Читать книгу: «Одиннадцатый час»

Глава

Одиннадцатый час

Среди людей одиннадцатого часа,

Всю жизнь просидевших на корточках у дороги,

Был и я, искавший себе оправдания,

Не прощавший чужие грехи и обиды,

Поражённый коварстом и ложью любимых,

Сам солгвший не раз и предавший,

Скпивший гуды ненужного барахла,

Растративший дни свои на пустые разговоры,

Ожидавший себе награды за мнимые подвиги,

Превозносившийся и унижавший,

Набивавший чрево тем, что не жал, не сеял,

Но видевший как бы сквозь тусклое стекло

Виноградник вечной и истинной жизни,

На котором многие уже потрудились,

И ещё пребывая в последней надежде

На последний свой труд за последний динарий.

* * *

Ростов Великий

Здесь болота да крепкая вера,

с колокольни любой посмотри:

простирается озеро Неро,

возвышаются монастыри.

Дуют ветры, и ангелы кружат,

так похожие на голубей,

после ливня в расплывшихся лужах

отражаются главы церквей.

Этот город купцами построен,

только с виду он староват,

молоко щедро смешано с кровью,

став румянцем на лицах ребят.

Детский смех здесь так искренно звонок,

на салазках, лишь выпадет снег,

малышня дружно катится с горок,

в бесшабашный срываясь разбег.

Когда грянет вдруг звон колокольный

и внезапный охватит озноб,

снимешь шапку и даже невольно

перекрестишь упрямый свой лоб.

* * *

Свияжск

Осмотрен был с воды и суши

высокий остров и острог,

здесь рыбу на верёвках сушат

и быт неспешен и нестрог.

Здесь многоглавыми церквами

встречают вас монастыри,

здесь небо щупают руками –

оно снаружи и внутри.

Здесь поселилось при дороге

грузинов шумное семейство,

и жарят куриц длинноногих,

смешав торговлю с лицедейством.

Шашлык у них в кафе отведай

или горячий хачапур,

а песню к твоему обеду

затянет горный трубадур.

Здесь свежий запах огуречный,

повсюду водные просторы,

и в пику жизни быстротечной

ведут пустые разговоры.

Едят здесь пряники и сушки,

баранки, бублики и сайки

и, чтобы успокоить души,

пьют жидкости-незамерзайки.

Свияжск как будто бы стреножен,

медлителен, тяжёл и смирен,

не выхватит клинок из ножен,

не грянет до самой Сибири,

но полон силы богатырской

и помнит об Иване Грозном,

бриллиант империи Российской

в венце её победоносном.

Забудь о береге турецком,

ты вспомни, он тебе не нужен,

Свияжск для доли молодецкой

заморских берегов не хуже.

Здесь пращур твой стоял с пищалью,

здесь крепко бились бердышами

и кровью алой орошали

песок речной под камышами.

Свияжск теперь как голубь кроткий,

расслабься, мирный обыватель,

тебе на весь твой век короткий

спокойных дней, пожалуй, хватит.

Сиди на лавочке с любимой

или качайся на качелях,

пока течёт Свияга мимо

и Волга катится без цели.

* * *

Смоленск

Направо – пятизвездочный отель,

налево – возвышается СИЗО.

Такое вот нехитрое ИЗО,

всё рядом, не за тридевять земель.

Почти под крышей – рыбный ресторан,

а мясо – ближе к уровню земли.

Пока тебя ещё не замели,

внимательней гляди по сторонам.

Известно – от тюрьмы и от сумы

не зарекайся, там как повезёт;

полвоздуха – безжизненный азот,

полжизни – ожидание весны.

По улице Гагарина в такси

прокатимся мы весело к Днепру.

Я знаю, что сегодня не умру,

хоть смерть так близко ходит по Руси.

Ты шёлковое солнышко моё!

Люблю тебя, люблю тебя любить!

Как пёрышко, как тоненькая нить

горячее дыхание твоё.

* * *

Таруса

Над высокой горой колоколенка,

а под горкою катит Ока,

подле церкви скамейка в задоринках

и черёмухой пахнет рука

светлой девушки в платьице ситцевом.

