько часов и не шевельнуться. Но именно терпение и погубило его: он смотрел только на тропу, ожидая появления отряда из ущелья. Он не предполагал, что враг уже обошёл его из мёртвой зоны. Северов тем временем добрался до правого поста. Он лежал за каменным зубцом в пяти метрах позади японца. Тот был виден почти целиком: спина, голова, прикрытая накидкой, ствол винтовки, направленный вниз, к тропе. Японец как будто застыл. Он ждал. Северов поднял глаза. Большая тень от облака медленно ползла по склону. Северов напрягся и приготовился к броску. Коновал на левом склоне тоже достиг цели. Он лежал так же в пяти-шести метрах позади стрелка, прижавшись к земле. Пластунский длинный нож был в руке. Левая ладонь ждала только мгновения, чтобы заткнуть врагу рот. Они сработали почти одновременно! Так бывает, когда одна и та же выучка и постоянные, многочасовые тренировки. Северов рванулся вперёд, левой рукой зажал японцу рот, а правой вогнал нож под рёбра, не давая тому вскрикнуть. Японец дёрнулся, пальцы скребнули по камню, винтовка качнулась, но Северов уже навалился всем телом, прижимая его к земле и не давая издать ни звука. Слева, почти в то же мгновение, Коновал бросился на своего стрелка. Тот успел только чуть повернуть голову. Коновал ударил коротко и мощно, одновременно зажав рот ладонью. Японец забился, но Кондрат держал крепко, пока тело не обмякло. Ни выстрела. Ни крика. Только короткая возня, и та утонула в шуме ручья и ветра. Северов подержал стрелка ещё несколько мгновений, пока не почувствовал, что тело перестало сопротивляться. Тогда он медленно опустил японца лицом вниз и осторожно убрал винтовку, чтобы она не стукнула о камень. Коновал сделал то же самое слева. Первое правило после такой работы — не праздновать победу, а лежать и слушать. Внизу, на равнине, было тихо. Ни голосов. Ни движения. Основной заслон ничего не услышал. Северов поднял голову и посмотрел через камни. Тропа была пуста. Ветер шевелил траву, разгоняя её широкой волной. Ничто не говорило о том, что только что здесь разыгралась кровавая трагедия. Вскоре подполз Коновал. — Чисто! — сказал он почти беззвучно. — Чисто, — ответил Северов. — Но надо проверить, не было ли третьего. Они пролежали ещё несколько минут, осматривая склоны. Ни один камень не шелохнулся. Ни одна ветка не качнулась неестественно. Только ветер шумел в кронах лиственниц, и где-то далеко, за хребтом, звенел голос кедровки. Выждав ещё какое-то время, они осторожно поднялись. Тела оттащили в ложбины, прикрыли ветками и камнями так, чтобы с тропы их не было видно. Винтовки и патроны из карманов убитых забрали с собой: оружие и боеприпасы лишними не бывают. Они подползли на самую высокую точку и принялись осматривать выход из ущелья и прилегающую к нему равнину. Северов внимательно вглядывался в рельеф местности через окуляры бинокля. По бокам тропы рос густой кустарник, а за кустарником тропу обступала бескрайняя молчаливая тайга. — Они где-то здесь, — сказал Северов. — Да, для засады места лучше не придумаешь, — ответил Кондрат. — Всё, возвращаемся! — скомандовал Северов. — У нас мало времени. Они вернулись к отряду тем же путём, не оставляя за собой следов присутствия. Когда разведчики вышли в распадок, весь отряд стоял в боевой готовности. Бойцы стояли возле коней, готовые в любой момент двинуться вперёд, на выручку товарищам или для атаки. Все облегчённо выдохнули, заметив две знакомые фигуры. Северов коротко доложил: — Как и предполагалось, на высотах слева и справа обнаружены и уничтожены два стрелка. Сработали тихо, на высотах чисто. Скорее всего, заслон на равнине. Пока всё спокойно, но надо спешить. Волков кивнул и посмотрел на Митрия: — Что скажешь, Митя? Надо быстро принять решение, что будем делать дальше. — В лоб идти — это верная гибель, — ответил Митрий. — Сколько там стрелков и как они устроили засаду? — Скорее всего, Сато расположил отряд по двум сторонам от тропы, — подытожил Волков. — То есть мы будем под перекрёстным огнём, и избежать этого мы не сможем. Повисла тяжёлая пауза, какая бывает при принятии взвешенного и единственно правильного решения! — Пётр Михайлович, — нарушил тишину Кондрат Коновал, — когда мы спускались, я заметил каменистую гряду. Она идёт вдоль хребта, а потом загибается к равнине. Если мы по ней пройдём, то окажемся у них в тылу. А подняться на этот отрог, как я думаю, можно попробовать из этого распадка. — Ну ты и глазастый, пластун! — улыбнулся Северов и хлопнул Кондрата по плечу. — Так, что мы имеем? — подвёл черту Волков. — Японцы ждут нас на выходе из ущелья, естественно, что всё внимание сосредоточено туда. Мы проходим по отрогу и выходим им в тыл. Ну а дальше — дело техники. Самым главным нашим оружием будет внезапность. Ну что, я думаю, это единственное решение в нашей ситуации. Как думаете, мужики? — обратился он к бойцам. Все дружно закивали. — Ну, значит, так тому и быть! — поддержал Северов. — Только с лошадьми мы там не пройдём, — заметил Кондрат. — Надо пешими идти. — Так, коней оставим здесь, — сказал Северов. — Митрий, полагаемся на тебя. Через некоторое время после нашего ухода выдвигайся к ущелью и жди. Если всё будет хорошо, подадим сигнал — разожжём костёр на тропе. Как увидишь, сразу выдвигайся. Сразу всё пришло в движение. Амуницию затянуть, чтобы ничего не болталось и не гремело, оружие проверить и снарядить. Через десять минут выдвигаемся. Время на подготовку закончилось. — Строиться! — скомандовал Северов. — Кондрат, ты поведёшь, командуй. Отряд развернулся и последовал за Коновалом. Митрий стоял, держа под уздцы своего коня, и грустно смотрел вслед удаляющемуся отряду. — Будем подниматься не на гребень, а по склону со стороны хребта, — говорил на ходу пластун. — Так нас не будет видно с равнины. И вот начался подъём. Карабкаться вверх было нелегко, ноги то цеплялись за вывороченные корни, то скользили на осыпи. Но отряд уже привык к таким подаркам природы. Они шли цепью на расстоянии пяти-десяти шагов, чтобы не быть всем на линии огня. Кондрат шёл первым, вглядываясь в даль. На наиболее опасных местах бойцы передвигались перебежками, прикрывая друг друга. Когда отряд поднялся на отрог, оттуда открылся вид на равнину. Все залегли, вглядываясь вниз. Волков и Северов приникли к окулярам биноклей. — Серьёзные ребята, хорошо замаскировались, — произнёс Северов, вглядываясь в кусты вдоль тропы. — Смотри, — проговорил тихо Волков, — вон туда, где у тропы небольшой изгиб. Видишь? Северов посмотрел в указанном направлении. — Вот вы где, голубчики, — злорадно сказал Северов. Он увидел, как один куст