Читать книгу: «Хуадад-Сьюрэс»

Посвящается Ярославу Голикову, моему любимому читателю

Хуадад-Сьюрэс

Предисловие

Приветствую, дорогой читатель! Спасибо, что не пренебрегли этой частью книги, поспешно нырнув в повествование, а проявили интерес к авторскому предисловию. «Хуадад-Сьюрэс» – мой первый роман, и я просто не смогла отправить его на суд аудитории с холодным сердцем.

Скажите, каким вы видите автора? Не меня, а в целом – что представляется при слове «писатель»? Я воображаю полного пожилого мужчину, седого, в очках, за большим письменным столом и с бокалом вина. У него блестит хитринка в глазах, и он явно знает больше окружающих. А вот внешность читателя у меня нарисовать однозначно не получается. Но я чувствую его образ, чувствую человека любопытного, открытого, готового к исследованиям и размышлениям, жадного до впечатлений. И «Хуадад-Сьюрэс» был написан для самых отчаянных исследователей.

Мне хотелось создать историю, во многом иллюстрирующую теорию шести рукопожатий. Показать, что очень часто у бесстрастной судьбы на самом деле есть вполне человеческое лицо. Цель «Хуадад-Сьюрэс» – познакомить вас, хотя бы мельком, со всеми лицами. Но вместо чтения подробных биографий и исчерпывающих характеристик персонажей вам предстоит сопровождение конкретных людей в конкретных ситуациях. Вы сами будете решать, добряк перед вами или злодей, сопереживать ему или презирать. Я даю вам возможность изучать героев, строить и опровергать теории, пока роман за романом, встреча за встречей вы будете узнавать детали их прошлого и видеть, как они меняются под влиянием событий настоящего. Попробуйте угадать, как именно за шесть или меньше рукопожатий они соприкоснутся с психопатом-убийцей.

Это может произойти не скоро: в «Хуадад-Сьюрэс» история лишь начинается, и многие действующие лица будут брошены повествованием еще до того, как вам запомнятся их имена. Они вернутся в будущем и сыграют свою незаменимую роль, а вы, будучи с ними знакомы, не примете их за «рояль в кустах». Значит ли это, что данный роман лишь нагромождение несвязанных событий с участием кучи людей? Нет. В нем есть сюжет, кульминация и развязка. Но, признаю, из-за нелинейного повествования и достаточно сложного для восприятия начала картина происходящего выстроится у вас в голове к середине, а то и ближе к концу книги, а многие ружья так и останутся висеть на стенах. (Зато те, о которых вы и не подозревали, жахнут в вас конфетти.) Просто составьте первое впечатление о героях и помните, что «хорошие парни» тоже иногда поступают омерзительно, а мерзавцы бывают готовы на все ради близких.

Было бы неразумно предлагать судить о людях, абстрагируясь от их окружения. Я искренне горжусь созданным миром, мне он кажется логичным и весьма продуманным. Но вместо глубоких экскурсов (вроде пролога о хоббитах, трубочном зелье и организации Края), избитого «как вы все знаете», инструктажа, даваемого какому-нибудь попаданцу, или даже тезауруса, я предлагаю вам… просто быть внимательными к деталям. В помощь вам будет «Сказ о сотворении Мира». Он прольет свет на уклад существующего общества и отчасти на устройство мироздания. Но это все же просто миф.

«Сказ о сотворении Мира» никак не связан с сюжетом, и вы сможете ознакомиться с ним, когда сочтете нужным. Но он представлен отрывками между главами, и я рекомендую читать его именно в эти моменты. Чтобы познавать мир медленно, штрих за штрихом, и радоваться каждой, даже самой маленькой, детали головоломки. Плюс такой подачи экспозиции? Ну, не каждый автор сможет самонадеянно заявлять, что его книга при повторном прочтении оставит совсем другие впечатления. А я вот могу рискнуть.

Подведу итог своего пространного предисловия. Знакомство с этой книгой не будет – и не задумывалось – легким чтивом, которое можно быстро выкинуть из головы. Так что, если вы не боитесь размышлять и проявлять внимательность, добро пожаловать в Хуадад-Сьюрэс!

Вечер

Я занимаюсь этой работой уже долгое время,

И я никогда не видел ничего настолько странного

И столь своеобразного.

Это все так ненормально.

Посмотрите же сами.

Аурелио Вольтер. «Мертвые девочки»

Войдя в душное помещение, кэнг Урфус застыл в ужасе. Таверна не просто не пришлась торговцу по вкусу – она потрясла его до глубины души своей мерзостью. Кэнг предпочитал не задерживаться в этих краях, а живущий здесь племянник водил родственника исключительно в «За углом», игнорируя «По пути». Больше питейных заведений в городишке не было, и до сегодняшнего дня Урфус думал, что отличаются они разве что цветом пива да обшарпанностью столов. Какое заблуждение!

Подобному типу таверн – маленьким, тесным, без отдельных столов и каких-то развлечений вроде тех же карт – до́лжно создавать атмосферу доброты и уюта. В них все происходит в духе семейного ужина: гости сидят вместе, превращаясь в большую, дружную, громкую, веселую компанию. А хозяева, при идеальном раскладе пожилая семейная пара, сами обслуживают постояльцев.

Но это место… Ух, оно отвращало. Начиная с грязного ублюдка за стойкой и заканчивая шлюхой не первой свежести, сидящей на подоконнике. Здешний же смрад своей насыщенностью мог сравниться разве что с запахом разлагающегося трупа в куче гнилых фруктов на свином хозяйстве. Даже в то далекое время, когда Урфус лишь держал лавку под началом братца, ему не доводилось бывать в подобной дыре. Чего говорить о последних годах, когда он не просто являлся членом старшей торговой гильдии, но и был удостоен места в Городском Совете и, соответственно, титула кэнга. Если бы не заботившее его дело, состоятельный торговец тут же покинул бы это проклятое Богами место.

Справившись с первым потрясением, Урфус постарался внимательнее оглядеть собравшийся сброд. Кэнг хорошо помнил слова гадкого ублюдка с трубкой в зубах. «Ты его сразу узнаешь. По взгляду. Так, клянусь прахом матушки, смотрят мертвяки. Ну, еще шрам на роже у него знатный, и глаза нет. Ха-ха!» – скалился тот. Увы, сколько бы кэнг ни всматривался в лица, которые предпочел бы не видеть никогда, он не нашел ни одного похожего. От мысли о предстоящем ожидании в этом месте торговцу стало дурно. Но бросать начатое было не в его правилах.

Урфус понимал, что, дабы не быть вытуренным, ему придется сделать заказ. Он направился к стойке, вороша ногами опилки, которые уже давно превратились в липкую, чавкающую кашу и кишели насекомыми. Взяв кружку мутной желтой жижи, называемой местным пивом и вносящей свою лепту в царящую в заведении вонь, кэнг встал в угол рядом с выходом. Мужчина не желал втискиваться между пьяной рванью за один из двух длинных столов, а здесь он никому не мешал и мог видеть весь зал. К тому же редкие дуновения воздуха с улицы при открывании двери казались божественной благодатью.

К несчастью для Урфуса, одинокая фигура довольно быстро привлекла бабу с подоконника. Ей было под сорок. Пестрящие синяками шея и лицо, какие-то язвы в углу рта и кривой нос достаточно точно объясняли, почему проститутка была не при деле в столь поздний час. Пропитым голосом она сформулировала свое предложение как «не желает ли любезный спустить» и не удовлетворилась ответом в виде лица полного омерзения, вернувшись на свое место только после нескольких весьма емких фраз, обычно не употребляемых Урфусом по отношению к женщинам. Через некоторое время Боги проявили благосклонность к уродливой шлюхе: к ней подошел какой-то вдрызг пьяный бродяга. А потом он помочился на свои ботинки и пол. К ужасу торговца, никто не обратил на это внимания. Шалава помогла грязной свинье надеть штаны и скрылась с ним в помещении за стойкой.

Время шло. Кэнг ждал. Рука, сжимающая кружку, начала уставать, и Урфус принялся потихоньку выливать пиво под ноги. Он не собирался пить эти помои. Наблюдая, как каждая новая порция смердящего пойла поглощается опилками, – все было приятнее, чем смотреть на окружающие его отбросы, которых даже язык не поворачивался назвать «людьми», – кэнг вдруг почувствовал взгляд, направленный на него самого. Рябой мужик, до этого сидевший спиной к торговцу, повернул голову и, заметив крайне неблагородный по здешним меркам поступок, вперился в Урфуса желтушными глазами, полными немого негодования. Кэнг усмехнулся, продолжая избавляться от пойла. Он не боялся рвани, так как, во-первых, даже по одному внешнему виду его признали бы правым при разрешении любого конфликта, а во-вторых, прямо за дверью силовая поддержка только и ждала его команды.

Мужик неуклюже развернулся на лавке, чуть не опрокинув сидящее слева тело и вляпавшись ладонью в тарелку соседа справа, который что-то яростно доказывал бородачу напротив и не заметил случившегося. Однако неравнодушный к участи чужого напитка скот не стал поднимать шум – ума хватило. Вместо этого он нагнулся, положил боком свою пустую кружку на пол и стал делать руками аккуратные движения по воздуху, подражая то ли точащей когти кошке, то ли плывущей собаке. На поверхности опилок под ногами кэнга выступила жидкость: каждая пролитая им капля вырастала над древесной стружкой, будто та не имела впитывающих свойств вовсе, и вливалась в образующуюся ровную лужу, которая вскоре вытянулась в ленту и, словно змея в нору, поползла в заблаговременно подставленную емкость. По тому, как далекий от трезвого состояния мужик ловко управлялся с материей, можно было догадаться, что подобный трюк делался не в первый и даже не в десятый раз. Дождавшись, когда хвост «змеи» исчезнет в кружке, заклинатель воды поднял емкость со своим уловом, расплылся в беззубой улыбке и, не сводя глаз с торговца, опрокинул в себя его пиво. После чего вновь принялся разворачиваться к столу, свободной рукой доставая изо рта опилки. Полный отвращения Урфус еще долгое время пытался прогнать из головы воспоминание о пьянице, недавно нассавшем на пол.

Минул почти час, принятый перед выходом успокоительный настой не выдерживал проверку временем. В памяти снова замаячила мерзкая рожа с трубкой: «Серьезно, я бы на твоем месте нанял простого убийцу, маланийца или бродягу какого-нить, а то от этих слухов даже на яйцах волосы дыбом встают. Хе-хе».

Слухи. Лет пятнадцать назад в Хуадад-Сьюрэс зверствовал душегуб, прозванный Мясником. Целую Эпоху, в каком бы уголке страны ты ни оказался, нельзя было скрыться от тошнотворной и пугающей молвы об очередном изуродованном женском теле. Не каждый мог выслушать все детали, а те, кто жаждал подробностей, расплачивались спокойным ночным сном за свое любопытство.

По спине Урфуса пробежал холодок: некоторые из витавших тогда сплетен сохранились у него в памяти. Погруженный в отвратное наваждение кэнг вздрогнул, когда дверь со скрипом открылась. Три молодых человека обманули его ожидания. Они, взяв пиво, встали у подоконника, используя его как стол. Один из них нарисовал на окне, разводя пальцем грязь, мужской детородный орган. Молодые люди тупо заржали, а Урфус поморщился: он был уверен, что стекло затемненное.

Когда торговец доставал из кармана часы, в зал вошел человек, с которым он искал встречи. Это был мужчина из тех, чей возраст угадать представлялось невозможным: в частности, этому мешали все приметы, упомянутые информатором. Трудно сказать, что именно представлял кэнг под словосочетанием «знатный шрам на роже», но определенно не нечто настолько рваное и уродливое, тянущееся от угла рта до правого уха. Травмированная щека сильно впала, а узорчатая повязка на левом глазу, уходящая под челку, выглядела какой-то шуткой над и без того изуродованным перекошенным лицом. Страшно подумать, через что прошел этот человек, ведь если вставить лезвие в рот и разрезать лицо, – у кэнга был чернорабочий, переживший подобное, – рубец получится раза в три тоньше. Интересно, что при всем при этом вошедший, был не самым уродливым в «По пути».

Звали этого человека Бэрэйнэр Мясник. Он был не первым отчаянным головорезом, присвоившим печальную славу убийцы из Хуадад-Сьюрэс, но первым, кому поверили почти все. Его имя начало всплывать в кругах, о которых добропорядочные граждане даже не знают, два-три года назад и быстро обросло описаниями самых кровавых и жутких свершений. Некоторые из толков доходили в своей напыщенной ужасности до абсурда: кое-кто считал его на четверть Богом, сыном чаровницы и Акхара, внуком самого Брутана. Они утверждали, что подонку по силам выкашивать целые города одним взглядом, что ему известно будущее и что от него нельзя сокрыть мыслей.

От таких речей даже у самых дерзких проходимцев могли зашевелиться волосы во всяких местах, но кэнг к подобным высказываниям относился критически. Никто не отрицал благосклонности самого неистового из Великих к Мяснику – у изъявления божественной воли были сотни свидетелей, – не говоря уже о том, что преступления совершались лишь в Эпоху Черного Волка и прекратились, когда Брутан перестал властвовать над миром. Однако ничто из того, чем пугали малышню, стращали подросших дочерей или о чем перешептывались с поддатыми друзьями, не могло служить доказательством сверхъестественной природы убийцы. В противном случае Урфус бы никогда не решился на эту встречу.

Тем временем Бэрэйнэр Мясник подошел к более свободному столу, и, судя по всему, вежливо, но весьма настойчиво попросил сброд подвинуться и плюхнулся на освободившийся край скамьи. Теперь плечи сидящих буквально вклинивались друг в друга, но недовольное роптание не продержалось и минуты – подобная теснота была делом привычным. Мясник взмахом руки подозвал девку-разносчицу, что-то ей сказал, изобразив подобие улыбки, – правая половина рта не шелохнулась, – а потом проводил взглядом удаляющиеся бедра.

Урфус вздохнул, ощущая острое желание провести этот вечер в обществе какой-нибудь пышногрудой милашки или, на худой конец, жены, а не делать то, ради чего он провел в этой дыре столько времени. Притаившийся где-то в этом забытом Богами месте страх уже выбрал себе новую жертву: кэнг чувствовал его холодное дыхание, приближаясь к столу, за которым сидел наемник по прозвищу Мясник.

– Доброго вечера вам, любезный. Позволите угостить вас выпивкой?

Бэрэйнэр поднял голову, а у Урфуса перехватило дыхание. Его, как ни странно, испугало, что взгляд мужчины не был «взглядом мертвяка». Мясник смотрел чуточку удивленно, но совершенно нормально.

– Здешнее пойло не станет вкуснее даже даром, – хмыкнул наемник.

Молодой, хорошо поставленный, располагающий к себе голос никак не соответствовал страшному и скучающему лицу, на котором удивление сменилось тоскливым безразличием еще до конца произнесенной фразы.

– Йа-йа-я… – Кэнг замолчал, поняв, что заикается. «Что за ерунда? Надо справиться с волнением. Глубокий вдох». – Я могу предложить вам сходить куда-нибудь еще.

«Где будет больше чистого воздуха, а главное – минимум ушей. Например, в гости к моему племяннику».

– Ох, а я уже заказал себе ужин. – Мясник в наигранно расстроенных чувствах хлопнул ладонью по колену.

– Я все оплачу, – заверил торговец.

– Мне начинает казаться, что вам не нравится это заведение. – В сохранившемся глазе блеснул страшный огонек. – Может, вам стоит уйти?

Сердце забилось быстрее, на лбу выступила испарина, а слюны стало катастрофически не хватать.

– Я бы с радостью. И, мне кажется, вам стоит составить мне компанию. – Пот начал стекать по лицу. «Вдруг он примет это за угрозу?»

Но мужчина со шрамом лишь пожал плечами. Его лицо вдруг совершенно умерло: взгляд ушел куда-то за спину кэнга, а нижняя челюсть слегка отвисла, как будто его только что огрели по голове и он должен был вот-вот рухнуть лицом на стол. Это длилось едва ли больше двух секунд, и глаз снова с ленивым любопытством сфокусировался на собеседнике.

Урфус тупо уставился на изуродованного наемника, а когда брови того слегка приподнялись, опомнился и затараторил:

– Э-э-эм… Так или иначе, я хочу поговорить с вами об одном важном деле. – Всего одно предложение, а любопытство уже растаяло. – Вы же не прочь заработать, верно, любезный?

Мясник рассмеялся, откинув голову. Его смех так же, как и голос, не был страшным: он был искренним, звонким, мелодичным и заразительным.

– Торговцы. Вы все такие одинаковые. Такие смешные. Дела и дела. Хотя спустя рукава место в Городском Совете и звание кэнга не получишь. – Он вытер набежавшую слюну у правого угла рта.

– Откуда, поимей тебя Акхар, ты обо мне знаешь?! – взвизгнул Урфус.

Будь он в своем обычном окружении или в месте хоть немного более пристойном, чем «По пути», упоминание младшего полубога несчастий не осталось бы незамеченным. Плод любви женщины и самого жестокого из Великих занимался лишь тем, что подкидывал в жизнь смертных проблем. Поэтому неудивительно, что его имя было сродни грубой брани и проскальзывало в гуле голосов данной таверны не реже раза в минуту.

– Как грубо, – сказал наемник с ноткой разочарования. – Мне не интересна работа, которую ты хочешь предложить.

Урфус облизнул пересохшие губы, в очередной раз обращаясь к воспоминаниям о встрече с грязным ублюдком. «Он будет играть с тобой, как кот с мышью. Хотя нет! Скорее, он схватит твои причиндалы и сожмет со всей дури. Ха-ха-хах! Именно так! И если ему понравится, как ты себя поведешь, он возьмется за твое дело. Попробуй удивить его, впечатлить. Но тебе даже Боги не помогут, если начнешь испытывать его терпение». Ноги начинали дрожать от страха, но торговец не собирался отступать.

– Я все же настаиваю на том, что мое предложение придется вам по душе. – Увидев, как изуродованное лицо начинает искривляться в гневной гримасе, кэнг назвал наемника именем, данным тому при рождении. Ведь и дураку понятно, что «Бэрэйнэр» не может быть настоящим именем.

Урфус тщательно готовился к этому вечеру. Он даже два дня провел во втором по величине городе Берии, общаясь с участниками давних событий. Инкогнито, разумеется. Большая часть тех, кто согласился с ним беседовать, знали немного, и факты сильно разнились, но ему повезло встретить человека, раскрывшего, пусть и весьма недешево, прелюбопытные сведения о личности Мясника из Хуадад-Сьюрэс.

Гнев на лице наемника сменился неподдельной, почти мальчишеской растерянностью, а кэнг уже набирал воздуха в грудь, чтобы продолжать «удивлять и впечатлять» убийцу собственной осведомленностью. Однако он не смог вымолвить ни слова, так как Мясник вдруг одарил Урфуса широкой улыбкой. Из-за того, что травмированный угол рта был ниже здорового, уродливый рубец шириной и цветом не уступал губам, а те, в свою очередь, растянулись и обнажили зубы, рот со шрамом превратился в одну огромную и достойную навсегда остаться в кошмарах усмешку зубастой пасти, расположенной несколько не на середине лица. Словно на рисунке авторства душевнобольного. Который рисовал вовсе не человека.

– О, ты подготовился. Это так… – Мясник выдержал паузу, – мило. Ладно. В конце концов, ты приперся в эту дыру, чтоб поговорить, и я ничего не потеряю, если тебя выслушаю, – сказал Бэрэйнэр вроде бы обычным голосом, заставившим, однако, двух одутловатых баб, сидящих рядом, опасливо покоситься на него. – Малого серебреника хватит, чтобы хозяин организовал нам приватную беседу.

Времени на подготовку ушло немного. Когда Мясник давал указания, торговец не мог поверить, что в этом грязном месте могут быть отдельные кабинеты. И не ошибся: их разместили в подвале буквально в двух локтях от последней ступени за столиком, явно предназначавшимся для одного едока. Если бы любой из них вдруг решил расставить руки в стороны, то одна бы уперлась в стену, а другая – в грязную простыню, подвешенную навроде занавески, дабы «особых гостей» не смущали бочки, коробы, банки, бутылки и жирные крысы. Свечи стояли прямо на земле, что позволило теням сделать лицо наемника еще более пугающим.

Заказанный ужин – рыбу, которая выглядела не настолько плохо, как могла бы, и два пива, подарок от заведения, – принесли сразу. «Еще бы! Я думал, ослепну – так засиял этот хмырь при виде монеты».

Мужчина со шрамом взял вилку, с любопытством оглядел засохшую черно-зеленую субстанцию между зубчиками, положил прибор на место и отправил себе в рот кусок рыбы рукой.

– Знаешь, что мне пришло в голову? – Бэрэйнэр отпил пива, никак не проявив своего мнения о сомнительном пойле. Однако продолжил он слегка осипшим голосом: – У тебя невероятно красивый кафтан. Он стоит, наверно, дороже моей лошади. А у меня акхаровски хорошая кобылка, кэнг. Так вот, почему человек, подобный тебе, пришел на встречу с таким типом, как я, один?

«Потому что мне не нужны никакие слухи о том, с кем я встречался. А вот если бы мне удалось тебя вывести отсюда, ты бы познакомился с двумя моими охранниками, которых ты наверняка заметил у входа. У каждого из них кулак с твою голову», – ответ сразу родился в голове, но, как только торговец открыл рот, даже еще не будучи уверенным, что конкретно произнесет, сидящий напротив человек вновь заговорил:

– Твоих здоровяков сейчас здесь нет. Они даже не услышат твой крик, если я…

– Это было бы бессмысленно! – взвизгнул кэнг.

– Уверен?

Урфус почувствовал, как пол уходит из-под ног. Страх вырос до невероятных размеров, оплетая его склизкими холодными щупальцами, не позволяя не просто шевелиться, а, казалось, даже моргать или глубоко дышать. Он надеялся, что Бэрэйнэр рассмеется и хлопнет его по плечу, но этого не случилось. На него просто смотрели с интересом мальчика, насадившего жука на булавку и наблюдавшего за последствиями.

Кэнг уповал на то, что ленивое любопытство сменится безразличием, а нечеловеческая ухмылка перестанет медленно растекаться по лицу. Но проходили томительно долгие секунды, а внимание не сменялось скукой. Вдруг на зубах Мясника, открывшихся при широкой улыбке, блеснула золотая проволока. Свидетельство очередного увечья, напомнив о смертности и уязвимости собеседника, помогло кэнгу взять себя в руки.

– Послушайте меня, любезный! Я скажу, что мне от вас нужно, а вы уж решайте. Мне нужно заполучить один контракт. – Жук стал ребенку безразличен: наемник вернулся к еде. – Но пока без имен. Скажу только, что у меня нет никаких шансов добиться своего легальным путем. Поэтому мне и нужен человек с… м-м-м… вашей репутацией. Так вот. У одного, не буду скрывать, очень знатного господина есть жена и двое детей: мальчишки-близнецы десяти лет. Я хочу… – он запнулся. – Я хо-хо-хо-хочу… – и, набравшись духа, почти шепотом произнес, – чтобы вы их похитили.

Урфус ждал хотя бы легкого удивления на лице Мясника, но тот лишь продолжал есть, периодически привычным движением вытирая правый угол рта, где скапливалась слюна, а пару раз даже выпадали кусочки рыбы. Дальше торговец говорил быстро и тихо, хотя кроме наемника услышать его могли только крысы:

– И потребовали выкуп. Огромную сумму. Конечно, могут возникнуть сложности, но, я думаю, несколько отрубленных пальцев у порога дома быстро склонят этого господина к сотрудничеству. Я бы не хотел, чтобы кто-нибудь сильно пострадал. А дальше… мы с ним поможем друг другу. Потом вы отдадите мне его выкуп, оставив себе двадцать процентов. Поверьте, этого более чем достаточно. А вот аванс. – Урфус швырнул тяжелый кошель на стол, едва не угодив в тарелку.

Мясник медленно положил руку на кожаный мешочек и вопросительно посмотрел на кэнга.

– Солидно. Но зачем ты искал именно меня? Я могу с легкостью назвать пять имен, чья «репутация» побольше моей достойна как подобной суммы, так и общества десятилетних мальчиков.

Урфус замялся:

– Мне нужно быть уверенным, что дело будет сделано. У Бэрэйнэра Мясника не бывает провалов.

Кэнг смотрел прямо в это изуродованное лицо и вдруг подумал, что последние слова прозвучали немного не к месту. Мясник вздохнул.

– Зачем. Ты. Искал. Меня? – медленно повторил Бэрэйнэр, выделив последнее слово.

– Он герцог, – тихо сказал кэнг, опустив глаза.

Наемник поморщился:

– Герцог? Вавстравийский герцог? Что-то вроде берийского землеправителя или принца Объединенных Королевств Пэйслэнда? И это твой аргумент? Серьезно? Я не буду спрашивать еще раз, кэнг.

Повисла недобрая тишина. Торговец собрал всю волю в кулак и наконец дал ответ, который мог удовлетворить Бэрэйнэра:

– Как я говорил ранее, мне нужен человек с очень сильной репутацией, однако дело не только в ней. Герцогу довелось однажды вживую столкнуться с твоей… эм-м-м… работой. После этого ему потребовался год для восстановления душевного равновесия. Я знаю, что ему, откровенно говоря, плевать на жену, детей и кого угодно, кроме себя. Но он просто не сможет взять такой груз в Реку Раскаяния и оставить своих мальчишек у Мясника из Хуадад-Сьюрэс.

Наемник откинулся на скрипучем стуле и рассмеялся. Все тот же искренний звонкий смех, будто Бэрэйнэр впервые услышал шутку про кондотьера, а не принимал заказ на похищение. Этот смех, даже хохот, всей своей сущностью был заразительным, светлым, ему до́лжно было вызывать улыбки на лицах и теплоту в душах. Но торговца лишь прошиб холодный пот. Сделав явное усилие над собой, Мясник смог успокоиться и заговорил с издевкой, продолжая зубоскалить:

– А ты, значит, не боишься подарить этих детей Мяснику из Хуадад-Сьюрэс. Ах, стой. Как ты сказал? Что тебе не хотелось бы, чтобы кто-то сильно пострадал? – Наемник перестал улыбаться. – Богов нельзя обмануть, кэнг, даже если ты врешь самому себе. Ты уже получил пару лет в Реке Раскаяния только за разговор со мной. Но мы же не хотим, чтобы ты зря страдал в объятиях вечности. Ты неплохо подготовился, но я, пожалуй, расскажу еще кое-что о себе, чтобы ты точно понимал, с кем говоришь и какие у нашей беседы будут последствия. А когда я закончу историю, ты сможешь повторить свое предложение о работе, подумав. И, кэнг, – Мясник выдержал паузу, – если ты решишь уйти прямо сейчас, я не обижусь.

Урфус почувствовал, как холодная капля скатилась по пояснице. Тем не менее он не сдвинулся с места.

– Вот и славно. – Бэрэйнэр подался вперед, положив руки на стол. – Мне самому рассказывали много удивительного и нелепого о Дне Осени в Хуадад-Сьюрэс. – Наемник вдруг замолчал и едва заметно повернул голову, словно что-то услышал. Его лицо опять умерло, но через несколько секунд по нему в который раз начала растекаться эта жуткая широкая улыбка. Особенно страшным было то, что взгляд ожил лишь еще какое-то время спустя. – А знаешь, если подумать, весьма забавно, что твой заказ связан с неким герцогом. Моя история, пожалуй, тоже может начаться с носителя этого титула. Ты наслышан о Мраморном Герцоге?

– Политик, философ, военачальник, стий, национальный герой Вавстравии, – не задумываясь, ответил Урфус. Он так привык, что чванливые господа все время пытаются указать на его низкое происхождение, что подчеркивание собственной образованности произошло совершенно невольно. – Кто ж не знает? Жил, если я правильно помню, со второго года четыреста двенадцатой по четвертый год четыреста тридцать восьмой Эпохи.

– Остановись, кэнг. В твоей начитанности я не сомневаюсь. Вот только в книжках никогда не писали о связи Эстиана Шадэнвойда и Бэрэйнэра Мясника, верно? – Наемник снова засмеялся, на этот раз как-то не весело, и покачал головой. – Столько несчастных оказались впутанными в эту историю, и кто знает, как бы все повернулось, если бы хоть один из них повел себя по-другому… Но тогда – сколько уже? двенадцать? четырнадцать лет назад? – все роли были разыграны именно так, и Бэрэйнэр Мясник появился на свет.

Часть I Заклинатель огня

Глава 1 Роль Мраморного Герцога

1

Эстиан из славного рода Шадэнвойдов, прозванный Мраморным, герцог всех земель на правом берегу Дэйна, один из самых ценимых Правительницей Вавстравии умов, ветеран двух войн с Берией, удостоенный памятника при жизни за героические заслуги, уважаемый политик, известный своим милосердием и рассудительностью, философ, из-под чьего пера вышел не один трактат, проводил ночь с тридцатого на тридцать первый день седьмого весеннего месяца довольно неплохо. Возможно, он слишком долго говорил о своем новом приобретении – картине замечательного берийского художника, – чем явно наскучил баронессе Урсуле, еще слишком юной, чтобы уметь оценивать истинную красоту.

– Дорогая, – обращался он к молодой женщине, – вы чувствуете силу этих мазков? Особенно здесь, – провел пальцем по воздуху в области правого нижнего угла полотна. – Эта тянущая вниз, всепоглощающая тьма. Но приглядитесь, при этом Адэлард Вэйлр почти не использует черного цвета.

– Да, это очень воодушевляет. – Урсула положила голову на плечо мужчине в надежде отвлечь его от картины. Но Эстиан не обратил внимания на ее жест, как и на скупую, совершенно неподходящую фразу. Он скорее говорил сам с собой, нежели с ней, не отрывая глаз от прекрасного привезенного днем произведения искусства, которое до глубин всколыхнуло душу вавстравийского аристократа.

– Дидье Вэйлр был отличным портретистом. Вы не найдете знатного дома, где не встретились бы его работы. Он основал собственную школу, имена учеников которой не пустой звук для каждого культурного человека. Но его младший брат, Адэлард… Только поглядите на это! Столько глубины, красоты, страха. Без сомнения, бойня у озера Тил наложила бы отпечаток и на менее чувственную душу.

– Место решающей битвы? И этот художник в ней участвовал? – оживилась баронесса. – Три ваших замка, то есть, я хотела сказать, ходячих замка стиев, там все сравняли с землей. А замок берийцев был огромен и управлялся не только стиями металла, верно? Я читала, что…

– Нет. Адэлард был еще совсем мальчишкой. Школа Дидье располагалась прямо у озера. Ученики, как и большинство жителей близлежащих поселений, почему-то решили, что война пройдет мимо… – Эстиан говорил все медленнее, чувствуя, как пересыхают губы и ускоряется сердцебиение. Закончил он едва слышно: – Но ребенок не погиб. И теперь сияет, как само солнце.

Вперившись взглядом в верхний угол полотна, где красовалась роспись автора, герцог почти не слышал жаркой речи Урсулы.

– Берийцам всегда было плевать на жителей завоеванных земель, сколько бы лет ни прошло! Готова поспорить, что их разведчики даже не подумали предупредить мирное население. А некоторые из них еще смеют утверждать, что это была дезинформация с нашей стороны, чтобы подстегнуть риссирийцев к восстанию! Даже когда линия фронта…

Если бы мужчина не был так погружен в себя, он бы с сожалением отметил, что ошибся в своей новой пассии, ожидая от нее большей заинтересованности созиданием, нежели разрушением. Но перед его мысленным взором стояло полное котлованов пепелище, обломки обугленной деревянной стены, груды изувеченных тел и разбросанные тут и там испорченные холсты и наброски.

– Ты можешь остановить кровь?

– Нет. Слишком много… Слишком устал…

– Держись, прошу. Я тебя подниму.

– Не получится.

– Эстиан-нэки? Если сказала лишнего, простите…

– Прости меня. Она деревянная. Я не смогу ее вытащить аккуратно. Ты что? Почему ты смеешься?

– Оглядись! Здесь же была школа Дидье! Хах! Кх-х-х… Ха… а-а-а-а… Иронично тут умереть… Кх-х-х… Живопись – единственное, что мне никогда не давалось.

– Молчи. Береги силы. Я попробую…

– Смотри! Хо… хорошая работа… Вон там… Смотри… Дай…

– Боги, Аворий!

– Покажи ближе… Не закончена… Но подписана… Не знал, успеет ли… Хорошая ра… кх… х… Если он не погиб здесь, то в будущем засияет, как… как само… а-а-а-а-а…

– Эстиан. Вы меня слышите?

– Аворий? Ты меня слышишь?

– Отдай перстень моему ста… старшему сыну… Летану. И из… из… изви… и…

– Аворий? Аворий! Пожалуйста, нет.

Мраморный герцог вздрогнул.

– Знаете, – он повернулся к Урсуле, выглядевшей встревоженно, – я всегда немного завидовал стиям воды. Их способности чувствовать направление, ощущать течения, замечать предпосылки, прогнозировать последствия. Практически видеть будущее.

Баронесса совершенно растерялась. Кинув прощальный взгляд на работу известного пока в узких кругах художника, чей талант явно сохранит ему место в истории, Эстиан нежно поправил волосы Урсуле и прижал ее к себе. Он обнимал ее долго – пока глаза не перестало пощипывать от печальных, но неожиданно теплых воспоминаний и пока ее ответные действия совершенно не оставили прошлое в прошлом.

Необходимость проявить терпение и должное уважение к его интересам лишь усилило пламя страсти баронессы, когда представителям вавстравийской знати пришло время познакомиться наиболее тесно. Первая ночь с новой пассией всегда была полна сюрпризов и игривых нюансов, но по утрам Эстиана неизбежно встречали огромные от удивления глаза и плохо скрываемая обида. Не портя себе настроение мыслями о будущих трениях, герцог нырнул в объятия сладостной усталости и быстро погрузился в крепкий сон, полный приятных отголосков прожитого дня.

В отличие от подавляющего большинства наполненных стиев – потомков Стихий, чья кровь смешалась с людским родом лишь в первом поколении, – Эстиан не избегал весьма тесного общения с человеческими женщинами, несмотря на опасность, которую подобный контакт для него представлял. За всю свою не короткую жизнь герцог превосходно научился препятствовать если не всегда зачатию, то, безоговорочно, рождению собственной погибели. Он не скрывал своих убеждений и методов ни от Урсулы, ни от тех, кто был до нее, уважая право женщины на власть над собственным телом, но раз за разом удивлялся – почти каждая пассия верила, будто именно ей суждено стать особенной и заставить его поступиться принципами.

Мраморный Герцог проснулся в седьмом темном часу оттого, что ему стало трудно дышать. Открыв глаза, в слабом свете догорающих свечей он увидел прямо перед собой лицо мальчишки в обрамлении светлых волос. По круглым мягким чертам и видимой даже в полутьме гладкости кожи Эстиан легко догадался, что еще не пришло то лето, за которое паренек вытянется на добрую ладонь, а его голос начнет трещать и ломаться, как расстроенная лютня. Однако возраст пришельца не умалял того факта, что над герцогом навис наемный убийца: плотно сжатые черные губы и желтые, как у волка, глаза могли принадлежать только маланийцу.

Эстиан открыл рот, но вместо крика из него фонтаном вырвалась кровь. Не было кашля или рвоты, просто поток смердящей железом жидкости изливался из него, стекал по щекам и подбородку на постель, шею и грудь. Выпучив глаза, Мраморный Герцог дернул было рукой в отчаянной попытке расправиться с нападавшим, но его запястья оказались крепко прижатыми к ложу сапогами убийцы. Однако податливому металлу лепнины с изголовья, чтобы откликнуться, было достаточно судорожных, едва ли продуманных движений пальцев.

В водовороте неожиданно захлестнувших его чувств представитель славного рода Шадэнвойдов потерял ощущение заклинаемой бронзы и лишился возможности сопротивляться. Боль, мягкое золото канделябров, отчаяние, простой серебряный кулон Урсулы на тонкой цепочке, холод, недосягаемый и неукротимый черный полумесяц, медь и железо крови, ужас, тяжесть на ладони от перстня-печатки с морским чудовищем, которого там быть никак не могло. Суча ногами и сбивая одеяло, фаворит и советник Правительницы Вавстравии испустил дух. Он так и не успел до конца осознать, что убило его серповидно закругленное лезвие из черного металла, впившееся в шею чуть выше кадыка.

2

Все продлилось шесть размеренных ударов маланийского сердца.

Глаза Эстиана были открыты, он лежал на спине, широко раскинув руки. Растянувшись практически на шпагат, убийца стоял на запястьях грузной жертвы, от которой ожидал большего сопротивления. Его тело было напряжено и вытянуто, стелясь над свежеиспеченным покойником; одной рукой он упирался на неподвижную грудь, второй – все еще надавливал на рукоять. С глухим скрежетом лезвие опустилось на позвоночник, и маланиец второй раз за время, что находился в роскошных покоях, услышал, как изменилась частота дыхания женщины, лежащей на другой стороне поистине исполинского ложа. Первый раз это случилось во время хруста гортани ее мужчины.

Как и любому наемнику из Малании, мальчику были не интересны биографические сведения о нанимателях или целях, поэтому он ничего не знал о личности любовницы герцога. Все, что убийца мог о ней сказать, – это то, что не назвал бы ее сон чутким. Женщина потянула на себя одеяло, сместившееся от предсмертных судорог ее покровителя, перевернулась на бок и затихла.

Выждав несколько секунд, убийца практически стек с кровати, не только не потревожив покой спящей, но и не запачкавшись в продолжающем растекаться озере крови. Как только маланиец оказался ногами на полу и выпрямился, его сердце прекратило свою спокойную работу и, затрепыхавшись, рухнуло куда-то в брюхо: он увидел изголовье ложа. На мгновение ему показалось, что это тянутся худые руки толпы мертвяков – с длинными тонкими пальцами и опасными когтями. Мимолетный образ развеялся быстро, но реальность все равно пугала: места́, где раньше была лепнина из цветов и то ли поросят, то ли жирных младенцев, покорежились и выгнулись внутрь десятками острых штырей разной длины и толщины. То, что его не задело, было, без сомнения, невероятным везением.