В этом городе майских жуков

тёплый вечер плывёт над ресницами

и течёт молоко облаков.

Оторочена розовым бархатом

за рекою полоска небес,

и широкие двери распахнуты

в самый тёмный и сказочный лес.

Лёгкий ветер струится над ивами,

в новых гнёздах теснятся грачи

и свершается жизнь справедливая,

но короткая – хоть закричи.

* * *

Киржач

Если бывал в этом городе, то чаще всего проездом;

просто случалась такая потребность: проехать мимо.

Рынок с названьем «Версаль». Несколько магазинов.

Семечек шелуха. Лавочки у подъездов.

Только въезжаешь на мост, видишь пониже слева

серый кирпич мастерских, пыльная времени призма,

лозунг погасших звёзд: «Слава строителям коммунизма!»

Справа – широкий плёс, далее – лес, посевы.

Жители не спешат. Раньше им было больно,

и потому и поняли, что некуда торопиться.

Были бы спички да соль. Хлеб, да ещё водица.

Лишь бы хватало солдат. Звон б не смолкал колокольный.

* * *

Русские деревни

В этих русских селениях больше солдатских имён

на стоящих при въезде под красной звездой обелисках,

чем в домах деревянных людей настоящих живёт

и у старосты местного в форме короткого списка.

Иногда по утрам появляются на берегу

блёклой ряской покрытого старого барского пруда

со снастями рыбацкими и рюкзачком на горбу

пара-тройка фигур, если здесь не прорвало запруду.

Здесь не ходят по ягоды, больше не сушат грибов,

здесь бубнит телевизор, лишь он нарушает молчанье,

нет ни кур, ни овец, ни печальных и тёплых коров,

не звучит здесь ни блеянья, ни простого мычанья.

Здесь на Троицу больше гулять не выходит народ;

вставши в круг, здесь никто не поёт, не смеётся, не пляшет,

здесь гармошка по улице больше уже не пройдёт,

о любви и о радости больше она не расскажет.

Здесь черёмуху девушке ночью не бросят в окно,

да и девушек нет, даже редко бывают наездом;

и на небе не ситец уже, а сплошное сукно,

сквозь штакетник заборов еловые лапы пролезли.

Летом дачники всё же ещё наблюдаются здесь,

но траву на лугах по росе они вовсе не косят,

жарят жирный шашлык в смраде дымных тяжёлых завес,

и съезжают пораньше, пока не нагрянула осень.

Здесь дорогу зимой очень редко, бывает, пробьёт

старый трактор, скорее всего по привычке,

ведь в остывших домах в это время никто не живёт,

не спешит к огоньку, с проходящей сойдя электрички.

* * *

Домов затейливая ветхость

Домов затейливая ветхость.

Угрюмый хор на проводах.

Мирок, затерянный во льдах,

Где солнце – праздничная редкость.

Старухи мусор ворошат.

Резвятся пьяные соседи.

Снежинки быстрые кружат.

И едут на велосипеде.

И люди чёрные бредут

И месят белые сугробы.

И птицы красные метут

Хвостами жёлтые хворобы.

И застревает в горле кость.

И шерсть летит по закоулкам.

И зашибает на авось

Меня вечерняя прогулка.

* * *

Деревня Шихово

Деревня Шихово. Здесь делали гитары

в те времена, когда за пять рублей

в сельпо и городском универмаге

Венеры жёлтые стояли на продажу

без рук, без ног. И волосы из меди

надёжно к лону были сведены.

(Источник музыки был скрыт за волосами).

На невысоком берегу Москвы-реки

селенье это живо и поныне.

Рябина чёрная попортила заборы,

напористо раздвинула гнильё,

и ранней осенью могли мы насладиться

нехитрым лакомством нещедрой сей земли,

пока селянин, углядев потраву,

не прокричал нам что-то о ружье.

Напротив, за расширившимся руслом,

был виден Саввино-Сторожевский монастырь,

известный тем, что петь любил Шаляпин

у стен его, заставив в унисон

ответить главный колокол, который

на Пасху и в Рождественские ночи

был слышен и в самой Первопрестольной,

а это, между прочим, сорок вёрст.