неестественно шевельнулся, рядом ещё один качнулся в другую сторону. — Всё, уходим, — негромко скомандовал Северов. Отряд начал отползать вниз, чтобы их не заметили с равнины. Японцы не ждали их с этой стороны, они были уверены, что два стрелка на высотах подадут сигнал, когда отряд появится в ущелье. Отряд двинулся по отрогу, огибая позицию засады. Они шли по мёртвому пространству — участку склона, который не просматривался с равнины. Когда отряд прошёл позицию засады и оказался за её спиной, Северов тихо проговорил: — Спускаемся наискосок. Спуск был ещё труднее подъёма, бойцы осторожно ступали, чтобы не заскользить на подвижном камне и не зашуметь на осыпи. Наконец спуск закончился, и они оказались за спиной у японцев. Северов остановил отряд. — Так, — сказал он. — Пётр, ты берёшь Егора и заходишь справа. Мы с Кондратом идём слева. Как подойдёте на расстояние видимости, затаитесь. Мы начнём первые. Когда завяжется бой, на твоей стороне японцы выскочат на помощь — вот тут и вступайте в дело. Капитан Сато сидел за большим камнем. Какая-то тревога снова закралась в сердце. «А что, если и на этот раз его обведут вокруг пальца? Да нет, — сказал он сам себе в мыслях. — Этого не может быть». Он просчитал всё точно, да и откуда они могут знать, что я их жду именно здесь? Он был уверен, что добыча сама выйдет к нему. — Всё, расходимся, — сказал Северов и пожал Волкову руку. Артём и Кондрат двинулись, пригибаясь почти к земле, чтобы не засветиться раньше времени. Они шли след в след беззвучно, стараясь не наступить на какую-нибудь сухую ветку. Кондрат поднял кулак, и они остановились: он услышал негромкий разговор. Они легли и последние метры ползли по-пластунски, пока не заметили первого бойца Сато. Он сидел на подстилке из веток кустарника. Выглядел как охотник-промысловик: на ногах кожаные ичиги, короткая доха, патронташ под кушаком. Он сидел как изваяние, держа перед собой английскую винтовку. Через некоторое время они рассмотрели и остальных. Всего на их стороне было четыре человека, троих они видели чётко, а четвёртый сидел за большим валуном. Это они поняли потому, что туда подходил один и тот же человек и стоял в почтительной позе. «Неужели там сам Сато?» — подумал Северов. «Всё, пора», — подумал про себя Северов. Он поднял руку, что означало — начали! Каждый выбрал себе цель. Грохнул залп, два японца остались лежать на земле. Артём и Кондрат, уже не таясь, рванули вперёд, и тут Северов почувствовал тупой удар в плечо. В пылу боя он не почувствовал боли, просто рука повисла плетью. В это же мгновение винтовка Кондрата выплюнула кусок свинца, и третий японец свалился на землю с простреленной головой. На другой стороне тропы тоже послышались выстрелы — это начал действовать Волков с Егором, и вскоре там всё стихло. Северов стоял открыто, чуть в стороне стоял Кондрат с винтовкой наизготовку, припав на одну ногу. Как оказалось, его тоже задела японская пуля, только когда — он так и не понял. — Сато, сдавайся, и я гарантирую тебе жизнь! — громко сказал Северов, вытащив из-за пояса револьвер, так как винтовку одной рукой держать было не очень удобно. Сато сидел за камнем. Когда началась стрельба, он даже не пошевелился. Какая-то непонятная сила сковала его тело. Нет, это был не страх, а скорее осознание того, что он в очередной раз проиграл партию. Он даже позволил себе горько улыбнуться, понимая, что это конец. Сато встал во весь рост и вышел из-за камня. Он сразу оценил обстановку: два бойца, оба ранены, но стоят крепко, и в руках у них оружие. — Ты предлагаешь мне сдаться? — спросил Сато, глядя на Северова ненавидящим взглядом. — Этому не бывать! — крикнул он, сверкнув глазами, и, выхватив фамильную катану, ринулся на Северова. Это было так неожиданно и стремительно, что Северов и Кондрат не успели среагировать, хоть и были опытными воинами. И в тот момент, когда Сато занёс меч над головой Северова, грохнул выстрел. Сато развернулся всем телом и рухнул на землю всего в двух шагах от Артёма. Из приоткрытого рта бежала струйка крови, полным ненависти взглядом он посмотрел на Северова и произнёс одно слово: «Дьявол» — и провалился в вечность. Через мгновение из кустов на место схватки выскочили Егор Тихий и Пётр Волков. Из ствола револьвера Егора ещё поднимался тонкий сизый дымок, растворяясь в воздухе. Капитан Сато лежал почти у ног Северова, уткнувшись лицом в землю, и его пальцы замерли на рукояти древнего, фамильного меча. — Опять ты меня выручил, — натянуто улыбнулся Северов, прижимая ладонь к окровавленному плечу. Северов обернулся к Волкову, который сидел на плоском валуне. — Что, Пётр, тебе тоже досталось? — сказал Северов, указывая взглядом на перебинтованную грудь Волкова с проступившей через бинты кровью. — Да, задел бродяга. Уже полумёртвый кинулся с тесаком. Хорошо, успел среагировать, а то лежал бы сейчас рядышком. — Да-а, — протянул Егор, осторожно поднимая с земли клинок Сато. Дамасская сталь блеснула на свету. — Непростые ребята были, один капитан чего стоит, — продолжил он, внимательно рассматривая катану. — Так, — сказал Северов. — Разожгите костёр на тропе, это будет сигнал Митрию. Всем проверить оружие, перебинтоваться, кому нужно, и можно отдохнуть, пока не подъедет Митрий. Егор, ты давай в дозор, сам видишь: нам как бы несподручно, — улыбнулся Северов. — Да с удовольствием! — радуясь, что все живы, ответил Егор и быстро исчез в кустарнике. — Похоронить бы надо, — глядя на японцев, негромко сказал Волков. — Да, надо бы, да времени нет, — ответил Северов, задумчиво глядя на капитана Сато. — Хороший солдат был, земля ему пухом. Они замолчали, отдавая дань уважения павшему врагу. В этом молчании не было ни злобы, ни злорадства — только молчаливое признание воинской доблести противника. Через пять минут со стороны ущелья донёсся частый, дробный стук копыт. Из-за изгиба тропы, по бокам поросшей кустарником, выскочил Митрий, ведя за собой коней бойцов. Завидев командиров, он соскочил на землю ещё на ходу: — Артём Иванович! Пётр Михайлович! Да как же так-то?! Весь путь прошли — ни единой царапины, а тут... — Бывает, Митя, — скривившись от боли, но с ровной улыбкой отозвался Волков. — Пуля — она, как Кондрат говорит, дура, чинов не разбирает. Главное, что все живы, а болячки заживут, не в первый раз. Сборы были недолгими. Перевязав раны, подтянув подпруги сёдел и собрав трофейные винтовки и патроны, отряд уже был готов к последнему переходу. Пять всадников рысью выехали на бескрайнюю, залитую мягким золотом осеннего солнца предгорную равнину. Впереди, за сизой дымкой горизонта, лежала Чита.