Испуг, так быстро сместивший воодушевляющую гордость, поспешил уступить место яростной злобе. Мальчик вырвал свою каму из шеи отозвавшегося хлюпаньем трупа и метнул оружие в большую картину, изображающую, без сомнения, Ракгара – славного сына величайшего из Великих. Маланиец знал, что людям-заклинателям и тем более чистокровным стиям нужно в первую очередь калечить руки, иначе могут возникнуть проблемы, но пожелал повторить позу нарисованного воина, затейливо проводившего время с женой.

Медленно подходя к полотну, наемник ругал себя, беззвучно шевеля губами. Он не хотел выказывать непочтение духу и все еще считал свою забаву стоящей, явно впечатлившей жертву в последние секунды жизни. Но то, что он не заметил, как по воле стия начали расти металлические шипы и колья, едва не распоровшие его, было непростительным.

Довольно шумно втянув носом воздух, молодой маланиец высвободил из полотна свое оружие. Поглядел на окровавленное ложе поверх лезвия из черной стали – металла, который невозможно заклинать, – и вернулся к телу герцога за трофеем. Пока мальчик извлекал жилы, он искренне дивился тому, как вавстравийка продолжала наслаждаться миром грез.

Движение воздуха, скользнувшего по волосам, привлекло внимание наемника к закрытому окну, в котором, видимо, притаилась щель. Убийца сразу перехотел уходить по уже зачищенным коридорам, решив спуститься из окна и тихо умертвить несколько стражников еще и в саду. Обледеневшая стена и скрипучий снег будут непростыми препятствиями, которые помогут ему доказать самому себе, что он не просто везучий, а хоть чего-то стоит. На просьбу нанимателя обойтись наименьшим числом непричастных жертв уязвленному мальчишке было плевать.

Покинуть место преступления юному маланийцу, уже доставшему из небольшого заплечного мешка моток веревки и аккуратно вглядывающемуся во тьму, царящую снаружи, помешала женщина. Ведь каким бы крепким ни был сон любовницы герцога, он явно был тревожным, так как та в очередной раз перевернулась, обнажив значимую часть своих прелестей и обняв одеяло, которое должно было их прикрывать. Кинувший прощальный взгляд на ложе мальчишка не смог сдержать интереса.

Женщина спала. Золотые волосы рассыпались по подушке шелковым ореолом. Вытянутое лицо с длинным острым носом и вздернутыми бровями хмурилось и шевелило тонкими губами. Худые белые руки крепко прижимали к себе голубую ткань, закрывая маленькие грудки, однако спина, талия, подтянутые бедра обнажились перед неотступным оком ночи. Перед желтыми глазами убийцы.

Маланиец не находил ее красивой – тощая, поджарая, – он не сомневался, что, если до нее дотронуться, твердость мышц под бледной кожей не уступит его собственным. Наемник слышал, что любая вавстравийка умеет обращаться с оружием. Но он был молод и еще не имел собственной жены, поэтому отвести полный юношеской завороженности взгляд оказалось ему не по силам.

Женщина спала. А граница между голубой и черной от крови тканью уже почти дотянулась до нее, несмотря на колоссальные размеры ложа. Со стороны убитого алые капли одна за другой едва слышно падали на пол. Ни этот звук, ни тошнотворный металлический запах, пропитавший комнату, не мешали сну любовницы убитого. Чего говорить о стоящем над ней пришельце, который был не громче ее собственного дыхания. Бесшумный гость провел рукой по воздуху над ее изгибами.

Вдруг маланиец почувствовал присутствие. Затем увидел боковым зрением, как смутные очертания, только лишь напоминающие человеческие, словно ткутся из теней. Мальчик знал, что стоит ему повернуть голову, чтобы постараться рассмотреть своего потустороннего спутника, как того уже не будет на прежнем месте. Было ли это верным духом, желающим ему помочь, или чем-то иным, враждебным и неизвестным, – юный наемник не знал, но всегда, когда это появлялось, все нутро маланийца скручивалось от смеси ужаса и благоговения.

Бесполый голос, не имеющий силы, высоты, тембра – ничего, кроме сладкого давления. Будто отчетливый шепот, странно громкий, мгновенно заставивший вспотеть, но едва ли отличимый от собственных мыслей и уж точно не способный потревожить чужой сон. «Давай, – искушал его голос, – ты ведь хочешь. Развлеки нас обоих. Раскрась все красным. Докажи, что никто, пусть даже Правитель, не имеет права спокойно спать, пока живы лучшие из лучших. Давай. Ты не веришь, но она воин. Попробуй. Сильный противник и вкусная женщина… Первая женщина… Разорви ночь криком. Развлеки нас обоих…» Мальчик отпрянул от ложа. «Нет. Я не буду слушать. Уже скоро я смогу выменять себе жену. Я не хочу чью-то женщину».

«Она ничейная. Ты ее такой сделал. А теперь сделай ее своей. Давай». Маланиец сглотнул. Свет догорающих свечей с издевкой отразился в скатившейся по щеке слезе. «Нет. Нельзя. Здесь… все другое. Я не смогу забрать ее. Она не подарит мне сына». «Убей. Ты же хочешь. Убей не как женщину, а как воина. Ты же жаждешь увидеть вавтравийку в деле. Победи, а потом убей. Разрежь, разруби, поломай, разорви». «Молю, замолкни! Мне разрешили убрать на своем пути всех солдат, но никого больше. Я должен сделать работу чисто. Должен. Она… она осознает свою никчемность, когда поймет, чего избежала. Поймет, как ей повезло».

Женщина шумно вздохнула и открыла глаза.

Сказ о сотворении Мира. Отрывок первый

«Но лишь казались пустыми бескрайние просторы бесконечности. Переплетаясь в недоступных смертному разуму формах, шесть сил, первооснов всего сущего, заполняли собою всеобъемлющее пространство. Были то <…>. Путаясь и закручиваясь, но никогда не объединяясь, сии первородные материи кружили, следуя наивысшему ритму <…>.

Но однажды сплелись все шесть сиих субстанций в одном месте столь плотно, что произошло их слияние в ранее невиданную материю, <…> выделилась она из нескончаемого водоворота крутящихся сил совершенно новой сущностью, имеющей сознание и форму. <…> Тело его было неописуемо прекрасным, ибо соткано было из шести первозданных и древнейших сил, что не могли стать причиной уродства или несовершенства. Разум его был настолько острым, что, будучи единым со всем, что его окружало, осознавал он свою особенность и причины ее <…>, ощущал и свою обособленность. <…> Научился он по прихоти своей сливать воедино первородные материи, что наполняли его, создавая вне собственного тела нечто новое и ранее никогда не существовавшее. <…> И стал он Первым Великим. И нарек он себя Куперусом. <…>

Беспредельной мудростью обладал тот, кому суждено будет стать Старшим из Богов. Понимал он, что, несмотря на силы воплотить любую свою задумку, не сможет он обуздать тоску и страдание одиночества. <…> Принялся тогда Куперус закручивать шесть первоначальных субстанций, собирая их по бесконечному пространству, <…> и отделил он переплетение первооснов и создал тем самым по образу своему и подобию Второго Великого. Сам себя нарек тот Брутаном – братом был назван Куперусом. <…>

Поровну всех первородных материй несли в своих божественных сущностях братья, но не поровну каждой. И посему столь же схожи были двое Великих, сколь и различны. Равным Брутан был брату по мудрости, силе и красоте, и не мог он смириться, что суждено ему быть вторым и нет возможности сие исправить. Зависть распалялась в нем, разжигая злобу и ярость. <…> Пытался Старший из Богов найти подход к брату: изобрел он речь, дабы лучше, полнее и красочнее передавать свои чувства и желания, облекая общение в прекрасную форму. До чего красив был язык Богов! Шелест сочной зеленой листвы и грохот горных рек, звон первой весенней капели и раскаты грома, шорох переносимых ветром песчинок и удары прибоя о скалы – все слилось в неповторимой гармонии Божественного Слога. <…> Несравненным красноречием отличался Брутан, привнес он ложь и лицемерие в творение старшего брата, ибо увидел в речи могущественное оружие. Понял тогда Куперус, насколько непохож он на другого Бога. Опечалился, осознавав, что общество брата принесло ему больше мук, нежели одиночество, и увидел причину вражды в равенстве. Решил создать тогда другого Великого, который имел бы сил чуть меньше. И столько работы провел он, столько любви и терпения вложил в новое творение, что, обретя облик и сознание, Первая из Богинь вначале сама нарекла его супругом и лишь опосля дала имя себе. Куни-Мэй. <…> Не смог Куперус создать что-то ущербное, и лишь немногим по силе и уму уступала Богиня враждующим братьям, а красотой и вовсе обоих затмевала. <…>

Быстро поняла Куни-Мэй причину ссор и разлада, видела в глазах возлюбленного своего супруга страх, что и ее преданная нежность уступит место озлобленной обиде. <…> Дабы не смущался и не опасался Куперус могущества ее, самолично разделила она сущность свою божественную на десять одинаковых частей и девять из них запечатала в сердцевинах – ядрах равных, кои по собственной воле открыть не смогла бы.

Подивился самоотверженности новоприбывшей Брутан и также возжелал иметь супругу. <…> Нарек он ее Гадэнией. <…> Слабее других Великих была она и разумом всем троим уступала, но являла собой самое прекрасное из всех созданий, что были и что когда-либо будут. <…> Боялась Гадэния мужа, ибо понимала, что всегда будет на ней он вымещать злобу свою. Но не могла не любить его за то, что потом он становился красноречив и ласков. <…>

И жили в бескрайних просторах бесконечности четверо Великих, те, что позже будут нарекаться Старшими Богами. <…> Сотни лет царила между ними гармония, но заметил Первый Великий, что супруга его становится молчаливой и задумчивой, что подолгу проводит она время в одиночестве, что гложет ее какое-то горе. Спросил Куперус жену свою о причинах печали ее. Долго не отвечала Куни-Мэй, но все же поведала, что мучается она, так как некому больше дарить любовь и заботу, что наполняют ее. «Гадэния не принимает моего тепла, так как опасается гнева брата твоего. Брутан злоупотребляет моей добротой, из-за чего я страдаю, а ты досадуешь. Ты же, супруг мой, могущественен и мудр. Не нуждаешься ты в том количестве заботы, которую я хочу дарить».

<…> И стали жить в бесконечном пространстве двенадцать Великих. Старший из Богов Куперус; супруга его Куни-Мэй; четверо детей его – Джулиус, Марчиус, Ватэро, Локития; двое внуков – Лортэк и Дэндус; братья его – Брутан с женою своей Гадэнией и Кет-Оциль; и сестрица меньшая Куни-Мэй – Эмилианна. Создания они были совершенные и могущественные, ибо вместе полностью впитали все шесть первоначальных субстанций, ранее круживших и извивавшихся в бескрайних просторах бесконечности. <…> Силою непостижимой обладали Боги, ибо каждый из них черпал ее из своей сущности, образованной слиянием первородных материй. <…> Мановением рук строили и разрушали они свои дворцы, выдумывали и создавали приспособления для собственного увеселения и не ведали о существовании нужды и необходимости.

<…> Молчаливой затворницей слыла Гадэния, редко покидая дворец Брутана, но всякий раз поражая Великих своей красотой. Днями напролет ткала она неповторимые воздушные наряды, все великолепие и нежность которых не смог повторить никакой другой Бог. Всегда радовались ее подаркам Всесильные, хотя самые лучшие творения берегла она для супруга. Подобно переплетению тонких нитей видела она ткань чужих снов и мыслей, доступно ей было чтение судеб, но не делилась она ни с кем тайными знаниями, ибо понимала, что уступает большинству Великих в мудрости и не сможет предугадать последствия своей болтливости.

Но однажды Богиня проснулась с криком, ибо было ей страшное видение. Долго не мог успокоить супругу свою Брутан, в конце концов предоставив ее Куни-Мэй и Локитии. Когда же наконец вытерла слезы Гадэния, попросила она возможности выступить перед всеми Всесильными. И собрались Великие во дворце Куперуса, и рассказала недоумевающим Богам Гадэния, что познала она ночью о естестве столь невероятном и значимом, что не просто неподвластно оно Всесильным, но и само ими правит. И имя ему – Время.

Поведала Великим Вторая из Богинь о том, что строго и беспощадно Время, могущество его непомерно, но стремления кристально ясны. Угодно ему, дабы все сущее приходило из ниоткуда и уходило также в никуда. <…> И знаменовало сие откровение, что всем Великим однажды суждено исчезнуть.

Долго сидели Боги в молчании, пораженные новостью страшной, пока Джулиус неожиданно не рассмеялся. Заявил он, что странную забаву Брутана видит в случившемся и что считает бесчестным со стороны своего дяди подбивать на ложь скромную супругу. Шепот раздался среди Великих, а Брутан впал в ярость, разозлившись на клевету, <…> едва удержали его от расправы над племянником братья. <…> Разошлись опосля этого Боги, предпочитая верить, что лишь непонятную шутку придумал самый неистовый из них. А Куперус не остановил никого, ибо не знал, что говорить и что делать».

Глава 2 О Крылатых

1

Молодой человек с шумом втянул носом воздух и открыл глаза. Лицо сразу же исказилось гримасой: его разбудила святая уверенность, что сотни иголок просочились ему под кожу и теперь раздирают руку изнутри, нещадно двигаясь во всех направлениях и разрезая плоть на своем пути. Шипя и ругаясь, он перевернулся и начал остервенело растирать ледяную конечность, на которой так легкомысленно заснул. Ему потребовалось не много времени, чтобы понять, где он находится и что его друг, компаньон и учитель, скорее всего, спит. Не переусложненная лишними конструкциями брань сменилась тихим недовольным постаныванием. Однако стоило юноше заметить, что его спутник лежит по другую сторону от едва теплящегося костерка с открытыми глазами, как он вновь начал вслух поминать младшего полубога несчастий.

Было около полуночи, ну, возможно, шестой темный час, если судить по затухающему огню и взявшему перерыв соловью. Луна как бы нехотя показывалась из-за туч и сразу же скрывалась. Ни одной звездочки видно не было. Земля стремительно расставалась с накопленным за день теплом, а ветер, который вечером дарил приятную прохладу, сейчас заставлял ежиться и вспоминать, что это всего лишь первая ночь лета.

– …тыщу раз ему в жопу, еще и холодно – рындец! Э, Розд! – выкрикнул молодой человек, доведя свой монолог до логического завершения. – Чего не пишь?

Дрозда на самом деле звали Еремией, но в их кругу было принято обращаться друг к другу по прозвищам. Вернее, в кругу Зикари – Стервятника. Это было одно из странных, но, наверно, оправданных правил, которое молодой человек понимал не полностью. То есть, ладно, сам он осел в Стэржеме всего два года назад и мало с кем общался, но зачем этот спектакль практически выросшим там Еремии и Зикари, которых каждая собака в Перепутье знает?

Так или иначе, ему нравилась игра, в которой он участвовал, поэтому юноша безоговорочно принимал ее условия. Не говоря уже о том, что Еремия здорово бесился от того, что его друг не мог – на самом деле, приложив усилие, мог, но не хотел, – произносить его кличку правильно.

– Кончай наяривать, Стенолаз, и спи, – приказал Дрозд голосом, звучащим совсем не так, как речь только что проснувшегося человека.

Стенолаз было смутился, но тут же ответил хмыканьем, поняв, что над ним в очередной раз подтрунивают. Перестав мучить руку, юноша вернул умирающий костер к жизни, после чего, потягиваясь и вкушая благодатный жар, принялся глядеть по сторонам. Игры языков пламени разогнали черное окружение и подчеркнули теплыми коричнево-желтыми оттенками траву, дорогу, деревья, красные, что вареный рак, волосы Дрозда и стоящую чуть поодаль кобылу.

– Ляча, кажись, уже ришла в себя. Мы не обязаны ночевать под открытым небом.

Положив руки под рыжий затылок, Еремия растянулся на спине и молча смотрел вверх. Он словно не услышал.

– Погляди на небо! Вот-вот ливанет, – продолжал Стенолаз тоном, будто пытался что-то донести до туповатого ребенка, хотя сам был младше спутника на пять лет. – Пара верст – и мы на че-нить наткнемся, я уверен.

На этот раз Дрозд устало ответил:

– Посмотри на эту скотину, Джорри. Она вот-вот сдохнет и без твоего южанского зада на ней. Спи.

Это было недалеко от истины: они едва не загнали лошадь. Именно ее паршивое состояние заставило их остановиться практически в чистом поле.

– Кажешь, вой зад легче? – фыркнул Джорри, проглатывая начало некоторых слов на южный манер. Он ничем не выдал удивления, услышав из чужих уст собственное имя вместо «Стенолаза».

Не дождавшись больше никаких ремарок, Джорри вздохнул, потеплее закутался в кафтан и, положив голову на худую сумку, закрыл глаза. Ему оставалось только гадать, в насколько паршивой ситуации они находятся на самом деле. То есть когда Стервятник встретил их фразой, обращенной к Дрозду: «Живо бери лошадь и вали из города нахрен!» – уже можно было заподозрить неладное. А после его старшие друзья провели небольшую беседу наедине, Еремия почти что за шкирку выволок ничего не понимающего Джорри из дома Зикари, и уже через четверть часа они мчались галопом по Новому морскому тракту.

Позже Дрозд пояснил, что в Стэржеме в последнее время многовато ряженых и пока не понятно, кого они высматривают. Стервятник решил, что народу лучше разбежаться на некоторое время. Чем дальше – тем лучше. А собираться вновь уже после Дня Лета.

Джорри верил, что Еремия пересказал разговор без лжи и утайки, но его содержание казалось Стенолазу слишком гладким для бессонной ночи и того бледного лица, с каким их встретил Стервятник. Однако каким-то настоящим влиянием на своих старших друзей Джорри не обладал; полностью отдавал себе отчет, что не просто не видит картины в целом, но даже и не знает, где она висит; и, разумеется, не может посвятить себя другим занятиям, кроме тех, что ему велят Стервятник и Дрозд – поэтому тревога о случившемся или сомнения в правильности полученных указаний не беспокоили юношу. Стенолаз быстро погрузился в крепкий сон.

Когда его разбудила трясущаяся земля, соловей вновь драл глотку, ветер утих, а облака рассеялись, позволяя луне лить свой ледяной свет на землю. Стало холоднее, но дождю явно не суждено было случиться. Джорри сел, одновременно пытаясь сообразить, что происходит, и радуясь своим далеким от совершенства умениям предсказывать погоду. Еремия приподнялся на локтях; судя по лицу, он так и не заснул. Стреноженная лошадь в свете луны выглядела все еще паршиво, хоть уже и не была в мыле.

Вздымая пыль, два десятка всадников пронеслись мимо устроившихся на ночлег путников. Молодые люди без труда смогли разглядеть как хорошо знакомые коралловые гербы с белой птицей, так и несколько отличительных знаков законников из других дэминий.

Будь это обычный патруль земельного, солдаты пристали бы к ним с вопросами, может, что-нибудь отняли бы, может, побили. Однако, скорее всего, просто бы почесали языками. Но этих было слишком много, и они очень спешили. Зрелище, которое могло бы стать поводом для интереснейшего обсуждения, если бы молодые люди точно не поняли, куда и с какой целью едут солдаты.

Всадники скрылись из виду раньше, чем улеглась пыль на дороге. Дрозд и Стенолаз вскочили одновременно.

– Еремия, – указал пальцем на рыжеволосого более юный из спутников. Он решил, что обращение по имени придаст его словам весомости. – Ты не вернешься. Они, возможно, даже не за нашей компанией. – Джорри не верил тому, что говорил. Если в самом большом Перепутье Берии останавливался кто-нибудь, на кого могли бы натравить двадцать порядководов, люди Стервятника узнавали об этом первыми.

Дрозд вновь не счел нужным отвечать. На его бледном веснушчатом лице отражалось все, что терзало душу: гнев за обман, которым его вытурили с Перепутья, обида на человека, солгавшего, что у него еще будет время, злость на себя за то, что повелся, страх и, наконец, решимость.

– Не будь дураком! – закричал Джорри, сжимая кулаки. – Зикари тебя прогнал именно поэтому. Думаешь, он будет частлив, если тя поймают?

– Меня не поймают, Стенолаз, – едва слышно ответил рыжеволосый.

Они стояли по разные стороны от затухающего костра и не сводили друг с друга глаз.

– Ты. Ничем. Ему. Не. Поможешь, – медленно и четко произнес Джорри.

Еремия поднял с земли седло и потник, служившие ему постельными принадлежностями.

– Не смей мешать мне, – тихо сказал Дрозд. Он развернулся и резким шагом направился к кобыле, накинул ей на спину потник, но седло дернулось у него из рук. Юноша, схвативший его, всем своим видом показывал, что отдаст снаряжение только с боем. Лошадь же всем видом показывала, что крепко спит и никуда ехать не собирается.

– Стенолаз, не заставляй меня драться с тобой.

– Ты меня не победишь. Не делай лупостей, Розд!

Рыжеволосый хмыкнул, видимо, отметив твердость и уверенность в голосе друга. Джорри был рад, что фраза прозвучала именно так, ведь убежденности в победе не было и в помине: перед глазами стояло ясное воспоминание о вывихнутой руке и прижатом к лицу лезвии ножа – финале их первой и последней настоящей драки. Дрозд нагнулся, чтобы снять с клячи треногу, но Стенолаз, отбросив седло, обхватил его поперек груди и дернул назад.

– Не будь дураком! – почти что взмолился младший из друзей.

Несколько минут Еремия просто извивался в неожиданно крепких объятиях, но злость быстро завладела им, и он дважды всадил локоть в ребра своего компаньона и ученика. После второго удара хватка ослабла, Дрозд вырвался и, развернувшись лицом к Стенолазу, получил под дых. Они сцепились и покатились по траве, пыхтя и вскрикивая. В пылу драки все связывающее их в прошлом, да и сама причина ссоры, быстро отошли на дальний план перед необходимостью, или даже желанием, отвесить самый сильный тумак, тычок или пинок.

Джорри не раз доводилось махать кулаками, но крайне редко по серьезной причине. На самом деле, он не считал себя задирой и обычно старался избегать мордобоя. Дрозд же, несмотря на способности блестяще подражать манерам богатеев, начиная от сложно-построенной речи и заканчивая бесящими периодами напыщенного артистизма, рос бродягой в самом большом Перепутье Берии. Так что Стенолаз совершенно не удивился, когда обнаружил себя распластанным на спине с сидящем верхом на нем Еремией. Он точно не понял, сколько раз получил по лицу, прежде чем забылся от боли.

Слезы текли против воли, не давая разглядеть смеющуюся над ним луну. В конце концов, он заставил себя сесть, но сразу завалился набок, обхватив рукой ребра. Мало того что нос, казалось бы, теперь совершенно не годился для дыхания, так еще и малейшее движение разрывало болью грудную клетку. Джорри дважды в жизни ломал ребра. И сейчас быстро вспоминал все эти ощущения. Продолжая лежать на боку, одним движением стер слезы и кровь с лица, но задел отозвавшийся жутким жжением нос, чем сделал попытку очиститься полностью бессмысленной.

Когда к Стенолазу более-менее вернулось зрение, он смог разглядеть, что его друг уже заканчивает седлать лошадь. Затянув подпруги, Еремия выпрямился и обернулся. С мрачным удовлетворением Джорри отметил на чужом лице рассеченную надвое нижнюю губу и сильно щурящийся левый глаз. На мгновение встретившись с чужим взглядом, Дрозд отвернулся и положил руки на седло. Он застыл, опустив голову.

Стенолаз вновь постарался встать, кряхтя от боли. Он прекрасно знал, что Еремия быстро подавит в себе чувство вины. Несмотря на то, что холодный ночной воздух истязал грудную клетку, Джорри удалось оторваться от земли. Почти сразу припал на колени из-за сведенного бедра. Он не помнил, когда получил удар по ноге.

Еремия нагнулся, чтобы таки растреножить кобылу, но между ним и ногой лошади золотистой куницей пронесся огонь, опалив их. Лошадь заплясала с испуганным ржанием, резко отскочив на два десятка локтей.

Дрозд в задумчивости уставился на краснеющую руку. Пальцы на ней дрожали, а костяшки были сбиты.

– Только попробуй, – тихо сказал Джорри, понимая, что это прозвучало не угрозой, а несчастным стоном. Запястье его правой руки, свисающей вдоль тела, было разогнуто, будто он на что-то опирался, а пальцы по очереди выдавались вперед, словно нажимая на невидимые клавиши. После каждого «нажатия» из-под ладони отходили горячие желто-красные круги, напоминающие рябь от прикосновения к гладкой поверхности воды во время заката. Заклиная огонь, Стенолаз все еще стоял на коленях.

Еремия медленно обернулся и, оценив предлагаемое зрелище, холодно заметил:

– Если мы танцуем по-взрослому, то я буду быстрее.

Как по волшебству в его чуть дрожащих пальцах оказался клинок метательного ножа.

И вновь их глаза встретились. Они смотрели друг на друга, побитые, тяжело дышащие, и никто не собирался уступать. Напряжение сгущалось в воздухе, доходя до своего пика. Оно напоминало огромный пузырь, который рос, угрожая поглотить все вокруг и перемолоть в труху кости любого оказавшего ему сопротивление. Раздуваясь все сильнее и сильнее, пузырь вдруг лопнул. Нож выпал из обожженной руки рыжеволосого.

– Да пойми же ты наконец! – взвыл он, упав на колени и согнувшись, словно выпрашивающая хлеб старуха. Сразу закрыл лицо руками, но через ладони прорвался громкий всхлип.

Джорри нашел в себе силы подняться. Не без труда кое-как доковылял до сотрясающегося в рыданиях друга, чувствуя, как рубашка прилипла к груди из-за натекшей из носа крови. Лично его ничего не держало в Перепутье. Он хорошо относился к Зикари, к остальным был равнодушен, но настоящим другом считал только Еремию. И, несмотря на явные страдания Дрозда, не мог отпустить его на верную погибель.

– Лушай, что кажу. Се может обойтись. – Он положил руку на дрожащее плечо. – Он же тебя редупредил, начит, был готов. Давай делать се, как было велено. Вот увидишь, когда вернемся после Ня Лета, не ройдет месяца, как он тоже риедет.

Молодому человеку вдруг стало неловко за свою речь. Не за ее содержание, но за исполнение. Ему нравились многие фразы и мудреные слова, которые использовал Еремия. Подражая ему, Джорри невольно стал говорить почти что как северянин. Ну, так казалось ему – деревенскому пареньку с самого юга Берии. А сейчас ему очень хотелось доносить свои мысли правильно, чтобы слушатель не отвлекался на говор.

– И ты в это веришь, Стенолаз? – оторвал красное распухшее лицо от ладоней рыжеволосый.

– Да, – соврал Джорри.

Он помог другу подняться на ноги, сам едва не упав.

– Я хорошо научил тебя лгать, – сказал Дрозд, вытирая лицо. – Добавил знаний к твоему потенциалу, научил трюкам…

– Не делай этого, рошу, – перебил Джорри шепотом. Он все больше осознавал бесплодность своих попыток. – Я не наю, то ты чувствуешь, боясь за жизнь настолько дорогого тебе человека. Я терял тех, кого люблю, быстро и незапно. – Запнулся, почувствовав ком в горле. К счастью, слезы из-за разбитого носа и не прекращались. – Я не хочу узнать это чувство. И я не готов нова, – дрожащий вздох, – остаться один.

Еремия вдруг обнял Стенолаза, непроизвольно дернувшегося из-за боли в ребрах, но не ставшего сопротивляться теплому жесту.

– Ты хороший друг, – сказал Дрозд ему на ухо. – Я рад, что Зикари не дал мне тебя прикончить. Он, – теперь рыжеволосый с шумом втянул воздух, – он всегда думал наперед. Но в этот раз ошибся. Не рассчитал время.

– Он не ошибся, – тихо ответил Джорри куда-то в чужое плечо. – Он нал, что ряженные не дали бы ему покинуть город. Я даже не думаю, что он кому что казал, окромя тебя. Массовое бегство вынудило бы их напасть раньше. А он не хотел, тобы тебя ватили. И мне люто повезло, что я ошивался поблизости. Не заставляй его понять, то он тарался зря.

Дрозд отстранился. Подняв голову, Джорри увидел, что опухшее лицо того сильно вытянулось. Радость от самодовольства на мгновение вспыхнула в море тяжелых мрачных чувств, наполнявших сейчас Стенолаза: его друг никак не ожидал от него такой прозорливости. Молодые люди долго стояли молча, периодически хлюпая носами и вытирая с лиц кровь.

– Я все равно поеду, – наконец сказал Еремия. – Просто оценю обстановку. Если смогу помочь, помогу. Я обещаю, Стенолаз, я не дам им себя схватить.

– Чего ради?! – заорал Джорри. – Там, где Тервятник не равится в одиночку и помощи пятерых будет мало! Не дашь себя поймать?! И что? Хочешь лядеть, как его, покромсанного под пытками, повесят? Думаешь, вид воих рыжих патл с эшафота подарит ему удовольствие?! Думаешь, он этого хотел бы?

Еремия с бесящим спокойствием выслушал тираду Джорри, а затем обратился к младшему спутнику тоном, которого тот никогда не слышал:

– Когда придет время и моя шея покроется мурашками от ледяного дыхания Брата и Сестры, надеюсь, рядом будет тот, кто мне дорог. Я бы очень этого хотел. И я знаю, что Зикари – тоже. Поэтому я должен ехать, Джорри.

Наступила тишина, прерываемая отдаленным пением соловья. Стенолаз молча обошел друга и похромал в сторону лошади. «Поэт хренов».

– Я не наю, как могу помочь. Разве что не быть тебе обузой, – сказал Джорри, отдавая узду многострадального животного, всем своим видом показывающего убежденность, что люди желают ей смерти. – Дадут Боги, видимся еще с тобой. С вами обоими.

Пока делили скромные пожитки, Еремия рассказывал Джорри о Пауке – человеке, подмявшем под себя всё севернее леса – и посоветовал искать у него убежища и работы. «Зикари говорил, что он не нашего уровня, скорее тех, кому отстегивают за одно их существование. Но он всегда упоминал его с уважением, значит не козел какой-нить. Ты сможешь его впечатлить, тем более после всего, чему научился… Глядишь, вернешься к нам из Хуадад-Сьюрэс его наместником, и все Крылатые будут тебе кланяться. Хе-хе».

Когда начал белеть рассвет, утренний холод достиг своего пика и все приготовления были сделаны, Еремия еще раз крепко обнял Джорри, за что получил машинальный удар кулаком по спине. Освободившись, Стенолаз согнулся от боли, отрывисто дыша. Медленно выпрямившись, он обнаружил Дрозда на том же месте, только теперь с виноватой улыбкой на отекшей веснушчатой физиономии.

– Все нормально, – прохрипел Джорри. Дрозд вдруг провел пальцем по правой щеке друга в направлении от рта к уху.

– Как же я рад, что все-таки не убил тебя, – сказал Еремия, сохраняя улыбку, на которую были способны рассеченные губы. После этого он запрыгнул на лошадь.

Кобыла отчаянно заржала, когда каблуки врезались ей в бока, заплясала, получая тычок за тычком, обошла кругом их стоянку и, пройдя мелкой рысью мимо Джорри – так как ее наезднику взбрело в голову проделать прощальное рукопожатие, – была вынуждена пуститься в галоп.

Оставшийся в одиночестве юноша смотрел на ладонь, где лежала подаренная на прощанье монета. Чудна́я монета со странной руной с одной стороны и профилем обладателя крючковатого носа с другой. Очень старая. Еремия сам не знал, из каких она краев и сколько может стоить. Это была его счастливая монета. Стенолаз крепко сжал кулак.

2

Между полным фабрик квадратом мина Стиниана и землей мина Борэнса находился небольшой участок, где помимо трех длинных зданий на съем располагалась купальня. Обслуга сего славящегося слизью по углам заведения не любила оставаться в долгу и, в случае чего, сразу отвечала как тумаком, так и крепким словом, а ее женская половина отнюдь не давала распускать рук. Зато всего за медяк посетителям предоставлялся стакан отменной картопляски, отличающейся нехарактерной для данного напитка мутностью. В не самом чистом бассейне в лучшие дни – в Праздники Времен Года, разумеется, – с комфортом сельдей в бочке могло находиться до пяти сотен человек, а в драках из-за очередей в парильные кабинеты людей забивали до смерти.

Хозяин данного заведения построил здание для иных целей и не ожидал от «Нового начала», как он назвал купальню, ничего, кроме прикрытия. Однако самые низкие цены в Хуадад-Сьюрэс и близость как к месту работы, так и к дому сделали «Новое начало» невероятно популярным среди рабочих и присланных в город на заработки батраков. Среди фабричных не было человека, который не тратил бы часть своего небольшого дохода на смывание с себя слоя трудовой грязи и не упивался бы вусмерть в этой купальне.

Стабильная прибыль от данной затеи веселила землевладельца ничуть не меньше, чем то, что название «Новое начало» не прижилось и простой люд говорил «впереться в зад Стиниану». Отчасти именно из-за этой присказки квадрат мина Стиниана продолжал так называться в народе несмотря на то, что уже десятилетие был разделен между тремя другими владельцами и на картах значился «Вторым фабричным».

Так или иначе, в здании имелось несколько небольших залов, которые плиткой, мрамором, фресками, чистотой и комфортом едва ли отличались от тех, что находились в купальнях в центральных квадратах города. Были там два бассейна, парильные кабинеты, комнаты для массажа и грязевых процедур, альковы для развлечений. Эти залы не предназначались рабочим, лишь изредка в пьяном угаре рассуждавшим, что здание снаружи кажется больше, чем есть на самом деле. Именно в этой части купальни содержалась ее суть и причина строительства. Она была местом встреч.

Хозяину этой земли, которого в некоторых кругах называли Пауком, очень не нравились слова «вертеп» и «притон». Ведь он не был вором, грабителем, убийцей, вымогателем или еще каким-то похожим ублюдком, чтобы принимать людей в таком месте. Он был мостом между неизбежным злом преступного мира и холодной справедливостью закона, имеющей мало общего с исполняющими ее волю; единственным светом, защищающим север Берии от погружения в хаос. И именно поэтому он настаивал, чтобы купальню называли «местом встреч» и никак иначе. Пусть и собирались там воры, грабители и убийцы, многие из которых по своим странным ублюдским суждениям называли его главарем.

Последняя запланированная встреча перед скорым Днем Лета прошла довольно напряженно, поэтому Пауку, несмотря на массаж, еще долгое время не удавалось расслабиться и увести свои мысли прочь от недавно закончившегося собрания.

Вот лысеющий господин что-то мямлит о проблемах с поставкой и невозможности вернуть долг. Худой старик щерится золотыми зубами. Молодой человек разглядывает кольцо с тяжелым зеленым камнем. Близнецы хитро переглядываются. Мужчина с заячьей губой ласкает взглядом фреску.

Вот по команде братья неохотно перестают пинать плешивого. Тот, хромая, уходит, осыпая присутствующих благодарностями за отсрочку. Смотрит он в основном на фрески.

Вот настает неприятный момент, когда Пауку приходится вежливо напомнить одному из присутствующих, что не стоит вести дела у всех за спиной. Сломанного носа достаточно, чтобы сделать первое предупреждение более запоминающимся. Во взгляде выступившего карательным инструментом близнеца читается обида ребенка, у которого отняли игрушку, когда ему велят остановиться. Братьев вообще приходится все время осаживать: разводят между всеми сор и так и норовят пересчитать кому-нибудь зубы. Черные глаза обоих то и дело пересекают голубые молнии: след недавно принятой лазури.

Вот вбегает мальчишка. Рассказывает, что видел два ареста. Пытается не смотреть на изображения под потолком. Это третий донос за день.

Вот все наперебой начинают поносить Стервятника, в чувствах перечисляя, что бы они с ним сделали. Близнец опрокидывает поднос.

Пришла девица и сообщила, что грязевая ванна готова. Паук рассеянно кивнул. Чувства расслабления не было, а лечебный массаж для спины создал «прекрасное» ощущение побитости. Голова была невероятно тяжелой. До него доходили слухи о Стервятнике – мальчишке из Стэржема, собравшем вокруг себя шулеров, щипачей, домушников и прочий сброд Перепутья. Паук не мог не оценить стремления молодого человека налаживать связи с другими бандами юга, но не видел смысла проявлять к нему интерес: Крылатые копошились слишком далеко и, насколько ему было известно, не имели никакого покровителя. Как и почему эти дети перешли дорогу новому Верховному судье, Паук мог только предполагать. И первые полдекады после облавы в Стэржеме северу Берии было откровенно плевать на произошедшее.

Никто не ожидал, что главарь Крылатых может знать так много. И что он окажется пташкой с настолько длинным языком. И что птичье пение будет столь заразительной хворью. Разумеется, подонка уже не единожды пытались заткнуть раз и навсегда – безрезультатно. Верховный судья подошел к вопросу охраны самой певучей из всех птичек с большой тщательностью. Оставив грубые методы более заинтересованным – географически близким к проблеме – лицам, Паук решил пойти с другого конца и удостовериться, что Стервятник свое еще получит. Пользуясь положением в высшем обществе, мужчина вел работу, направленную на то, чтобы никакие обещания помилования ни для самого главаря Крылатых, ни для других языкастых не были выполнены. Это не решало текущих проблем, но должно было стать предостережением для будущих стукачей. К счастью, пока аресты касались лишь неудачников с юга, стремящихся разбежаться подобно тараканам, но проблема катилась снежным комом, росла и не собиралась останавливаться. Еще не прошло и месяца со cтэржемской облавы, но уже не раз и не два покровителю преступного мира Хуадад-Сьюрэс приходилось выручать людей, находящихся в кругу его интересов, и чем все это могло закончиться, знали лишь Великие.

Залезая в ванну, мужчина все еще слышал фразы, прозвучавшие около двух часов назад.