Когда Шаляпин скрылся за границей,

а иереев отвезли в Сибирь,

то монастырь стал затрапезным клубом

системы органов НКВД, а это – танцы

под духовой оркестр и гармошку.

Мужчины в чуть несвежих галифе

и пахнувшие табаком и ваксой

у сельских женщин вызывали трепет

и после этих частых раз-два-три

в семье крестьянской ждали пополненья.

Потом – война. Деревня опустела,

а вдоль дорог воздвигли обелиски

и возложили скорбные венки.

Но женщины остались и тяжёлый

свой труд сумели как-то сочетать

с деторожденьем. Потому селяне

здесь изредка, но всё ещё видны,

особенно когда не слишком пьяны.

Но музыки не слышно. Только пчелы

жужжат над медуницей и стрекочут

в прибрежных зарослях свербиги и кипрея

зелёные кузнечики. Жуки

гудят натужно и с тяжёлым стуком

порой ударят человека в грудь.

Но это ведь не пуля и не насмерть.

* * *

Охота по перу

Хорошо – как в самоволку.

На охоту! Решено.

Я беру свою двустволку,

что пристреляна давно.

Собираю втихомолку

свой любимый патронташ,

острый нож с рисунком волка

и вместительный ягдташ.

Дик в зубах приносит повод.

Ах ты, пес ты мой, курцхаар!

Был еще недавно молод,

а теперь уже ты стар.

Извини меня, дружище.

Место, Дик! И пес мой лег

Стал похож на пепелище,

на печальный бугорок.

Сладко дрыхнут домочадцы.

Не скрипи ты, дура-дверь!

Еду с утками встречаться,

не буди моих тетерь.

Три часа лежу в болоте,

подо мной согрелся мох,

бьёт мне в темя на излете

жёсткий ледяной горох.

«Чу!» – воскликнул бы Некрасов:

утка делает свечу.

В два ствола ударил разом

и не смазал я ничуть!

Звонко шлёпает добыча.

Бог ты мой! И как достать?

Дик, дружок мой закадычный,

уток он любил таскать.

Раздеваюсь. Лезу в воду.

Как бы тут не закричать.

Ах ты, русская природа,

наша любящая мать!

Обжигает жуткий холод.

Я плыву, ломая лёд.

Хорошо, когда ты молод

и в стрельбе когда везёт!

* * *

Самовар

У нас на даче самовар кипит.

Подбрасываю щепочки посуше.

Порядок заведённый не нарушу,

Поскольку знаю: сохраняет душу

Самой любовью выверенный быт.

Заполненный колодезной водой,

Под яблоней пускает дым белёсый

Без ропота, сомнений и вопросов

Двухвёдерный предтеча паровоза

И автор этой песенки простой.

Лужёный латник, медный исполин,

Мелодий тёплых скромный исполнитель,

Он знает: есть певцы познаменитей,

А он простой невзрачный сельский житель,

Но с ним лишь вечерами мы сидим

И, обжигаясь, пьём горячий чай.

Ведь это в нас заложено природой.

Мы любим эту огненную воду,

Изменчивую русскую погоду

И встречи наши, будто невзначай.

* * *

Дождь

Подумайте только, простой конденсат,

а тоже родившийся свыше!

Два шага вперёд и три шага назад –

и вот уже мокрые крыши.

Подумайте только, простая трава

небесной умыта водою!

Да что там, ведь даже у бани дрова

блестят, как руно золотое.

Мы в комнате душной уже не сидим,

на мокрые травы выходим,

и пусть мы при этом совсем не блестим,

дождливой мы рады погоде!

* * *

Когда язык шершавой тьмы

Когда язык шершавой тьмы

Оближет тихий сад

И губы алые хурмы,

Зевнув, сомкнет закат, –

Земли усталая ладонь

Нас к небу поднесёт,

И будем пить мы молодой

Мед чистых звёздных сот.

И станет ясен каждый миг

И тяжкий ход веков,

Постигнем то, что не постиг

Мудрейший из богов.

И среди праздника весны,

Где мраку места нет,

Просты мы будем и честны,

Как этот лунный свет.