Глава 54

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЁРТАЯ

Солнце клонилось к закату, окрашивая верхушки деревьев в тёплый медно-золотой цвет. Осенний день угасал тихо, оседая на предгорную равнину прохладной вечерней свежестью. После суровой круговерти гольцов и кровавой стычки в ущелье тайга наконец раздалась, уступая место широкому, изрезанному колеями тракту.

Свежий, прохладный воздух Забайкалья, пахнущий сухой полынью, пылью и остывающей землёй, немного бодрил, но каждое движение отзывалось резкой болью. Северов ехал, низко пригнувшись к шее коня. Японец достал его пулей в плечо — кусок свинца застрял глубоко в теле; от потери крови и острой ноющей боли Артём временами впадал в полузабытьё. Вспышки боли при толчках резко приводили его в чувство, он судорожно сжимал пальцами поводья, стараясь не вывалиться из седла. По правую руку от него ехал Пётр Волков. Внешне он казался абсолютно спокойным, держался в седле прямо, но на любой кочке в груди отдавалась нестерпимая боль, и он терпел, стиснув зубы: вражеский тесак оставил на груди глубокий порез, и кровь сочилась через холщёвую повязку, расплываясь красно-коричневым пятном.

Кондрату Коновалу досталось не меньше. Пуля пробила бедро навылет, рана саднила, и он изо всех сил старался держаться бодро и не подавать вида, лишь изредка скрипел зубами, когда лошадь наступала на камень. Митрий Скоков и Егор Тихий ехали по бокам, зорко поглядывая по сторонам и прикрывая раненых.

Тишина вокруг казалась благословенной. Отряд ехал молча: после грохота выстрелов и хрипов умирающих вечерний покой и дробный стук копыт были какими-то неестественными. До Читы оставалось не больше пяти вёрст. Впереди на горизонте уже вырисовывались сизые дымы печных труб, доносился далёкий, едва уловимый переклик паровозных гудков — город жил своей обычной, бурлящей жизнью.

Внезапно у изгиба тракта, где дорога огибала небольшой перелесок, поднялось облако пыли, из него вынырнул конный казачий разъезд. Увидев пятёрку насторожённых, вооружённых всадников, у каждого из которых за спиной имелось по две винтовки, а у одного на боку поблёскивала лакированными ножнами японская катана, казаки среагировали мгновенно. Разом осадили коней, выстроились полукругом, перекрывая дорогу, вскинув кавалерийские карабины. Командир разъезда — молодой офицер в чине хорунжего, с новыми золочёными погонами и цепким, ястребиным взглядом, — осадил своего гнедого жеребца перед Северовым и Волковым.

— Стой. Кто такие, откуда и куда путь держите? — громко и требовательно спросил хорунжий, придерживая рукой шашку. — Почему при оружии?

Волков смотрел на офицера спокойно. Ни один мускул не дрогнул на его бледном, осунувшемся лице. Он переложил поводья в левую руку, неспешно запустил пальцы во внутренний карман и извлёк сложенный вчетверо лист плотной бумаги.

— Полегче с оружием, хорунжий, — ровным, спокойным тоном произнёс Пётр, протягивая документ офицеру. — Ознакомься прежде.

Хорунжий с подозрением принял лист, развернул его и начал читать. Документ был выправлен лично полковником Власовым. Казённый слог предписывал всем военным и гражданским властям Забайкальского края оказывать подателям сего всемерное и беспрепятственное содействие, предоставлять свежих лошадей, фураж и охрану по первому требованию, «невзирая на чины, звания и социальную принадлежность». Подателям даны особые полномочия.