– Потому что прутся они все сюда. Вот порядководы и дерганые, как кобель, впервые на суку запрыгнувший. – Монотонный с небольшим придыханием голос человека с расщепленной губой.

– А куда им еще бежать-то с юга? Ток выше, на север. Не в Маланию же, в самом деле. – Звонкий смех мужчины с проседью. Паук почему-то запомнил, что, произнося слова, тот выковыривал грязь из-под ногтя.

– Можно подумать, городов больше нет, – гундосит молодой человек, ненадолго оторвав полотенце от заплаканного окровавленного лица. Его вовлеченность в разговор тогда очень удивила хозяина купальни: он был уверен, что после проведенного урока парень будет сидеть молча в углу и периодически скулить в тряпку.

– А скок людей дохнут на фабриках! Лишние всегда нужны. Вот они и думают, что смогут тут залечь и никто их трогать не будет, – хрипит кто-то сзади.

– Может, это, надавить на Сишеля? – Бас какого-то из близнецов. Оба пялятся на фрески.

– Ага. Пусть риструнит воих парней, а то сил нет. – Старик вновь демонстрирует золотые коронки. Его неизменно проскальзывающий после нескольких косушек характерный говор всегда раздражает Паука. – Есть у него один. Особо борзый.

– Нет. Сишель и так бесится, что о нем говорят как о судье, который на слишком многое смотрит сквозь пальцы. Как он недавно сказал? Что-то вроде, что если прослывет в столице «слепым котенком», то не сможет удержаться на должности. А если его снимут сейчас, то пришлют кого-то совсем ошалелого с жаждой проявить себя, так жгущей жопу, что…

– Судья еще что-нибудь сказал? – Паук тогда прервал очередную красочную метафору человека, обезображенного заячьей губой.

– Да как всегда. Все сваливает на Норри.

– А Норри, небось, руками разводит и говорит, что ничего не знает. И что приказы раздает в соответствии с распоряжениями Сишеля.

– На Норри-то и не надавишь нормально. Он все делает «в меру своих сил».

– Мотивации у него недостаточно, – сказал тот же или другой близнец, поразив Паука знанием этого слова. – Может, пригрозить его семье?

– Нет у него никого. Даже собаки нет. – Молодой человек вновь подает гнусавый голос, протягивая украшенную бессовестно дорогим перстнем с изумрудом руку за новым полотенцем, принесенным обслуживающей девкой.

– Может, подарим ему собаку?

Смех.

Паук улыбнулся. Он не запомнил, кто именно бросил эту шутку.

Пузырьки газа в теплой жидкой грязи сделали то, чего не удалось массажисту: собрание начало потихоньку отпускать хозяина купальни. Рассеянно бродя взглядом по фрескам, мужчина подумал, что, к своему совершенно неискреннему стыду, не знает основателя этого направления. Кому первому пришло в голову рисовать овладение полубогом несчастья так? Почему это стало популярным?

На изображениях красивые девушки с формами по вкусу художника возлежали на перинах или таяли от неги в креслах, а рядом с ними или даже на них в каких-то противоестественных позах, словно гимнасты с вывернутыми суставами, к невинным обнаженным телам прижимались, прикрывая всё наиболее целомудренное, темные полубоги. Конечно, фрески в этой части купальни несколько отличались от картин, которые благородные господа вешали в своих спальнях. Но посыл был тот же.

– Внешне полубоги, как и их родитель, прекрасны. Ты, случайно, не знаешь, кто первым додумался изобразить всю злобную суть детей Брутана через эти ломанные изгибы и скалящиеся лица? – зачем-то спросил он у девки, пришедшей с сильно пахнущей чашей в руках.

– Я… Я не знаю… Я принесла мазь, – совершенно растерялась девушка.

– Значит, делай то, зачем пришла, – рассмеялся мужчина, позабавившись ее смущением.

Пока ему наносили на лицо густую зеленую субстанцию с довольно резким запахом, Паук думал, что и он сам, и все его гости с удовольствием наслаждаются фресками и что это совершенно не надоедает. Полным равнодушием к искусству отличался разве что Кэол, по прозвищу Оторва, который на встречах подобного рода представлял любезную Дайон, хозяйку борделя.

Клубы пара поднимались из фигурных решеток на полу, черная жидкость слегка бурлила, а крепленое вино согревало нутро. Девица закончила с лицом и стала массировать облепленные грязью плечи Паука, снимая остатки напряжения и давая его мыслям, зацепившись на ощущениях легкого покалывания и стягивания кожи под зеленой – чудодейственной, как его заверяли, – глиной, улететь прочь от насущных дел и принять даже несколько философский характер.

«Почему недолюди практически не стареют? Громкий шесть лет выступал на Арене и совершенно не изменился, хотя поймали его явно не молодым. Признаки старости – это отражение высоких душевных переживаний, на которые способен человек, благодаря большей человечности, чем у недолюдей? Но как же тогда стии? Взять Летана. На него посмотришь и по глазам поймешь, что он из тех сорокалетних мужей, которым дал бы тридцать с небольшим, если бы не этот мудрый взгляд. А потом узнаешь, что ему идет восьмой десяток. Или этот мелкий выродок Евсо. При его образе жизни он удивительно хорошо выглядит. А он даже не наполненный, и стий-то только по званию. Но если дело не в человечности, то в чем? Чем руководствуется Халена, выпивая молодость именно людей с такой жадностью?»

Не успел мужчина в своих рассуждения дойти до конфликта высокого и низкого в человеческой природе – что, разумеется, было не его собственным откровением, а лишь отголосками изысканий мудрецов, которые он через силу учил в молодости, а к нынешнему времени благополучно позабыл, – как стук каблуков по плитке заставил его открыть глаза. Управляющий несколько неуверенно сказал, что пришел человек, которого, возможно, господин ожидает.

– Я сказал им, что все окончено. Я никого больше не хочу видеть.

Слуга неуверенно переминался с ноги на ногу.

– Господин, это… – Вместо окончания фразы мужчина пальцем дважды быстро коснулся лица рядом с внешним углом глаза.

Поняв, в чем дело, владелец купальни велел впустить гостя и попросил обслугу покинуть зал. Вскоре его одиночество было прервано человеком, здорово согнувшимся, чтобы пройти через элегантный арочный проем.

– Ора, бэрэйнэр, – поприветствовал его маланиец, подходя ближе.

Все еще продолжая пребывать в рассеянной неге, к которой он так долго стремился, Паук подумал, что не знает ни одного маланийского слова без звука «р». «Бывают ли маланийцы картавыми или это так же невозможно, как варвар с глазами не желтого цвета?» Владелец купальни присмотрелся к вошедшему через клубы пара и расплылся в улыбке, узнав гостя.

– Просто «бериец»? И это после всего, что между нами было, Диро?

Тот несколько нагнулся, приглядываясь.

– Ора, Паук, – снова поздоровался он. – Не узнал. Тебя выглядишь. Глупо.

Паук немного понимал гавкающе-рычащий маланийский язык и знал несколько любопытных моментов – вроде того, что у дикарей одни и те же слова обозначают и детей, и собак, – но при всем желании он не смог бы воспроизвести эту диковинную речь. А когда несколько южных соседей Берии ругались, вообще не верилось, что человеческое горло может издавать подобные звуки. Сами же маланийцы правильно произносили слова и строили предложения на многих языках. Единственное, они кидали фразы отрывками, делая паузы в совершенно случайных местах. Это можно было найти забавным, если бы эти сукины дети не были такими страшными.

– В чувстве такта тебе не откажешь, – фыркнул мужчина с серо-зеленым лицом. – Ты получал вести из дома? Как мой подарок?

– Пока. Рано судить.

Наемник явно был не настроен к болтовне и обмену любезностями. Как, собственно, и всегда. Однако он выглядел несколько напряженнее обычного, раз за разом медленно обводя взглядом зал. Бериец быстро догадался о причине.

– Здесь больше никого нет. Мин, которого ты искал, – это я. Паук – мое прозвище. Как Рэрок – твое.

Маланиец кивнул. Сладкая расслабленность начинала улетучиваться, побуждая берийского мина переходить к делу:

– Работа не трудная, я говорил, что мне подойдет и кто-то молодой, и не обязательно очень опытный. Не думал, что такому, как ты, это может быть интересно.

Уже не считающийся в своей стране и близко молодым, Диро, которому Паук не дал бы и тридцати, странно улыбнулся и, выставив вперед руки, сжал их в кулаки. На правой кулака как такового не получилось: только указательный палец прижался к ладони, легший сверху большой придавил средний, который не согнулся полностью, а безымянный и мизинец лишь едва наклонили последние фаланги, из-за чего кисть в таком положении напоминала лапу птицы. А то, что на правом запястье и ладони Паук принял за столь любимые варварами лоскуты жил и кожи, оказалось грязными бинтами. Демонстрацией увечья наемник наглядно объяснил, что ищет, чем занять себя, пока рука приходит в норму. Или учится пользоваться тем, что осталось.

– По правде, дело действительно простое. Нужно будет поехать в Вегу, это на границе с Южными провинциями почти сразу за лесом, ты, верно, знаешь. Там в банке тебе отдадут одну вещь, которую просто нужно будет доставить мне. И убедительно тебя прошу говорить обо мне как о человеке, к которому ты пришел на встречу сегодня, а не называть меня Пауком, как ты привык.

Маланиец презрительно фыркнул. Берийский землевладелец подумал было, что это знак неодобрения всякой лжи и ухищрений, которых не понимали дикие соседи его страны, но причина оказалось в другом.

– Я похож на посыльного?

Паук медленно осмотрел Диро с ног до головы. Вздумай мужчина встать, он макушкой достал бы маланийцу только до подмышки, несмотря на то что ванна находилась на некотором возвышении. Одет наемник был в бруру – так варвары называли свои рубахи, хотя это слово вроде бы переводилось как «отрез ткани». Просто отрезом шириной по плечи и с дырой в центре под горловину бруры, по сути, и являлись. Они прижимались к телу замысловатыми плетеными поясами и были не короче середины бедра. Полностью оголяющий руки наряд демонстрировал вязь черных татуировок, которые подробно рассказывали знающим их язык о достижениях своего владельца. О его ошибках говорили пересекающие рисунки шрамы.

Многие и могли отличать маланийцев только по этим ритуальным татуировкам: все рослые, смуглые, желтоглазые, с жесткими черными могавками, изредка бритые наголо или с копнами спутанных дредлоков. Но с Диро, которого собратья называли Рэрок, что переводилось как «борода», было проще: уродливые, бугрящиеся рубцы искривляли губы, расплывались по подбородку и нижней челюсти, местами заползали на шею и щеки. Работающий с Бородой уже не один год бериец так и не узнал: ожог возник после того, как наемника угостили кипящим маслом? Или это следы третьего наказания Богов? А поводом прозвищу послужила густая растительность на лице до увечья или это варварский юмор, подчеркивающий новую уродливую «бороду» не из волос?

Сообразив, что он уже достаточно долго просто пялится на пришедшего на зов убийцу, мин ответил:

– Ты сам сказал, что ищешь несложную работу. И все же знай, что посыльный, который выкупал для меня этот предмет на аукционе, едва успел спрятать товар в хранилище, как ему перебили спину. Бедняга если и сможет ходить, то в седло уж точно не сядет. И если бы владелец банка не был моим приятелем, то эта покупка, скорее всего, «пропала» бы. Так что я не думаю, что твое путешествие из Веги в Хуадад-Сьюрэс будет таким уж легким.

Бериец с некоторым сомнением остановил взгляд на изувеченной руке наемника. Не знай Паук Диро, он бы засомневался в его возможностях. Но этого маланийца он знал очень хорошо.

– Плата? – спросил Борода после паузы. Она была вызвана не раздумьями, а попытками перевести пространную речь нанимателя.

– Работа не пыльная. Десять золотых.

Диро заржал. По телу Паука побежали мурашки, хоть он и понимал, что вспышка веселья ничем страшным ему не грозит. Борода был далеко не единственным маланийцем, с которым хозяин купальни вел дела. Но ни один из них не смеялся так.

– Сколько ты хочешь? – спросил мин.

– Пятьдесят.

– А ты, случаем, не одурел, Рэрок?

Паук даже сел, из-за чего засохшая на плечах грязь потрескалась и пластами плюхнулась в ванну. Не то чтобы это были такие уж баснословные деньги, но, посыльный, для которого все кончилось плачевно, за поездку получил бы пять.

– Я не посыльный, Паук, – словно прочитав чужие мысли, сказал маланиец. – Я потрачу. Время, которое мог. Заниматься интересной работой. Ты мне не нравишься. Но твое дело. Ценно для нас. Поэтому я. Уступаю тебе себя.

«Уступаешь мне себя? Высокого же ты о себе мнения, сукин сын».

– Двадцать, Диро. Не нравится – проваливай. За пятьдесят я смогу нанять двоих, с двумя руками у каждого!

Паук облизал резко пересохшие губы, не заметив горького привкуса «возвращающего молодость» средства. Он перегнул палку, а маланийцы очень болезненно относятся к оскорблениям и отвечают на них отнюдь не вербально.

То ли Борода не очень понял последнее предложение, то ли не захотел марать руки, а может, что было самым невероятным, смотрел на будущие перспективы, но наемник просто развернулся и пошел к выходу.

– Будь по-твоему! Акхар с тобой! Пятьдесят. Но вещь эта крайне хрупкая. Если на ней будет хоть трещинка, ты и медяка не получишь, понял?

Закрашенные черной татуировкой губы маланийца расплылись в усмешке. Он кивнул. Это приравнивалось к заключению договора с подписями и печатями.

– Пока ты не ушел, Диро, у меня к тебе вопрос. – Паук снова откинулся в ванной, погружая спину в горячее бурление. Подавив в себе желание блаженно застонать, мин начал говорить медленно, делая паузы между предложениями. Сейчас ему было особенно важно, чтобы наемник все понял правильно. – В Вавстравии два месяца назад в собственной спальне был зарезан землеправитель. Дэмин Эстиан-нэки си Шадэнвойд, герцог по-ихнему. Я не сомневался, что это работа вашего брата. Но когда мои люди пытались выяснить, кого именно, то либо не получали ответа, либо им говорили, что нужно обратиться к тебе. Так ты знаешь убийцу из Кайнреста? Мне было бы интересно поработать с парнем, который сумел такое провернуть.

Что-то изменилось в лице Бороды.

– Знаю. Но ты не станешь с ним работать.

– О-хо-хо! Ничего себе! – Паук невольно рассмеялся. – А ваш кодекс такое, вообще, позволяет?

Маланийские варвары погибали, но не предавали заказчика, никогда не врали о собственных заслугах, выставляя на всеобщее обозрение пояса из жил поверженных врагов, татуировки и иногда небольшие украшения из клыков и когтей, и, в отличие от любых других солдат, бандитов, наемников и убийц, легко могли признать, что не справятся с предлагаемой работой и посоветовать кого-то другого. Их культура была поистине удивительной, ведь в ней братское единство и способность умереть в бою за другого маланийца, даже не зная его имени, сочетались с перерезанием глотки лучшему другу за то, что тот наступил тебе на ногу.

Черная сталь врезалась в плитку за спиной берийца. Тот успел почувствовать, как что-то пронеслось рядом с головой, но движения огромного наемника, стоящего прямо перед ним, не заметил.

– Он не сделает такого, чего не смогу я, – прорычал маланиец удивительно целостным предложением.

Паук примял ладонью волосы, проверяя, не укоротились ли они.

– То есть ты смог бы незамеченным пробраться в хорошо охраняемый замок, бесшумно расправиться с десятком солдат и парочкой слуг, всегда готовой помахать мечом вавстравийской миньей, или как она там называется, и, мать его, чистокровным стием? А сделав все это, уйти совершенно незаметно? – язвительно уточнил бериец, вспылив из-за выходки наемника. Если бы Диро захотел его убить, он бы это сделал. Маланийцы не промахиваются. Нашел кого запугивать, дикарь!

Борода молчал. Владелец купальни знал, что произвел на наемника хорошее впечатление тем, что не испугался.

– Будучи младше – да, – наконец ответил Диро.

«Младше» шло в значении «мельче».

– Скажи мне, как его зовут. И я объявлю, что ищу его, – сказал Паук несколько устало.

Маланиец обошел ванну.

– Дэро. Мой первенец. – Борода выдернул оружие, глубоко врезавшееся в пол. Учитывая толщину плитки, берийский мин в который раз подивился силе трижды проклятого Богами народа.

Наемник продолжил:

– Он не тот. Кто тебе нужен. Какую бы работу ты. Ни предлагал.

– Это мне судить, так? – холодно спросил Паук. Лицо маланийца его поражало. Он впервые видел, чтобы Диро хмурился.

– Не тебе. На ваших землях за него пока еще решает мужчина. И своим бесчестьем мой сын очернил его. И меня.

– Просто передай Дэро, что я его ищу, когда встретишь, – попросил берийский аристократ, несколько потерявшись в чужих нравственных особенностях.

Борода пальцами стер пыль от расколотой плитки с лезвия. Характерные желтые глаза вперились в Паука с нездоровым блеском:

– Я передам. Что ты его ищешь. Если не убью его.

3

Джорри Ухарта никогда не думал, что сможет к кому-то или чему-то испытывать такую сильную злобу, как к этому Миридайскому лесу. Он нагляделся на самых разных птиц, научился отличать черную с длинным красным клювом по голосу, отметил появление одних деревьев и исчезновение других, придумал названия для этих деревьев, полночи отгонял худого отчаявшегося волка; набирая воду, навернулся в ручей; потыкал палкой свернувшегося ежа, мечтал стать невидимым, чтобы не привлечь внимание медведя; забыл, как назвал дерево, и дал ему новое название, сочинил пару похабных стихов, увидел черную птицу с длинным красным клювом, которая поет не так, как все; забыл, какие рифмы придумал, научился свистеть, разглядел, что у одних на красном клюве есть бугорок, а у других нет; изодрал и так расходящуюся по боковому шву рубашку в кустах ежевики, а Акхаров лес все не кончался.

Тропа, по которой он шел, также являлась отдельным поводом для негодования. Она была такой извилистой, что юноша постоянно задавался вопросом: «Ее прокладывали люди с настолько жестоким чувством юмора или же просто никогда не просыхающие?» Осилив очередной крутой поворот, молодой человек предался отдыху. Безуспешно подгрызая кусок сыра, свободной рукой он подкидывал счастливую монету Еремии – благо прошло достаточно времени, чтобы чувства перестали его терзать. Счет был двадцать восемь рун против тридцати двух профилей, когда играющий своими звуками лес сфальшивил топотом копыт.

Стенолаз вскочил и сдавленно охнул – ребра все еще напоминали о себе. Несмотря на мысленное обещание избегать лишних встреч, он медлил, ведь его последний прыжок в кусты окончился тесным знакомством с топью, чуть не стоившим ему жизни. Да и кроме куска сыра, которым можно было бы проломить кому-нибудь череп, у него ничего из еды не осталось.

Раньше, чем замешательство Джорри прошло, перед ним выросла гигантская вороная лошадь и едва не затоптала юношу, так и не сдвинувшегося с места. Высокий широкоплечий всадник что-то прорычал, осаживая животное, а потом обратился ко встреченному пешему с неприятной усмешкой:

– Мирта рэго, бэрэйнэр.

– Мирта каррэго воргхрахн, – подверг насилию свои голосовые связки Стенолаз, слегка поклонившись.

Маланиец показал зубы в улыбке. Волчьи зубы, подходящие волчьим глазам. Несмотря на это, лицо наемника стало несравненно мягче.

– Тэрэдор, – то ли спросил, то ли утвердил он.

Джорри знал, что когда-то давным-давно между Берией и Маланией существовала страна Тередия. Детей из Новых южных провинций Берии с ранних лет учили, что назвать себя тередийцем, даже в шутку, приравнивалось к государственной измене. А еще чуть ли не с пеленок тренировали рвать глотку этой маланийской фразой, значения которой никто, кроме наемников, не понимал.

– На реке Тики жил. В Ухарте, – кивнул молодой человек. То ли ответив на вопрос, то ли просто пояснив.

Великан разглядывал Джорри с благодушным любопытством, Стенолаз больше сосредоточился на огромном, пышущем жаром жеребце. Наемники были не любители говорить попусту, но юноша хотел отдалить момент, когда вновь останется один на один с бесконечным зеленым коридором. Он собирался похвалить чужую лошадь, но маланиец перебил его:

– Подвезти?

Наверно, любой другой человек похлопал бы своего огромного скакуна по шее и чванливо добавил, что «зверю не помешает дополнительная нагрузка» или «это чудовище тебя даже не почувствует». Но маланийцы лишних слов не бросали.

– Не в ругую торону, – вздохнул Джорри, мысленно застонав. В компании наемника ему вряд ли бы что грозило. «Интересно, чем вызвана такая щедрость? Я выгляжу настолько жалко? Или он уже вкрай задолбался общаться с людьми, пачкающими при нем штаны?» – Я же так дойду до Хуадад-Сьюрэс?

– Здесь. Одна дорога, – последовал лаконичный ответ человека, принявшего отказ с полным равнодушием.

– Эм, тречал еще кого? – спросил юноша, почти физически ощущая возвращение давящего одиночества.

– Чиро.

Джорри подумал было, что это обращение – так маланийцы называли мужчин, не владеющих оружием, – но продолжения фразы не последовало, и молодой человек догадался, что слово было ответом. Значит, желтоглазый видел не солдата, не наемника, не торговца – была бы охрана – и не посыльного, которые тоже чаще всего вооружены, а какого-то другого умалишенного, попершегося через лес. Чудно́ это.

– Понял, – ответил южанин. А потом, решив, что он ничего не потеряет, если спросит, заискивающе улыбнулся: – Едой, лучайно, не поделишься?

Маланиец заржал. И хотя это был веселый смех, вызванный так редко встречаемой у берийцев безобидной наглостью, звучал он очень странно. По спине невольно побежали мурашки.

– Норха, бэрэйнэр! – выкрикнул всадник между приступами хохота. Потом обвел лес могучей рукой: – Охоться!

Пожав плечами под этот странный смех, Джорри с сожалением отметил, что дальнейшего разговора не склеится.

– Ну, тогда… – Со вздохом отходя в сторону, юноша оттарабанил еще одну заученную фразу, но уже на своем родном языке: – Да не оставят тебя духи!

– Удачной охоты, тэрэдор! – подколол его на прощание наемник. А еще говорят, что у варваров нет чувства юмора.

Закашлявшись от пыли, поднятой ветром, когда жеребец рванул с места в карьер, Джорри пропустил, как всадник исчез за поворотом. Только удаляющийся стук копыт еще некоторое временя был свидетельством странной встречи.

Шаркая почти отвалившейся подошвой, Стенолаз побрел дальше. Несмотря на внутреннее сопротивление, он начал медленно утопать под волной воспоминаний. В восемь лет он впервые побывал на ярмарке в Стэржеме. Самое большое Перепутье Берии находилось почти на границе Южных и Новых южных провинций. Но тогда ему это казалось далеким-далеким севером.

Его поразило очень много вещей, и по возвращении он несколько дней никому не давал себя заткнуть. Внимательность в сочетании с любознательностью породили в нем бесчисленное количество впечатлений и вопросов. Одной из крайне удививших его вещей было то, что люди боялись маланийцев: уступали им дорогу, показывали оберегающие знаки вслед, менялись в лицах, если говорили с наемниками. Когда Джорри спросил у матери, почему так, она сказала, что, возможно, у этих людей не чиста совесть и они боятся, что чья-то месть придет с желтыми глазами.

Не избегающие бездорожья наемники, кто держал путь к Богатому заливу или возвращался оттуда домой, составляли три четверти редких гостей Ухарты – маленькой деревни, где родился и вырос Джорри. Молчаливые, непьющие, редко торгующиеся из-за цен на ночлег, не трогающие женщин, но без церемоний и переживаний о чужих моральных устоях предлагающие купить одну из приглянувшихся. Конечно, новостей о том, что творится в мире, у них узнать было нельзя, но зато всегда было интересно наблюдать за каким-то запомнившимся дикарем: за новыми татуировками и шрамами, за тем, вернется ли он домой, как всегда, примерно через шесть-семь месяцев и выйдет ли снова на промысел еще через один-два.

О, сколько барахла – бесценных сокровищ в то время – дети Ухарты теряли и выигрывали в спорах, чей маланиец дольше протянет! И сколько раз получали по шее за то, что забирались на чью-то крышу, чтобы в полном восторге подглядывать, если варвару взбредет в голову размяться. Несколько раз на памяти Джорри глупые девицы даже убегали с наемниками после такой выразительной игры мышц. А дважды он видел, как маланийцы выясняли отношения друг с другом: быстро, кроваво, совсем не так, как на тренировке. Ему навсегда запомнилось, как один великан швырнул другого, поломив стену сарая. И заплатил за нее позже.

Так или иначе, даже после жизни в Стэржеме во взрослом возрасте Джорри так и не понял, почему люди боялись маланийцев. Ведь, видят Боги, с наведывавшимися в его деревню берийцами всегда было больше проблем. Эти чаще всего были молодыми минами со свитой, разглядывающими чужие владения то ли с целью покупки, то ли – иногда – мародерства или поджога. Часто бухие вдрызг, распускающие руки, не гнушающиеся побить крестьян, голосящие о том, что большей дыры они не видывали.

Из-за того, какой «дырой» была Ухарта – лежащая в стороне от трактов и отделенная всего двумя десятками верст да рекой от проклятой Богами Малании, – такие гости были редкостью, но всегда запоминающимся неприятным событием. Так, в двенадцать Джорри второй раз в жизни ломал ребра, отстаивая честь сестры. Мать потом две декады ему вставать не разрешала, хотя было не так уж и больно и возмутительно скучно. Но еще через декаду он уже забыл о травме.

Болезненное жжение при поворотах, наклонах и глубоких вдохах, продолжающее его мучить, доказывало, что мать Стенолаза была очень мудрой женщиной и что после драки с Еремией ему следовало какое-то время поваляться, несмотря ни на что. На возникшие одновременно дорогие сердцу образы тут же откликнулась неприятная тяжесть где-то в груди. Пытаясь не дать развиться совсем уж горьким воспоминаниям, Джорри начал нарочито пристально глядеть по сторонам.

Дорога-тропа полого уходила куда-то вниз. Появились еще какие-то новые деревья с более рваными краями листьев. Засмотревшись на листву и отметив на одной из веток красивую вязь паутины, молодой человек попал ногой в чью-то нору и растянулся лицом вниз. С усталым вздохом уперся подбородком в ладони и, продолжая лежать на животе, задумался о своей судьбе. Имеет ли он право жаловаться Ватэро на то, что тот отгоняет от него ветры удачи? Или то, что он все еще не в кандалах, – неоспоримое доказательство благосклонности Богов?

Не найдя ответа, но наглядевшись на занятую вереницу муравьев, Джорри осторожно пошевелил лодыжкой и, не почувствовав боли, встал и отряхнул грязь с одежды. Продолжил путь, теперь смотря преимущественно вниз. Любопытные следы мелких лапок пересекали дорогу. Проследил за ними взглядом и увидел ягодки-синявки, торчащие из травы вдоль дороги. Не смог удержать улыбки.

С теплотой вспомнил о том, как в детстве стреляли ими через соломинки, как водянистые шарики легко лопались, выпуская сине-зеленый сок, окрашивающий кожу в цвет ядреного синяка. Пусть кто попробует заявить, что в него не попадали! Правда, такие «синяки» быстро исчезали от простого трения слюнявых пальцев. Пойманных на жульничестве заставляли съесть целую ладонь синявок, кисло-горьких и вызывающих такие колики, что потом по спинам всех, кто участвовал в каре мошенника, лихо проходились палками и было непонятно, кому в итоге оказалось хуже.

Погруженный в воспоминания Джорри резко замер, неожиданно поняв, что леса нет. Деревья мрачным массивом остались за спиной, а перед ним раскинулась не то что прогалина или поляна, но целая долина, полная травы и – юноша пригляделся, не поверив глазам, – коз. Тут же вернувшись под защиту стены стволов, он быстро сосчитал пастухов. Наверно, из всех «чиро», что он мог встретить, ему не удалось бы нарваться на бо́льших болтунов и сплетников, чем пастухи. Разумнее и безопаснее было бы дождаться ночи и пересечь долину незамеченным, но донесшийся до Стенолаза сквозь запах коз аромат еды не позволил этого сделать. Юноша медленно пошел назад, разглядывая траву в поисках синявок. У него родилась идея.

4

Легендарный Миридайский лес протянулся с запада на восток, пересекая практически всю Берию и разделяя ее Центральные и Южные провинции. Он был славен тем, что невероятно затруднял путь каждому, кто, к примеру, хотел попасть из Чападо-Эро в Мармадос или из Хуадад-Сьюрэс в Агаслентэс. Две его западные трети скрывали в своей глубине коварную топь, унесшую не одну сотню жизней и, как говорят, кишащую мертвяками. Стоит отметить, что те из бесстрашных путешественников, кто бросил вызов болоту и вернулся, все же чаще упоминали в своих рассказах волков и грабителей, а не мертвые тела, наделенные жизнью.

Столичный, Центральный берийский и Подлесный тракты, обросшие гостиницами, трактирами, почтовыми станциями с гнездами вест и прочими признаками комфортного путешествия, обходили Миридайский лес и прилегающие к нему небольшие поселения с трех сторон, что заставляло все торговые караваны и дорогие экипажи, которые держали путь с юго-запада на северо-запад и наоборот, проделывать огромный крюк, регулярно поминая Акхара со всеми его братьями и сестрами.

От стоящей на Подлесном тракте Веги, напрямик через лес, несколько выгибаясь к его восточному – относительно безопасному – краю, проходила Широкая дорога, на севере вливающаяся в Столичный тракт в пятнадцати верстах от Хуадад-Сьюрэс. Позволяющая сэкономить около декады, она своей шириной могла бы поспорить с трактами – отсюда и название, – но большего уюта, чем от пары сторожек лесников, она не предоставляла. Это было только на руку облюбовавшим ее торговцам, которым не приходилось платить за размещение свиты под крышей.

Самой же экономящей время была Змеиная дорога – тропа, по сути. Непроходимая для карет и даже телег, она пользовалась успехом у торопящихся на запад всадников. Змеиная дорога тянулась по запущенным и густым участкам зарослей, все время петляя, дабы обходить овраги и нетвердую почву находящейся в опасной близости топи, и впадала в Широкую дорогу как с северной, так и с южной стороны леса.

По периферии Миридайский лес рассекали множество проложенных охотниками тропинок. По некоторым из них можно было провести лошадь и скостить порядка шести-восьми часов, а пеший мог выиграть и день-полтора, если знал, куда идти.

Осушать болото или вырубать лес, как и заходить вглубь с целью охоты берийцы опасались, ведь где-то в нем жила Миридая – похотливая женщина, отдавшаяся жестокому Брутану и ставшая матерью семи полубогам несчастий. Первая и самая могущественная чаровница. Поэтому разнообразная живность Миридайского леса чувствовала себя вполне фривольно: зайцы то и дело без опаски перебегали дороги и тропы прямо перед людьми, пересекающими их владения, птицы без остановок драли глотки, а стрекотание диких вест в ночи могло вызвать приступ мигрени и у самого тугоухого пришельца. Однако в какой-то момент весь гвалт копошащейся в зарослях живности померк в сравнении с воплем, пронесшимся меж деревьев.

– Я убью эту тупую скотину! – заорал Питио на редкость дурным голосом.

Мирно дремавший в седле до этого возгласа Дэнлир всхрапнул и обернулся. Его напарник, ругая свою лошадь на чем свет стоит, пытался вернуть животное на тропу. Бойкая, которая должна была идти за кобылой Дэнлира, утонула в растительности и всем своим видом демонстрировала непреодолимое желание лично поучаствовать во всех делах лесных тварей.

– Что ж ты ее спускаешь, раз знаешь, что норовистая? – спросил старший стражник младшего, останавливая свою лошадь.

Питио не ответил, продолжая бороться в пляшущей Бойкой. Когда тот наконец вернул животину на тропу, гнедая кобыла смиренно опустила голову и изобразила невинность получше многих барышень.

– Ненавижу лошадей, – зло прошептал молодой стражник.

Дэнлир хмыкнул, потрепал свою Пыльную за холку и пустил ее шагом. Бойкая смиренно двинулась следом, делая вид, что ее совершенно не интересуют звуки за пределами протоптанного участка леса.

– Не ослабляй поводья, – не оборачиваясь, сказал седой с вкраплениями рыжих прядей мужчина, – а то она опять начнет безобразничать.

– Сам знаю, – кинули ему в спину.

– Если б на дороге, то и пусть, – продолжал Дэнлир, наслаждаясь усиливающимся недовольным сопением сзади, – а тут, глянь, какие здоровые корни. Если ноги переломает, мы с тобой на одной лошади ко Дню Лета не управимся. Да и жалко тварину-то. Молодая еще.

Питио молча проглотил поучения, и какое-то время мужчины ехали без разговоров. Солнце стояло достаточно высоко, чтобы коридор из сплетающихся ветвей радовал игрой солнечных бликов. Лес жил: на разный лад перекликались птицы; кабан что-то не поделил с семейством оленей, но, встретив достойный отпор, с громким визгом пустился наутек, перемахнув тропу буквально в пяти локтях от первого всадника; несколько раз в зарослях мелькнули любопытные лисьи глаза.

Лошади фыркали и водили ушами, прислушиваясь к тем звукам, что напевал лес. Серая в яблоках Пыльная шагала мерно и спокойно, возможно наслаждаясь видами, подобно своему седоку. А Бойкая не давала молодому стражнику спуску, периодически пытаясь резко нырнуть в кустарники, папоротники и прочую зелень, которая за пределами тропы местами доставала ей до брюха. После очередной почти удачной попытки Питио не выдержал:

– Это невыносимо! Дрянное животное! Тупая мошкара! Акхаров лес! Что мы вообще здесь делаем?!

Разглядывающий сидящего на ветке желтохвостика Дэнлир вздохнул: его в этом патруле раздражало всего одно.

– Ты младшего-то полубога зазря не поминай. А здесь мы, потому что ты вынудил нас срезать по Змеиной, – начал седеющий мужчина. – Ты всю дорогу вдоль Центрального скулил, что, возвращаясь запланированным путем ради пары деревень у самого леса, которые мы должны были посетить, мы застрянем непонятно где на День Лета. Ты клялся всеми Богами, что возьмешь ответственность перед капитаном на себя. И после моего отказа у тебя случилась страшная желудочная хворь, ты выл, что нуждаешься в помощи, которую тебе смогут оказать только в Хуадад-Сьюрэс и уж никак не в Веге. Но, к счастью, Великие смилостивились, и ты чудесным образом излечился, как только мы оказались довольно глубоко в лесу.

Старший стражник обернулся на Питио, дабы убедиться, что тот пошел красными пятнами стыда. Но его двадцатилетний лопоухий спутник только гримасничал:

– Я, между прочим, мог умереть. Так что есть за что благодарить Богов, – сказал он. И, помолчав, добавил уже тише: – Да и ты, скажем прямо, не долго ломался-то.

Это было правдой. Несмотря на то что Дэнлир не имел ничего против отмечания Дня Лета в деревенской обстановке, такой простой и милой сердцу, Лапочка подобного ему бы не простила. Будь это Праздник Осени, Зимы или Весны, точно так же стоящий в середине своего сезона – она бы не серчала. Но жена Дэнлира родилась летом и ждала подарков и особых знаков внимания за то, что стала на год старше. Поэтому он сделал вид, что поверил очевидному притворству, дабы успеть домой к торжеству.

– Но я же не мог допустить, чтобы младший брат моего капитана просто взял и умер в патруле, – ответил он, не скрывая улыбки.

– Вот! Патруль. Об этом я и говорил, спрашивая, что мы здесь делаем. – Питио указал пальцем на дырявое полотно из листьев, закрывающее голубое небо, а его спутник отвернулся, услышав уже ставший привычным ноющий тон. – Я служу в гарнизоне Хуадад-Сьюрэс. Рискую своей жизнью. – Звук кулака, стучащего по мундиру. – А как что случится? Ведь даже воришка, просто срезавший сумку и убегающий от рассерженных горожан, с удовольствием пырнет стражника, преградившего ему путь. А этому, между прочим, только руку терять! Или пару пальцев. И ведь должен, сука, понимать, что из-за нападения на представителя закона он уже не сможет отделаться конечностями. Там уже, между прочим, петлей будет попахивать. Но ведь все равно нож под ребра всадит и не задумается! А на какие зверства по отношению к солдатам пойдут те, кому и так в случае поимки суждено расстаться с жизнью? Представить страшно! Со всех сторон выходит, что в работенке приятного мало, но нет! Они, – судя по паузе, указательный палец молодого человека вновь пытался пронзить небосвод, – решают, что этого недостаточно. Давайте отправим его Акхар знает куда. – Питио в запале и не подумал прервать речи, поэтому предложение напарника вымыть ему рот с мылом просто потонуло в продолжающихся причитаниях. – Дадим ему лошадь, которую этот самый Акхар словно под хвост ужалил. И пусть отбивает себе все внутренности в седле, пока ищет людей по приметам «две руки, две ноги, и голова тоже есть»! А те, кто описан довольно подробно, между прочим, не выглядят гражданами, которые согласятся просто так надеть кандалы.

– О, а ты двуличен, любезный Питио Жан, – протянул Дэнлир, не оборачиваясь. И тут же продолжил, пока юноша не втянул воздух для пространного и полного жалоб на судьбу ответа: – Не ты ли так радовался новому Верховному судье, который «наконец-то что-то делает с этими в край обнаглевшими уродами»?

– Нет. Миссия благая, разумеется. Но какого Акхара мы должны этим заниматься? Почему не следователи, которые, между прочим, находятся под началом судьи? И разве у дэминов нет специальных патрульных? Разве землеправитель в таких ситуациях не создает специальные отряды из более подходящих людей?