* * *

Вечер

Ждёшь ли, нет, всё равно придёт,

так и ходит на мягких лапах,

постоит у ведра, попьёт,

звонких капель воды накапав,

сдвинет стул, посидит на нём,

скрипнет где-то в углу половицей,

встанет молча в дверной проём,

тихо в книге листнёт страницей,

а затем, ожидая ночь,

сон навеет уставшим детям,

как стемнеет, он выйдет прочь,

этот летний короткий вечер.

* * *

Фонарь

Фонарь подвешен был у старой бани,

и осветил он угол огорода,

доступны стали нашему вниманию

сарай, дорожка, изгородь, природа.

И жёлтый конус воздуха ночного

наполнился вдруг весь почти что сразу

чешуйчатым мерцаньем мотыльковым,

кружением любовного экстаза.

Горели разноцветные фасетки,

пыльца сверкала, осыпалась пудра,

сосед теснил прозрачную соседку,

всю в нежных переливах перламутра;

и на лету они соприкасались,

и счастье длилось целое мгновение,

затем они навеки расставались,

а век их длился лишь до воскресенья.

Но были среди этого круженья

и те, кому всех тех красавиц слаще

казалось золотое наважденье:

фонарь у бани в сто свечей горящий.

И жаждой непонятною влекома,

их плоть в стекло горячее стучалась,

и горстка обожжённых насекомых

наутро на крыльце лежать осталась.

Фонарь подвешен был у старой бани,

и осветил он угол огорода,

доступны стали нашему вниманию

сарай, дорожка, изгородь, природа.

* * *

Сороконожка

Там, где забор грустит о кошке

и льётся в щели свет дневной,

живёт в глуши сороконожка,

полузарывшись в перегной.

Сосуд живого перламутра,

шуршит щетинками каркас

и в небеса направлен мудрый

спокойный взгляд зелёных глаз.

Порой лежит она открыто

на солнцепёке меж камней,

но чаще старое корыто

сгущает мглу свою над ней,

и в час любви её неспорой,

природой выверенный срок,

приносит ей сперматофоры

супруг её сороконог.

Любовь её – как письма пишут,

совсем не так, как у людей,

лишь предназначенное свыше

исполнит раз и без затей,

и снова – пыль, труха и скука,

но теплятся зачатки крыл,

как говорит о том наука,

как Берг нам в книжках говорил.

* * *

На здешней улице весна

На здешней улице весна.

И день и ночь, как изваянье,

стоит высокая сосна

в ажурном лёгком одеянье,

забор истлевший подперев

ногой в чулочке авангардном,

выходит утром на прогрев,

вдыхает ночью дым угарный,

и с изумрудной высоты

глядит на шифер старой крыши,

где прошлогодние листы

весенний ветерок колышет.

Шалит котёнок озорной,

играя, носится повсюду,

с утра наполнил он весной

свои прозрачные сосуды,

он теребит страницы книг

и юные ласкает стебли,

он в окна входит напрямик

и язычок свечи колеблет.

* * *

Озеро

На шаткие ослизлые мостки

взойду я над прохладою озёрной,

где с неба света сброшенные зёрна

в воде полощут щучие броски.

Живая зыбь певучего стекла

в звездах блескучих плещет мне под ноги,

в холодном небе не найдя подмоги,

луна сырую спутницу зажгла.

Но я и не гляжу на огоньки.

Чтоб комары мне не пронзали спину,

нырну и заплыву на середину,

где б кожу щекотали окуньки.

А вдалеке, где шепчется рогоз,

наполнив смыслом жизни процедуру,

раздвинет воду женская фигура

над илом и личинками стрекоз.

* * *

Еще не стар, но спозаранку

Еще не стар, но спозаранку,

как будто спать уже невмочь,

бросаю мягкую лежанку

и выхожу из дома прочь,

минуя сад, где зреют вишни

и где смородина черна,

где, изумрудный третий лишний,

стоит высокая сосна;

иду, взбивая пыль просёлка,

вдоль ряда деревянных дач,

где в каждом доме есть светёлка,

а в каждой горнице – калач;

спускаюсь к озеру с обрыва,

где рыба дремлет в глубине,