Офицер пробежал глазами текст, задержавшись на размашистой подписи и гербовой печати с двуглавым орлом. На его лице отразилось полное замешательство. Бумага была истинной — против такой не попрёшь. Однако врождённая казачья бдительность взяла верх над сомнениями. Хорунжий поднял глаза и вдумчиво, с головы до ног, оглядел весь отряд:

— Бумага-то у вас правильная, господин зауряд-прапорщик... — медленно заговорил он, возвращая себе строгий вид. — Оно, конечно, приказ есть приказ. Да только время нынче неспокойное. На трактах лихие люди безобразничают. А ну как вы офицеров в тайге убили, документ забрали да под их видом в Читу пробраться норовите для каких-то своих тайных дел?

Волков слегка приподнялся на стременах и посмотрел на хорунжего с сухой, горькой усмешкой:

— Ты посмотри на нас внимательно, хорунжий! Трое из пяти ранены. У меня грудь, у Артёма Ивановича плечо пробито, у пластуна бедро прострелено. Какой дурак станет для подлога так сам себя калечить? И к тому же мы везём срочное донесение, не терпящее отлагательств. Дело государственной важности! И если кто-либо станет чинить нам препятствия — потом горько об том пожалеет. Отвечать придётся перед Генеральным штабом и губернатором. Слова Волкова были сказаны весомо и чеканно. В них не было прямой угрозы, но звучала та свинцовая, непреклонная уверенность бывалых офицеров, которая подействовала на молодого хорунжего как ушат ледяной воды. Он ещё раз посмотрел на проступившие через бинты бурые пятна крови, на суровые, серьёзные лица бойцов и сокрушённо вздохнул.

— Что ж... Доводы у вас веские, господин зауряд-прапорщик, — согласился хорунжий, отдав документу должное уважение и возвращая лист Волкову. — Прошу извинить, служба у нас такая. А куда именно держите путь, господа, если не секрет?

— Да какой у нас может быть от вас секрет, — ответил Волков, пряча бумагу в карман. — Нам нужно жандармское управление и полковник Власов.

— Отлично! — повеселел хорунжий, окончательно отбросив сомнения. — До города-то вы доедете, да только в самой Чите сейчас чёрт ногу сломит: строители КВЖД всё запрудили, подводы, склады, путейцы... До управления будете до ночи добираться. Я вам выделю двух казаков, они вас кратчайшим путём через слободу сопроводят.

Хорунжий обернулся к строю и крикнул:

— Тарасов! Григорьев! Ко мне!

Из строя выехали двое дюжих, чубатых казаков с широкими плечами и обветренными от частых походов лицами. По их цепким глазам и потёртым рукоятям шашек сразу было видно: эти усачи побывали не в одной крутой пограничной переделке.

— Провести господ офицеров до жандармского управления! — скомандовал хорунжий.

Затем он выпрямился в седле, приложил пальцы к козырьку и твёрдо произнёс:

— Честь имею, господа!

— Честь имею, — ответил Волков.

Офицер дал знак рукой, и разъезд из шести казаков развернул коней, уходя галопом вдоль пригородных перелесков продолжить объезд окрестностей Читы. А двоим дюжим забайкальцам, Тарасову и Григорьеву, оставалось лишь встать во главе и сопроводить уставший отряд через кипящий строительный улей осенней Читы до жандармского управления.

Въехав в городскую слободу, отряд сразу попал в кипящий людской водоворот. Чита конца девятнадцатого века строилась и ширилась на глазах: отовсюду доносился стук топоров, скрежет металла, сипло гудели паровозы на станции, а над улицами висел густой запах свежей сосновой стружки. По улицам сновали тяжёлые подводы со шпалами и рельсами, крытые рогожей купеческие возы, казачьи разъезды и шумные ватаги артельных рабочих-путейцев. Казаки Тарасов и Григорьев уверенно вели отряд через городскую толчею, выбирая наиболее свободные проулки.

— Вишь, сколь народу понаехало, господа! — крикнул через плечо Тарасов, придерживая своего коня. — Как чугунку заложили, так Чита прямо как на дрожжах начала расти. Раньше-то тишь да гладь была, а нынче — ни проехать, ни пройти!

— Держитесь за нами, — добавил Григорьев, разгоняя зазевавшихся возниц. — Мы вас сейчас кружным путём, мимо складов, прямо на угол Уссурийской и Иркутской выведем. Там жандармское управление и расположено.

Сумерки густели быстро. Когда отряд миновал торговые ряды и повернул в тихий переулок, в окнах читинских домов уже зажигались первые огни, а печной дым низко стлался над крышами.

Наконец казаки придержали лошадей у перекрёстка.

— Вот и приехали, господа офицеры, — Тарасов указал нагайкой на высокий забор с распахнутыми воротами на углу Уссурийской и Иркутской улиц.

Волков осадил коня и искренне поблагодарил проводников:

— Спасибо, братцы. Выручили.

Казаки приложили пальцы к папахам, козырнули, хлестнули лошадей нагайками и унеслись обратно к городской заставе.

К воротам жандармского управления на углу Уссурийской и Иркутской улиц отряд подъехал уже в глубоких сумерках.

Ворота были распахнуты настежь, но путь преграждал тяжёлый деревянный шлагбаум, окрашенный в чёрно-белую полосу. Справа от въезда, в караульной будке, горел фонарь. У шлагбаума стоял часовой — жандарм с винтовкой на плече. Увидев пятерых всадников, он снял винтовку, взяв её на изготовку, и шагнул навстречу.

— Стой! Кто такие? — окликнул он. Всадники и вправду не походили на военных. Одеты они были как сибирские охотники-промысловики. Только вот лица у них были осунувшиеся, с запавшими глазами, обветренные. На одежде выделялись тёмные пятна, которые при свете фонаря можно было принять за смолу или дёготь, но часовой, служивший не первый год, знал, как выглядит запекшаяся кровь.