Старший стражник закатил глаза:

– Мы и есть такой отряд, Питио. Поздравляю. Это входит в твои обязанности, служащий гарнизона Хуадад-Сьюрэс. И мы не покидали провинцию, если ты не заметил. И уже с тобой об этом говорили. И не один раз. И да помогут тебе Старшие Боги, если ты еще раз при мне назовешь по имени младшего сына Брутана.

Какое-то время из-за спины доносилось только недовольное сопение.

– Но почему я? – спросили сзади, плаксиво.

– А куда еще девать молодежь, как не на утомительную и, скорее всего, бесполезную работу?

Повисло молчание.

– А почему ты? – неуверенно спросил Питио.

«Потому что я не умею отказывать хорошим людям, а твой брат очень нуждался в человеке, который не прибьет тебя во время столь долгой совместной поездки».

– Ну кому-то же надо учить эту молодежь.

– И все равно это несправедливо! – вновь начал было скулить молодой стражник, но старший товарищ прервал его, подняв руку. Он услышал тяжелую дробь галопа.

– Надо освободить путь, – сказал Дэнлир, сводя лошадь в растительность.

– Но почему мы должны…

– Живо!

Берийские верховые были некрупными лошадьми. За их ноги стоило волноваться, глядя на пересекающие тропинку толстые корни. Хозяин элегантной и легкой вавстравийской скаковой никогда не полез бы в эти дебри. Выходило, что галопировать по такой местности могли лишь риссирийские тараны. А для верховой езды их использовали люди, которым не следовало перекрывать дорогу.

Взмыленный вороной жеребец выпрыгнул из зарослей как порождение ночного кошмара и, не достав до замешкавшегося Питио двух локтей, встал на дыбы. Бойкая дернулась и отскочила, врезавшись ногой своего всадника в дерево, затем начала пятиться. Молодой стражник, шипя от боли, натянул поводья, с трудом заставив животное остановиться. Черная бестия грузно опустилась на землю и принялась яростно рыть копытом и грызть удила. Исходящий от нее жар, казалось, мог сварить заживо. Удивительно, что оседлавший ее человек был так расслаблен. Риссирийский таран остановился, проехав мимо Пыльной, и был повернут к ней крупом, из-за чего старший стражник видел только затылок всадника – бритый, с гребнем коротко стриженных волос. Дэнлир не сомневался, что на лице того в глазах цвета мочи плещется недоброе веселье.

Жеребец медленно зашагал вперед. Из его пасти капала пена. Он вжал кобылу Питио в плотный ряд стволов. Бойкая была на добрых две ладони ниже акхаровской бестии, а сам Питио едва бы доставал темечком маланийцу до подбородка. Наемник, а кто же еще, нагнулся к своей испуганной жертве.

– Мирта рэго, бэрэйнэр, – прорычал он.

Дэнлир кое-как разворачивал Пыльную, которая, хоть и отличалась покладистостью, не испытывала желания приближаться к черному гиганту.

– Эй! Заблудился? – спросил он, справившись с лошадью. Выпучивший глаза Питио стал белее снега и, похоже, был готов разрыдаться.

Наемник медленно повернул голову на голос Дэнлира. Стражник не умел «читать» маланийцев, предполагал лишь, что черные вытатуированные губы, встречающиеся всегда, – знак после обряда инициации.

– Мы тут в патруле. Если нужна помощь, скажи, – продолжил он со всем спокойствием, на которое был способен рядом с дикарем под четыре локтя.

Неожиданно Питио всхлипнул. Среди пения птиц раздался его быстрый, но запинающийся шепот: «О, Куперус, Первый Великий, Родитель Божеств, Создатель Круга Мироздания, людей и сущего всего, Золотой Медведь, защитивший Плато от гнева Черного Волка, не дай горю страшному стать на моей судьбе, не дай пути моему прерваться, молю.

О, Гадэния, Покровительница ночи, Жемчужная Змея, закручивающая пути и дороги, Хозяйка знания, открывающего ту сторону, где…»

Маланиец заржал, запрокинув голову. Дневной свет, пробивающийся сквозь листву, показал Дэнлиру неприятно бугрящуюся кожу наемника на подбородке и шее. Резко развернув своего жеребца и толкнув при этом обеих кобыл стражников, наемник послал коня в галоп, продолжая смеяться. Он быстро скрылся из виду.

Дэнлир был в два раза старше Питио и, соответственно, застал юношей войну. Вот где он навсегда научился понимать, когда маланиец работает, а когда развлекается. Ничто не веселило варваров больше, чем пугать мужчин других народностей.

– Странный у него смех, – заметил старший стражник. – Островные псины издают звуки, чем-то похожие на человеческое хихиканье. А он смеется, как если бы островная псина умела хохотать. – Посмотрел на бело-зеленого напарника. – Ну что? Наложил в штаны?

– Иди к Акхару, – сдавлено пискнул тот, вытирая прыснувшие слезы.

В этот раз Дэнлир ничего не сказал о грубости молодого спутника: сейчас тому было простительно. Вот только Акхар всегда приходил, когда его звали. Возможно, держи Питио язык за зубами, и никто не шепнул бы маланийцу, что юный стражник будет отличной потехой.

Они продолжили путь, как и до странной встречи. Обе кобылы притихли. Дэнлир ехал первым, слушая периодическое хлюпанье носом сзади. Питио невероятно раздражал его своим нытьем, но все же ему было немного жаль паренька, испугавшегося не на шутку.

– Они никогда, слышишь, никогда тебе ничего не сделают. Только хорохорятся. Не думаю, что кто-то не любит тебя настолько, чтобы нанять убийцу-варвара, – попытался подбодрить юношу Дэнлир.

– Да знаю я! – пискнул тот и медленно шумно выдохнул. – Стремные они просто. Сука, какие стремные. И пялится он на тебя… Глаза волчьи… Взгляд волчий. Будто каждую кость уже твою обглодал.

Дэнлиру не надо было поворачиваться, чтобы знать, что молодой человек поежился.

– Ну, это не самые страшные глаза на свете.

– Опять про жену свою шутить будешь? – невесело спросил Питио.

Старший стражник обернулся на понурую фигуру, а потом вновь повернул голову вперед. Некоторое время помолчав, он начал:

– Однажды я остановил карету. Дорогая, стерва, но незнакомая. Сам понимаешь, что некоторые богатеи любят, чтобы их сопровождали пару улиц, если предложить. Я уже прикидывал, сколько смогу наварить, когда шторка отодвинулась. Со одной стороны сидел богатый хрен, которого я не знал. А с другой – мин Летан-акве.

Дэнлир перестал говорить. Он испытывал те характерные чувства, когда раскрываешься малознакомому человеку. С одной стороны, хочется облегчить душу и это намного проще сделать не перед другом. А с другой, задаешься вопросом, зачем ты вообще это делаешь. Если бы Питио поторопил его, спросил: «Ну, и что дальше?» – он ушел бы от ответа. Но молодой человек рта не раскрыл.

– Я никогда не видел чистокровного стия так близко, – тихо продолжил мужчина, когда-то бывший рыжим. – Вроде бы мужик и мужик. Красивый только, холеный, как с картины в храме. Ну ты знаешь, как такие, как он, выглядят. А тут его лицо было прямо передо мной. И вот это глаза, скажу тебе. Серые, холодные. Он будто смотрел прямо в душу. Будто знал обо мне все. Я не могу это объяснить, но стоял перед ним будто голый. Голый душой, мыслями, всей своей сутью. Я не помню, что он сказал, что я ответил. Но никогда в жизни мне не было так страшно.

Какое-то время стояла тишина, а потом Питио прыснул. Дэнлир дернул поводья, разворачивая Пыльную. У него в груди неприятно давило. Он пытался подбодрить паренька, открылся ему, ведь ни что не греет так, как откровенность. А в итоге был оплеван.

– Не знал, что ты поэт, старик. «Голый душой»! Ха-ха-ха. Вот умора. Прости, ладно? Не хотел. Но не пойму тебя. Вот маланиец, он на свой серп тебя насадит, сладко не покажется. Ноги там сломает, глаза выколет, что ему еще в башку может ударить. Стий же… Вот если б ты испугался, что Летан-акве тебя утопит, я бы понял.

– Ты, сопляк, тоже выражался о «волчьем взгляде», который тебе «уже все кости обглодал», дрянной-то ты выродок. – Теперь Дэнлир стоял к мальчишке лицом к лицу. Неугомонная Бойкая начала тыкаться мордой в нос Пыльной.

– Скажешь тоже, – ответил с некоторым смущением Питио, отводя лошадь на несколько шагов назад. – Между прочим, маланийцы-то – каннибалы. Поэтому подумать, будучи в такой ситуации, что желтоглазый хочет тебя сожрать, вполне естественно. А Летан-акве не смог бы читать твои мысли. Он же стий воды. А мысли – они не водные. Ведь так?

Обида быстро отступила. А чего он ждал от молодого нытика, озлобленного успехами старшего брата и затравленного постоянными сравнениями с ним? Младший стражник в принципе обладал талантом любую, даже самую дружественную беседу свести, как говорится, к разведению сора. Дэнлир усмехнулся:

– Я не ученый, чтоб говорить, из чего состоят мысли. Но ты, возможно, прав, – вновь развернул кобылу, заставляя Питио беседовать со своим затылком. – С моей стороны было глупо испугаться господина, наверно, половины минэрий Берии. Да еще и прямого потомка первых живых существ, созданных Богами. Кстати, маланийцы, между прочим, – передразнил он манеру речи спутника, – едят только мужчин, которых считали достойными воинами. Тебе бы это не грозило, даже если б желтоглазому до смерти захотелось человечины.

– Ну, знаешь… – зло прошипели ему со спины.

Продолжили путь молча. Солнце начало потихоньку садиться, когда Змеиная тропа вошла в один из своих редких промежутков, где было возможным двум, а то и трем лошадям ехать в ряд. Но Питио все равно отставал на полкорпуса. Бросая на него взгляды, Дэнлир практически видел все те места и занятия, куда его послал бы молодой человек, если бы имел хоть каплю мужества. А так он просто демонстрировал сердитое обиженное лицо.

Дорога начала постепенно уходить вниз. Они приближались к Стреле.

5

Миридайский лес нигде не имел опушки, сразу встречая путников плотной стеной из высоких стволов, и точно так же резко обрывался в одном месте, обнажая неширокую долину в низине, проникающую в него с востока и пересекающую обе дороги. Считалось, что когда-то здесь была река. Но после того, как по Мировому Плато пошли многочисленные расколы земной поверхности, в одной части русло пересохло, а в другой – заболотилось.

Пронзающая лес, словно стрела, долина шириной с версту славилась своей зеленой травой и была облюбована пастухами из близлежащих деревень. Несмотря на то что Миридайский лес также был известен своими волками.

Двум стражникам повезло: они не просто успели в Стрелу до темноты, но и были радушно встречены четырьмя молодыми людьми, почти сотней коз и пятью собаками. Пастухи помогли им расположиться и угостили весьма недурной похлебкой. Они все были из разных деревень, в трех из которых патрульные должны были побывать, если бы не спешили в Хуадад-Сьюрэс к концу первого из двух месяцев лета. Дэнлира особо совесть не грызла, но он поблагодарил Богов за возможность исполнить свой долг.

Старший стражник спрашивал о путешественниках через деревни или о новых там людях, но узнал лишь, кто у кого пытался увести осла, чья жена, возможно, ходит к соседу, чья корова родила целых двух телят явно после обращения к чаровнице, и еще эту невероятную историю с исчезновением тяпки. Питио продолжал дуться, не скрывая посмеивался над простотой деревенских и периодически морщился от запаха коз.

Когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, Дэнлир заметил, что молодые люди стали постоянно оглядываться по сторонам и явно тревожиться. Когда он спросил, в чем дело, те вначале уклонялись от ответа, а потом наперебой рассказали, что сегодня видели желтоглазого. И что опасно это, так как за ними все время ходят волки.

В деревне, где Дэнлир жил до военного призыва, тоже существовало такое поверье, но и на маланийцев за свою жизнь он наглядеться успел. И стаи хищников рядом с ними не замечал. Переубеждать пастухов смысла не было, поэтому он просто пообещал им, похлопав по арбалету, что обязательно поможет, если ночью что случится.

Питио не поверил деревенским, заявив, что все это чушь, и долго потом выслушивал жуткие истории о хищниках и желтоглазых выродках, совсем недавно произошедшие прямо в этом лесу. Лицо юного стражника становилось все бледнее, а Дэнлир с теплотой отметил, что события, имевшие место в рассказах, очень похожи на те, что он в детстве слышал у себя в деревне, находящейся совсем в другой части Берии.

Уже полностью стемнело, когда старший стражник сжалился над младшим, вздрагивающим от каждого шороха и крепко вцепившимся в арбалет, и попытался отвлечь пастухов, смакующих страшные байки. «Не хватало, что б он еще кого случайно подстрелил ночью».

– А скажите, любезные. Помимо желтоглазого в лесу никого не встречали?

Пастухи очень оживились и сказали, что прошлой ночью делили стоянку с молодым человеком по имени Гаспар. О нем они рассказывали так же, как и обо всем до этого: активно перебивая друг друга и жестикулируя.

– Сын кэнга. Но откуда – не сказал.

– И имени отца не сказал. Боялся он.

– И про возлюбленную не сказал. Только то, что она самая красивая девушка на свете.

– Сказал, что минья. И что не доверяет нам.

– Нет! Ты дурак? Говорил, что боится, что не по злому умыслу, а случайно кто-то из нас может что кому сказать.

– Я так и сказал. Не доверяет.

– За честь ее он переживал. Ведь их встречи и беседы были наполнены лишь целемудрёной любовью и речами о прекрасном.

– «Целомудренной» ты хотел сказать, – поправил Дэнлир, а Питио похабно усмехнулся.

– Зря вы так, господин служилый, – покачал головой пастух, глядя на молодого стражника. – Вы бы слышали, как он говорил и как по ней вздыхал.

– И платочек ее, на память оставленный, то и дело к самой груди прижимал.

– Очень красиво сказал, что если, пока она ждет его на их месте в лесу, с ней что-то случится, то он вот прямо сразу из жизни уйдет. Не перенесет этого горя. Вот так вот прямо и сказал!

– И как от помощи отказался, боясь не встретиться с возлюбленной.

– А ему помощь была нужна? – спросил старший стражник.

– Лошадь его скинула. Испугалась чего-то.

– Волков, верно. Желтоглазого чуяли, вот и взбесились. Одного человека, пусть и всадника, им за раз плюнуть.

– Вот он и пешком хромал. Все переживал, что не успеет к любимой, и очень расстроился, когда узнал, что его лошади мы не видели.

– Про тропы охотничьи спрашивал. Но не сказал, куда хочет выйти.

– Боялся, что мы тогда догадаемся, откуда госпожа, к которой он спешит.

– Днем сегодня ушел.

– И не стыдно вам было его одного в лес отпускать? – покачал головой Дэнлир.

– Конечно, совестно немного, господин служилый.

– А как его остановишь? Руки, говорит, наложу, если не встречусь с ней!

– Да и кто мы, чтоб господам указывать. Хотя тяжело ему пеший путь дался. Взопрел, что мужик простой. Но все равно – как ел, какие манеры! Оно, знаете, всегда приятно с благородным человеком пищу разделить.

– И кафтан у него такой справный. Я таких и не видал никогда. Дорогой, видно. Красный.

В голове у стражника словно звякнул колокольчик.

– Питио, достань-ка наши бумаги, – велел он.

– А сам встать не можешь? – огрызнулся было Питио, вглядываясь в темноту за кругом света от костра, но, встретившись взглядом со старшим спутником, встал и побрел к лошадям, спотыкаясь о коз. Те отвечали недовольным блеянием. Когда молодой человек вернулся с бумагами под любопытствующие взгляды пастухов, Дэнлир сказал:

– Любезные, мы ищем некоторых людей. И сейчас мой напарник зачитает вам описание одного человека, а вы скажете, походит ли он на господина Гаспара.

Пастухи согласно закивали, предвкушая интересное развлечение, а молодой стражник несколько раз перебрал бумаги и вопросительно уставился на когда-то рыжего мужчину.

– А кого мне читать?

Дэнлир вздохнул. Питио не очень дружил с грамотой, но изучить приказ и представлять, кого они ищут, он должен был. И запомнить, что среди тех, о ком не так уж много известно, есть только один, у которого в описании значится красный кафтан.

– Стенолаз, – холодно ответил старший стражник.

Молодой человек еще раз перебрал бумаги и начал отрывочно выкрикивать приметы, перед каждой немного щурясь и беззвучно шевеля губами. Деревенские отвечали нестройным хором, кивая или качая головами.

– Возрасту молодого. Годов от пятнадцати до двадцати пяти.

– Да, господин Гаспар был молод.

– Росту среднего.

– Да, господин Гаспар был и не низок, и не шибко высок.

– Внешних уродств или примет особых не имеет. Ладен, крепок.

– Господин Гаспар, с лошади упал когда, лицо разбил. Под глазом синяк у него был, и щека вздулась.

– Но второй половиной лица был не дурен.

– Волосы темные, неряшливые, на лицо спадают.

– Господин Гаспар ухожен был, дорогой пешей только измучен. Назад волосы носил в ленту, как господам положено.

– Одет обыкновенно в кафтан красный. Стенолазом себя кличет. Ярко-выраженный южный говор.

– Не-а. Нормально господин говорил.

– Но невнятно немного.

– Он ладонью рот и щеку закрывал, так как болела та.

– Не так много говорил, на самом деле.

– Но южного говора не было. Этих вообще не поймешь, а с ним понятно все было.

– Эм, тут дальше про Дрозда, – негромко обратился Питио к Дэнлиру.

– Ну что ж, ясно. – Старший стражник кивнул. – Спасибо, любезные. Вы нам очень помогли. А теперь, с вашего позволения, я бы хотел отойти ко сну.

6

Стражники покинули стоянку пастухов с первыми лучами солнца. Отдохнувшие за ночь лошади охотно шли быстрой рысью, хотя Бойкая то и дело норовила вырваться в галоп. Благо пока дорога была достаточно широкой, чтобы они могли ехать бок о бок и не мешать друг другу. Питио, судя по запавшим глазам, спал мало, видимо опасаясь нападения стаи волков. Он с трудом справлялся со своей лошадью и угрожал в любой момент выпасть из седла. Подстегивающий Пыльную Дэнлир постоянно ловил на себе вопросительный взгляд, но не собирался объясняться перед не самым смышленым напарником. В конце концов молодой стражник не выдержал:

– Не ты ли мне повторял про корни и переломанные ноги? И что мы успеем аккурат вовремя, и что спешка, между прочим, ни к чему хорошему не приводит?

– Я бы хотел догнать этого загадочного господина в красном. А когда начнутся охотничьи тропы, наши шансы на встречу уменьшатся, – объяснил старший стражник.

Змеиная постепенно сужалась, обрастая ямами, колдобинами и часто упоминаемыми корнями. Дэнлир осадил лошадь, переходя на медленную рысь. Уменьшение темпа езды разочаровало Бойкую, и она попыталась игнорировать поводья всадника. Питио пришлось с ней повозиться.

– Слушай, – сказал он, все-таки управившись с кобылой, – а вот догоним мы энтого Стенолаза, как его повезем? И наградят ли нас за это?

«Стенолаза? Питио, ты чем пастухов слушал?» – мысленно обратился Дэнлир к спутнику, одаривая его печальным взглядом.

– Пешком пойдет, разумеется. В цепях, – ответил седеющий мужчина шутки ради.

– Но мы тогда точно не успеем ко Дню Лета! – воскликнул молодой человек голосом полным отчаяния. – А он, между прочим, уже послезавтра! Я считал!

– Ну, значит, не повезем. – Старший стражник подмигнул, надеясь, что молодой человек хоть что-то заподозрит.

– Эм, убьем его? – аккуратно спросил Питио после непродолжительного молчания.

– Боги с тобой, щенок! – не выдержал Дэнлир. – Ну подумай сам! Сколько на свете людей в красных кафтанах! Мы же не можем арестовать человека за то, что он примерно того же возраста и сложения. Господские манеры и особенно отсутствие южного говора, указывают на то, что он не наша цель. Не говоря уже о том, что Стенолаз и Дрозд всегда были вместе. Ты думаешь, в случае опасности закадычные друзья просто разойдутся в разные стороны?

– Я, между прочим, на следователя не учился, – огрызнулся молодой стражник.

– А я, можно подумать…

Повисла несколько напряженная тишина.

– Но зачем ты тогда хочешь его догнать? – Лопоухий юноша, похоже, не собирался работать головой.

Дэнлир шумно вздохнул и принялся объяснять:

– Скорее всего, он действительно какой-то безумно влюбленный паренек с глупыми романтическими идеями. Но зачем столько таинства, да еще и отказ от сопровождения? Пастухи бы обрыдались от умиления при виде молодых, столько всего преодолевших ради любви, да еще и вопреки социальным различиям. – Старший стражник остановился, поняв, что его немного занесло. – Понимаешь, к чему я веду?

Питио молчал.

– Ну подумай сам уже! Не первый день работаешь! Смотри. У тебя молодая дочь. Допустим. Пустишь ли ты ее куда-нибудь через лес? Пусть и с прислугой.

– Да ни в жизнь!

– А бабу свою? Уже далеко не молодую и никогда особо не любимую. Например, в тот же Хуадад-Сьюрэс на Праздник Времени Года. На пару дней раньше срока, что б она могла нагуляться по всем этим прилавкам, да и ты бы отдохнул немного.

Питио мерзко улыбнулся:

– Хех. А ты не прост, старый хрыч, баб отправлять да отдыхать потом.

Вдруг его лицо озарилось мыслью, одновременно с падением на него пробившего листву луча солнца. Дэнлир едва удержался, чтобы не заржать.

– Постой-ка! Этот хрен встречается с замужней дамой! – выкрикнул лопоухий стражник.

– Ну, слава Богам!

– Вот о таком деревенские мужики точно бы молчать не смогли. Даже если б та была одета как женщина свободная, то о разнице в возрасте они бы трепались. Или, – молодой человек уставился на Дэнлира, выпучив глаза, – она весьма примечательная и известная госпожа! И если мы их застанем, то что-то выручим за молчание наверняка!

– Поездка не пройдет зря, да? – усмехнулся старший стражник, глядя, как юноша чуть ли не подпрыгивает в седле от возбужденного предвкушения.

Они продолжили свой путь, и Дэнлир очень скоро начал жалеть о том, что поделился мыслями с напарником. Питио не затыкался ни на секунду, то вспоминая симпатичных замужних миний – его осведомленность в этом вопросе несколько озадачила старшего стражника, – то перечисляя, на что он может потратить вырученные шантажом деньги. Он ударялся в мечтания о каких-то баснословных суммах, потом перескакивал на то, что они поступают неблагородно, но затем на словах уже покорял минью своим обаянием, заставляя молодого человека в красном отойти на второй план. А через секунду – убегал от наемников, которым было приказано убрать свидетелей незаконной встречи.

Он так увлекся своими фантазиями, что не заметил два символа, вырезанных внутри сердечка, на стволе одного из наступающих на тропу деревьев. На вид надпись была свежей. «Влюбленные, особенно юные, бывают крайне глупы. Этот Гаспар не захотел что-либо говорить пастухам, боясь опорочить замужнюю даму, но не удержался от романтического порыва», – подумал Дэнлир, приглядываясь к интересной находке. Стражник не знал полнописи, но в первом знаке, несмотря на закругления и, возможно, декоративные завитушки, распознал «ма». Вторым символом мог быть как «гас», олицетворяющий второго влюбленного, так и любой другой, с которого бы начиналась следующая часть имени неверной женщины.

Седеющий мужчина ничего не сказал своему напарнику: ход мыслей Питио и так был сродни петляющей дороге, по которой быстрым шагом семенили их кобылы. После полудня от тропы стали отходить тропинки поменьше, и к начавшим уже повторяться размышлениям молодого стражника добавилась тема, что они уже никого не встретят, и нападки на старшего спутника за медленную езду.

Давно приструнивший бы сопляка, если бы продолжал его слушать, Дэнлир после очередного крутого поворота увидел человеческую фигуру, шмыгнувшую в заросли. Ему пришлось цыкнуть на размечтавшегося Питио, который, разумеется, вновь ничего не заметил, витая в облаках.

Остановив лошадь примерно там, где исчез человек, стражник потребовал именем землеправителя, чтобы тот показался и назвал себя. Через некоторое время кусты зашевелились, и из них на четвереньках выполз человек. Неуверенно встал, поглядев вначале прямо на Дэнлира, а потом на Питио, после чего, к облегчению обоих, опустил голову.

– Ж-ж-жуфро я. Я к-к-коз п-п-потерял, – произнес он.

Стражники переглянулись. Это был юноша, сутулый и кособокий. Шапка, свисающая колпаком, и потрепанный кожух без рукавов явно указывали, что он далек от понятия «благородный господин». Жуфро держал в руках несколько веточек и нервно их перекручивал. Его глаза сильно косили на переносицу, а выражение лица было настолько неприятно тупым, что в его хвори не оставалось сомнений.

– Чего? – опешил Питио.

– Д-д-д-двух. М-м-м-мне с-с-с-с-сказали с-с-с-с-следить.

– Ты нас что, боишься? – спросил Питио. Дэнлир почувствовал сильное желание отвесить тому затрещину.

– Не-е-е-е-ет. – Молодой человек поднял голову и улыбнулся стражнику. Тот тут же отвел взгляд. – М-м-м-мама г-г-г-говорит, с-с-с-ст-ст-стража п-помогает. Вы м-м-мне п-поможете?

– Ты из тех пастухов, что сейчас в Стреле? – спросил Дэнлир.

– Ага. – Юноша обратился к старшему стражнику, и настала очередь того неловко разглядывать деревья над серой шапкой-колпаком. – М-м-меня в-в-в-вз-вз-з-з-взяли п-помогать. К-коз д-д-д-дали. Д-д-двух. А я п-п-п-потерял. – Юноша неожиданно всхлипнул и закрыл лицо пучком прутьев. – Я д-д-д-должен н-н-н-найти. Или они м-м-меня б-б-больше н-н-не в-в-в-возьмут.

Дэнлир ловил на себе красноречиво скривленное лицо Питио, полное смеси омерзения и нетерпения. Его явно раздражало заикание и так не самой содержательной речи. А Жуфро тем временем добавил к ней еще и завывания.

– Мам-ма-а-а-а-а б-б-бу-у-у-удет п-п-пла-а-а-а-акать. Не х-х-хочу-у-у-у-у, чтобы мама п-п-пл-плакала-а-а-а-а.

«Какого Акхара они такого одного в лес отпустили?»

– Тебе надо вернуться к остальным, – сказал старший стражник, пытаясь звучать убедительно, но ласково.

– Не-е-е-ет! Йа-йа-йа н-н-найду! Йа-йа-йа уж-же н-н-не в-в-в-вернулся к н-н-н-н-ночи. Н-н-н-н-не в-в-в-в-выполнил об-об-об-обещание. Р-р-р-ругать б-б-б-будут. А йе-йе-если н-н-н-найду, н-н-не б-б-б-б-будут.

Теперь Дэнлир понял, почему пастухи выглядели взволнованными, когда солнце село. Но почему не упомянули о божевольном вовсе, хотя языками чесать были горазды?

– Спорим, его нарочно отправили в лес в надежде, что его волки сожрут? – негромко спросил Питио, пока заикающийся продолжал причитать.

– …У р-р-рыжей г-г-гнойник н-н-на ухе. А у ч-ч-ч-черной б-б-б-б-бубенчик. Б-б-б-был с-с-с-след…

Старший стражник поджал губы. «Вот почему пастухи не особо напрашивались провожать этого Гаспара. Боялись повстречать того, кто должен был потеряться в лесу. Наверное, верили, что так будет лучше. Несчастной матери этого выродка так точно». Дэнлир не считал себя злым человеком. Но сказать, что однозначно осуждал поступок деревенских, тоже не мог. И сопровождать юродивого, перечеркивая возможность вернуться ко Дню Лета домой, не собирался.

– Мы там проезжали сегодня, – сказал Дэнлир, кое-что придумав. – И видели таких коз в стаде. Правда, Питио?

– Да, да, наверно, – отмахнулся второй стражник. – Может, мы поедем? Пока он опять не начал свою бесконечную…

– П-п-п-правда? В-в-в-в-видели? Ч-ч-ч-черную с б-б-б-б-бубенчиком? И Р-р-р…

– Ну, понеслась. – Молодой стражник закатил глаза.

– …Р-р-ры-ры-рыжую с г-г-г-гнойник-к-ком?

– Да. – Дэнлир кивнул с улыбкой безграничного счастья на лице. Божевольный, до этого попеременно поворачивавший голову то к одному, то к другому всаднику, вдруг застыл, уставившись на свои стоптанные башмаки. Через несколько секунд ступора он запрыгал, хлопая в ладоши и смеясь. И каждая из составляющих этого действа была неправильной и отталкивающей: Жуфро не прыгал, а лишь пружинил на соединенных вместе ногах, сгибая их в коленях, но не отрывая от земли; хлопая, он продолжал держать ветки, то есть просто бил по ним ладонью, осыпая себя и дорогу трухой; а его смех в принципе был больше похож на крик осла, испугавший лошадей.

– Прекрати это! – заорал Питио, выхватывая дубинку, за которую тут же схватился Дэнлир.

– Оставь, – холодно приказал возрастной стражник молодому.

Проиграв непродолжительную битву взглядов, молодой человек вновь пристегнул дубинку к поясу и, фыркнув, плюнул под ноги неудачливому пастуху. Юродивый этого не заметил: он уже перестал хохотать, отвлекшись на растрепавшиеся веточки. Высунув кончик языка, Жуфро внимательно их рассматривал, выбирал сломавшиеся и выкидывал.

– Почему мы еще здесь? – сдавленно спросил Питио.

Божевольный повернулся всем телом к старшему служителю закона, видимо признав в нем более дружелюбного, и доверительно прошептал, тыкая в лицо своей находкой.

– Ч-ч-ч-черненькая л-л-л-любит т-т-такие г-г-г-грызть. Д-д-д-думаете, ей п-п-п-п-понравится, г-г-господин с-с-с-служилой?

– Да, разумеется, – промямлил Дэнлир, стараясь не смотреть на косоглазое лицо.

– Й-й-й-й-йа х-х-х-хотел ее им-ими п-п-п-п-пр-пр-приманить.

«Ты что, стал еще больше заикаться?» – печально подумал седой мужчина, начиная жалеть о собственной человечности.

– Прекрасная идея, – прыснул в кулак молодой стражник. И, судя по лицу, тут же пожалел об этом, так как божевольный повернулся к нему.

– Йа-йа-йа-йа еще с-с-с-с-следы ис-ис-искал, – похвастался Жуфро.

– М-м-молодец, – передразнил молодой стражник, после чего вытащил ногу из стремени и пнул юродивого в грудь так, что тот упал. – Во имя Богов, поехали уже!

– Негоже над божевольными издеваться, – покачал головой седеющий всадник. – Вернется к тебе это. Отродья Брутана…

Но молодой служитель порядка, не дослушав предостережения, пришпорил Бойкую. Пастух довольно бодро поднялся и вновь обратился к оставшемуся патрульному:

– А в-вы т-т-т-точно их в-в-в-видели? Там м-м-м-много к-к-к-козочек.

– Ага, – вздохнул старший стражник, думая о том, что́ такого ужасного в другой жизни могла натворить мать несчастного ублюдка. – Черная с бубенцом и рыжая с гнойником на ухе. На привязи были. Видать, чтоб снова не убежали.

После окончания повторного радостного припадка Дэнлир заговорил как можно более ласково:

– Возвращайся к остальным, пока не стемнело. И так уже далеко в лес забрел.

И, не дожидаясь бесконечного заикающегося ответа, мужчина стукнул каблуками бока Пыльной. Обернувшись, он увидел постепенно уменьшающуюся кривую фигуру, то ли яростно машущую ему на прощание, то ли отгоняющую от себя невидимый рой ос.

Через несколько крутых поворотов Змеиной тропы Дэнлир нагнал ожидающего его Питио, и они продолжили свой путь до Хуадад-Сьюрэс, так и не встретив ни господина в красном кафтане, ни распутную минью и ни одного волка.

7

Божевольный Жуфро махал удаляющемуся стражнику, глядя, как уменьшающийся круп серой в яблоках лошади то пропадал, то вновь появлялся на холмистой тропе, пока не скрылся за очередным резким поворотом. Когда и стук копыт растворился в птичье-звериной трели, рука наконец опустилась. Молодой человек застыл посреди дороги, прислушиваясь со всей тщательностью, после чего выпрямился и расправил плечи, сразу сделавшись выше. Его лицо приобрело если не благородные черты, то уж точно не черты юродивого.

Глаза давно отлипли от переносицы, и если бы порядководы не кривили рожами, таращась куда угодно мимо его лица, то заметили бы, что радужки юноши стремились к носу не так уж и часто. Никто не захочет смотреть на нечто омерзительное. По крайней мере, при посторонних. Молодой человек понимал это и до того, как старшие соратники рассказали ему о человеческой псилогогии.

– И дернул вас Акхар переться через эту лушь, – негромко сказал юноша невидимому патрулю без единой запинки и, шумно выдохнув пополам с нервным смешком, вытер мокрые ладони о штаны. Сердце, так бешено прыгавшее, что его должно было быть слышно всякий раз, когда Жуфро открывал рот, начало успокаиваться. По телу же, наоборот, вдруг побежала мелкая дрожь. Он не был готов ко встрече со стражей один на один и сильно испугался.

Молодой человек делал все, чтобы избежать подобной встречи. В Карседоне – перепутье несравненно меньшем, чем Стэржем, – он сорвал с мужика дурацкую шапку-колпак, от которой теперь нещадно чесалась голова; в трактире недалеко от Идрида получил от разносчицы ленту на память, что позволило ему успешно прятать отпущенные чуть ниже плеч волосы. В Неале он «нашел» утерянную состоятельной барышней подвеску и был награжден малым серебреником, на который смог не только поесть и скоротать ночь под крышей, но и чуть позже купить у пастуха видавший виды кожух и сумку, куда смог спрятать свой приметный кафтан. О том, чтобы избавиться от него, не могло быть и речи. К тому же юноша всеми силами избегал больших дорог, на которых велик был шанс нарваться на патруль. К сожалению, по этим же крупным трактам предпочитали путешествовать богатеи, с которых молодой человек всегда мог что-нибудь поиметь. Крайне редкие удачные встречи сделали его путь трудным, но Южные провинции он пересек без проблем.

Впервые его ощутимо прижало в небольшом городке Вега, расположенном на Подлесном тракте. Местная стража начала расспрашивать о путешествии госпожу на «Ма», к эскорту которой юноше повезло примкнуть примерно за полдекады до этого. Довольно подробно порядководы выясняли, не встречались ли ей некоторые лица. Тогда-то он и услышал о южанине в красном кафтане. Наверно, обернись в тот момент один из солдат или кто из слуг глазей по сторонам, а не на людей в мундирах, беседующих с миньей, и все было бы кончено: он заметно побледнел, услышав собственное описание. Ему и в голову не могло прийти, что его будут разыскивать по особенностям речи. Еремия, которого, судя по вопросам, тоже еще не нашли, наверняка смеялся где-то далеко.

За два года в Стэржеме молодой человек так и не смог полностью избавиться от южного выговора. Да это и никогда не было по настоящему необходимым, ведь в самом большом Перепутье Берии каких только акцентов и языков не встречалось. Его рыжий друг любил повторять, что речь Джорри мешает серьезной работе, что он может говорить как пожелает, но должен уметь по-всякому, если не хочет всю жизнь забираться в чужие окна.

О, Дрозд был настоящим мастером перевоплощений, но Стенолаз учился быстро и был от природы одарен проницательностью. Он хорошо справлялся с простыми «тренировочными» заданиями, а позже и с настоящими делами, никогда не встречая проблем, связанных с местом своего рождения. Его друг и наставник лишь фыркал на чужие успехи, говоря, что все это заслуга «на редкость смазливого личика».

Иногда Джорри пытался скрывать свое произношение и подчеркивал начало сложных для него слов, но это часто звучало заиканием, да еще и невольно перекидывалось на те слова, которые он вполне четко говорил по-северному. Разумеется, дефект речи получался не таким серьезным, как у бедняги Жуфро, бывшего чистой импронизацией.

Ну, то есть когда Стенолаз снова надевал кожух, то уже знал, что его будут звать Жуфро и что он будет одним из пастухов, остановившихся сейчас в этой так называемой «Стреле». Ему, в отличие от остальных, совесть не позволила отпустить господина в красном одного, и, пусть и не сразу, жалостливый пастух отправился на его поиски. Но этот образ был не для стражников: порядководы не дали бы ему долго подбирать слова, напрягшись его задумчивости, а забудь он случайно выделить первые буквы по-северному – это стало бы началом конца. Но, слава Всесильным, план побыстрее спровадить патруль с помощью мерзкого юродивого удался.

Постепенно успокаиваясь и с чувством растирая костяшками правый глаз, Стенолаз вернулся в заросли, откуда его вызвали стражи порядка и где его ждала брошенная сумка. Совершенно не удивился, обнаружив на своей поклаже дикую весту. Юноша предполагал, что грязно-серый материал принимается ящерицами за поверхность уютного камня, на котором можно погреться со всеми удобствами, и поначалу на привалах был не против такой любопытной компании. Пока однажды не провел целую вечность, стирая с холщовой ткани помет.

Джорри спихнул недовольно застрекотавшее животное с сумки – веста тут же расправила крылья и исчезла где-то в листве над головой, – перекинул лямку через плечо и, выйдя на дорогу, неспешно побрел на ватных ногах в сторону исчезнувших стражников. В сторону Хуадад-Сьюрэс.