Артём Северов сидел в седле, держась правой рукой за луку. Левое плечо его не двигалось вовсе. Пуля вошла глубоко, кости, слава богу, были целы, но крови он потерял столько, что лицо его стало серым, как зола, и губы посинели. Глаза ещё видели, но в голове у него плыло, и он, сам понимая это, ещё на подъезде к городу передал командование Волкову.

Пётр Волков вывел своего коня вперёд. Грудь его была туго перетянута бинтом под потрёпанным сюртуком — тесак японца прошёл глубоко, но рука у Петра ещё работала. Он сунул руку за пазуху, достал сложенный вчетверо лист плотной бумаги и протянул часовому.

— Документ на особые полномочия отряда, — сказал он спокойно, без нажима, но твёрдо. — Выдан полковником Власовым в Иркутске. Мы к нему.

Часовой бумагу не взял.

— Подождите, — сказал он и, повернувшись к караулке, крикнул: — Дежурного!

Через минуту из караулки вышел дежурный офицер — молодой поручик в аккуратном мундире. Он бегло оглядел всадников, принял от Волкова документ, поднёс его к фонарю, прочитал, проверил печать, перевернул лист, снова прочитал.

— Так, — сказал поручик, поднимая глаза. — Подписано полковником Власовым. Всё как будто в порядке. А сами-то вы кто будете? И почему в таком виде?

Волков не стал пускаться в подробности. Сказал коротко и по делу:

— Отряд из пяти человек, послан из Иркутска лично полковником Власовым. Командир — зауряд-прапорщик Северов, — он кивнул в сторону Артёма, который покачнулся в седле, но удержался. — Я — его заместитель, зауряд-прапорщик Волков. По дороге имели боестолкновения, трое ранены. Дело, господин поручик, не терпит отлагательства. Мы везём секретные документы государственной важности. Вручить их надлежит лично в руки полковнику Власову. Поручик ещё раз посмотрел на Северова — на его серое лицо, на безвольно повисшую левую руку, на бурые пятна на одежде. Потом перевёл взгляд на остальных: те тоже еле держались в сёдлах от усталости.

Поручик кивнул.

— Проезжайте, — сказал он и махнул часовому.

Часовой взялся за верёвку, шлагбаум со скрипом поднялся.

Отряд въехал во двор.

— Спешиться, — тихо сказал Волков.

Спешивались тяжело. Северову помогали двое, подхватив под руки; он не сопротивлялся, только стиснул зубы, когда задели за раненое плечо. Коновал на ногу встать не мог вовсе, его повели под руки. Волков спрыгнул сам, но тут же схватился за грудь — рана отозвалась острой болью. Перевёл дух, выпрямился.

Лошадей увели в конюшню, оружие сдали, а их самих повели через двор к крыльцу.

Двери управления отворились. Внутри было тепло, пахло печным дымом и сургучом. Из коридора навстречу вышел человек в полковничьих погонах, с коротко стриженными седыми волосами — полковник Власов.

Он ждал их. Приехав из Иркутска именно ради этой встречи, последние два дня не выходил из управления, хотя дел у него хватало.

Власов остановился в трёх шагах. Посмотрел на пятерых бойцов, на их грязные лица, на кровь, на то, как Северов еле стоит, поддерживаемый товарищами.

Волков, превозмогая боль в груди, вытянулся, насколько мог, и чётко, без единого лишнего слова, доложил:

— Господин полковник! Заместитель командира отряда зауряд-прапорщик Волков. Отряд в составе пяти человек из Иркутска прибыл. Командир отряда зауряд-прапорщик Северов ранен. Задание выполнено. Секретные документы по КВЖД и личная записка министра финансов Витте доставлены. Прошу принять.

Он снова полез за пазуху, достал кожаный пакет, завёрнутый в тряпицу, и протянул полковнику Власову.

Власов принял свёрток. Не проверяя целостности пакета — это потом, в кабинете, при свете лампы, — он только крепко сжал его в руке и посмотрел Волкову в глаза. — Через Баргузинский хребет шли? — спросил он негромко.

— Так точно, господин полковник.

Власов медленно кивнул. Потом подошёл к Северову, который стоял, прислонившись к стене, и положил ему руку на здоровое плечо.

— Держитесь, Северов, — сказал он просто. — Вы молодцы, все пятеро.

И тут же, не оборачиваясь, бросил в коридор:

— Фельдшера сюда! Живо! Раненых — в госпиталь, немедленно. Северова — первым, у него пуля в плече, крови много потерял!

Потом снова повернулся к Волкову:

— А ты, Пётр, как перевяжут — ко мне в кабинет. Рапорт напишешь, как положено, как всё было. Но это потом, а сейчас — к лекарю.

Волков кивнул:

— Слушаюсь, господин полковник.

И только тут, когда дело было сделано, документы — в руках Власова, а товарищей уже вели к повозке, чтобы отправить в госпиталь, Волков почувствовал, как подкашиваются ноги. Он ухватился за косяк двери, чтобы не упасть, и позволил себе один долгий, хриплый выдох.

Дошли...

В приёмном покое военного госпиталя стоял резкий запах карболки, медицинского спирта и сушёной полыни, которой, видно, пытались перебить стойкий запах запёкшейся крови и пота.

Фельдшер — пожилой, но крепкий и подвижный, с засученными по локоть рукавами — хмыкнул, увидев, как Волков пытается присесть на край кушетки.

— Ложитесь, голубчик, — фельдшер взглядом указал на кушетку, покрытую жёлтовато -коричневой клеёнкой.

Волков послушно лёг, запрокинув голову. Фельдшер ловко вспорол и стянул с него пропитанную запёкшейся кровью повязку. Осмотрев глубокую резаную рану на груди, оставленную японским тесаком, он хмыкнул и сочувственно покачал головой.

— Эка тебя, парень, полоснули... — пробормотал он, осторожно раздвигая края раны. — Мышцы рассечены знатно. Шить надо.