Спустя несколько часов Стенолаз уже был абсолютно спокоен. В его расслабленной из-за безлюдья башке мысли носились бойко и бессвязно, то взмывая к воображанию дворцов Богов, то камнем падая к пустым низменным рассуждениям. Например, о том, есть ли у птиц предпочтения в разрубленных червях и будут ли они всегда брать первой ту половину, где голова, или ту, где хвост. Когда наполненный животными звуками зеленый коридор в очередной раз раздвоился, вынудив молодого человека тереть глаза, он клятвенно пообещал себе никогда в жизни их больше не скашивать. Хотя без этого образ юродивого был бы не полным. За вспыхнувшем воспоминанием о недавно появившемся на свет Жуфро вереницей потянулись размышления о его других недавних масках, словно те были живыми людьми.

Заик, на самом деле, мало кто воспринимает серьезно. Особенно если те не увешаны дорогими побрякушками или устрашающим оружием. Поэтому молодой сын кэнга, пытающийся преодолеть все препятствия на пути к возлюбленной и выглядящий все-таки на порядок хуже, чем если бы просто сверзился с лошади, заикаться уж точно не мог. Это бы разрушило последний налет благородства. Гаспар говорил мало, ссылаясь на боль в опухшей щеке. Несчастный же взгляд, которым он обводил окружение во время частых тяжких вздохов, лишь уверил простоватых пастухов, что юноша глубоко страдает от разлуки со своей любимой. А уж точно не судорожно пытается подобрать слово, не начинающееся с сочетания согласных звуков.

Его приняли тепло и с забавным почетом, дав хорошо отдохнуть, накормили обедом и ужином, а на следующий день – двумя завтраками и вновь обедом. И пусть почти вся еда имела привкус травы, затолканной за «опухшую» щеку, жизнь все равно заиграла новыми красками. Еще ему любезно организовали повязку на подбитый глаз, которая не просто отменно скрыла стирающийся фингал, но и позже послужила креплением для отваливающейся подошвы. Гаспар выслушал много веселых баек и – главное – узнал, как можно здорово срезать по тропам путь до города, если повернуть вскоре после указателя «60 верст», достигнув цели на день быстрее. А на прощанье один из сердобольных чуть ли не силой впихнул ему в руки пару сухарей, которым суждено было на долгий срок стать компанией ломтю сыра со следами зубов.

Джорри затряс головой, пытаясь увести мысли прочь от еды: скромные припасы надо было экономить. А то, что он в обществе коз съел больше, чем, наверно, за всю предшествующую декаду, лишь превратило чувство голода из привычного в невыносимое. Сейчас юноша сильно жалел, что отказался от предложенного в дорогу провианта, «уговорившись» лишь на несколько кусков отличного вяленого мяса, хотя это и было единственно правильным решением. Если бы пастухи во время его сборов вдруг заметили, что весь скарб, придающий наполненность сумке молодого господина, – это старый кожух, то не смогли бы не смутиться от подобной детали и вся игра стала бы под угрозу. Еремия много раз повторял Стенолазу о важности деталей.

Возможно, ради них, а возможно, потому что быстро заскучал, юноша резьбой на стволе попытался повторить символы, написанные на кружевном платочке, что ему подарила госпожа с именем на «Ма». «Маргоя?» Он не верил, что пастухи станут его преследовать, но знал, что история о неудачливом влюбленном господине будет рассказана каждому, кто пересечет Стрелу. Да и сама идея о том, что до ушек миньи – «Марии?» – может дойди слух о тайном обожателе, ее собственных секретных лесных встречах или Боги знают о чем еще, порожденном сплетнями, показалась ему весьма забавной. Разумеется, Джорри не был проходимцем и никогда не позволил бы себе подобной вольности в сторону замужней дамы, что могло не только испортить ее репутацию, но и действительно сломать жизнь, если супруг оказался бы ревнивым.

К счастью, дама с именем на «Ма» – женщина средних лет, благородных кровей, не очень красивого лица, но выдающегося достатка, – была вдовой и, без сомнения, кокетничала с ним. Вернее, с изнывающим от неразделенной любви Гаспаром – совсем не тем Гаспаром, что позже повстречается пастухам.

Столкновение с ее эскортом пришлась Джорри как нельзя кстати: вдовы, старые девы и просто неверные потасканные бабы были его хлебом. Нужно лишь подбирать правильную дозировку стеснения и вожделения, а также сразу давать понять, что он не претендует на узаконивание отношений по тем или иным причинам. Да и жертва обманутой любви была его любимым образом и одним из самых действенных. Благородство происхождения отвергнутого юноши зависело от простодушия и статуса объекта лжи. Несколько раз он даже побывал мином, в чем ему, без сомнения, помогло знание примерно десятка сложных слов. Еще около тридцати он знал не точно, но отсутствие запинки, грамотное встраивание в речь и понимание их значения производили сильное впечатление на служанок, торговок, трактирщиц и молодых дочерей всех вышеперечисленных.

Не осталась равнодушной к глупому влюбленному и госпожа на «Ма». «Марилла?» Тронутая его историей, она надавала уйму наставлений о делах любовных и, несмотря на поступируемую убежденность, что юноша должен «воротиться домой» и «не творить глупостей», позволила «упрямому мальчишке» присоединиться к ее конвою.

Это стало самой большой удачей за все его путешествие! Дама с именем на «Ма» – «Марчилла?» – не просто направлялась на бал в особняк дэмина, находящийся недалеко от Хуадад-Сьюрэс, но и из-за спешки велела ехать Широкой дорогой – наезженной, но пустынной – через лес, не выезжая на основные тракты. Не говоря уже о том, что с каждым днем он становился все приближеннее и приближеннее к знатной даме. Хоть она и годилась ему в матери, а то и в бабки.

А потом случились порядководы в Веге. Несмотря на то что ответы миньи на вопросы патруля были милы и лаконичны, весь следующий день Джорри ловил на себе взгляды некоторых охранников и кое-кого из прислуги. Возможно, они задумались о его произношении куда больше своей госпожи, а возможно, ему просто показалось. Стенолаз начал бояться, что кто-то может залезть к нему в сумку и обнаружить красный кафтан. А в лесу раскидать вещи могли даже звери, в чем он позже убеждался и не раз. Да и мысль о том, что в эскорте госпожи Марчии – «Да! Марчии!» – было достаточно людей, чтобы в случае чего скрутить его и передать законникам, не давала юноше покоя. В конце концов он повернул назад и вскоре сошел на Змеиную тропу. Разумеется, обыграв свой уход должным образом.

Джорри миновал знак «Хуадад-Сьюрэс 60 верст» с самодовольной ухмылкой, вспоминая, как подкормил на прощанье гордыню немолодой женщины. За это ему достался ненужный платок и весьма ценные монеты. Ориентируясь на наставления пастухов, прошел еще примерно полверсты и сошел на тропинку, которой ему следовало держаться. Как дурак, улыбаясь наступающим с боков деревьям, он бойко шагал вперед, зная, что уже завтра к обеду все его приключения не будут иметь никакого значения, ведь он сможет наконец-то нормально поесть в трактире.

8

Дэмин Ганжо Юрбен си Лафаэджо обычно давал по два бала за декаду. Еще в декаду он в среднем вмещал от одного до трех званых вечеров. Среди господ, знакомых с Ганжо, ходила шутка, что на территории его усадьбы построены отдельные особняки для лучших церемониймейстеров. Многочисленные друзья и бессчетные приятели дэмина, пользуясь чужим гостеприимством и щедростью, часто устраивали в его имении личные торжества, которые тот с удовольствием организовывал.

Но ни к одному из мероприятий Ганжо не относился так трепетно, как к Празднику Времени Года. И каждый раз землевладелец словно стремился превзойти самого себя.

На последний День Зимы на каждом балконе пятиэтажного особняка красовались искусные статуи изо льда, изображающие моменты из жизни Великих, а также устраивались гонки на санях – но только для прекрасных дам, – и победительница получила ожерелье, словно из снежинок сплетенное их трех сотен бриллиантов.

На День Весны родовая усадьба дэмина встретила гостей цветниками, в которых поражающие красотой бутоны не просто раскрылись в неподходящее для них время года, но и сложились в знаменитые полотна. А в танцевальном зале оркестром дирижировал столь талантливый эл-литянский композитор, что все приглашенные, даже самые равнодушные к музыке, получили немыслимое удовольствие. Также устраивался аукцион за последний танец с теми барышнями, у которых это был первый выход в свет. Хозяину не удалось забрать себе все три танца, но ставки он всегда поднимал очень захватывающе, включая в торг свои минэрии. Никто не мог и подумать, что девицы принесут своим семьям настоящие земельные наделы, что, без сомнения, подняло их шансы на более выгодное замужество.

День Лета проходил, что ожидаемо, весьма роскошно. Все столики из гостевых залов были перенесены в сад, ставший еще прекраснее со Дня Весны. Многие дамы с их украшенными цветами шляпками и барышни с вплетенными в волосы соцветиями с сожалением отмечали, что заказанные из дальних мест для украшения редкие бутоны спокойно росли во владениях дэмина. К их счастью, праздник располагал к прогулкам – было много извитых дорожек, ведущих к самым разным сюрпризам: беседкам с музыкантами, искусным трюкачам-заклинателям, фонтанам-шутихам, а порой и к столикам с чудными заостровными яствами. Это позволяло гостьям избегать гармонирующих с ними клумб.

В начале торжества, в связи с переносом на улицу привычных частым гостям мест отдыха, ощущалась определенная неловкость. На балы Ганжо всегда приглашались не только землевладельцы, но и неблагородные люди, занимающие высокие должности в дэминиях самого Ганжо и Евсо Второго, – и все гости прекрасно знали, в какой части какого из залов должны находиться. Ведь негоже супруге кэнга веселиться рядом с дэминьей. За исключением бала-маскарада, разумеется. Но со временем отличная солнечная погода, дорогие вина и удивительно приготовленные канапе с печенью морского змея – крайне удачный рецепт, благодаря которому горькое жесткое мясо не только стало мягким и терпким, но также сохранило приятную горчинку и свойство приводить к легкой одурманенности, – сделали свое дело. Гости прониклись новым форматом праздника и расслабились, кивая или кланяясь встреченным на прогулках парам и группкам и перекидываясь с ними репликами, невзирая на звания и ранги, а разговоры начали медленно опускаться к грани приличного.

Так, среди мужчин, поначалу вскользь жалующихся друг другу на то, как какая-то облава на юге досадно помешала тем или иным деловым планам, стали проскальзывать суждения, кому стоит называться самой красивой женщиной на балу – Эмилии Ганжоле-дэо или Шанталь Жаннатле-мио. Хотя некоторые из гостей, сосредоточенные на делах куда больше, чем на чужих женах, начали откровенно гоняться за судьей Сишелем или комендантом Норри, требуя сгладить пропускной режим, обыски и «вообще перестать валять дурака с этими южанами».

Гостьи же, в свою очередь, поменяли тему с заказов дорогих шелков и модных в следующем сезоне кружев на пересказ друг другу наиболее чувственных романов и намеков на то, что природная красота не должна быть оправданием сомнительному поведению. В разговорах незамужних барышень и легковерных дам прочное место заняли обсуждения Летана Авория си Персевэйла-акве – стия воды, жившего в Хуадад-Сьюрэс, но уже более двух месяцев находящегося в отъезде, и герцога Оргафа Альдэйвэйера-гридо – стия земли и почетного вавстравийского гостя на этом Дне Лета.

И, разумеется, среди представителей обоих полов если и заходила речь о маланийцах Правителя, никак не обходилось без упоминания Евсо Третьего-мио и его мерзких выходок.

Когда кавалер, мин Пруссо Назэр си Обен, подвел под локоть подарившую ему танец даму, минью Марчию Раинэрли си Хамелет, к месту, с которого взял ее, благородные женщины тут же прервали свое щебетание. Пока мужчина усаживал свою госпожу в искусно плетенное кресло с высокой спинкой, интересовался, может ли он быть ей чем-то полезен, и, получив свободу, касался губами элегантной белой перчатки на прощанье, за ним пристально наблюдали. Ни от одной из аристократок не утаилось его тяжелое сбивчивое дыхание, взмокший лоб и красное лицо.

– Никогда бы не подумала, что господин Пруссо-мио с его комплекцией сможет отплясать столь лихо и умело, – задумчиво отметила минья Марчия, когда ее кавалер исчез внутри особняка.

Кто-то из молоденьких девушек хихикнул, а обмахивающаяся веером минья Абелия Чарлотла си Юдэс едва заметно поджала губы: ей не понравилась брошенная знакомой фраза, бывшая на грани приличия. С другой стороны, ни для кого не было секретом, что отношения Пруссо и Марчии уже давно перешли за эту грань.

«Вот уж парочка. Вдовушка и вдовец. Стоят друг друга. Что одна – поехала к умирающему дядюшке, надеясь урвать кусок побольше за деланую заботу, что другой – просто плюет в лицо всем заповедям цивилизованного общества и идеям гуманности, активно наживаясь на недолюдях. Постыдились бы, оба!»

– А ведь господин Пруссо-мио еще и наверняка развлекал вас беседой, – мягко улыбнулась Абелия, словно эти мысли принадлежали не ей.

– Вы совершенно правы, дорогая! Видят Боги, ни с более молодыми, ни с менее… хм… упитанными господами мне давно не было так весело танцевать.

– Вы соизволили подарить Пруссо-мио последние три танца? – подала писклявый голос минья Банжамин Валентин си Юдэс, племянница Абелии, и с плохо скрываемой завистью добавила: – Вы даже не раскраснелись.

Это был всего лишь третий выход бедняжки в свет, и она никак не могла освоить с танцмейстером быстрые танцы, путаясь в простейших па при ускорении ритма. То, что ей пришлось отказывать кавалерам ввиду собственного неумения, сильно расстроило девушку. Возможно, если бы ее не приглашали вовсе, юная Банжамин опечалилась бы не так сильно. Но какими бы понятными и вызывающими сочувствие ни были страдания малышки, это не оправдывало того, что она, говоря о мине Пруссо, забыла упомянуть, что тот является господином. Такое допускалось лишь близким людям, говорящем об общем друге. Абелия Чарлотла уже хотела сделать племяннице тихое замечание, но вместо этого лишь поджала губы, вдруг сделав еще один вывод из слов Банжамин. «Три танца! Бесстыжая! Она плясала с Пруссо три танца подряд. Можно подумать, они помолвлены».

– О! Вы с мином Пруссо планируете узаконить отношения? – обратилась к Марчии минья Валери, в чьей голове слова Банжамин вызвали схожий ход мыслей, но то ли природная несообразительность, то ли неизбежно связанная с беременностью рассеянность не позволили ей промолчать.

– Валери Еугенла-мио, – покачала головой Абелия, – что за вольности вы себе позволяете?

– Все в порядке, госпожа Абелия-мио. Не нужно меня защищать, – произнесла Марчия с холодной улыбкой и обратилась к минье Валери: – Ох, честно говоря, дорогая, я вполне довольна своим статусом «-ли». Никто, знаете ли, над душой не стоит, да и переживать не за что.

Банжамин поспешно закрылась веером, чтобы скрыть вытянувшееся лицо. Абелия сохранила на своем беспристрастное выражение, но в мыслях похлопала Марчии. Как тонко она напомнила о том инциденте с изменой! Да еще этим милым дружелюбным тоном.

– А как прошла ваша поездка? Как здоровье дядюшки? – постаралась не остаться в долгу минья Валери Еугенла. Но и так не покидающий лицо из-за жары румянец стал отчетливее.

– О, к счастью, Боги были милостивы и болезнь отступила, – ответила минья с невероятным облегчением в голосе, будто бы и вовсе не рассчитывала, что старик отдаст душу Майру, а жизнь Смерти. – А само путешествие было весьма примечательным. Я встретила преинтереснейшего юношу. Столь безумно влюбленного, сколь и в любви неискушенного. Воистину, такие истории только в полуписных романах и читать!

Абелия питала слабость к любовным романам и была в корне не согласна с Марчией: ведь многие вполне достойные произведения специально перепечатывались вместо ручной переписи для более широкого распространения и хоть какого-то приобщения низших сословий к культуре. И то, что эти книги теперь были напечатаны полуписью, а не написаны полнописью, ни в коем разе не уменьшало достоинства их содержания! Несмотря на всколыхнувший ее жар, Абелия лишь издала тихий смешок, прикрыв ротик веером, как и другие дамы. На балу не место склокам, а вот интересным романтическим рассказам – вполне.

Минья Марчия охотно поделилась с присутствующими дамами историей молодого человека по имени Гаспар, которого она встретила на пустынной дороге. Как звали отца юноши, женщина не запомнила, но знала, что тот был членом младшей торговой гильдии. Молодой человек сбежал из дома вслед за своей возлюбленной, которую родители увезли в другой город. Однако, добравшись туда дорогой полной злоключений, он обнаружил, что клявшаяся в вечной любви и обещавшая его ждать девушка не сдержала своих слов, тут же завладев вниманием не одного, а сразу нескольких кавалеров, коим она совершенно не отказывала в ухаживаниях. С тяжелым сердцем Гаспар не рискнул возвращаться домой, боясь показаться родителям: он пошел записываться в гарнизон Хуадад-Сьюрэс, так как там точно нашлось бы место для добровольца, а город находился достаточно далеко и от родных, и от предательницы. Он был так пылок и упрям, что женщине ничего не оставалось, как разрешить юноше присоединиться к ее эскорту. Она понадеялась в пути убедить его, что лучшим вариантом будет кинуться в ноги матери и отцу, которые наверняка места себе не находили после исчезновения единственного сына.

– Он был очень мил и смышлен. Оказался удивительно приятным собеседником, хотя не особо образованным. В нем присутствовало то природное благородство, которое так редко можно найти у уроженцев юга! К примеру, мальчик очень неплохо говорил. Из уст моего дорогого дядюшки, человека с впечатляющей родословной, этот омерзительный южный акцент резал слух намного сильнее. Компания этого юноши действительно принесла мне много удовольствия. Но, к сожалению, – Марчия вздохнула, – единым наш путь не продержался и декады: юный Гаспар все же решил воротиться домой. Видимо, я оказалась излишне… убедительна.

И хотя минья ни голосом, ни лицом не выдала своего самодовольства, она смогла передать его тем непостижимым мастерством, которое благородные женщины оттачивают годами. Слушательницы стали переглядываться, а потом кое-кто смущенно захихикал. Через несколько секунд рассмеялся весь их уютный кружок.

«Старая прохвостка! – покачала головой Абелия в такт пока еще беззлобным мыслям. – Тебе, без сомнения, удалось поселить смущающие душу чувства в и без того истерзанном сердце мальчика. Вот он и поспешил сбежать, лукавя самому себе, что все его помыслы по-прежнему заняты лишь его возлюбленной. Ты талантливая обольстительница, Марчия, и сама это знаешь. Твой покойный супруг, да подарят Боги Раинэру мало лет в Реке Раскаяния, так и не смог уличить тебя в прелюбодеянии и в конце концов ревность свела его в могилу. Почему же ты теперь играешь с Пруссо, когда можешь заполучить любой более ценный приз?»

– Очень симпатичный мальчик этот Гаспар, – подвела итог рассказчица, когда смех утих. – Надеюсь, с ним все будет хорошо.

9

Поправляя свой новенький камзол, разумеется зеленый – под цвет этого прекрасного перстня с изумрудом, с которым он теперь не расставался ни на мгновение, – Тьер прошел через ворота одного из богатых домов в Центральном квадрате Хуадад-Сьюрэс. Глаза молодого человека тут же забегали по мрамору, розам, фонтану, колоннам и прочим предметам роскоши, которые закрывались забором и живой изгородью от любопытных взоров с улицы. Тьеру не приходилось видеть загородных резиденций знати и уж тем более чьих-то родовых усадеб или замков, поэтому сын писчего и кухарки даже не мог вообразить, насколько городские дома аристократов скромны.

Справившись с первым потрясением и практически физическим спазмом зависти и закрыв рот, молодой человек с деланой уверенностью направился к главному входу. Конечно, имеющаяся у него информация могла дождаться встречи в привычном месте, но нос, теперь имеющий внушительную горбинку, бесящий изгиб влево и донимающий своего хозяина заложенностью и болью, как бы намекал, что проявить излишнюю ответственность после полученного в купальне наказания будет неплохо.

Молодой человек засомневался в своей идее, когда, обойдя фонтан, увидел двух слуг, держащих черного жеребца. Может, Тьер и не отличал желтоглазых, но это животное по кличке то ли Ром, то ли Кхром или Рорм принадлежало маланийцу, с которым Паук часто вел дела. То, что идея была однозначно плохой, сын писчего понял, когда вошел в кабинет и увидел скривившееся при его появлении лицо главаря.

На столе перед Пауком красовалась какая-то старая вытянутая безвкусная ваза, не очень аккуратно сделанная, покрытая окисью и странными письменами. Вокруг нее было рассыпано много крупных золотых монет, вновь вызвавших внутренний спазм у вошедшего. Рядом с мином, опираясь спиной о стену, стоял маланиец, кинувший на молодого человека равнодушный взгляд. А в одном из нескольких кресел сидел Кэол. Тьер вдруг поймал себя на мысли, что никогда не видел Оторву полностью одетым, так как они пересекались только в купальне. Черный с золотом камзол, светло-персиковая рубашка с аккуратными и удивительно чистыми кружевами на манжетах, брошь с крупным обсидианом, поддерживающая платок. Свой новый наряд, да весь облик в целом, – а он принаряжался перед походом в Центральный квадрат – вдруг показался Тьеру крайне нелепым и дешевым.

С удивлением, которому суждено было продержаться не дольше пары секунд, вошедший заметил, как кудрявый красавчик вжался в кресло. А затем слуга захлопнул тяжелые створки двойных дверей снаружи.

– Вы совсем ума лишились?! – заорал Паук. – Это вам что – проходной двор?! У нас есть место. Есть весты, посыльные, беспризорники на худой конец. Какого хрена вы припираетесь ко мне домой?! Это что, сука, такое неотложное дело?! Если бы я хотел, чтобы всякий сброд перся ко мне в дом, я бы строил Акхарову купальню? Ты, вообще, знаешь, кто живет рядом? И что они будут говорить потом?

– Ну, мы не выглядим как сброд, – пискнул было Тьер, но мин ударил кулаком по столу. Звякнули монеты.

– Если свинью нарядить в платье, она останется свиньей, – холодно сказал он почти шепотом.

– Акхар. – Молодой мужчина в зеленом камзоле вдавился спиной в закрытую дверь, будто надеясь провалиться сквозь нее. – Паук, я…

– Не смей обращаться ко мне так в этом доме, – еще тише сказал мужчина, прозванный Пауком.

– Ты велел сразу тебе сообщить, как только я узнаю что-нибудь дельное у чернильников! – голосом полным отчаяния завопил Тьер.

Воцарилась звенящая тишина.

– Сядь. – Паук кивнул на кресло и начал пересчитывать монеты, чем, видимо, занимался, пока его не прервал нежданный и неугодный гость. Не поднимая головы, обратился уже к Кэолу: – Продолжай.

– Я уже все сказал. Это третья девочка со Дня Лета. Так не годится. Если ты не хочешь, чтобы мы ему отказывали, сделай что-нибудь.

– Да. Вопрос щекотливый, – заметил хозяин дома совсем не тем голосом, которым только что орал на вошедшего. – А что я могу? Мелкий Евсо, конечно, тот еще кусок говна… Но ссориться с настолько важным хреном из-за пары избитых шлюх?

К ужасу Тьера, чье сердце все еще галопировало, отзываясь стуком в ушах, Оторва вскочил:

– Значит, ты поссоришься с Матушкой Дайон. Наши девочки не отказывают твоим людям и не обчищают их, да и платим мы исправно, как раз для таких вот ситуаций. Мы понимаем, что не можем просто захлопнуть дверь перед любимым внуком дэмина, но либо ты дашь добро и пара ребят научат его вежливости, либо просто, мать его, поговори с ним. Уладь, как вы, титулованные, это умеете.

Нервно теребя декоративную пуговицу на камзоле, Тьер подумал, что никогда не смог бы так холодно выступать перед с самим Пауком.

– Мне нравится, как ты говоришь, Кэол. – Мин поднял глаза на Оторву. Его голос звучал страшно. – Я прямо слышу угрозу. Что ты едва сдерживаешься, чтобы не сказать «иначе мы». Вот только угрожать вам мне нечем.

Представитель хозяйки борделя молча сел в кресло, уставившись на свои колени, обтянутые персиковыми кюлотами. Вновь повисла тишина, прерываемая только позвякиванием перекладываемых монет. Отсчитав нужное количество, Паук начал сгребать их в кошель.

– Я подумаю, что можно сделать.

– Спасибо. – Кэол встал и поклонился. Но после того, как сделал пару шагов к двери, мин его окликнул:

– Я не говорил, что ты свободен.

Красавчик вернулся на место, а Паук обратился к Тьеру:

– И что ты узнал такого дельного?

– Стервятник, когда пел порядководам, разве что мать родную не заложил, но ни словом не обмолвился о двух ребятах, – быстро начал молодой человек, с отвращением отмечая собственную гнусавость. – Кое-кто из скупщиков упоминал о них, чуть больше сказали другие Крылатые, но сам Стервятник – ни звука. Совсем недавно, когда нарисовалась довольно четкая картинка, даже на прямой вопрос сказал, что не знает таких. Говорит, может кто-то работал от его имени, чтоб получить большее доверие.

– Надо же. У человека есть личные привязанности. – Паук неприятно улыбнулся. – И что?

– Этих двоих еще не нашли, – выпалил сын писчего.

Тьеру показалось, что у него, словно у вальхи, появились за спиной крылья, так как его шеф откинулся в кресле и кивнул уже с дружелюбной улыбкой:

– Что ж, это и правда дельная новость. Ты разнюхал, о ком идет речь?

– Еремия Лортэций. Дрозд. Двадцать два года. Специализируется на аферах в гостиницах и трактирах, а также на проникновении в резиденции, пока в них нет хозяев. Беспризорник, выросший в Стэржеме. В целом весьма известная личность на юге. На груди есть непонятная татуировка на манер этих. – Он стукнул пальцем сбоку от глаза, а потом, сообразив, кинул испуганный взгляд на неподвижного маланийца. Тому вроде происходящее было побоку, и Тьер продолжил: – Рыжий, что мак.

– Видать, из тех семей, что купились льготами для переселенцев в новые провинции, – задумчиво сказал Паук, скорее сам себе. – А второй?

– Всегда работал с Дроздом, с другими Крылатыми не общался. Облапошенные называют его разными именами. Прозвище Стенолаз почему-то.

– Потому что хорош в залезании в окна? – хмыкнул Кэол. Мрачный вид красавчика радовал человека в зеленом, вкушавшего благодушие шефа.

– Это да. Но у Крылатых птичьи прозвища, – парировал он, заметно расслабившись. – Кроме Нетопыря, да подарят ему Боги мало лет в Реке Раскаяния.

– Стенолаз тоже птица, Тьер. – Паук мягко улыбнулся.

– Ого! Вот те раз! – Молодой человек рассмеялся. – Ну да неважно. Значит, Стенолаз совсем малой. Лет пятнадцать-шестнадцать. Работать стал год-два назад и всегда с Еремией. Типичный южанин и по речи, и по внешности. Написано, что часто ходит в красном кафтане. Под вопросом, что на щеке шрам. Видимо, совсем мелкая отметина, вроде как кто-то его замечал, а кто-то нет.

– Прекрасно. – Паук осклабился. – Я уже позаботился о том, чтобы язык Стервятника не помог ни ему, ни другим горластым ублюдкам избежать палача. Будет всем хорошим уроком. Но ведь знаний не бывает мало, так? Было бы неплохо успеть прислать Стервятнику головы этих двух явно дорогих ему ребят, пока он не потерял свою собственную.

Молодой человек в зеленом подобострастно рассмеялся чужой игре слов.

– Доведи до всех, – приказал мин. – Награда за Дрозда и Стенолаза будет весомой. Только если по ошибке или, не приведи Боги, нарочно мне притащат неправильную голову, я буду очень разочарован. Я нахожу важным, чтобы ты подчеркивал эту очевидную мысль. Несмотря на общий накал ситуации и количество нарисовавшихся у нас южан, прощальный подарок Стервятнику не должен привести к бессмысленному кровопролитию. И, – хозяин дома выдержал паузу, – ты проделал хорошую работу, Тьер.

Молодой человек встал и поклонился, очень довольный собой. Он все еще не понимал, почему Кэол так мрачен, ведь его просьба тоже была воспринята довольно благосклонно. Не желая повторять ошибку Оторвы, Тьер снова устроился в кресле, а Паук тем временем переключил свое внимание на маланийца.

– Значит, до следующей Эпохи, Диро. Надеюсь, тебя никто не убьет, – сказал мин, передавая наемнику вздутый кошель.

– Ты увидел, что я переплатил тебе? – вдруг спросил Паук маланийца. Мягко и со странной улыбкой. Тот в ответ усмехнулся искривленным ртом. Тьеру хватало мозгов и чувства самосохранения, чтобы не разглядывать лицо дикаря. Но и слепым, чтобы не замечать огромного ожога, он не был. Омерзительно. Хотя этих ублюдков нанимают не за внешность. – Не убивая. Без серьезных увечий. Но так, как, я знаю, ты хорошо умеешь. Сопроводи моих дорогих гостей до какого-нибудь тихого местечка и научи их больше никогда не приходить ко мне домой.

Сказ о сотворении Мира. Отрывок второй

«Независимо от порядка рождения или веса дарующей силу божественной сущности, мудростью выдающейся, многократно превышающей разум любого из когда-либо живших смертных, обладал каждый из Великих. И вскоре даже игривый Ватэро и мечтательная Эмилианна, уступающие остальным Всесильным на поприще рассудительности, разгадали приметы плана Времени. <…> Чего бы ни возжелали Боги, чего бы ни выдумали – все могли сотворить, используя первоначальные неделимые субстанции из своей божественной сущности. Могли изменять и преобразовывать уже созданное, но вернуть в себя извлеченную первородную материю им было неподвластно. <…>

Печаль поселилась в каждом дворце, так как не знавшим лишений и ограничений Богам отныне приходилось задумываться и сомневаться в том, стоила ли очередная прихоть потраченной силы. <…> Ценили Всесильные свои тела и сознания, не хотели вновь разобщенными шестью первоосновами сплетаться в бесконечности и боялись, что ничего им не остается, кроме как ждать конца своего. Растерянные, познавшие страх и тревогу, обращались они к Куперусу, но тот лишь молчал в глубинных раздумьях. Столетиями длилось его молчание, пока однажды не обратилась к нему верная жена. «Быть может, – спросила Куни-Мэй, – ежели оставить после себя что-либо значительное, то мы не растворимся в пустоте безвозвратно?» <…> Обрадовался Куперус и созвал Богов. Объявил он, что хочет создать такой дворец, который переживет их всех и сможет существовать после них. Поняли Старшие и Средние Боги задумку Куперуса и верной супруги его, согласно кивали они прекрасными головами. Младшие выказывали готовность посвятить себя в вечности новому занятию. Ибо, хоть и боялись они беспощадной мощи Времени, не могли долго предаваться печалям.

Много у Богов сил ушло на то, чтобы сделать огромное плато, вырастить горы, наполнить озера и реки. <…> И каждый находил себе занятие, каждый исполнял свои желания, но в едином порыве ткали они самый большой из своих дворцов. <…> Назвали они его Мир. <…>

Холоден и темен был Мир. И тогда Боги создали Луну и Солнце. Закружились светила в вечном танце вокруг Мирового Плато, и откликнулось величайшее творение Богов на сие кружение: в такт Луне задвигались воды, потянулись к Солнцу растения <…> Тепло и светло стало в Мире. <…> Поглядел Ватэро на огромный огненный шар, плывущий над Плато, и расплакался, сказав, что никогда не видел ничего прекраснее. <…>

Воистину огромен был Мир, созданный Великими, <…> уже в зачине своем некоей прелестью подкупающий, но пока далеко не совершенный. <…> Дабы воплотить поскорее замысел божественный, создал Куперус шестерых помощников, схожих по образу с Великими, но единых с Миром и чуждых бескрайним просторам бесконечности. И нарек он их Стихиями. Дивной красоты получились существа, но холодны они были и бездыханны, даже когда Боги опустили их в Мир под теплый солнечный свет в объятия ласковых дуновений воздуха, что скользил меж монументальной твердыней Плато и едва ощутимой завесой Небесного Свода. Испросил тогда Первый Великий разрешения у жены своей, Куни-Мэй, и взял одно из девяти ядер ее, в коих сплетение шести первоначальных субстанций запечатано было, <…> и разделил он освобожденную божественную сущность на шесть частей равных, и каждую из них нарек Душою. <…> В каждого Стихию погрузил он Душу <…>, и открыли глаза создания, и поднялись на длинные крепкие ноги, и низко поклонились Великим, спросив, чем они могут услужить. Ответили Боги, что хотят построить Мир и нужна им в этом помощь. И сказали Стихии, что ничто не доставит им большую радость, чем исполнить волю своих создателей, но, имея дар речи и великий разум, не обладают они силами, которые могли бы влиять на первородные материи.

Вышла тогда вперед Куни-Мэй, старшая женщина среди Богов, хозяйка и мать, дотронулась до низа живота одного из Стихий и наполнила его силой дерева, силой плодородия, силой слышать речь растений и помогать им развиваться и расцветать. Нарекла она его Веги. <…> Подхватили Богиню внуки ее, ибо почти не осталось в ней силы, окромя запертой. <…> Вышел по примеру супруги своей Куперус, Старший из Великих, создатель всего сущего, дотронулся до спины другого из Стихий и наполнил его силой земли, силой песка и дерна, монолитности и нерушимости, силой, объединяющей в Мире все материи меж собою. И назвал его Гридо. <…> Выскочил вдруг шутливый Ватэро, искусный творец, хоть и принадлежал к младшим Богам. Переполняла его божественную сущность одна из первоначальных субстанций – легко он мог этой материей поделиться. Дотронулся Ватэро до шеи Стихии, наполняя его силой воздуха, силой распространения, силой перемен и круговоротов. И нарек его Аро. <…> Сделал шаг вперед могучий Кет-Оциль, и Мировое Плато дрогнуло от поступи его. Наполнил Стихию он силой металла, прикоснувшись ко лбу высокому <…>. Назван тот был Нэки. <…> Взялись за руки Джулиус и Гадэния с еще одним Стихией. Вместе двое Великих медленно и плавно наполняли его силой воды, деликатной и вездесущей, животворящей и не прощающей, <…> Акве стало имя его. <…> Наложил руку Брутан на грудь последнего из Стихий. Силу огня дал ему, великую силу разрушения и перерождения. Имя дал ему Фиро.

<…> Вместе украшали Мир Стихии. <…> На возведенных Богами горных грядах рисовал Гридо тянущиеся к небу пики и живописные перевалы; пронизывал металлом каменистую структуру Нэки, раскрашивая хребты в разные цвета и меняя их поверхности; зеленым одеялом растительности окутывал склоны Веги; <…> к подножью от ближайшего озера проводил реку Акве. <…> Веками наблюдали Всесильные за работой Стихий, изредка высказывая желания или потворствуя смиренным просьбам. <…>

Удивительный Мир построили Стихии. Завороженные его красотой и покоренные единством всего многообразия гуляли по нему Боги и не могли нарадоваться. <…> Чудным и новым стало для Великих то, что не зависел от них более Мир, живя по своим порядкам, пусть и писанным самими Всесильными. <…> Привыкшие по любой прихоти творить все, что им заблагорассудится, Боги явственно ощутили отличие Мира от прочих своих дворцов. Ибо после любого действа стремился Мир вернуться к былой форме, где все гармонично дополняло друг друга, пребывая в равновесии.

Не переставая восхищались Боги Миром, но задались вопросом, для кого же возведен он? <…> И решено было поселить на Мировом Плато самых разных созданий. <…> Дал Богам Куперус волю самим выбирать размер ли, цвет иль особенности создаваемых тварей. <…> Но принял Старший из Богов и законы: всех видов существ по двое должно быть, ибо нет ничего в мире крепче супружеской связи <…>. Страшных созданий быть не должно в столь красивом Мире.

По-разному творили Боги: одни – прихоти свои исполняя <…>, другие – вдохновляясь особенностями рельефа и областей Мира <…>, третьи – чувствуя порывы наполнявших их сил. <…> И каждый радость получил неимоверную. <…> И создали Всесильные зверей и птиц, ящериц и змей, рыб и жуков, улиток и червей. И каждое создание прекрасно по-своему было, и для каждого определили Боги его место на Мировом Плато.

Второе из ядер своих отдала Старшая из Богинь, дабы Душою наделить каждое создание. Однако на столь много частей разделилась божественная сущность Куни-Мэй, что не получили мирские твари присущих Великим знаний, морали, разума и речи. Но от этого лишь милее Богам стали».

Глава 3 В паутине

1

Судья Сишель был зол. Можно даже сказать, был в ярости. Каждому из подчиненных он припоминал когда-либо совершенные ошибки; в чувствах отзывался об уровне преступности всей Берии, несмотря на то что следователи Хуадад-Сьюрэс очевидно не имели отношения к беззаконию, творящемуся в других городах; и повторял слова «лазурь» и «паук» с такой частотой, словно был девицей, делающей заговор в Чаровничью ночь. А после того, как один молодой, совсем недавно получивший звание паренек начал было оправдываться, воспользовавшись паузой, необходимой Сишелю для перевода дыхания, начался катаклизм, который мог бы сравниться лишь с пробуждением Брутана.

Самые юные и неопытные из подчиненных судьи делились на тех, кто бледностью напоминали мертвяков и тихо сползали под стол, и тех, кто полыхали лицами так, что на них можно было готовить. Эти с трудом удерживали язык за зубами, чтобы не начать защищать оскорбленное достоинство. Ни бледные, ни пунцовые понятия не имели, в чем провинились.

Те следователи, кто уже был научен не одной бурей начальства, старались сохранить виноватые выражения на лицах и из потока брани выделять информацию по делу. А дело заключалось в том, что, с тех пор как в начале лета взяли верхушку Крылатых, покоя не было никому. Несмотря на то что домушники были явно не самой большой занозой в заднице Берии, за облавой последовала огромная активность: начали хватать за рукава скупщиков краденого, фальшивоклейменщиков, стали пытаться выходить на всех, кто связан с этой бандой, не говоря уже о самих ворах, которые разбежались кто куда.