Он кивнул помощнику, возившемуся у стола с инструментами: — Неси-ка спирт. Трёхпробный, из левого шкафа. (Трёхпробный спирт — самый крепкий, около 80–90%, почти чистый этиловый спирт).

Потом протянул Волкову гранёный стакан, налитый ровно до половины:

— Хлебни-ка перед операцией. Хоть немного боль притупит, да и мне спокойнее — дёргаться не будешь.

Волков посмотрел на прозрачную жидкость, чувствуя, как жгучий спиртовой запах бьёт в нос. Медленно, но твёрдо он отвёл руку фельдшера в сторону.

— Не надо, — голос у Петра был ровным, хоть и сдавленным. — Спирт оставь для других нужд. Мне сейчас дурманить голову никак нельзя. Мне ещё рапорт писать, и голова должна быть чистой, чтобы ничего не забыть.

Фельдшер нахмурился, глядя на него сверху вниз:

— Да в своём ли ты уме? Шить-то на живую — это ж какое терпение нужно! Дёрнешься, и шов кривой будет, на этом месте может загноиться потом.

— Выдержу, — коротко бросил Волков, сжав пальцами края кушетки и уперев взгляд в побеленный потолок. — Начинай.

Фельдшер вздохнул, но спорить не стал — он на своём веку повидал всяких, но такого, как этот прапорщик, видел впервые.

— Ну, держись, парень. Очень больно будет, — буркнул он и взялся за дело.

Тщательно промыв рассечённую грудь карболовым раствором, он почистил рваные края раны и взял в руки изогнутую хирургическую иглу с толстой шёлковой нитью.

Каждый прокол кожи, каждый стежок шёлковой нити сквозь живые мышцы и затягивание узла отзывались в теле Волкова жгучей, нестерпимой болью. От напряжения на лбу выступили крупные капли холодного пота, а жилы на шее натянулись, как струны. Но он терпел: бывало и хуже. Пётр лишь крепко сжал зубы и, не моргая, смотрел в одну точку на потолке, не издав ни единого стона.

Фельдшер работал молча, изредка бросая на него быстрые взгляды — то ли с уважением, то ли с недоумением.

Едва он завязал последний узел и туго перетянул грудную клетку плотной холщовой повязкой, Волков, кряхтя, начал подниматься с кушетки.

— Куда же ты, голубчик?! — всплеснул руками фельдшер, снимая перчатки. — Тебе ещё дня три лежать нужно! Не шевелиться! — Дело, — коротко бросил Волков, уже направляясь к двери. — Полковник ждёт.

Он накинул на плечи выданную жандармским поручиком шинель и вышел в холодный читинский вечер, оставляя за спиной госпиталь и фельдшера, который ещё долго качал головой, бормоча себе под нос что-то про «отчаянных людей» и «настоящую офицерскую кость».

Глава 55

Холодный вечерний воздух Читы после тяжёлого запаха приёмного покоя ударил в лицо сенью свежести и полынной горчинки. Выйдя на высокое крыльцо военного госпиталя, Пётр Волков ненадолго замер, переводя дыхание. Грудная клетка под жандармской шинелью была туго перетянута плотным холщовым полотном — свежие швы, наложенные суровым полковым фельдшером, при каждом глубоком вдохе давали о себе знать, но той острой, нестерпимой боли уже не было.

Во дворе госпиталя, у нижней ступени лестницы, его ждала крытая двухконная пролётка. Лошади перебирали копытами по подмёрзшему гравию, продавливая тонкий ледяной налёт. Рядом с пролёткой, вытянувшись по стойке «смирно», стоял молодой жандармский ефрейтор в шинели с синими петлицами.

Завидев Волкова, ефрейтор ловко приложил пальцы к козырьку фуражки:

— Господин зауряд-прапорщик! Полковник Власов приказал доставить вас в управление без промедления! Прошу садиться.

— Благодарю, ефрейтор, — отрывисто ответил Волков.

Пётр осторожно спустился по ступеням и поднялся в кузов пролётки, опустившись на глубокое кожаное сиденье. Ефрейтор вскочил на козлы рядом с кучером, тот стегнул коней вожжами, и экипаж, развернувшись во дворе, выехал через распахнутые ворота госпиталя на улицу.

На улицах Читы стояла плотная ночная темнота. На перекрёстках горели тусклые фонари, а над крышами бревенчатых домов низко стлался густой сизоватый печной дым. Пролётка ехала спокойно, обгоняя тяжеловесные возы с пиломатериалами, гружёные шпалами подводы и шумные группы возвращавшихся со смены артельных рабочих.

Каждый толчок колеса на ухабе отдавался в груди Волкова тупой болью. Пётр, устроившись поудобнее, закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на содержании рапорта. В его уме уже сложился строгий, холодный каркас предстоящего отчёта — от первого шага в Верхнеудинске до последнего выстрела у выхода из забайкальского ущелья.

Примерно через полчаса пролётка, загремев колёсами по настилу перекрёстка, подкатила к ограде Городского полицейского и жандармского управления на углу Уссурийской и Иркутской улиц. Часовой у чёрно-белого шлагбаума, узнав служебную пролётку, вскинул руку к козырьку и поднял шлагбаум.

Экипаж остановился у главного крыльца.

Волков поднялся на второй этаж во внутреннее крыло управления. В коридорах царила тишина, лишь из-за дверей канцелярии доносился сухой стук пишущей машинки да негромкие голоса машинисток.

Проследовав до кабинета, Волков отворил тяжёлую дубовую дверь. В кабинете полковника Власова горела настольная керосиновая лампа под широким зелёным абажуром. На столе уже стоял горячий чай в массивных поблёскивающих подстаканниках, фаянсовая вазочка с кусковым сахаром и стопка белой казённой бумаги.

Власов поднялся из-за стола навстречу Волкову.

— Садись, Пётр Михайлович. Переведи дух.

Власов указал Волкову на кресло напротив.

— Мне нужен не просто сухой рапорт, а полная картина того, через что вы прошли, — сказал полковник, пододвигая к Волкову чай. — Не торопись, время у нас есть, — продолжил он.

Волков отхлебнул чаю и обмакнул перо в чернильницу, на мгновение задумавшись. Аналитический ум привычно разложил весь пройденный путь на ключевые этапы. Перо заскрипело по плотной бумаге.

Он начал с Верхнеудинска: подробно описал, как на конспиративной квартире было принято решение разделить отряд. Описал операцию «Тень» — как Степан Горбатов, Никита Волосатый и казаки сыграли роль дублёров, под пристальными взглядами японских наблюдателей демонстративно погрузив пустые ящики в почтовый вагон и отведя внимание вражеской разведки на поезд. Описал ночной уход основной группы из Верхнеудинска — как обмотали копыта лошадей войлоком и мешковиной, чтобы бесшумно миновать городские окраины и выйти к старому броду на Селенге. Затем описал засаду и уничтожение хунхузов у протоки.

Далее Волков написал об обходном манёвре, позволившем миновать Яблоновый тракт, где их гарантированно ждал в каменном мешке заслон капитана Сато. Методично изложил хронику тяжелейшего перехода через Баргузинский хребет по охотничьей тропе - дабан. Описал три дня непрерывного восхождения по курумнику, ледяные броды, завалы и то, как пластунская выучка Кондрата Коновала и знание таёжных ориентиров Митрием Скоковым позволили сохранить коней и людей.

Отдельный, самый подробный раздел рапорта Волков посвятил финальному бою на выходе из ущелья к предгорной равнине. Он пошагово зафиксировал, как Северов и Коновал бесшумно нейтрализовали двух японских дозорных на скальных высотах, лишив засаду Сато «глаз». Написал о пешем манёвре отряда по каменистой гряде в тыл основному заслону, о внезапном ударе и ликвидации восьми японских бойцов. Наконец, Пётр подробно описал эпизод с капитаном Сато: его отказ от сдачи, отчаянный порыв с катаной и ликвидацию японского офицера выстрелом Егора Тихого.

Закончив рапорт и поставив размашистую подпись «Зауряд-прапорщик П. Волков», он поднял взгляд на Власова.

— Но это ещё не всё, — тихо произнёс Пётр. — Главное — вот. Он достал кожаный планшет, изъятый при обыске тела капитана Сато после боя, и разложил на столе поверх рапорта развёрнутый лист плотной бумаги.

Власов подался вперёд. На листе с картографической точностью была вычерчена подробнейшая схема.

— Что это? — прищурился полковник.

— Это полная агентурная сеть японской разведки «Кокурюкай» в районе Верхнеудинска и прилегающих к нему станций, — ровным тоном ответил Волков.

Он заговорил чётко, указывая пальцем на обозначения на карте:

— В самом Верхнеудинске Сато создал мощное агентурное гнездо под прикрытием законных торговых и бытовых предприятий. Центр координации — фотосалон на Большой улице и японская прачечная в районе Набережной. Через них шла передача шифровок и наличного серебра. Увеселительный дом «Кинтокитэн» и чайные лавки у Корейской слободки использовались как явочные квартиры для курьеров, прибывавших из Маньчжурии и Монголии. Владельцы этих заведений — кадровые офицеры в гражданском платье.

Палец Волкова сместился вдоль линии строящегося Транссиба:

— Далее по станциям. На станции Онохой Сато содержал скупщика пушнины, через которого нанимались хунхузы и беглые каторжники для проведения диверсий на путях, и пункт передачи информации под видом цирюльни. На станциях Татаурово и Селенгинск агентами выступали приказчики купеческих возов и мелкие подрядчики КВЖД. Они фиксировали график прохождения воинских эшелонов, объёмы перевозимого цемента, рельсов и других важных грузов. В бурятских улусах и казачьих станицах по тракту у них имелись оплачиваемые осведомители из числа местных промысловиков.

Власов смотрел на карту, не отрываясь. Мы знали достаточно об их агентах, но чтобы целая сеть, которая охватила всё Забайкалье... Его густые брови сошлись к переносице, а в глазах зажёгся холодный, торжествующий огонь контрразведчика. Эта карта давала в руки русскому штабу не просто имена, а всю разветвлённую паутину, которую Общество Чёрного Дракона плело вокруг Забайкальской железной дороги последние три года.

— Ты понимаешь, что ты мне сейчас дал, Пётр Михайлович? — тихо, почти шёпотом проговорил Власов. — Имея эту карту, моя контрразведка за одну ночь зачистит весь Верхнеудинский район! Мы накроем всю их верхушку, перекроем каналы финансирования и лишим Токио глаз на всём Забайкальском участке!

— Для этого мы её и берегли, господин полковник, — ответил Волков. Власов бережно взял карту, положил её поверх рапорта и секретного пакета Витте, шагнул к массивному стальному сейфу в углу кабинета. Повернул ключ в замке, убрал документы внутрь несгораемого шкафа и с гулким щелчком запер тяжёлую дверь.

Затем полковник обернулся к Волкову, подошёл вплотную и крепко, по-мужски сжал его руку:

— Спасибо за службу, прапорщик. Вы с Северовым сделали больше, чем от вас требовалось. Ваш рапорт и карта немедленно уйдут наверх. А теперь — в лазарет! Кровать, горячий бульон и полный покой. Это приказ!

— Слушаюсь, господин полковник, — ответил Волков, выпрямляясь.

Когда Пётр вышел из кабинета, в коридорах жандармского управления царила гулкая тишина. А на тёмном небе за окнами мерцали холодные, яркие звёзды. Забайкальский переход был окончен.

|| Осенний день над Читой разгорался лёгким утренним светом. За высокими двойными створками окон лазарета мерно шумели старые лиственницы, а в небе над забайкальскими сопками стояла чистая, прозрачная синева.