Крылатые промышляли значительно южнее Хуадад-Сьюрэс, но мероприятие имело государственный размах, что означало не только включение в облаву всех провинций, но и кучи бумаг, которые приходилось изучать и заполнять, проверять написанное, исправлять и еще раз исправлять, так как копии шли в архивы Центрального Суда. Равнодушное и посредственное отношение большинства его людей к бумажной волоките и было тем ударом грома, после которого закрутилась вся буря судейского гнева.

Самые же опытные следователи имели выражения лиц каменные, но у некоторых то и дело проскакивала усмешка в глазах. Благо судья в их сторону не смотрел. Вот они-то подмечали детали, указывающие на то, за что им доставалось на самом деле. Не зря же почти все они носили звания старших следователей.

Ругались на них потому, что судья сломал самые удобные очки, а те, которые были на нем сейчас, то и дело соскальзывали на кончик носа. Гневались из-за того, что к их начальству незадолго до собрания приходила кузина, славящаяся умением насиловать мозг с отнюдь не девичьей нежностью. А еще раньше, прямо с утра, Сишель в очередной раз поругался с Норри – начальником городской стражи, – который, несмотря на внешние хрупкость и миролюбие, и глазом не моргнул бы, если бы на него кинулась островная псина, а гнев судьи и подавно не произвел на него ни малейшего впечатления.

Это было не первое и, скорее всего, не последнее столкновение двух высоких чинов, связанное с ведущимися облавами. Ведь работающая с описаниями городская стража, которая состояла большей частью из людей не самых сообразительных, нередко приводила на допрос ни в чем не повинных. И когда это происходило с кем-то важным или с родственником друга кого-нибудь важного, Сишелю неизбежно приходилось не только лебезить и извиняться, получая прощение у оскорбленной знати, но и предпринимать попытки убедить Норри как-то вразумить своих людей. Все это, очевидно, не способствовало доброму расположению духа судьи.

Но никто из следователей не мог знать, что все отмеченное ими хоть и имело место, но не являлось главной причиной расправы над ними. Доставалось служителям закона в первую очередь из-за того, что мин Летан-акве все еще не вернулся в город, а судье очень нужно было невзначай спросить у стия совета о некоем прибыльном деле. В слабой надежде, что мин Летан-акве остановился в усадьбе господина Ганжо-дэо, не добравшись до Хуадад-Сьюрэс, Сишель даже принял приглашение на бал дэмина в честь Дня Лета, хотя посещение гнезд богатого высокомерия неизменно наводило на него тоску. Девять дней уже прошло, а судья все еще вспоминал День Лета с содроганием. И все зря! Он уже смирился с тем, что ему предстоит откровенно кланяться в ноги мину и спрашивать его мнение, как только тот объявится. Это, во-первых, было унизительно, а во-вторых, обязывало на ответные услуги. Но срок принятия решения поджимал, и Сишель стал искренне опасаться того, что просто не успеет посовещаться с если не умнейшим, то самым дальновидным господином в Хуадад-Сьюрэс.

– Довольно! Все всё поняли?

Никто не ответил. Молодые следователи, по-видимому, на некоторое время потеряли возможность говорить, а представители старшего поколения, вынеся для себя что-то важное из шквала эмоций, ушли каждый в свои мысли еще где-то между «на что вам городовой жалование выделяет» и «какое у людей из-за вас представление о власти, дикари ублюдочные».

– Значит, нет вопросов, – протянул судья, и глаза на раскрасневшемся от крика лице недобро прищурились. Но буря уже стихла. – Пошли все вон!

Заскрипели отодвигаемые стулья, и мужчины едва ли не бегом кинулись к выходу.

– Кроме тебя, Бенэрикт. Ты мне еще нужен.

Названный старший следователь, уже мысленно обсуждающий, виновата ли в непосредственной замене очков кузина, понуро вернулся на свое место. Кто-то, уходя, хлопнул его по плечу.

Когда дверь закрылась, судья заговорил абсолютно спокойным голосом:

– Над чем ты сейчас работаешь?

– Фальшивомонетчик, – ответил Бенэрикт, мысленно удостоверившись, что сдавал отчет на той декаде. Видимо, Сишель полностью отдавался делу Крылатых, набирающему обороты с появлением все новых языков. – Кто-то не просто спускает фальшивки на рынок, но и продает их дуракам за треть номинала. Мы поймали одного, кто приобрел их и пытался сбагрить, но он клянется, что получил их при продаже товара. Металлик говорит, что мужик врет, да это и без него ясно. Я кинул неудачника в камеру, попросил братьев его чуть-чуть припугнуть, показать инструменты, но не больше. Думаю, уже завтра дело сдвинется. А монетки хороши, не похоже на кузнечное дело. Глядишь, и какой-нибудь стий умелый нарисуется.

Судья резко прервал его:

– Ты имел в виду человека, обладающего силой. Среди стиев нет опустившихся до такой степени. О, Великий Куперус! Об этом я и говорил, что облик вы создаете нам омерзительный. Иногда мне кажется, что вы немногим лучше ослов Норри. В мою молодость за такую оговорку в колодки сажали!

И вот, пережив одну из самых больших бурь без потерь, Бенэрикт почувствовал, как кровь приливает к лицу. Это было так же обидно, как ни разу не поскользнуться и не упасть за всю зиму и тут, буквально в последний холодный день, уже в начале весны, растянуться так, чтоб звезды из глаз посыпались.

– Простите, любезный Сишель Леровки. – Следователь виновато опустил голову.

Чистокровных стиев – прямых потомков первозданных Стихий – осталось настолько мало, что даже в Академию уже несколько сотен лет принимались наполненные силой люди. Все прошедшие обучение получали соответствующую приставку к имени и звание стия. Но Бенэрикт, как и очень многие, не понимал, почему нельзя называть сильного человека стием, ведь то, что он неблагородных кровей и не может платить за обучение в Академии, не мешает ему управляться с первородными материями. Не говоря уже о том, что «стий» короче, чем «заклинатель» и уж тем более «человек, обладающий силой». Эти две вещи делали слово «стий» часто употребляемым, что раздражало только истинных и названных стиев да зануд вроде Сишеля.

– Передай свое дело кому-нибудь, – приказал судья. – Например, Бурке. Ему не помешает хоть одно закрытое дело за последние два месяца. Если бы не его отец, он бы давно искал себе другое занятие.

– Но я же уже почти…

– Я тебе что, предложение делаю?! Я приказываю. Фальшивомонетчики вообще не твой профиль. Как получилось, что ты работаешь над этим? Не отвечай. У меня для тебя дело о пропаже человека. Не самый успешный торгаш средней руки. Если верить его свекрови, пьянь и игрок, якшающийся с самыми низами общества и регулярно ночующий в канавах.

«Так в какой-то из этих канав он и захлебнулся после дождя, чего искать-то?» – подумал Бенэрикт, но тут в голове что-то щелкнуло, и картинка собралась еще до того, как судья негромко продолжил.

– Это муж моей двоюродной племянницы. И я не уверен, что моя дорогая сестрица правильно его характеризует. В любом случае, – он поглядел на Бенэрикта снизу вверх, – низы общества – это твой профиль. Иди прямо сейчас, писчего не бери. Квадрат Ревода. Пятый дом по улице. И я надеюсь, ты прекрасно понимаешь, что я жду от тебя результата. Любого, но как можно быстрее.

«Мне плевать, живым ты отыщешь моего родственничка или мертвым, но пока ты его не найдешь, эта сука мне жизни не даст, а я думаю, никому бы этого не хотелось», – прочитал на лице судьи Бенэрикт, прежде чем с поклоном удалиться.

2

Не успел следователь передать узду служебной лошади в руки слуге, как на крыльцо вышла мать хозяйки дома, кузина судьи Сишеля, минья Ланна Ришэлла. Ее внешность ни капли не помогала ей скрывать, что живет она на свете уже пятый десяток лет. Остатки былой красоты, возможно, придавали бы ей определенный шарм, но в данный момент они были скрыты высокомерно-сердитым выражением, с которым женщина встретила слугу закона. Предчувствуя непогоду, очевидно черту семейную, Бенэрикт поприветствовал минью несколько неуклюжим реверансом. В принципе, как человек невысокого происхождения, он мог бы ограничиться низким поклоном, но еще во время учебы ему втемяшилось в голову, что «благородные» жесты всегда выгодно отличают следователя от стражника.

– Ах, любезный следователь! – Ланна «забыла» ответить на приветствие, приложив тыльную сторону ладони ко лбу и прижавшись спиной к дверному косяку. – Неужели я чем-то успела вас обидеть? Или, упаси Боги, вас оскорбила моя непутевая дочь?

– Ни в коем разе, госпожа. – Бенэрикт растерялся. Все метеорологические признаки судебного гнева он знал назубок. Минья была для него новым погодным явлением.

– Тогда неужели вы решили отыграться на несчастной семье из-за каких-то обид на моего брата?

– Боюсь, что не понимаю вас, госпожа Ланна-мио.

– Ах! – Женщина казалась готовой упасть в обморок, но, успев оценить, что Бенэрикт не спешит кидаться через ступени и подхватывать ее, просто резко развернулась. – Следуйте за мной!

Оказавшись внутри большого дома на одной из самых дорогих улиц города, следователь тут же отметил крайне скромное убранство. Минья вела его сквозь полупустые залы и, не оборачиваясь, продолжала свои причитания:

– В таком случае я не понимаю причин вашего поступка. Неужели лучший старший следователь, рекомендованный моим дорогим братом, настолько скудоумен, что не догадался войти со двора, а зашел прямиком с центральной улицы? Вам только не хватало размахивать руками и кричать: «Смотрите, дорогие соседи! У этой семьи горе!» Помилуйте, вы что же, действительно не подумали, как моей несчастной дочери будет тяжело под их любопытными взглядами, как она сломается под напором острых, бесстыдных языков? Или вам все равно?

«Ох, не о дочери ты беспокоишься». Бенэрикт едва заметно скривил губы полному шпилек затылку и ничего не ответил. В дороге он уже успел обмозговать несколько вариантов случившегося исчезновения, а сейчас добавил к некоторым из них существенные штрихи.

Судья мином не являлся, а наследниками минэрий в Берии могут быть только мужчины, соответственно госпожа Ланна удостоилась титула благодаря бракосочетанию с мином Ришэлем. От покойной жены Ришэль уже имеет наследника двадцати семи лет. Следователь не помнил его имени, но три года назад вызволял молодого человека из ямы по поручению судьи, куда молодой человек попал за пьяный дебош.

Имея от мина лишь дочь и, скорее всего, не ладя с пасынком, Ланна надеялась сохранить привилегии, успешно выдав дитя замуж. Но сердце девушки тронул «торгаш средней руки», и, к ужасу миньи, супруг спокойно благословил этот союз. Возможно, поддавшись влиянию сына, который не был намерен делить свои земли с потенциально титулованным племянником. Более того, Ришэль, скорее всего, и подарил новобрачным этот дом, игнорируя тот факт, что им явно не по средствам его содержать.

В итоге минье оставалось только подлизываться к пасынку и надеяться не пережить супруга. Но овдовевшая дочь могла бы вновь выйти замуж более удачно, что было бы на руку матери. Могла ли Ланна все подстроить?

Остановившись у закрытой двери, минья повернулась к Бенэрикту:

– Ах! Прошу меня простить. Я наговорила много лишнего, ведь сердце разрывается от боли, и самообладание меня подводит. Боги миловали, не приходилось раньше обращаться к слугам закона. Теперь буду знать, что мои представления о благородных господах, оберегающих порядок и жизни простых горожан, были ошибочны. Ведь если подумать, то жестокосердие и отсутствие чуткости – необходимые черты в вашей работе?

Не придумав ничего лучше, как посоветовать минье заткнуть рот хреном Акхара, Бенэрикт вновь предпочел промолчать. Не дождавшись ответа, титулованная особа толкнула дверь, за которой в зале столь же скромном, как и остальной дом, но имеющим хотя бы некоторое убранство, сидела, потупив глаза, молодая женщина. Увидев вошедших, она вскочила с софы.

Дочь Ланны была совершенно серой и тусклой: возможно, так на нее влияло горе. Лишь на мгновение она оторвала глаза от пола, и мужчина успел заметить красивую глубокую синеву, подобную бескрайнему ночному небу или двум сапфирам. Однако эта красота тонула в слезах. В руках без перчаток она мяла платок.

Бенэрикт поклонился, женщина ответила книксеном и жестом предложила ему присесть. Дождавшись, пока две дамы сами усядутся на софу, мужчина сел в кресло напротив. Не успел он открыть рот, как минья вновь взяла руководство на себя.

– Ах, дорогая дочь, – заговорила Ланна сахарным голосом, приобняв свое дитя. Бенэрикт увидел, как молодая женщина задрожала. – Боги послали нам лучшего следователя Хуадад-Сьюрэс. Его профессионализм, я надеюсь, прямо противоположен его разговорчивости, ведь он даже не представился.

– Бенэрикт Тьер. – Мужчина попытался улыбнуться жене пропавшего торговца, но не сомневался, что улыбка получилась вымученной. До того, как перед ним предстало это замученное создание, Ланна вызывала у него лишь раздражение. Теперь в нем начала закипать злость.

Женщина с красивыми синими глазами хотела что-то сказать, но мать перебила ее:

– Бенэрикт Тьер! Бенэрикт! Красивое у вас имя, любезный. Как у героя легенды, погибшего, пытаясь удержать расходящиеся земные плиты, чтобы семьи его города успели оказаться на одной стороне и не были бы потеряны друг для друга навеки. Вот он, пример высоких моральных принципов и истинной добродетели. Жаль, что теперь таких не бывает, верно, любезный следователь? Ах, но что это я? Вам наверняка известно имя моей дочери. Гаэлла Вильянли.

– Матушка! – Хозяйка дома отпрянула и, закрыв лицо платком, пустилась в рыдания.

– Ах! Что же я?! – Ланна снова обняла дочь. – Прости, дитя. Мочи нет смотреть, как ты убиваешься. Мысли путаются, а с ними и язык не слушается, а младшему сыну Брутана только дай немного слабости человеческой, чтобы все с ног на голову перевернуть.

Бенэрикт молча слушал, как фальшиво минья щебетала над своим чадом, находящимся на грани истерики. Руки невольно сжались в кулаки, но следователь никогда не бил женщин, даже задиристых вавстравиек. Он мог понять, почему Ланна отыгрывается на нем, но не понимал, зачем она мучает свою дочь. В то, что минья перековеркала окончание имени, назвав жену вдовой, случайно, он не верил ни капли.

– Я не займу у вас много времени, любезная. Но, если вам нужно прийти в себя, я зайду позже, – обратился он к Гаэлле, чувствуя к себе жуткое отвращение из-за того, насколько фраза прозвучала формально. И из-за того, что он не мог передать ей своего сочувствия ни в связи с пропажей супруга, ни в связи с тем, что она взращивалась этим бессердечным восьмым отпрыском Брутана.

Молодая женщина затрясла головой из стороны в сторону, не отнимая от лица платок, но затем резко вскочила и выбежала из комнаты.

– Мое несчастное дитя, – вздохнула минья. – Знал бы Вильян, как она убивается, это все равно не тронуло бы его сердца. Он не заслужил ее любви. Так или иначе, Сишель мне кое-что объяснил. Вот. – Она взяла сложенный лист бумаги, до этого лежавший рядом на столике, и протянула следователю. – Я подготовила всю информацию, которая может быть вам полезна. Вы же обучены грамоте, я надеюсь?

Бенэрикт молча развернул лист и ознакомился с адресами магазинов Вильяна, далеко за пределами центральных бульваров, двумя банками, с которыми он работал – не самыми надежными, именами нескольких лиц, бывших у него либо в партнерстве, либо в подчинении.

– Правильно ли я понимаю, что вы осмотрели его документацию, дабы облегчить мне работу? – холодно спросил Бенэрикт.

– Не стоит благодарности, любезный следователь. Я старалась присматривать за успехами моего зятя, помогать по возможности. Сердцу, конечно, не прикажешь, но в плане ведения дел я бы мечтала для своей дочери о ком-то более умелом. И я этого не скрываю. Вы взгляните на бумагу внимательнее, с какими проходимцами он работал. Такие сами прыгают на дно и всех за собой тянут. Представляете… – Она наклонилась к Бенэрикту и прошептала: – Его годовой заработок редко превышал восемьдесят золотых.

Ни одна мышца не дрогнула на лице старшего следователя, редко имеющего больше тридцати в год.

– У него были враги?

«Кроме вас», – добавил он про себя.

– Нет, Боги миловали. – В комнату вернулась раскрасневшаяся Гаэлла, прижимая к груди рамку-книжку не больше ладони. По голосу она едва сдерживала рыдания. – Близких друзей тоже не было, несколько приятелей…

– Собутыльников, – перебила минья Ланна.

– Матушка, прошу вас! Кроме работы он в основном проводил время со мной и Юфемин. Я сказала дочери, что он уехал по делам. – Силы и самообладание, которых едва хватило на несколько связных фраз, начали покидать ее, бездонные глаза вновь наполнились слезами. – Когда он не пришел четвертого дня ночевать, я не знала, что и думать.

– Четвертого? То есть его нет уже полдекады? – уточнил следователь. – Раньше случалось, что он пропадал на несколько дней?

Жена Вильяна отрицательно покачала головой.

– Тогда почему вы не обратились сразу?! – невольно повысил голос Бенэрикт.

Молодая женщина бросила быстрый взгляд на мать, но ничего не ответила. Она не дала следователю выплеснуть злость, захлестнувшую его в то мгновение.

– Вот! Возьмите! – Гаэлла буквально всунула ему в руки рамку. – Это нарисовали в первый год замужества, подарок от моего брата. Вильян почти не изменился, может немного возмужал.

Рамка оказалась довольно тяжелой: украшенное жемчугом серебро было внушающей толщины. Бенэрикт раскрыл ее. На маленьком искусном портрете двое, изображенных по грудь, прижимались друг к другу. Если бы не синие глаза, светящиеся в окружении блеклых тонов, он едва бы узнал жизнерадостную женщину на рисунке. Во внешности светло-русого курносого мужчины не было ничего примечательного, кроме глуповатого выражения лица, свойственного людям в те моменты, когда они не могут поверить в собственное счастье. На пустой стороне уголок бархатной подкладки несколько загнулся, под ним виднелся мелко-исписанный лист. Он поднял глаза от рамки и встретился с туманными от слез сапфирами. Женщина тут же опустила их.

– Знаете, любезный следователь, – Ланна встала, – вам стоит извлечь карточку, а рамку оставить. Не примите за оскорбление, но вещь дорогая, а работа у вас опасная, мало ли что…

– Нет! – вскричала Гаэлла, захлопнув серебренную книжку в ладонях Бенэрикта. – Без защиты карточка может испортиться, а я хочу… – Она тяжело хватала ртом воздух. – Я не переживу, если у меня ничего не останется.

Гаэлла начала оседать на пол без чувств, но мужчина подхватил ее и уложил на софу.

– Я прошу вас покинуть дом, любезный следователь. – Ланна склонилась над дочерью. – Сейчас мы больше ничем вам не поможем. Гильбо! – Она окликнула слугу, который ранее устроил лошадь Бенэрикта, а теперь ждал указаний в углу комнаты. – Проводи старшего следователя через задний двор, быть может его приезда никто не видел. Моей дочери и без того хватает душевных терзаний.

Гильбо сделал шаг по направлению к двери, но остановился, так как следователь не пошел за ним. Он испепелял взглядом минью. Та, размахивая веером перед лицом дочери, ответила на его взгляд невозмутимой улыбкой.

– Разумеется, если любезный старший следователь соизволит оставить женщин с их горем, а не решит разрывать их несчастные сердца вопросами, которые сочтет безотлагательными.

Когда Бенэрикту было десять, ему довелось видеть колодезного червя, выросшего, как тому водится, в заброшенном колодце. Он помнил эти покрытые прозрачной слизью коричневые кольца толщиной с бедро взрослого мужчины; помнил торчащие вверх и вниз из зауженной пасти зубы-иглы; помнил красные глаза, казавшиеся мертвыми еще до того, как червя разрубили на куски и он перестал извиваться; помнил невыносимый смрад и пар, поднимавшийся над обрубками. Сейчас ему подумалось, что он не встречал человека, который был бы так похож на колодезного червя, как нависшая над несчастной женщиной Ланна.

– Да будут Боги благосклонны к вам. – Он поклонился и последовал за явно нервничающим слугой.

Внутренний двор оказался обширным и пустынным, как и весь дом. Газон, по нынешней моде, был несколько запущен, а из декоративных растений была только живая изгородь, из которой то в одном, то в другом месте торчали неаккуратные ветки. Посередине между домом и открывающейся в проулок калиткой было разложено одеяло, на котором полным ходом шло чаепитие, устроенное девочкой лет пяти-шести для двух кукол, деревянного солдата и престарелой няни. Увидев мужчину, пожилая женщина и девочка вскочили и присели с поклоном, поддерживая юбки. Следователь, не останавливаясь, ответил кивком. Ему не терпелось покинуть дом и ознакомиться с тайным посланием убивающейся по мужу супруги.

Несмотря на правила приличия, диктующие, что девушке положено прятать глаза для подчеркивания собственной скромности, одной из главных женских добродетелей, девочка – Юфемин, если Бенэрикт правильно запомнил, – с любопытством разглядывала его. Она была симпатичной и милой, как все дети, и еще сложно было сказать, расцветет ли она в дорогую орхидею или ей будет свойственна скромная красота полевого цветка. Но глаза. Юфемин не просто унаследовала глубокую синеву глаз матери, но и имела огромный миндалевидный разрез глаз бабки, из-за чего глаза казались поистине бездонными.

Оставив будущую красавицу за спиной, следователь чувствовал некоторую неловкость за собственные мысли. Слуга открыл калитку и поклонился, пожелав Бенэрикту всех благ.

– Моя лошадь, – напомнил выдворяемый гость.

Лицо Гильбо передернулось, но он с собой справился. План дома был таковым, что слуга не мог провести кобылу через эту часть двора. А чтобы подвести ее сюда с улицы, ему все равно придется вести животное, имеющее служебное седло и номер, перед главным фасадом. Конечно, никто из «любопытных соседей» не станет вглядываться, какую лошадь ведет под узды слуга, но этого будет достаточно определенной даме, чтобы обвинить его в бесчувствии и формальном отношении к своим господам и своим обязанностям. И Гильбо, и Бенэрикт прекрасно понимали, что ловушка была поставлена безупречно.

Бросив на следователя полный отчаяния и мольбы взгляд, Гильбо попросил его подождать и поплелся в сторону дома. Бенэрикт ответил ему лишь молчаливым сочувствием. Поняв, что они остались с незнакомым мужчиной одни, няня предложила девочке войти в дом, но та отказалась. Тогда пожилая женщина строго велела малышке покинуть двор. На что Юфемин разразилась громкой и весьма разумной тирадой о том, почему она не может так поступить.

А дело было в том, что мин Сухоплюй пролил чай на платье миньи Ласточки и не собирался извиняться, утверждая, что она сама это сделала и клевещет на него, чтобы опорочить в глазах дочери Правителя дэминьи Гарсэлин, так как ревнует его к ней. Ласточка-мио действительно ревновала его к особе более знатной, но никаких подобных подлостей не делала, так как была женщиной высоких принципов, – в этом Юфемин была уверена, так же, как и в том, что это Сухоплюй облил ее чаем, пусть и ненароком, но ни за что не хотел признаваться в собственной неуклюжести при столь знатной гостье. Хотя о том, что у него все валится из рук, весь город знал. И как же девочка может уйти, оставив эту компанию до разрешения конфликта? Какая же она будет хозяйка после этого?

Речи Юфемин подняли настроение следователю, ему понравились как ее суждения, так и крайне забавное имя мина Сухоплюя, видимо названного так в честь вытянутых в трубочку губ довольно старой игрушки. Чем кончилось это неприятное происшествие на чаепитии, Бенэрикт не узнал, так как ему с улицы подвели лошадь.

Прозванная Снежной за светло-серую окраску кобыла сливалась цветом с лицом слуги. Не желая ограничиться только молчаливым сочувствием, следователь оставил в ладони Гильбо несколько монет, но тот был так подавлен, что даже не смог поблагодарить. Ведя Снежную под узды, следователь, проулками пройдя два квартала, достал рамку, дабы ознакомиться с тайным посланием несчастной Гаэллы.

Бумага явно писалась в спешке и отнюдь не в холодном рассудке, во многих местах чернила растеклись от слез. В подавляющей части послания в бессмысленно длинных речах, вроде «я понимаю, что связала свою судьбу с этим человеком помимо ее воли» или «гнев может застилать глаза даже самому добрейшему сердцу», женщина оправдывала мать и извинялась перед следователем за то, что она могла его обидеть.

Из того, что было сказано по делу, следователь вынес печальный факт: Вильян много играл. Карты, пари, Арена. Он никогда не проигрывался в пух, но бо́льшая часть его дохода оставалась в чужих карманах. Разумеется, для старой стервы все это были происки неудачных партнеров. По спутанным и многократно перечеркнутым словам Гаэллы Бенэрикт понял, что она винила в поведении мужа свою мать, так как считала, что Вильян видел в играх единственный способ быстрее разбогатеть и произвести на гадюку должное впечатление.

Но следователь работал не первый день. Он знал, что игрок – это склад человека, а повод нужен ему, лишь чтобы оправдываться, иначе он бы играл просто так. Возможно, минья и была в чем-то права, говоря о не лучшем выборе своей дочери. Спрятав дорогую рамку за пазуху, а письмо в карман брюк, Бенэрикт задумчиво оглядел улицу, где до сих пор в некоторых углах валялись брошенные после праздника цветочные венки.

Быстро собравшись с мыслями и прикинув, что если он поторопится, то успеет к самому разгару веселья, следователь развернулся, намереваясь вскочить в седло, но тут в него влетел какой-то тип. Бенэрикт среагировал быстро: с силой оттолкнул человека от себя, едва лишь приметив на том негосподский наряд. Слуга закона даже не усомнился, что его попытался обработать вкрай оборзевший карманник, сорвавшийся при виде дорого украшенной рамки.

От тычка мужчина пошатнулся и, не удержав равновесия, начал опрокидываться, чем сразу в глазах Бенэрикта превратился из ловкого вора в человека, который еще не вполне отошел от какой-нибудь вчерашней попойки. Новому варианту также поспособствовала запоздалая в стремительных событиях мысль, что ни один, даже самый отмороженный, карманник не станет цеплять следователя.

– Глаза раскрой… – рыкнул Бенэрикт, схватив мужчину за рукав и придав ему устойчивое положение. При рассмотрении тот оказался совершенно невзрачным типом: в потрепанном тонком кафтанчике, со светло-рыжими кудряшками, торчащими клочками между залысинами на высоком лбу, с ничего не понимающими серыми глазами, широко распахнутыми по ту сторону невероятно толстых стекол очков. Было в нем что-то настолько несчастное и жалкое, что следователь закончил свою фразу словом «любезный», а не тем, каким изначально собирался.

Вскочив в седло и пришпорив Снежную, Бенэрикт выкинул из головы это маленькое происшествие, вернувшись в мыслях к своему делу. Если где и стоило начинать искать пропавшего любителя ставок, так это на Арене.

3

Покинув Хуадад-Сьюрэс через восточные ворота и проехав около двух верст по Столичному тракту, следователь повернул направо на первую же немощеную, но добротно объезженную дорогу и какое-то время держал путь вдоль небольших почти деревенских домишек, жмущихся к городу с внешней стороны стены.

Арена находилась на пустыре между застроенной окраиной и небольшим леском и бо́льшую часть времени представляла собой круг вытоптанной травы радиусом локтей тридцать, огороженный высокими кольями. Но восемь-десять раз в месяц это место оживало. Как и сегодня.

Бенэрикт знал, что до начала боя еще четверть часа, но по шуму, крикам и гоготу можно было решить, что схватка приближается к кровавой развязке. Дальше всего от Арены на коновязи теснились с пару десятков лошадей, нервно перетаптывающихся и испуганно поглядывающих на эпицентр мероприятия. Вокруг Арены расположился пяток экипажей, их владельцы стояли на козлах или даже забирались на крыши, чтобы лучше видеть и при этом чувствовать себя в безопасности в отличие от большинства, которые будут пихать друг друга и заглядывать между кольями. Говоря откровенно, деревяшки не толще плеча, стоящие на расстоянии ладони-полутора друг от друга, были так-себе защитой. К счастью, прецеденты случались редко: организаторы справлялись.

В упор к Арене, полностью вписываясь в специальные прорехи в ней, с противоположных сторон стояли две клетки. Весь скопившийся люд метался от одного хищника к другому, пытаясь предугадать исход поединка и сделать правильную ставку. Не отходя далеко от клеток, владельцы зверей с пеной у рта восхваляли своих питомцев.

На манер разносчиков и половых вокруг сновали юноши и девушки, предлагающие напитки, закуски и принимающие ставки. Детей отсюда гоняли, но, разумеется, не из-за каких-то этических соображений: просто мелкие проныры могли протиснуться за ограду, что закончилось бы плачевно.

Бенэрикт обернулся и, подняв голову, увидел на самых близких деревьях тройку ребятишек, которые тут же попытались спрятаться в листву от его взгляда. Следователь с усмешкой отвернулся. Сколько раз он сбегал с занятий, чтобы посмотреть на бой, сколько штанов порвал об эти стволы и сколько розог потом получал. И, как любой мальчишка, мечтал еще чуть-чуть вырасти и начать работать на Арене.

В одной из клеток, украшенной красными флажками, с остервенением грызла кость островная псина. Небольшая тупомордая голова сидела на мускулистой шее, покато переходящей в тело. Рыжий, почти красный жесткий мех на хребте становился черными или белыми иглами, между которыми спускались полосы такого же цвета. В короткой пасти прятались желтые страшные зубы, а челюсти были настолько мощными, что без особых хлопот могли бы перегрызть бедро лосю.

Рябой юноша сквозь толпу попытался ткнуть животное заостренной палкой, опасливо косясь на зазывалу-хозяина, поющего хвалу своей псине в другую сторону. Мгновенно заметив посторонний объект между прутьями, зверь развернулся, сотрясая всю клетку – толпа отпрянула, – и прижал палку здоровенной лапой. Навострив круглые, как у медведя, уши, псина смотрела, как незадачливый подросток безуспешно дернул свое оружие, но, услышав окрик хозяина, кинулся бежать. Разумеется, тварь не могла понять суть ситуации и уж тем более найти ее забавной, но она рассмеялась, ощерив клыки.

Этот странный звук очень походил на смех. Такой истеричный, нездоровый и злобный. Неудивительно, что с тех пор, как на материке появились эти твари, почему-то прозванные собаками, в искусстве Акхар стал изображаться не только разноглазым красным волком, но и островной псиной.

Обходя колья и игнорируя юнцов, предлагающих под разными предлогами забрать его деньги, следователь направился к другой клетке, продолжая высматривать хозяина Арены. Тот мог ходить и излучать величие где угодно.

В клетке с синими флажками, опустив голову, сидел, на первый взгляд, человек. Но лишь на первый взгляд. Скрестив ноги и руки, он забрался в бадью с грязной водой и не двигался. Глаза его были закрыты. Прямые черные волосы струящимся шелком блестели на солнце и достигали в длину по меньшей мере середины бедра. Точнее было сложно понять, так как они плавали на поверхности воды. Белая, словно его вываляли в муке, кожа пестрела шрамами со следами довольно аккуратных швов. Его хозяин явно хорошо о нем заботился.

– Знаете, почему их зовут эльфами? – обратился к следователю зазывала. У его клетки зевак было значительно меньше, чем у увенчанной красными вымпелами, но его это словно не волновало. Он стоял, опираясь боком о решетку и скрестив руки на груди, и встречал подходящих поглазеть ленивой самодовольной усмешкой. Что ж, такая подача интриговала.

Бенэрикт еще раз оглядел умиротворенное белое лицо и расслабленное жилистое тело. Эльфы, бесспорно, были самыми красивыми из недолюдей, если так можно сказать. Подобные вытянутые и острые черты могли бы принадлежать Богам, а при виде человека похожей внешности ты сразу понимал, что перед тобой аристократ из древнейшего рода, чья кровь не имеет изъянов и низкородных вкраплений.

– Потому что это созвучно с высшей речью, отголоском языка Богов? – предположил Бенэрикт, который раньше никогда не задумывался о названии недолюдей. – Где что-нибудь вроде «альво» или «эвло» переводится как, не знаю, «белый», «сияющий», «красивый»?

Зазывала со смехом хлопнул следователя по спине:

– Да потому что они сами себя так кличут! У ублюдков в языке сотня слов, поди, есть. Ох, мудрёно вы мыслите, господин следователь.

Эльф открыл глаза и поднял голову, обратившись к источнику звука. С этим его близкая к Богам красота ушла на задний план. В окружении пышных угольно-черных ресниц в миндалевидных разрезах находились сильно косящие молочно-белые глаза с вертикальными зрачками, словно подернутыми голубизной бельма. Их вид сразу наводил на мысли о рыбах, причем дохлых. На вынырнувшей из тени нижней трети лица, гладкой и не имеющей губ, вдруг возник рот: словно кто-то незримый рассек ножом кожу, раздвинувшуюся широким черным провалом. Хотя этого и не было видно, Бенэрикт знал, что внутри находятся острые треугольные зубы в два-три ряда.

– Он твой? – спросил следователь.

– Нет. Но искренне советую поставить на Алого.

«Почему Алый?» – хотел спросить Бенэрикт, продолжая рассматривать черно-белое создание, которое, в свою очередь, глядело на него с сосредоточенным равнодушием кошки, уставившейся в стену. Но зазывала перебил еще не слетевший с чужих губ вопрос:

– Он пойдет без какого-либо оружия. Двадцать к одному.

– С голыми руками против Лютого? – не поверил Бенэрикт.

– О, господин следователь – знаток? Приятно. Но, поверьте, Алый его одолеет.

Слуга закона резко повернулся к сморозившему редкостную чушь мужику, но увидел за ним локтях в двадцати искомую лысину, ярко блестевшую на солнце.

Сухой сгорбленный старик в дорогих одеждах, больше всего напоминающий хорька, ощерился золотыми зубами при виде приближающегося следователя. Два здоровенных молодца тут же стали поигрывать мышцами, не произведя, однако, никакого впечатления на Бенэрикта.

– Господин следователь? Какая неожиданность. Годом ошиблись? – спросил старик.

Он имел в виду, что бои долгое время были нелегальными, но теперь стали вполне разрешенным развлечением, когда в них запретили участвовать людям.

– Тебе пора придумать новую шутку, Иенан, – сухо ответил Бенэрикт.

– Надо говорить «Иенан-мио», – огрызнулся было один из охранников, но старик шикнул на него.

– Не обращай внимания, Би. Я же могу тебя так называть после всего, что между нами было? – Хозяин Арены хрипло рассмеялся. Но затем, взглянув на следователя, наигранно вздохнул: – Это же не визит вежливости? Хотя я бы на твоем месте остался посмотреть, как самому Лютому свернут шею.

– Мне от тебя кое-что нужно. – Бенэрикт проигнорировал возникшее мальчишеское желание защитить честь островного пса.

– Всем от меня что-то нужно. – Старик снова обнажил золотые зубы. – Дай угадаю, ищешь кого-то из моих должников? Ты же меня знаешь. Я взыскиваю только по строжайшей букве закона и все дела веду через банк.

– Я ищу человека, который часто бывал здесь.

– Ты хочешь попросить меня об одолжении? Даже не знаю, Би. А если мне потребуется ответная услуга? В прошлый раз у нас не очень хорошо получилось. – Иенан покачал головой.

– Как по мне, так мы отлично поладили.

– Я всего лишь просил вытащить из ямы своего человека…

– Парня, который избил женщину до полусмерти…

– Ну вспылил немного, молодой же. С каждым могло случиться.

– Я его выпустил, Иенан. Никаких доказательств и обвинений. Как ты и просил.

– На кой мне сдался силовик без ног?

– Понятия не имею, о чем ты.

– Ты ему колени раздробил, Би.

– Может, немного вспылил. С каждым могло случиться.

– Ну… – Иенан развел руками. – У тебя был выбор между безродной шлюхой и моей просьбой. Что ж, угрызения совести тебя явно не мучают. Не уверен, что у нас что-нибудь получится.

Девушка скончалась через несколько дней, несмотря на усилия лекарей. Если бы это произошло до того, как Бенэрикт отпустил сукиного сына, то коленями дело бы не ограничилось.

– Мне милее защищать безродных баб, чем брать за щеку у Паука.

– Следи-ка за языком. Не в своей ратуше. – Стремящийся выслужиться здоровяк выступил вперед, похлопывая по ладони дубинкой.

Бенэрикт положил руку на эфес шпаги и в тот же миг почувствовал взгляд в спину. Следователь обернулся и быстро нашел мужчину, который на голову возвышался над снующей толпой, разбивающейся вокруг него, как река о порог. На подбородке и нижней трети щек смуглая кожа была чистой, а на верхней части лица едва проглядывалась из-под вязи черных рисунков. Не сводя с Бенэрикта желтых глаз, он откусил яблоко, которое держал столь же черной от ритуальных татуировок рукой. Между ним и маланийцем было два десятка локтей, полных снующих людей, но бериец не сомневался, что удар настиг бы его раньше, чем он успел хотя бы замахнуться на мерзкого старика.

Бенэрикт поднял руки, а хозяин Арены рассмеялся:

– Интересный они народ, правда? Раз увидишь их в деле и сразу поймешь, почему они считают всех остальных пылью под ногами. К слову, о пыли. Би, или выметайся с моей земли, или наслаждайся шоу, что вот-вот начнется, но не докучай мне больше.