В палате офицерского крыла царил благословенный покой. В комнате пахло свежевымытым полом, заваренным в кружках чабрецом и едва уловимой аптечной горчинкой йодоформа. Три железные койки с упругими волосяными тюфяками, белоснежными простынями и перьевыми подушками на приподнятых подголовниках казались людям, проведшим последние полмесяца в лучшем случае на еловом лапнике, вершиной комфорта.

Пётр Волков, переодетый в чистую госпитальную одежду и тёмно-синий байковый халат, тихо притворил за собой дверь и опёрся спиной о косяк. Грудная клетка под тугой холщовой повязкой саднила болью при глубоком вдохе, и Пётр хотел быстрее лечь, чтобы успокоить её. На крайней койке, с приподнятым подголовником, заложив подушку за спину, сидел Артём Северов. Левое плечо его покоилось в лёгкой, но прочной крахмальной повязке, надёжно фиксировавшей сустав. У окна располагался Кондрат Коновал — простреленная нога покоилась на плотном госпитальном валике из конского волоса.

— Ну как там, Пётр Михайлович? Что говорит полковник? — негромко спросил Коновал.

— Да всё нормально, Кондрат, — Волков осторожно лёг, стараясь не делать резких движений, и с облегчением прикрыл глаза. — Документы в сейфе, мы молодцы, стало быть, рейд закончен, — улыбнулся Пётр, не открывая глаз.

Северов чуть прищурился и усмехнулся уголками губ:

— Значит, теперь не грех и отдохнуть.

— Это точно, Артём, — ответил Волков, — я уже соскучился по чистому белью и белым простыням, — закончил он. Ровно в восемь часов утра начался утренний обход. Двери палаты распахнулись, впустив вместе со сквозняком резкий, въедливый запах карболки. Первым вошел старший врач лазарета, коллежский советник Егор Саввич — мужчина плотного телосложения, с окладистой седой бородой и строгим, но не злым взглядом. Следом за ним, прижимая к груди толстую кожаную папку с «историями болезней», семенил младший врач, совсем еще юный штабс-лекарь с пушком на верхней губе. Замыкал шествие старший фельдшер Федотыч — жилистый и молчаливый; в руках у него позвякивал металлический поднос с инструментами и склянками. Двое санитаров замерли у дверей с тазом воды и сухими полотенцами.

— Так, господа, доброе утро, — негромко и нараспев произнес Егор Саввич. — Давайте посмотрим, как вы тут у нас себя чувствуете.

Главный врач подошёл к койке Волкова, ловко и привычно отогнул край тугой холщовой повязки и бегло осмотрел швы. Затем он приложил к груди Петра холодный раструб фонендоскопа.

— Дышите. Глубже. Ещё, — командовал главный врач, внимательно прислушиваясь. — Хрипов нет. Воспаления плевры, слава богу, не наблюдается.

Он выпрямился и продиктовал через плечо младшему врачу:

— Пишите: рана чистая. Перевязка через три дня, если не будет температуры. Рацион общий, но исключить солёное и копчёное.

Младший врач тут же быстро заскрипел пером в истории болезни, фиксируя каждое слово начальника.

Затем медицинская триада передвинулась к койке Северова. Главный врач осторожно осмотрел края раны на плече вокруг крахмальной повязки и удовлетворённо кивнул.

— Рана без признаков нагноения, грануляции хорошие, — сухо констатировал доктор. — Оставить крахмальную повязку, сменить через два дня. Для поднятия сил после сильной кровопотери назначить мясной бульон и по рюмке мадеры перед обедом. Температуру измерять утром и вечером.

Младший врач мгновенно внес запись в журнал: «Больному зауряд-прапорщику Северову: перевязка через 48 часов, мясной бульён, вино 30 золотников в день».

Осмотрев сквозную рану на бедре Кондрата, врач кивнул фельдшеру:

— Федотыч, тампоны с йодоформом менять через день!

— Так точно, Егор Саввич, — басом отозвался фельдшер. — Сегодня как раз пора. Промою перекисью, да новые турунды заложу.

Врач повернулся к младшему врачу:

— Пишите: диета общая, но без солений, чтоб жажда не мучила. Воды давать вволю, но кипяченой. И следите, чтоб ногу не опускал. Как только врачи вышли, за дело принялся старший фельдшер. Поставив лоток на тумбочку, он лично занялся перевязками. Ловко промыв раны карболовым раствором и сулемой, фельдшер аккуратно сменил подсушивающие йодоформные турунды в бедре Коновала, проверил плотность бинтования Волкова и поправил крахмальную повязку Северова.

— Слышали, что доктор сказал, ваше благородие? — негромко, но с оттенком отцовской заботы произнёс фельдшер, протягивая Волкову стакан с микстурой. — Значит, лежим и не двигаемся. За вашими швами я сам наблюдать буду, не извольте беспокоиться.

К вечеру, когда за окнами зажглись первые фонари, дверь тихо отворилась и в палату вошёл полковник Власов. Одет он был в штатский сюртук, а в правой руке держал объёмную корзинку.

— Ну, как вы тут? — спросил Власов, прикрывая за собой дверь. — С главным врачом я уже поговорил. Он сказал, что, если всё будет хорошо, то через месяца полтора-два вас с божьей помощью выпишут.

— Всё хорошо, господин полковник, — чётко отрапортовал Северов, — мы здесь как на курорте.

— Ну-ну, — улыбнулся Власов, поставил корзинку между кроватями Кондрата Коновала и Волкова и начал извлекать оттуда всякую вкуснятину. На тумбочке, на плотной развёрнутой бумаге появились пласты янтарного балыка из байкальского омуля, баночка чёрной паюсной икры, запечённые с брусникой рябчики, свежий пшеничный хлеб и полголовки сыра. А следом Власов выставил два тёмных стеклянных штофа с золочёными этикетками.

— Шустовский, — ухмыльнулся полковник, срывая сургуч с одной из бутылок. — Одну мы сейчас под балычок и добрый разговор приговорим для дезинфекции, а вторую я вам оставляю — будете принимать по столовой ложке на ночь. Артём, — обратился он к Северову, — сможешь подойти или тебе принести?