Следователь достал рамку и раскрыл ее перед носом Иенана:

– Я ищу человека по имени Вильян Коэл. Он бывал у тебя регулярно. И я напомню тебе, что помощь следствию – гражданский долг любого берийца, пусть даже выходца из Тередии. К тому же при сопротивлении расследованию я имею право забрать тебя и допросить в более благоприятных для меня условиях.

Здоровяки вновь заиграли мышцами, но Иенан ответил лишь приторно-сладкой улыбкой. Он прекрасно понимал всю несерьезность этой угрозы.

– Ну что вы, господин следователь. – Старик взял у него рамку и принялся разглядывать карточку, попутно взвешивая серебряную основу. – Я всеми силами готов служить правосудию, но, боюсь, не смогу сделать многого. Я не помню этого человека, да и обещать, что запомню столь серую внешность, не могу – годы не те. Но если я его увижу и вспомню, то обязательно сообщу вам или особам в мундирах.

Бенэрикт скрипнул зубами. Он уже начал жалеть, что не подыграл старику вначале.

– Я не верю ни единому твоему слову. Если ты не помнишь его в лицо, то хоть какие-то записи о постоянных клиентах у тебя быть должны. Заметки о людях, сорвавших куш, или, наоборот, о тех, кто брал у тебя в долг или исчерпал лимит доверия.

– Ты говоришь об очень интимной информации, которую можно использовать против благороднейших людей. А мне дорога моя репутация, поэтому таких записей я не веду вовсе, ибо никому нельзя доверять. – Он протянул следователю рамку, и в этот самый момент загудели трубы. – Хочешь, ошивайся здесь, сколь душе угодно, расспрашивай мальчишек, а я же, в свою очередь, выполню свое обещание и буду смотреть в оба. Заметь, я всеми силами выполняю свой гражданский долг и не вышвыриваю тебя, хоть ты мне и мерзок. А сейчас мне пора. Бой вот-вот начнется. Искренне советую посмотреть.

4

Бенэрикт постучал в дверь. Потом еще раз. Затем хорошенько пнул ногой. В темном доме послышалось движение. Спустя томительную минуту дверь приоткрылась где-то на ладонь, и в проеме возникла левая сторона заспанного мужчины в одной сорочке. Какое-то время он, щурясь, вглядывался в лицо незваного гостя, скудно освещенное растущей луной, но не признал в нем никого знакомого. Буркнув что-то невнятное, исполняющее роль просьбы подождать, разбуженный захлопнул дверь. Следователь усмехнулся: то, что хозяин дома, не разобравшись, кто перед ним, не раскрывал рта даже для вполне обоснованного требования назваться, многое говорило как о нем самом, так и о людях, с которыми ему приходилось общаться. Когда проем вновь раскрылся, в лицо Бенэрикту ударил свет, заставивший прищуриться после уличного сумрака. Торчащая половина мужчины провела подсвечником сверху вниз, оценивая пришельца целиком, но взгляд его был прикован к высокому воротнику со вставленной в него бляхой.

– Господин следователь? Что вы здесь делаете в такой час? – произнес разбуженный скорее удивленно, чем встревоженно.

– Я могу войти? – Слуга закона пропустил вопрос мимо ушей.

Мужчина в сорочке посторонился. Бегло окинув взглядом нескромное для дома в этой части города убранство, Бенэрикт перешел к делу:

– Мне нужны твои записи за последний месяц. Для начала.

– Какие, к Акхару, записи?! И почему это не может подождать до утра?! – воскликнул разбуженный, которого звали Фулкс Зачари. Следователь мог поклясться любым из Богов, что в этом выкрике было больше злости, чем должного недоумения. Хороший знак.

Смирив собеседника холодным взглядом, Бенэрикт пояснил:

– Я полдня сегодня ошивался на Арене. Наверно, впервые в жизни провел там столько времени после окончания боя. – Ему пришлось совершить над собой усилие, чтобы не сделать паузу в этом месте своей вкрадчивой речи: несмотря на весь профессионализм, его все еще обуревали эмоции. То, что эльф сотворил с островной псиной, просто в голове не укладывалось! Учитывая, что из оружия у него были лишь собственные клыки и когти, не идущие ни в какое сравнение с челюстями Лютого. К тому же видеть весьма человекоподобное существо, двигающееся настолько не по-человечески, всегда немного жутко. – Ловил мальчишек, – продолжал следователь, – опрашивал их. Те, кто не отнекивался, говорили лишь, что видели человека, которого я ищу. Но ничего более вспомнить не могли даже за монеты.

– Слушай!.. -те, господин следователь, – перебил Фулкс, – со всеми вопросами вам к Иенану-мио, но уж точно не ко мне и не в такое время.

– Боюсь, что записи хозяина Арены для меня под запретом, а обратись к нему кто другой с этим же вопросом, он все равно не ответит, понимая, что человек подослан мной. Однако, чтобы все результаты могли быть аккуратно вписаны в фолиант Иенана, кто-то должен сортировать любые заметки и отчеты мальчишек и приводить информацию в удобоваримый вид. Я очень много наблюдал сегодня за ребятней, любезный Фулкс.

– Даже если бы у меня и были какие-либо записи, то я не имел бы права их предоставлять без разрешения хозяина Арены. Это конфиденциальная информация.

Следователь усмехнулся:

– Поэтому я здесь именно сейчас. Он ничего не узнает.

– Ничем не могу помочь. Все записи хранятся только у хозяина Арены. Все промежуточные, как вы сказали, «заметки и отчеты», уничтожаются. Мы заботимся о том, чтобы никто не мог получить информацию о финансовом благополучии наших гостей во избежание ее использования в корыстных целях.

Недолго думая, Бенэрикт решил действовать грубее: он схватил хозяина дома за ворот сорочки и хорошенько прижал спиной к стене. Фулкс вскрикнул и выронил свечу. Комната погрузилась во тьму.

– Человек пропал. У него есть жена и дочь, которые места себе не находят. Не плохой в целом человек-то, – сквозь зубы начал Бенэрикт. Он прекрасно понимал, что если Вильяна убили за долги, взятые у Раулов, то искать виноватых нет нужды: на исполнителя выходить нет смысла, а на самого Паука – невозможно. Но, по крайней мере, он сможет сказать несчастной женщине, что эта глава в ее жизни дописана и нужно жить дальше. В глубине души он надеялся ничего не найти на этом поприще игр и ставок: тогда был шанс если и не обнаружить самого пропавшего живым, то хотя бы наказать виновных.

Ответом ему был скулеж под треск шелковой ткани:

– Порвешь же!

– О, это меньшая из твоих проблем сейчас.

– Ты больной! Хорек и тебя, и меня порешит, если узнает!

«Вот как? То есть тебя есть за что порешать. Слава Богам». – Бенэрикт с облегчением выдохнул. Записи существовали. У людей типа Фулкса всегда есть какие-то бумаги «на всякий случай», но следователь не был до конца уверен, когда направлялся к этому дому. Он просто не придумал ничего более полезного, что мог бы сделать посреди ночи. А времени с легкой руки Ланны-мио и так прошло слишком много.

Медленно поднимая служащего Арены за ворот, следователь вернулся к насмешливо-вкрадчивому тону:

– А ты, Фулкс, не дурак немного подзаработать, правда? Дать человеку время чуть-чуть оклематься, но не до конца, чтобы горечь еще чувствовалась, и попросить немного средств, которые помогут не растрепать о позорном проигрыше нервным близким или предприимчивым недругам. А просишь ты по-умному: прикидываешь доход, ориентируясь на сделанные ставки, и называешь более чем терпимую сумму. И никогда не угрожаешь второй раз, потому что загнанные в угол люди становятся опасны. Хех. Но к нам же все равно приходят, дурак ты самоуверенный, заявляют о шантаже.

– Что ты несе-е-е-ешь? Отпусти-и-и-и-и… – выл служащий Арены, вцепившись холодными пальцами в чужие руки и дрыгая ногами, которыми перестал доставать до пола.

– А знаешь что? Я, пожалуй, действительно уйду. Но на всякий случай расскажу Иенану, что кто-то из его людей позволяет себе такие вольности. Ведь это действительно нехорошо для имиджа Арены. А я очень люблю это место, несмотря на трения с Хорьком. Кстати, может, это и поможет нам наладить отношения. Надеюсь, у тебя и правда нет никаких спрятанных бумаг.

– Что здесь происходит? – раздался высокий голос откуда-то сверху.

Спустившись на одну ступень ведущей на второй этаж лестницы, стояла девчушка лет четырнадцати в халате поверх сорочки. Приподнимая подсвечник, она вглядывалась вниз.

Бенэрикт тут же отпустил Фулкса. Тот, с неожиданной прыткостью поднырнув под рукой следователя, сделал шаг по направлению к ступеням и рявкнул:

– В койку пошла, живо!

– Все в порядке? – Девочка выглядела испуганной.

– Я сказал: вернись в постель, – строго повторил хозяин дома.

Явно немного поколебавшись, девочка удалилась. Хлопнула дверь, и опять стало темно.

– В доме еще кто есть, кроме твоей дочери? – спросил Бенэрикт после паузы. Глаза вновь быстро привыкали к мраку, находя слабые отсветы луны из окна.

– Нет. И это моя жена.

Чувствуя, как кровь приливает к лицу, Бенэрикт уставился на примерно сорокалетнего собеседника. Были вещи в этом мире, которых он искренне не понимал. Хозяин дома истолковал направленный на него в темноте презрительный взгляд как выжидающий.

– Если я дам тебе, что ты хочешь, ты уйдешь и будешь молчать?

Получив ответный кивок, мужчина поманил следователя за собой в кабинет:

– Будь так любезен, зажги свечи.

Не отметая вариант, что его просто хотят отвлечь, Бенэрикт краем глаза наблюдал за хозяином дома, пока возился с освещением. Верхняя половина Фулкса исчезла в большом, занимающем всю стену шкафе, раздавался шелест бумаг. На всякий случай следователь отошел в угол кабинета: если служащий Арены выхватит оружие, ему придется разворачивать корпус, и Бенэрикт получит бесценное в подобной ситуации время. Однако хозяин дома вынырнул из шкафа только с кипой бумаг и повалил их на стол.

– Напомни, что мы ищем?

– Человека, который играет давно, в основном по мелочи. В начале весны он хорошо проигрался и некоторое время не показывался, но вскоре вернулся к ставкам, видимо взяв в долг.

Это была единственно важная информация из невнятной записки Гаэллы.

– Ты хоть представляешь, сколько таких? – тоскливо спросил Фулкс.

– Его зовут Вильян Коэл.

Служащий Арены хмыкнул и принялся перебирать бумаги, раскладывая их по стопкам.

– Это займет какое-то время… Не хочешь зайти завтра ночью, нет? Ладно… У меня своя система. На постоянных клиентов я веду карты, где учитываю весь доход-расход. В журнале Иенана другая система, не такая удобная, на мой взгляд.

– Тогда просто дай мне его карту.

Бенэрикту не понравилось, как неприятно усмехнулся Фулкс, продолжая сортировать бумаги. Некоторое время стояла тишина, прерываемая лишь шорохом листов.

– К вам действительно приходили и заявляли о шантаже? – вдруг спросил хозяин дома.

Теперь настала очередь следователя ответить неприятной усмешкой.

– Нет. А ты действительно этим промышляешь?

Служащий Арены со злобой протянул одну из стопок Бенэрикту:

– Держи. Можешь эти уже смотреть. Вдруг что найдешь.

– То есть… – не понял следователь, но взгляд его упал на верхний лист, где в заголовке стояло имя «Господин Черный». Разумеется, куча людей не называется настоящими именами. Как он мог так сглупить?

– Мне продолжать искать? – спросил хозяин дома приторно сладким голоском.

Ответом ему был такой яростный взгляд, что мужчина поспешил погрузиться в бумаги. Бенэрикт просматривал карты игроков, но едва ли что-то видел. «Если чуда не случится, то это тупик… А откуда тогда начинать поиски?.. В игорных домах редко играют на такие суммы, что на Арене… Может, вот этот? Похожее имя. Отложу… Это все никуда не ведет».

Свечи гасли одна за другой в маленьких восковых лужицах, небо за окном розовело. Фулкс протянул очередную стопку бумаг, и самая верхняя заставила следователя улыбнуться. «Похоже, не все потеряно».

5

– Мин Сухоплюй, значит. – Судья налил себе воды из графина. Бенэрикту оставалось только удивляться, как этот человек смог настолько серьезно произнести столь забавное имя. – Раз ты здесь, полагаю, ты угадал. Продолжай.

– Цифры сходились с показаниями Гаэллы Вильянлы. Утром я побывал в обоих банках, указанных госпожой Ланной-мио, и в том, где был семейный счет. Позже смог поговорить с его супругой один на один. Потом посетил партнеров Вильяна Коэла. Они втроем торгуют на равных условиях, все члены средней торговой гильдии.

– Бенэрикт. Ты не отчет писчему диктуешь. Короче.

– Не везло ему. К началу весны он был должен обоим партнерам и несколько раз заговаривал с супругой о продаже кое-каких личных вещей, часто сетовал, что они не могут продать «бесполезный особняк», иначе Ланна «его сожрет». Но после шестнадцатого дня восьмого весеннего месяца Вильян вдруг начал отдавать долги, а мин Сухоплюй – делать солидные ставки. Ни в один из трех банков, о которых я говорил, он не ходил.

Сишель медленно выдохнул с громким и продолжительным «пф-ф-ф-ф».

– К деткам Раула его послали, это ясно. Жалко идиота. Проигрался?

– Довольно быстро. – Бенэрикт пожал плечами.

– Это, конечно, не конец, но я чувствую, к чему ты ведешь. – Судья уперся локтями в стол, массируя пальцами виски.

Раул умер на каторге, куда был сослан за вымогательство, подделывание документов и фальшивомонетчество еще много лет назад. Два его сына и дочь были мелкими сошками, пока не появился Паук. Теперь у них был небольшой, по бумагам совершенно официальный банк. Но даже они не расправились бы с Вильяном всего за месячную просрочку. С ним даже еще не беседовали – Гаэлла отрицала какие-либо следы побоев на благоверном.

– Сорок третьего дня седьмого летнего месяца – за семь дней до исчезновения – мин Сухоплюй делает неожиданно крупную для себя ставку на Арене. Он выигрывает, но это не такая сумма, из-за которой мог бы разозлиться Иенан…

– Би, послушай, мигрень и так меня убивает. Короче!

– Короче. – Бенэрикт стрельнул злым взглядом на судью. – Я думаю, семейка Раула расправилась с Вильяном за то, что он попытался их поиметь.

– Что? – Судья оторвал руки от головы. – Давай-ка назад и не бесись, не маленький.

– Дохода от торговли в этот период не было, из дома он ничего подходящего по цене не таскал, солидным карточным выигрышем не хвастался. Откуда могли взяться деньги? – Следователь не удержался и выдержал драматическую паузу. – Сорокового дня, за три дня до крупной ставки, в земельное ведомство поступил запрос с требованием дать оценочную стоимость и прочие детали о доме в квадрате Ревода, который был продан Чарлоту Раулу. Этот запрос был признан ошибочным, так как собственником здания являлся господин Ришель-мио, и проданным Вильяном Коэлом дом быть никак не мог. Ответ об этом Чарлот Раул получил из земельного ведомства четвертого дня. В день исчезновения Вильяна.

– Хм, – только и смог сказать судья. – Я тебе только позавчера работу подкинул, а ты уже и ведомство успел проверить. Договаривай давай.

– Не думаю, что Вильян знал, что натворил. Иначе бы он слинял из города в тот же день. Скорее он пришел к Раулам просить отсрочки, уменьшить процент или еще что. А ублюдки подсуетились: сами составили купчую, не требуя от него ничего кроме подписи, ведь пойди он за бумагами, мог бы успеть передумать. Погасили долг, дали солидный аванс, обещали остаться друзьями, а дом, по сути, купили за бесценок. – Следователь сам не знал, зачем объяснил судье такую известную схему. Что-то внутри требовало довести отчет до логического завершения. – Потом они выяснили, что заплатили за ничего… И вот уж кто не стал бы выяснять, оставили ли их в дураках по незнанию или нарочно.

Бенэрикт замолчал. Когда дело касалось Раулов, обычно на этом работа следователя заканчивалась. Мерзко и досрочно. Вскоре должен будет нарисоваться свидетель, утверждающий, что видел, как должник покидал город, возможно, с некой легковерной девицей. А потом выяснится, что какой-нибудь пойманный на дороге грабитель с кровью на руках, которому и так светит виселица, повинен еще и в смерти беглеца. Бенэрикт ненавидел, когда расследование упиралось в паутину. И ненавидел всех чинов, которые подстраивались под нее. Но в этот раз, если Боги будут благосклонны, все случится по-другому. Возможно. И не потому, что в расследовании замешана семья судьи, а потому, что появилась нестандартная деталь.

– Ну что ж, спасибо за оперативность, – кивнул Сишель, пошатнув и без того робкие надежды, – и за то, что никого лишнего не привлекал. Я думаю, ты понял, что писать ничего не надо. И вот еще. – Судья вытащил из ящика небольшой сверток и положил на противоположный от себя край стола. Сверток звякнул. – Возьми.

– Сишель Леровки, я…

– Би, не начинай. Я твой оклад знаю. А ты хорошо поработал. Бери и иди отдыхать. Ты хоть спал за это время? Чтоб я тебя до пятнадцатого дня не видел, понял?

Следователь не ответил. Он помнил несчастную женщину с невероятно красивыми глазами и милую девочку, не знающую, что папа не вернется. Помнил, как разозлился, узнав, что с момента исчезновения прошло полдекады. Поэтому не тратил времени, поэтому не спал. Не для того, чтобы выслужиться перед Сишелем, а потому, что так глупо понадеялся помочь. Бенэрикт ненавидел, когда дела заканчивались так. И в этот раз не собирался быстро сдаваться.

– Я хочу просить у вас дозволения задержать Раулов, – выпалил он.

В кабинете повисла звенящая тишина.

– Что ты сказал? – Судья подался вперед, не веря своим ушам.

«Так, соберись. Ты готовил слова. Ты ему все объяснишь».

– До того, как получить информацию из ведомства, я был в их банке и говорил с Эврардом. Он не показывал мне бумаг на покупку дома – только о займе. Возможно, они их уничтожили, тогда запрос в ведомство может пойти за доказательство мотива, а отсутствие у них бумаг – за сокрытие улик.

– Би…

– Чарлота сейчас нет в городе. А он обладатель единственных мозгов на троих. Если я смогу поговорить с Эврардом и Чарлайн в тюрьме, при писчем – на моих условиях, – то я однозначно расколю их. Пусть не силой: они боятся главаря больше, чем нас. Но подловить их я точно смогу.

– Би…

– Прошу вас, Сишель Леровки! Эта путаница с домом – наш шанс! Повод, второго какого может и никогда не быть! Может, мы и играем по правилам Паука, но это не значит, что мы не можем его обыгрывать!

Какое-то время судья постукивал пальцем по столу, невидящим взглядом уставившись на кошель.

– Во-первых, – начал Сишель устало, – не смей повышать голос в моем кабинете. Это моя привилегия. Во-вторых, ты говоришь складно, но слишком самоуверенно.

– Я клянусь вам! Они у меня во всем созна…

– В-третьих, не перебивай меня, Би! И в-четвертых, – судья взял звякающий сверток и вернул его в ящик, – это ты еще не заработал, раз дело не закончено.

Бенэрикт даже не сразу понял, что ему удалось. Он открыл и закрыл рот, а потом невольно расплылся в глупой улыбке.

– Благодарю за доверие. Я не подведу, – выдохнул следователь, поклонившись.

Возможно, постоянная необходимость угождать вышестоящим чинам, знати, Пауку, безрезультатные попытки добиться качественного сотрудничества с Норри, достигшие своего пика в этой акции против Крылатых, сделали свое дело: себялюбие судьи требовало показать, что он не просто так занимает эту должность и что с ним тоже нужно считаться.

– Только пообещай мне, что, как отправишь их в темницу, хоть немного поспишь, – сказал Сишель, протягивая руку за гербовой бумагой. – Ты выглядишь безумцем.

6

Банк Раулов находился не только далеко от центральных Крестов, но и отнюдь не в том квадрате Хуадад-Сьюрэс, который можно было назвать приличным и безопасным. Несмотря на то что Берко приходилось уже какое-то время жить вместе с фабричными в схожей части города, он все равно боязливо оглядывался по сторонам. К счастью, хозяин книжной лавки, куда отчаявшийся Берко попытался продать самое дорогое, что у него было, очень хорошо объяснил дорогу, и мужчина не заплутал в этом сомнительном квадрате.

С работой было так плохо и он столько задолжал Обэ, что мог простить банку Раулов многое: ветхое здание, бывшее явно жилым домом и отличающееся от соседних только вывеской на стене; небольшую полупустую приемную с единственным письменным столом, тремя стульями и двумя закрытыми дверями, ведущими в другие комнаты; хамоватое отношение служащей – девицы в полумужском наряде, которая лишь спросила, сколько он хочет занять и сможет ли в конце года отдать в два раза больше. Берко даже готов был смириться с тем, что расписка – уже наполовину заполненная и, как и положено документу, написанная от руки – была оформлена полуписью. Маловероятно, что клиенты этого банка владели полнописью. Хорошо, если вообще умели читать.

Но «…в сваю оречедь обязуетсе…» было явно чересчур. Берко неуверенно поднял глаза на сидящую напротив девицу. Служащая банка интересовалась происходящим за одной из закрытых дверей куда больше, чем своим клиентом. На ее лице, которое могло бы называться симпатичным, если бы имело хоть каплю косметики и не имело огромного желто-зеленого фингала на скуле, читалась крайняя степень сосредоточения. Но вряд ли, сидя за столом напротив него, она могла слышать больше, чем сам Берко. А за то время, что мужчина находился в доме, из-за двери несколько раз громко поминался «Акхар», кто-то был назван «королобым ублюдком», а кто-то «языкастым идиотом». Поняв, что для привлечения внимания одного выжидательного взгляда недостаточно, Берко неуверенно кашлянул.

– Закончил? – встрепенулась девица и протянула руку за бумагой, одарив его улыбкой без переднего зуба. Она и не пыталась скрывать, что спешит вернуться к занятию, за которым ее застал посетитель – а именно к стоянию у закрытой двери с приложенным к ней стаканом.

– Эм… я забыл, как к вам обращаться…

– Чарлайн Раул, да не важно. Закончил?

– У вас тут в тексте несколько ошибок… – начал Берко.

– Например? – Девка прищурилась.

– Вот тут, видите? – Мужчина протянул ей лист. – Перепутаны символы «сво» и «сва». А здесь – «се» и «ся». А «че» и «ре» поменяны местами. А до этого было еще в нескольких словах…

Чарлайн громко расхохоталась, прервав чужую торопливую речь. Смеясь, она хлопала ладонью по столу и несколько раз хрюкнула, а замолкнув, уставилась на своего клиента как на божевольного.

– Ты это серьезно? Любезный. Ну, хорошо. Учтем и поменяем нашего писчего. По содержанию вопросы-то есть?

Берко потерял дар речи. Ему же предлагали заполнить документ. Бумагу, которой должно быть совершенно официальной! Неожиданно служащая банка с именем на «Чар» потянулась к нему через стол и, накрыв его ладонь своей, паскудно усмехнулась.

– Дорогуша, тебе деньги нужны или нет?

Берко поник. Деньги были нужны еще как. И вся сомнительность этого места была ему на руку, так как в приличных банках – а он обошел, наверное, все, что были в городе, – ему либо предлагали совсем незначительные суммы, которые не помогли бы даже полностью расплатиться с Обэ, либо отказывали. Что, собственно, и не удивительно!

«Падла белобрысая!» – четко донеслось из-за двери.

Стараясь сосредоточиться на содержании, Берко вернулся к изучению договора, а девица с сожалением отпустила его и, откинувшись на спинку стула, принялась раскачиваться на натужно заскрипевшем предмете мебели.

«Ты, сука, мне угрожаешь?!»

Ругающаяся дверь резко открылась и в проеме появился растрепанный блондин с рукой на перевязи и пылающим лицом.

– Да сдались вы мне… – прорычал блондин и, захлопнув дверь, прижался к ней спиной. Встретившись с ним глазами, Берко поспешно вернулся к уже измятому в потных ладонях листу бумаги.

– Твой братец всегда в стельку уже с четвертого светлого часа?

– В стельку? – удивилась девка, которую Берко с момента приветствия уже минимум трижды просил представиться. – А! Ты, верно, только с Чарлотом до этого по делам общался. Поверь, трезвее Эврарда не бывает.

Она резко встала из-за стола, а Берко чуть закусил губу, невидящим взглядом уставившись на кривую полупись. Ему с трудом удалось заставить себя не повернуть голову, чтобы оценить плотно обтянутый штанами – по-вавстравийски – задок.

– Ты не волнуйся, Тьер, – заворковала девица. – Я все услышала, что нужно. До того, как вы цапаться начали. И про этих двух дружков Стервятника, и про то, что кулаками лишний раз махать не следует. Если этот боров что-то забудет, я все передам Чарлоту как надо. Мне жаль, что он так себя вел. И жаль, что тогда все так вышло. Ты же знаешь, я всегда готова загладить вину.

Последнее предложение было, без сомнения, двусмысленным. Но девка явно опасалась, что могут остаться недосказанности, поэтому ее тон был омерзительно пошлым. И, судя по последовавшему окрику, еще и сопровождался определенными действиями.

– Да отцепись ты! Я с вами, паскудами, вообще больше знаться не хочу. И по своей воле меня бы тут и не было.

– Как знаешь. Проваливай тогда! – Девица вернулась за стол. – А горбинка тебе к лицу. Хоть внешне кажешься мужественным…

Берко почувствовал себя очень неловко за то, что стал невольным зрителем чужого конфликта. Он видел, как с другой стороны стола маленькие женские ручки со сбитыми костяшками сжались в кулаки, когда звякнул колокольчик на хлопнувшей входной двери.

– А ты чего?! – вдруг накинулась на него девка, чье имя Берко опять забыл. – Подписывай, бери деньги и выметайся! Или просто выметайся! Не трать чужое время!

Послышались тяжелые шаги, и дверь, за которой ранее ругались, открылась от пинка. В проеме появился широкий щетинистый мужчина угрожающего вида, имевший явно общие черты лица с девкой.

– Ты как с клиентами разговариваешь, шмара покоцанная?

– Да он тут уже час мнется, никак разродиться не может! Ты глянь, с него и взять-то нечего будет!

Мужчина резко подлетел к столу и отвесил девушке знатный тумак. Берко вскочил, крепко сжав бумагу.

– Пожалуй, я лучше пойду! – пискнул он.

– Успокойся, любезный, – повернулся к нему здоровяк, зубоскаля. – И не серчай, если эта стерва тебя обидела…

Неприятная улыбка, полная кривых желтых зубов, вдруг исчезла после звонка колокольчика. Берко обернулся. В небольшое помещение, служившее приемной так называемого банка, один за другим набились четверо вооруженных стражников. Последним вошел высокий широкоплечий мужчина, в сравнении с которым неприятный служащий банка тут же перестал выглядеть внушительно.

– Какого Акхара, Би! Чего тебе опять…

– Эврард и Чарлайн Раул, вы задерживаетесь по подозрению в убийстве Вильяна Коэла.

Берко затрясся всем телом. В какую историю он попал? Высокий мужчина повернулся к нему. Металлическая бляха поблескивала на воротнике. Несостоявшийся заемщик вдруг узнал в нем человека, с которым накануне столкнулся на улице.

– Вам лучше уйти, любезный, – приказал следователь. И с невеселой усмешкой добавил: – Это паршивый банк.

Берко, не раздумывая, выбежал прочь, оставив за спиной начавшуюся ругань и суету. Оказавшись на воздухе, он тут же принялся рвать на мелкие кусочки бумагу, которую все еще держал в руках. Хотя на ней им не было выведено ни символа. Несколько прохожих шептались, таращась на него и на здание за ним; кто-то объяснял новоприбывшему зеваке, что в банк зашла стража. Уходя от злополучного места почти бегом, Берко заметил среди глазеющих блондина в зеленом кафтане.

7

Бенэрикт в задумчивости шел по одному из холодных коридоров ратуши. Во всем огромном здании таких было всего два: серый камень словно отталкивал тепло, пробивающееся через редкие узкие окна, и, несмотря на то что стояла середина лета и небесное светило отдавало свой огонь смертным в полную силу, эти несколько десятков локтей пронизывали холодом до костей. Но в случае следователя, возможно, паршивое ощущение перекатывающегося по кишкам куска льда было вызвано целью пути, а не окружением.

Отправив вчера Раулов за решетку, он отлично выспался и с утра пребывал в прекрасном расположении духа. Страх и бесплодные попытки разобраться в ситуации, а также в целом не самая уютная обстановка подземелья всегда настраивали арестантов на нужный лад, да и отсутствие пищи тоже неплохо способствовало сговорчивости. Поэтому следователь особо не спешил спускаться в подвалы и начинать беседу, решив посвятить себя более важным делам. Из-за чего благодушное настроение вскоре сменилось тревожным напряжением. Перед этими встречами так происходило всегда.

Тесный коридор, простирающийся во всю длину ратуши, сейчас слишком быстро подходил к концу, не давая мужчине додумать все возможные ситуации. Желание по-мальчишески броситься наутек разжигалось в нем все сильнее.

– Ха! Ну и где ты вчера был? – Светловолосый молодой человек неожиданно нарисовался из небольшой темной ниши, но тут же застыл в испуге: кончик клинка нежно прикоснулся к его коже прямо под кадыком.

– Выпрыгиваешь на следователя из алькова. Тебе жить надоело? – процедил Бенэрикт, убирая меч в ножны. Он был разочарован своей рассеянностью. Не заметить неуклюжего писчего, ну что за напасть?! Еще же и говорить с ним придется, а покой завтрака в желудке напрямую зависел от закрытого рта.

– Нет, Би. Ты мог от меня отмахнуться насчет работы – знаю я, в какие притоны ты ходишь, – но то, что ты вчера просто не появился…

– Я спешу.

Юноша, которого звали Арициан, постарался перегородить мужчине путь, и был аккуратно, но бескомпромиссно сдвинут с дороги.

– От себя ты не убежишь! – донеслось Бенэрикту в спину. – Я хорошо тебя знаю: совесть тебя гложет! Чем занимался таким важным, чтобы не прийти вчера?

– Впервые за три дня спал, – холодно ответил следователь, остановившись. Он знал, что писчий – один из его хороших друзей – сейчас виновато потупится. Но, обернувшись, мужчина увидел в десяти шагах позади себя юнца с гордо поднятой головой. Этот маленький, неладный недотепа смотрел на него с чувством правоты и превосходства.

«Мне некогда этим заниматься! Не сейчас! Я спешу. И после тоже не захочу об этом говорить».

– Ты же не думаешь, что я воспринимаю все это серьезно, – сказал мужчина высокомерно.

Он соврал. Подло и бесстыдно соврал, как последний проходимец.

– Вчера ты был нам нужен. Очень нужен, Би! Эти библиотечные крысы просто всех порвали! Теперь мы погибли! – с надрывом воскликнул Арициан.

«Ги-и-ибли… ги-и-и-ибли… ги-и-и-ибли», – отозвалось эхо, добавляя излишней драмы.

В прошедшие дни Бенэрикт носился по всему городу, как белка. Конечно, он устал. А работа научила его, что если есть возможность спать – ей надо пользоваться не задумываясь. Хотя самая первая мысль, прозвучавшая в его голове после пробуждения, была: «Как я мог забыть!»

Кровь начала приливать к лицу. Следователя очень мучил вопрос «Где все?». Хоть одна живая душа! Это же центральное здание второго по величине города огромной державы! Почему они столько времени тут вдвоем?! Хоть кто-нибудь! Пройди мимо, чтоб можно было улизнуть.

– Я не обязан перед тобой отчитываться.

Развернувшись на каблуках, Бенэрикт быстро пошел прочь, однако семенящие шажки тут же его нагнали.

– Ты просто послушай. Просто послушай и не отмахивайся. – Юноша поймал его за рукав. До того, как следователь успел хоть что-то сделать: оттолкнуть или ударить, излиться жуткой бранью или криком о том, что ему и так сейчас хреново, а эти упреки невыносимы, – Арициан успел сказать слова, буквально парализовавшие собеседника: – Третий раунд. Мы столкнулись с красными. Сила наших войск втрое ниже, ибо «мор». На дипломате «невезение», а у них «благословение» и треть стола.

Следователь так и застыл в двух шагах от конца коридора, где только маленькая дверца отделяла его от цели визита. «Но… Как? Как вообще такое можно было допустить!»

– Чаровница! Чаровница на столе? – резко спросил он.

– Да… но…

– Но не духовных ход, да? Почему вы не оставили их на потом, когда видели, что на вас прет?! – рявкнул Бенэрикт, приподняв собеседника за грудки.

– Красные не должны были идти на нас! У синих остался лишь угол стола, и они были в зоне досягаемости, и мы решили…

Несмотря на свое неустойчивое положение и явную агрессию собеседника, юноша почти не скрывал своего восторга. Именно таким – резким, грубым, бескомпромиссным – он обожал своего друга. Потому что сам даже на собаку, вдруг нассавшую ему на штанину, постеснялся бы повысить голос.

– Решили они… Акхар! Так чей был ход?

Услышав в ответ едва слышное блеяние, следователь застонал.

– Только не говори, что крестьян. – Мужчина со вздохом отпустил молодого человека.

Он не знал многих деталей, но в голове все равно стали появляться и тут же отметаться варианты дальнейшей стратегии. Отвратная ситуация!

– О, Боги! Чем вы вообще думали? – замахал руками человек, который «не воспринимал все это серьезно». – Ладно, ладно. – Бенэрикт перевел дыхание. – Чисто гипотетически вы могли сдать землю, но пустить саботера. Что у них было с моралью?

– Разрешите-с. – За спиной следователя вдруг возник сутулый старичок с кипой бумаг в руках. Интересно, что петли такой маленькой и хлипкой двери были отлично смазаны.

Мужчины вжались в стены, пропуская старца. Следователь усмехнулся, заметив, что его тщедушный друг еще и живот втянул.

– И, любезные, – вдруг сказал писчий, остановившись, – многие из нас любят вечерами собраться и поиграть в «Покровителей», но не могли бы вы обсуждать игру чуть тише, а еще лучше где-нибудь в другом месте? Работать очень мешаете.

Из писчей донесся смех. Поборов желание повалить старую развалину, убежать со всех ног и никогда не возвращаться, пылающий Бенэрикт ворвался в комнату, захлопнув за собой дверь.

Из-за бесчисленных стеллажей и обилия письменных столов, занимающих почти все пространство, писчая казалась очень маленькой, хотя на самом деле это был приличный по размерам зал. Слишком много свечей, находящихся в опасной близости от ценных бумаг, освещали это пространство без окон, где следователь всегда чувствовал себя неуютно. После полутемного, с гуляющими сквозняками коридора здесь было слишком душно и слишком светло, а волосы и одежда мгновенно пропитались запахом чернил. Все было именно так: чуждо и некомфортно; но Бенэрикт, несмотря на насмешливые взгляды, смело протискивался между столами, добираясь до своей цели. Он остановился перед средним из трех, стоящих в ряд. На двух из них аккуратными стопками лежали горы документов, писем, протоколов, записок, заметок и одна поистине огромная учетная книга. На третьем все это лежало одной исполинской кучей.

Красивая женщина, сидевшая за одним из аккуратных столов, мило улыбалась то ли из-за нравоучений старика, то ли потому, что была рада видеть следователя.

– Здравствуй. Я бы сказала: «Какой сюрприз», но ты себя выдал до того, как вошел, – сказала она, смеясь.

«Все-таки из-за “Покровителей”». – Разочарованный стон забился в голове вместе с участившимся пульсом. Кровь, казалось, прожигала лицо изнутри. Ни один из воображаемых диалогов не начинался подобным образом, и это было ужасно. Бенэрикт без страха мог говорить с маланийцами, легко угрожать главам банд, спорить с торгашами, даже, что открылось совсем недавно, не теряться в обществе благородных женщин, с которыми по долгу службы раньше никогда не работал: его профилем были низы, как любил говорить Сишель. Но Сенка… Рядом с ней мужчине казалось, что у него на голове холщовый мешок, каким-то образом закрывающий от него собственные мысли.

– Я поблагодарить еще раз зашел. Ты меня очень выручила с земельным ведомством. – Бенэрикт улыбнулся, чувствуя себя полным дураком. Он мог поклясться, что улыбается как-то ненормально.

Мелькнувший в горном перевале своих бумаг человек прыснул.

– В самом деле? – Улыбка женщины стала шире. У нее были красивые белые ровные зубы, за исключением одного клыка, который слегка выдавался вперед. Мужчина предполагал, что Сенка, стесняясь своего недостатка, редко так открыто улыбается. Это косвенно указывало на то, что ей с ним уютно, – и это было чудесно. На душе стало легче, но тут он заметил, что женщина весьма выразительно смотрит на его руки.

– Ох, это тебе. – Следователь протянул писчице букет потрепанных голубых цветов. «Почему они так осыпались? Букет выглядит глупо. Она решит, что я не могу позволить себе большой красивый букет». – Я просто подумал, что здесь как-то неуютно…

«Что. Я. Несу». Обычно он радовал Сенку сладостями из ее любимой пекарни, но сегодня слишком поздно встал, чтобы успеть купить что-то действительно вкусное. А прийти с пустыми руками посчитал неприемлемым.

– Яйца подкатываешь, как двенадцатилетний, – тихо, но отчетливо шепнул человек за захламленным столом.

Мышцы резко напряглись, но Бенэрикт удержал себя от того, чтоб не размазать чужую болтливую рожу прямо сквозь кипу бумаги. Даже не шагнул в его сторону, но кулак все же сжал. Стебли в руке жалобно хрустнули.

– В общем, вот. – Он снова протянул женщине букет: теперь почти у всех цветков головки безжизненно обвисли.

Наступила неловкая пауза. Сенка уставилась на букет, ее губы дрогнули, она едва успела закрыть рот ладонями, прежде чем прыснуть в них. По-северному рыжий мужчина высунул неприятное лицо из своей бумажной крепости и куда менее тактично расхохотался. Подавив желание швырнуть злосчастный веник под ноги и стрелой вылететь из зала, Бенэрикт криво усмехнулся:

– Прости, не умею я с такими вещами обращаться.

– Ничего. – Сенка, задорно улыбнувшись, аккуратно забрала у него многострадальный букет. – Цветы все равно негде здесь поставить. – «Акхар, об этом я не подумал». – Я браслет себе сплету: он подойдет к моему платью и будет рядом со мной, а не тухнуть где-то в вазе. Да и занять себя чем-то интересным смогу, когда глаза от письма устанут. Не с Нарсисом же болтать. Он у нас небольшого ума.

Мужчина за вторым аккуратным столом хмыкнул. Бенэрикт повернул к нему голову и тот сразу же принялся что-то писать. Неожиданно отовсюду раздался скрип перьев – звук, которого до этого момента в писчем зале не было.

Следователь вздохнул. Наверно, о его «заячьих плясках» вокруг Сенки не судачил только ленивый. Да, он не спешил узаконивать отношения или хотя бы раз встретиться вне ратуши, так как… ну… а что он мог ей предложить? Комнату под самой крышей в доме с соседями и чванливой домоправительницей? Мужа и отца детей, который может декадами не бывать дома, а в какой-то момент и вовсе не вернуться? Но в то же время Бенэрикт не мог просто забыть о Сенке и полностью отдавал себе отчет, что если увидит, как кто-то попытается установить свои права на эту женщину, он свернет ему шею. Без шуток.

К счастью, насколько бы шепчущиеся за спиной люди не вели себя так, будто им жмут зубы, увести у него Сенку никто не пытался. Да и саму писчицу вроде вполне устраивали их отношения. Только в один из первых разов, когда Нарсис раскрыл рот, женщина, видимо, прочитала отразившиеся на лице следователя намерения зайти к тому вечерком домой и пересчитать почки и попросила «ни на кого не обижаться». И он пообещал, хотя каждый раз, когда рыжий ублюдок раскрывал рот, жалел о своем обещании.

Перекинувшись с писчицей еще несколькими неловкими фразами, Бенэрикт поспешил заняться делами, в которых чувствовал себя намного увереннее, и направился в тюрьму.

8

Старший следователь влетел в кабинет судьи с воплем:

– Как вы могли их отпустить?!

Сишель скривился, как от зубной боли, и обратился к стоящему у его стола Бурке, который с ужасом уставился на кричавшего.

– Подожди за дверью.

Когда они остались наедине, судья протянул Бенэрикту бумагу, оказавшуюся донесением на Вильяна Коэла, подписанную старшим из Раулов. О том, что пропавший мужчина обманул банк, продав им дом, не являющийся его собственностью. На донесении стояли даты: бумага была написана и принята ответственным органом четвертого дня.

– Как ты понимаешь, этот каким-то образом затерявшийся документ все в корне меняет.

Бенэрикт тяжело дышал. Дело решительно перевернулось с ног на голову. То, что было его преимуществом, стало преимуществом Раулов. Теперь они были не разозленными мстителями, а жертвами мошенничества. Вильян, соответственно, не наивным глупцом, а сбежавшим с чужими деньгами дельцом. Следователь оперся о стол, чувствуя растущее желание смести одним махом все, что на нем было, и с трудом, сквозь зубы произнес:

– На этом «затерявшемся»́́́ донесении еще чернила не высохли.

Бенэрикту хотелось верить, что сам Сишель не причастен к этой бумаге. Что, увидев, как следователь готов просто самолично отделать хотя бы Эврарда, он не подыграл ему вчера и не связался потом с Пауком, подчеркивая их дружбу и надеясь на ответные, скорее всего золотые, услуги. Бенэрикту очень хотелось в это верить.

– Облапошивший банк жулик сбежал из города. Раулы в случае необходимости готовы предоставить поддельные документы на владение домом, с помощью которых Вильян их одурачил. Твоя работа окончена. Все, что нужно, я передам судьям из дэминий, – взмахнул рукой Сишель, словно отгоняя муху, после чего, помолчав, добавил с дружелюбной улыбкой: – Банк на тебя зла не держит, в карательных мерах не настаивает и даже готов простить долг любезной Гаэлле Вильянле, хотя юридически у них есть все права требовать с нее денег.

Ногти в сжавшемся кулаке больно врезались в ладонь, а полускрытая смешком попытка сгладить ситуацию не тронула Бенэрикта.

– Несправедливо это, – тихо сказал следователь, не пытаясь скрыть злость в голосе. – К племяннице вашей несправедливо. Ее муж, конечно, умом не блистал, но и таким скотом не был, каким мы его выставляем.

– А ты чего хочешь? – Дружелюбное лицо судьи перетекло в раздраженную мину. – Созвать добровольцев из заклинателей воды и идти ковыряться по зловонным канавам в фабричном квадрате? Народу там разной степени свежести наберешь, поди, на целую деревню. И все – по частям. Как выяснять планируешь, кто есть кто?

– По смердящим этими самыми канавами закрытым делам! – не выдержал Бенэрикт. И пока его начальник втягивал воздух для ответа, добавил: – Судья Чарльз Шарлеман хотя бы пытался…

– Ты мне не дерзи! – рявкнул Сишель, ударив кулаком по столу. Его лицо мгновенно стало багровым. Следователь прикусил язык, хотя это была и не настоящая буря судейского гнева, что подтвердилось последующей довольно спокойной и взвешенной речью: – Ты умный парень, Бенэрикт, но пререкаться с тобой на этот счет мне уже порядком надоело. Малой ты слишком. Не видел разборок банд и их показательных «казней», не помнишь совершенно отбитых мародеров во время и после войны. С Пауком лучше. А Чарльз, да подарят ему Боги мало лет в Реке Раскаяния, был, как и ты, идеалистом. И что с ним стало? – Судья замолчал. Пока он говорил, краснота совершенно покинула его лицо, сделавшееся вдруг очень старым и утомленным. Сишель обхватил голову руками и какое-то время сидел неподвижно, закрыв глаза. Открыв их, он закончил со сталью в голосе: – О маланийцах Правителя не говорят, Би. Смирись. Или ищи себе другое занятие. Эту тему мы подняли в последний раз.

Следователь поклонился. Он повел себя глупо. Глупо вспылил. Глупо на что-то понадеялся.

– Я…

«Могу быть свободен?», – хотел спросить Бенэрикт. Но эти слова застряли в горле, сдавливаемом праведной злостью.

– …могу продолжать искать? – тихо закончил он.

Несколько секунд судья таращился на него, а потом хохотнул почти что истерично:

– Ты меня, вообще, слушал?!

– Дайте мне немного времени, прошу! Я что-нибудь найду! Надо будет – сам в канавы с багром полезу! Я вам клянусь, я и слова больше вам поперек не скажу, просто… дайте мне возможность… – Следователь бегал взглядом по кабинету в поисках хоть каких-то аргументов. В голове снова возник образ полных слез сапфировых глаз. Ланна просто не даст бедняжке жизни, смешивая с грязью ее любовь и приводя новых потенциальных супругов. Женщина просто не выдержит. Это должен быть весомый довод для ее дяди: – …Защитить вашу племянницу.

Судья долго смотрел на него тяжелым усталым взглядом и наконец кивнул:

– До конца декады, Би. Двадцатого дня я напишу судьям дэминий.

Бенэрикт низко поклонился и поспешил покинуть кабинет, пока Сишель не передумал.

Ждавший за дверью Бурке сразу подскочил к нему с тирадой:

– Ну ты, брат, даешь! Он тебя не сильно того? Тебе однозначно надо расслабиться! Ты пойдешь сегодня к Калилю? Я бы на твоем месте…

Встретившись со взглядом Бенэрикта, Бурке замолк и нырнул в кабинет даже без стука. Какое-то время оставшийся в одиночестве, следователь смотрел прямо перед собой, а потом со всей силы ударил кулаком стену. Судя по оставшейся на камне кровавой полосе, ему должно было быть больно, но Бенэрикт был слишком занят происходящим в собственной башке, чтобы это заметить. Он пошел прочь, сам не зная куда, но все время ускоряясь, словно пытаясь убежать от собственных мыслей. Поначалу он отмечал, как вышел из ратуши, пересек главную площадь, поднырнул в низкую арку в старой стене, а потом совершенно забылся, лишь чудом обо все не спотыкаясь и не врезаясь в прохожих.

«…Да что со мной не так? Вот надо было с ним спорить? Взял деньги – ушел – забыл! Хочешь опять одними домовухами заниматься, что молокосос слюнявый? Или выслушивать предсмертные бредни торговцев лазурью? Он тебе это устроит! Он, сука, злопамятный… Но ведь это он сам начал со мной играть, когда дал добро на арест! Решил проучить за что-то? Или подумал, что я успокоюсь, когда ничего не выгорит? И надо было успокоиться! Ну зачем полез?! Почему я всегда это делаю?! И что мне теперь остается?»

Изрядно запыхавшись, Бенэрикт остановился. Растерянно оглядевшись, он быстро сообразил, в каком квадрате находится и что ноги, видимо, сами вели его во второе – в первом собирались играющие – любимое заведение. «Почему нет? Я, считай, совершенно свободен, да и уже вторая половина дня, пусть и не совсем вечер».

Когда следователь зашел в таверну, ему показалось, что место вымерло. Он никогда не был здесь так рано, поэтому пустые столы и тишина немного его ошарашили. Однако Бенэрикт быстро заметил опохмеляющееся в попытках стать человеком тело за стойкой. Еще два тела дремали в углу. Вот уж у кого было свое, особое чувство времени.

– Следователь, любезный! Что-то случилось? – расплылся в улыбке Мильеро, узнав вошедшего.

– Давай как всегда, – буркнул Бенэрикт, садясь за стойку. Опохмеляющийся подозрительно покосился на него красными глазами. Следователь заметил, что тот напрягся, как только трактирщик назвал его должность.

– Прошу-с, любезный. – Мильеро поставил перед ним стопку с картопляской. Глядя, как посетитель резко опрокидывает ее в себя, спросил: – У меня точно все в порядке? Вам не свойственно приходить сюда так рано… Это инспекция? Засада?

Второй человек за стойкой спешно расправился со своим пойлом и, кинув монеты, постарался удалиться. Следователь жестом приказал повторить. Чувствуя, как жар раздирает горло, он, не скрывая презрительной усмешки, наблюдал за попытками пьянчуги покинуть заведение. Тот, в свою очередь, ощущая чужой взгляд, все время оглядывался, что сильно сказывалось на и без того шаткой походке. Бедняга даже упал пару раз и часть пути до двери проделал ползком. Поделом уроду.

– Нет. У тебя-то все хорошо, – ответил Бенэрикт с невольным вздохом. – Я отдыхаю.

– Покушать изволите? – Мужчина по ту сторону стойки испытал явное облегчение.

– Да, давай. Что у тебя сегодня?

Пока заведение постепенно оживало новыми лицами, следователь безучастно ковырял в тарелке и пил крепкое пойло. Чьи-то возгласы и обрывки разговоров изредка вырывали его из размышлений, но в основном он барахтался в своих неприятных мыслях.

Даже будь у него не восемь дней, а восемь месяцев – целый год, – он бы ничего не смог сделать. Даже с заклинателями обшаривать канавы и стоки – дело бессмысленное, да и нет у него права собирать добровольцев, и по известным причинам ему этой возможности никто не даст. Но тело Вильяна наверняка там. Не у следователей. А нет тела – нет дела. И стоило вообще дергаться? Какой же он дурак.

Что он, по сути, может? Разве что пойти и прирезать всех Раулов! Тогда-то Сишелю будет все равно, какие дела на них вешать! Бенэрикт задумчиво поднял емкость с прозрачной жидкостью на уровень глаз, представляя свое печальное будущее, если он вдруг убьет семейку. «Тогда уж лучше сразу Паука». Следователь невесело усмехнулся и вновь обжег нутро крепким напитком. Вляпавшись ладонью в содержимое тарелки, когда ставил стопку, Бенэрикт покачал головой: «Надо немного осадить».

Гомон в зале нарастал, а в голове становилось все спокойнее и бестолковее. Решение было принято. Завтра он пойдет к Сишелю и извинится. Проглотит гордость и извинится. И забудет об этом. Признает чужую правоту, собственную беспомощность, возьмет деньги и уйдет. Деньги ему нужны. И эта работа нужна. Иначе он никогда не сможет даже пригласить Сенку в какое-нибудь пристойное место.

Сенка. Она много раз выручала его, понимая, насколько время важно в его работе, и ставя его просьбы в приоритете своих дел. Хотя они не всегда соответствовали ее прямым обязанностям. И никогда не просила ни о чем в ответ. И от этого было только хуже.

Сенка. Она такая красивая, милая и организованная. А он вспыльчивый дурак, которому уже должно иметь жену и этак минимум двоих детишек, но который не сможет дать хорошей женщине того, чего она заслуживает. Он не богат – у него даже нет своего дома; он скучный собеседник – его интересы ограничены работой, «Покровителями» и некоторыми впечатляющими тварями с Арены, а это не те темы, о которых можно говорить с женой; и, наверное, не самый лучший любовник. И рука у него тяжелая. Как у отца. Если он вдруг когда-нибудь вспылит и… Он никогда себя не простит.

Очередная стопка наконец увела мысли Бенэрикта в сторону от полного самоуничижения, перекатившись из желудка в мозги совершенно безумной идеей: он может жениться на Гаэлле! Они оба воспримут брак как выгодную формальность. С Сенкой ему все равно ничего не светит, а так он будет при бабе, баба будет при мужике, и пусть Ланна только попробует прицепиться к нему или к своей дочери. Уж он-то не даст ни себя, ни ее в обиду! Сможет ее защитить и… «Глупость какая-то!»

За окнами стемнело, а гвалт в таверне совершенно заглушил мысли следователя. Где-то справа пели похабную песню, с той же стороны доносилась история об отряде наемников и каком-то кондотьере, сзади хихикала баба, слева речь шла о странных и акхаровски дорогих заостровных безделушках. Выпив уже третью «последнюю-все-на-этом-остановимся» стопку, следователь резко вспомнил, что Калиль всех приглашал к себе послушать о его поездке в Мирмадос. Под взрыв хохота откуда-то справа следователь тяжело поднялся на ноги. Если он хотел успеть, нужно было идти сейчас: хотя он понятия не имел, который час.

Бурке и Калиль – это два самых бесполезных следователя в Хуадад-Сьюрэс. Но если первый – просто ленивый и безалаберный парень, за которого все решил отец, приятель Сишеля, то второй – разбалованный наследник богатой семьи, мечтающий стать следователем. И если как человек он довольно мил, то отучиться и потом держаться на работе ему помогают немалые семейные средства. Потому что он глуп. Ну просто глуп. К счастью, Калиль осознает, что хуже прочих, и искренне пытается стать лучше, проводя за самосовершенствованием значительно больше часов, чем за расследованиями.

Вот и отпраздновав День Лета у родни в столице, он не потратил время зря и смог изучить в Центральном архиве не просто дела о Крылатых, но записи писчего самого Белейво – легендарного следователя Мирмадоса, лично проведшего несколько бесед с главарем воров. Конечно, к идее почерпнуть что-то полезное из пересказа идиотом беседы истинного гения все отнеслись с иронией. То есть когда Калиль хвастался успехами и решал, в какой день устроить «образовательные чтения», Бенэрикт просто выкинул это из головы. Но сегодняшний вечер у него свободен, а у Калиля будет угощение, и он сейчас, в принципе, готов слушать что угодно.

9

Мучающийся похмельем Бенэрикт, мягко говоря, не хотел никого видеть. Поэтому стук в дверь, отозвавшийся в каждом уголке черепа болью и ненавистью, должен был вызвать пронзительный стон и напутствие стучащему пойти к Акхару и заняться с полубогом чем-то непотребным в самом унизительном для себя виде. Но реплики следователя ограничились стоном, так как за стуком последовал голос домоправительницы:

– Я вхожу, любезный!

Не открывая глаз, Бенэрикт издал нечленораздельный звук. Наверное, сейчас он физически не смог бы ругаться даже с кем-то еще. А с Зое – не имел права. Это был ее дом, и она могла ходить куда пожелает. Ключи у нее были. Да и вряд ли он закрывал дверь, раз рухнул в постель даже не разувшись. Послышались шаги, видимо от больной головы раздваивающиеся в ушах.

– Как-то так, – сказала любезная Зое тоном «полюбуйтесь». А лучше б воды принесла, во имя Богов.

Потом она ушла, терзая его звуком удаляющихся шагов, но сразу вернулась – наверное, он отключился, так как возвращения не слышал, – и, приподняв ему голову, прижала холодный край чашки к губам.

– Пей, поможет.

Не думая, сделал несколько глотков и закашлялся. Это явно была не вода. Странное густое кисло-жгучее пойло. Но спустя еще пару нарочито влитых глотков оно начало действовать: следователь понял, что последние слова принадлежали пусть и не басовитому, но вполне мужскому голосу. А еще через глоток Бенэрикт догадался, что может перехватить чашку и открыть глаза. Увиденное ему не понравилось.

В Хуадад-Сьюрэс орудовали около тридцати банд. У их представителей были разные занятия, разные территории и разная степень лояльности к Пауку. Но были среди бандитов и те, кто работал непосредственно на самого большого главаря. Склонившийся над ним Тьер Огастин был как раз из последних. Бенэрикту не приходилось с ним раньше сталкиваться. Он не относился к тем, перед кем приходилось заискивать, но был достаточно важной птицей, чтобы многие знали, как он выглядит и как его зовут.

– Какого Акхара ты здесь делаешь?! – хрипло, но членораздельно выкрикнул Бенэрикт.

Наверно, из всех приближенных Паука Тьер был самым безобидным: человеком, который должен был все обо всех знать – этакий Гаскорен из мира людей, – не занимаясь грязной работой и, по сути, практически не имея власти. Но заочно он следователю не нравился уже только за имя. Бенэрикт Тьер очень не любил своего отца.

– Я приходил утром, сказал этой милой женщине, что я твой друг и что мы договорились встретиться. Она ответила, что ты спишь. Когда я пришел второй раз, принеся ей духи, она рассказала, что тебя привели друзья ближе к утру. И вот сейчас я вернулся с прекрасным фирменным отваром, сделанным моей матушкой. Ты пей. Это волшебная вещь. Еще моя бабка говорила, что, продай она этот рецепт, мы бы стали богаче Правителей, правда вся страна спилась бы к Акхару.

Неспешно неся какую-то ахинею, которая совершенно не укладывалась в голове страдающего мужчины, Тьер отошел от кровати и вернулся, принеся стул.

– Слушай, следователь. Бенэрикт? Би? Как лучше обращаться? – сказал он, присаживаясь. – Ты допивай. Ведь легче стало. Даже внешне тебе легче.

– Спасибо за заботу, но вали отсюда. Зачем бы тебя Паук ни послал – можешь передать ему, чтоб пошел и…

– Я здесь не представляю интересы Паука. Только свои собственные. И хочу помочь в твоем расследовании. Мы с тобой оба считаем, что Раулов в этом городе слишком много, а в петлях их барахтается слишком мало.

Бенэрикт засмеялся, но сразу скривился от головной боли. Вначале он не поверил Тьеру, но, осушив до дна странный напиток и приглядевшись к пришельцу внимательнее, понял, что тот мог и не врать. По его побитому виду можно было предположить, что он любитель влезать в сомнительные дела.

– Свои личные проблемы с Раулами решай сам. Но, если хочешь помочь следствию во благо Берии, хватай багор и до двадцатого дня разыщи мне труп Вильяна Коэла, желательно с размашистой подписью Чарлота на заднице! – Бенэрикт поставил чашку на пол и откинулся на подушку. Ему все еще было паршиво, но несравненно легче, чем те же десять минут назад. Средство и правда оказалось годным. – Так что давай, ступай. Ныряй за ним, сшивай. Вы же тела так топите. Руки, ноги, голова – все отдельно!

– Ну, почти. Еще со стрижеными волосами, вырванными зубами, отрезанными носами и ушами.

– Великие, заткнись! – воскликнул Бенэрикт, прижав руку ко рту. Он за время работы всякого навидался, но конкретно сейчас оказался не готов к подобным образам. – Это чтоб совсем уж ничего понять нельзя было? А утоплением и сжиганием личных вещей занимается сам убийца или это централизованно происходит?

– Сжигание? Это было бы расточительно! – засмеялся Тьер. – А Паук очень хозяйственный. Вплоть до тех же волос, продающихся на парики, и зубов, идущих на протезы. А с носами и ушами очень любят забавляться эльфы. Понятия не имею почему. Но в хорошем настроении они и дерутся лучше.

Бенэрикт приподнялся на локтях и уставился на блондина.

– Ты хочешь мне сказать, – начал он медленно, – что вещи покойных… Продаются?!

Паук установил в Хуадад-Сьюрэс много правил. Среди них были, как уже упоминалось, уничтожение всего, связанного с убитым, переплавка любых металлических изделий и запрет сбывать краденое в черте города. По крайней мере, так считалось среди следователей и стражи. Потому что вот уже много лет – а на памяти Бенэрикта всегда – ни одна попытка найти что-либо в магазинах и лавках, даже самых подозрительных, не заканчивалась успешно.

Тьер расплылся в победоносной улыбке:

– Все продается.

– Но где? – Бенэрикт сел, и в глазах ненадолго потемнело.

Он даже не рассматривал такую возможность. Но если можно будет раздобыть одежду Вильяна Коэла и разговорить торговца, чтобы тот выдал Раулов, то еще действительно не все потеряно.

– Правильный вопрос: «Когда?». – Тьер подался вперед. – Торгашам нельзя выставлять товар, полученный от наших ребят, в течение года. И под «выставлять» я имею ввиду даже хранить в своих домах или складах магазинов. Кто-то прячет у не очень близких родственников, кто-то снимает комнаты где-то на окраине, кто-то еще как-то выкручивается, но, проявив терпение, все остаются в выигрыше. Ну, кроме, вас, порядководов.

– Я так понял, ты мне сейчас большо-о-о-ой хозяйский секрет раскрыл, – сказал Бенэрикт после паузы.

– Пытаюсь показать серьезность своих намерений. – Блондин опять обнажил мелкие, далеко рассаженные зубы. – Дружбу с тобой заслужить непросто.

Вновь повисла тишина. С одной стороны, следователь не мог не видеть общего между тем, как Сишель, Норри да и другие важные люди строили свои отношения с Пауком, и тем, что сейчас происходило между ним и Тьером. Бенэрикту все еще хотелось выставить блондина вон и еще хорошенько пнуть на дорожку, хотя, судя по внешнему виду, бандиту и так доставалось довольно регулярно. Но, с другой стороны, даже с учетом новой информации, следователь не мог просто пойти и начать допрашивать всех лавочников города. Не за оставшиеся семь дней.

– У тебя есть план, да? – спросил Бенэрикт, пытаясь убедить себя, что это совсем не такая сделка, какие он всегда презирал.

– Эм, не совсем. Нет. Но я здесь. А я очень много знаю. И ты здесь. А, как мне говорили, ты мужик въедливый и умный. – Тьер протянул следователю руку. – Вдвоем нам по силам придумать просто охрененный план.

Бенэрикт пожал протянутую ладонь.

Сказ о сотворении Мира. Отрывок третий

«Не имея предназначения, не понимая божественных наставлений или уроков Стихий, праздно и радостно жили творения Всесильных. Сами расползлись, разошлись, разлетелись и уплыли они во все уголки Мира, каждый найдя свое место и вовлекаясь в законы Плато. <…> Птицы, поедая плоды, переносили в себе новые древа; <…> черви, роя ходы в земле, помогали растениям цвести ярче. <…> И все повторялось год за годом, и крохотный жук играл свою роль не менее важную, чем два великих Светила. Нарек это Куперус Кругом Мироздания. <…>

Гуляя по Мировому Плато иль лицезря его сквозь Небесный Свод со своих дворцов, не могли нарадоваться Боги, как же весело и беззаботно жилось в Мире созданиям разным. Их непосредственность и дружелюбные игры подкупали Великих. <…> Пусть и случалось неосторожной лани упасть с обрыва, сразу же бодро вскакивала она, исцеленная силою Души своей – частью могущественного ядра Куни-Мэй. <…> Но быстро наскучили Брутану спокойствие и размеренность. С отвращением глядел он на лица других Всесильных, полные умиления. Был он всецело согласен, что необычным и величественным являлся новый огромный дворец, но ценнее себя или других Богов не мог его признать. Тошно становилось Второму Великому взирать на Мир, которому суждено было сохраниться, когда Богов ждало бессилие и забвение. <…> Не мог он направить свой гнев на Время, могущественное и недоступное. <…> Возненавидел Брутан Мир.

Придумал он себе потеху и, зная, что никто из Великих, мягкотелых и характером слабых, не поймет его, готовился к исполнению плана аккуратно и неспешно, вопреки буйной и прямолинейной натуре своей. <…> Словом нежным и лаской окутал он Гадэнию, ибо нуждался в ее тайных знаниях о неоформленных материях и чарах сна. И были столь сладки и подкупающи речи его, а ложь, окрашивающая цели, столь искусна, что лишь радостный отклик находили слова его в сердце Гадэнии. Затуманилось внутреннее око Второй Богини, не видела она истинных мотивов и помыслов Брутана – да и не желала видеть, опасаясь за свое счастье. Поверила, будто замысел супруга ее благороден, <…> стала готова она оказать поддержку ему не только как жена, но и как соратница.

<…> И повелел Брутан супруге своей выкрасть у Куни-Мэй из груди одно из оставшихся семи запечатанных ядер. И нож специальный ей дал, удара которого жена Первого из Великих не ощутила бы. Не ожидала Гадэния приказа подобного, испугалась гнева Куперуса и порицания Богов других, но не смогла ответить Брутану отказом – не хотела, чтобы впредь перестал супруг быть с ней ласков, <…> и ярости его боялась.

<…> Совершив злодеяние и оставив Куни-Мэй покоиться во сне зачарованном, поспешила к супругу своему Гадэния, пряча в одеждах горячее ядро. <…> И провел Брутан жену свою в залы тайные, где работу вел, о которой ничего, окромя лжи, супруге не сказывал.

Подкосились ноги Гадэнии при виде ужасных созданий <…>, их могучих клыков да острых когтей. Поняла она истинный замысел мужа своего и взмолилась, кинувшись в ноги ему. <…> Рассмеялся Брутан и швырнул ядро оземь, и сотрясся от удара силы невиданной весь дворец его. <…> Треснуло, да не раскололось обиталище божественной сущности, волей Первой из Богинь запечатанное. <…> Помчалась Гадэния к Куперусу каяться, и казалось ей, что все бесконечное пространство дрожит от могучих ударов супруга ее. <…>

Но не успели Боги остановить злодеяние Второго из Великих. Отпустил в Мир Брутан свои жуткие творения, наделенные Душами. И принесли они с собою насилие. <…>

Не укрыться было невинным созданиям от ненасытной злобы страшных и омерзительных детищ Брутана ни в воздухе, ни в воде, ни на земле, ни под землей. Одни ужасные существа, размахивая огромными крыльями, ловили безобидных птиц и терзали их плоть острыми когтями да дробили их кости загнутыми клювами; иные же, чешуйчатые и скользкие, рыли в почве ходы, не давая сокрыться бесхитростным подземным зверям. Могли они и внезапно атаковать несчастных на поверхности, ведь не по силам тем было почувствовать угрозу, таящуюся под их лапами. <…> Вонзали ряды тонких ядовитых зубов в незащищенную плоть жертв или ломали им спины мускулистыми кольцами своих длинных тел. <…> Одни водные чудовища выбирались на сушу и топили несчастных, <…> другие – заживо сдирали яркую чешую с рыбьих спин, не давая им схорониться даже в придонных корягах. <…> Были и те, что, стаей загоняя быстроногую жертву, принимались рвать на части ее когтями и клыками.

Не ведали детища Второго из Великих страха и сострадания. И ненасытна была их жажда рвать, ломать и уничтожать. Дождем лилась кровь с небес, окрашивались ею воды и пропитывалась земля. <…> В Мире родилась боль.

Могущественная сила таилась в Душах, ведь частями сущности Первой из Богинь они были. Быстро восстанавливались изувеченные тела, затягивались страшные раны, и ничего не оставалось наружного, что напоминало бы о перенесенном кошмаре. Но страх застыл в невинных сердцах, и более не были счастливыми и безмятежными творения Богов.

Беспредельно осерчал Куперус на брата. Набросился на него яростно. <…> Четыре долгих дня сражались они, равные по силе и могуществу, пока не свалились в пылу борьбы из дворца Брутана на Мировое Плато. Не могло падение прервать сражения иступленного, и продолжили они свой бой в Мире, и оба познали боль.

Ничем не уступал Второй из Великих старшему брату, а боль лишь распаляла и без того буйный норов его. <…> Тяжелая дума, несмотря на яр сражения, вдруг навалилась на Первого из Богов. Ежели ему, Создателю всего сущего, так боль нестерпима, то сколь чудовищные муки причиняла она беззащитным милым творениям, населяющим Мир? Ужаснулся сиих мыслей Куперус, испугался разрушительной силы боли, и праведная жажда прекратить страдания несчастных созданий всколыхнула все нутро его, помогая переломить ход схватки. Твердой рукою разломил он грудь Брутана и сжал крепким кулаком своим сущность брата подлого, и взмолился тогда о пощаде Второй из Богов, ибо, хоть и был он по складу воином великим, не мог тягаться с силою брата, сражающегося с верой в правое дело. Клялся Брутан, что не посмеет более притронуться к важнейшему из творений Великих. Что поможет все исправить. Пожалел Куперус брата, но не поверил слову его и вытащил руку могучую из груди Брутана, зажимая огромную часть сущности того, а с нею лишив его всякого могущества. В кувшин спрятал Куперус чужое сплетение первоначальных субстанций и велел детям своим беречь его пуще всего на свете.

Много столетий после этого поражения Брутан никому из Богов на глаза не казался, даже жены своей избегал, боясь возмездия за былые обиды. <…> И еще больше возненавидел он Мир.

Не придали Боги значения, что битву всесильных братьев наблюдал Аро. Узрел Стихия Воздуха, как страдают Великие от боли, подобно зверям неразумным, заметил страх в их прекрасных глазах и смог лицезреть саму божественную сущность, единение с которой ощущал во всем своем естестве. Никому не сказал об увиденном Аро. Но знание это не давало ему покоя. <…>

Хотел Куперус уничтожить ужасных созданий, но помедлить попросила его Куни-Мэй, ибо Души их заблудшие, отравленные экстазом кровопролития и агонии, были частью ее сущности. И любовь материнскую питала она к ним, несмотря ни на что. Получив благословление от супруга, разделила Куни-Мэй для тварей ужасных еще одно из своих ядер, оставив в своем чреве лишь пять запечатанных сердцевин. <…> И нарекла каждую из частей Человечностью».

Глава 4 Не по плану

1

Молодой человек медленно подошел к столбу и вперился тяжелым взглядом в криво притороченную табличку. Сухие потрескавшиеся губы задрожали, и он горько рассмеялся, уткнувшись лбом в знак «Хуадад-Сьюрэс 60 верст». Давясь и кашляя истеричным смехом, он пялился на свой правый башмак, обернутый не только пастушьей тряпкой, но и значительным куском рукава, которые вместе кое-как удерживали подошву. Хотя нога уже все равно была стерта в мясо. До колена покрытые тиной и грязью штаны покачивались в такт невеселому хохоту. Через некоторое время под почти что всхлип юноша опустился на землю и затих.

Он не знал, пошутили ли над ним так жестоко пастухи или он неправильно запомнил путь, чего-то не понял в чужих объяснениях или просто запутался на многочисленных развилках, но теперь это не имело значения. Хотя, если бы он вернулся на Змеиную дорогу хоть на версту ближе к городу, чем ушел с нее, было бы не так тошно.

Джорри был сильно измотан и чувствовал себя скверно: скромный паек кончился два дня назад, а украденная из чьего-то силка и съеденная вчера птаха ночью заставила его выблевать все нутро. Воды в бурдюке с вечера не осталось.

Юноша еще долго сидел под указателем, понурив голову. Ему представлялись черные бездонные глаза Смерти, останавливающие его последний вздох. Затем с хрупкого бледного плеча девушки слетел бы золотоклювый ястреб, схватил бы когтями жизнь, покинувшую его тело, и унес туда, где она нужнее. Потом бы появился Майр, так похожий на сестру, и поднял бы его душу из мертвой плоти… Джорри ударил себя по щеке. «Два дня. Всего два дня. Ну, три. Просто по дороге. И я буду там. В Акхаровом Хуадад-Сьюрэс. Просто иди. Как всегда».

Перед тем как подняться и вновь побрести по Змеиной тропе, которую он так глупо оставил сколько-то дней назад, юноша с шумным выдохом ударил кулаками по земле, пытаясь избавиться от злости и тяжести. Не получилось. Вырвавшееся в яростном порыве пламя накрыло протискивающиеся травинки смертоносным одеялом, расходясь во все стороны примерно на локоть от места, по которому пришелся удар. Джорри не обернулся на оставленный за собой круг черного пепла, тут же начавший разноситься ветром.

Мысленно проклиная пастухов, лес, всех Крылатых, стражников и самого Правителя, он, хромая и шатаясь, брел дальше несколько часов, пока не услышал впереди речи, весьма точно и даже более красочно повторяющие его внутренний монолог. Петляющая дорожка еще некоторое время скрывала от него источник ругани и проклятий, но с приближением он уже знал, что поносили друг друга на чем свет стоит двое. Один требовал продолжения пути, а другой, не скупясь в выражениях, отнекивался, говоря, что сил больше нет. Периодически к препирательствам добавлялись крики осла.

Когда Змеиная, наконец, влилась в Широкую, которая была раза в три шире и имела верстовые столбы, Джорри увидел в двадцати-тридцати локтях впереди завалившуюся набок телегу, груженную преимущественно клетками, забитыми пеструшками, которые, вопреки своей природе, сидели весьма тихо, а не квохтали громче ссорящихся. Источниками ругани были двое мужчин, замолчавших при его приближении. Почти квадратный невысокий мужчина лет тридцати – тридцати пяти, чья лысина на макушке в обрамлении по-северному рыжих прядей отчетливо блестела на солнце, помахал Джорри рукой. Второй – юноша такого же возраста, как южанин, или даже младше, чем-то напоминающий придуманного им Жуфро, – лишь хмуро взглянул исподлобья.

– Доброго д-дня, любезные, – поздоровался Джорри, безошибочно определив, что перед ним действительно только лишь любезные люди, а уж никак не господа. Сухой язык ворочался с трудом, но приветствие прозвучало вполне внятно.

– Если б он был добрым! – Лысеющий мужчина указал на завалившуюся телегу. – Слушай, парень, этот выродок, который, к сожалению, приходится мне родней, и эти тупые скотины отказываются тащить ее дальше, а я не желаю провести в лесу еще хоть одну ночь. Хватит с меня этих голодных глаз, нацеленных на моих птах. Подсобишь? Уж я не обижу.

Выродок и скотины философски подошли к вопросу, пользуясь отдыхом. Джорри молча присел и оглядел повреждение старой телеги: прогнившая задняя ось раскололась надвое, а ее часть вместе с колесом были хозяйственно устроены между клетями. Голодный и уставший, он улыбнулся, не веря своей удаче: рама была не деревянной, а железной. Мужик – владелец птичьего груза – в свою очередь внимательнее рассмотрел молодого человека. Вид бродяги, выбравшегося из леса, похоже, заставил его заволноваться. Ситуацию усугубила брошенная юношей фраза:

– Если помогу, до города довезешь?

– О Боги, неужто еще один болван на мою голову? – пробормотал мужик. Затем заговорил очень громко и четко: – Ты, верно, не понял, паренек. Телега не поедет сама. Ось разломилась. Ее толкать до города надо. До Хуадад-Сьюрэс. Я заплачу. Деньгами.

Он вынул из кошелька несколько медяков, пытаясь, видимо, хоть что-то поиметь от предположительно не самого смышленого попутчика. Но Джорри на него не смотрел: он оглядывал края дороги, пока не увидел подходящий толстый и плоский камень. Встал и взял его. Это явно напрягло мужика.

– Ты, это, без глупостей. Я и навалять могу. Да и Инясу только дай повод помахать кулаками.

Иняс, сидевший на земле с закрытыми глазами и упершийся головой в край телеги, не производил впечатление ни мастера кулачного боя, ни человека, собиравшегося отстаивать хоть что-либо в имуществе, которое явно ему не принадлежало.

Джорри без объяснений вытащил обломок оси из бесполезного колеса и, опустившись на колени перед завалившимся углом воза, попытался его выровнять.

– Да тут ничего не сделаешь. К кузнецу надо, – проговорил мужик под натужное пыхтение Джорри. – Да что б тебя! – Он не выдержал и сам приподнял неровный край, заставив закачаться конструкцию из клеток. – Видишь?!

Юноша тут же уперся плечом в днище, создавая дополнительную опору, после чего одной рукой соединил стальной штырь с обломком, а второй протиснул плоский камень между железом и деревом. Мужик, пытающийся следить за его действиями, явно принимал его либо за дурака, либо за сумасшедшего.

Пальцами свободной руки Джорри нежно поглаживал щель между двумя железными цилиндрами, а потом, не прекращая этого движения, начал медленно опускать руку. На кончиках подушечек пальцев прямо под ногтями почувствовалось привычное покалывание, а затем тепло. Он закрыл глаза. Фокусировать столько жара в одном месте было трудно. Он никогда такого не делал и не мог быть уверен, что не сожжет всю телегу вместе с пеструшками.

– Чтоб Акхар меня раком поставил… – пораженно протянул мужик, смотря, как в месте разлома ось раскаляется докрасна. Для этого ему пришлось здорово изогнуться назад и вбок, но телегу он все еще держал крепко.

Джорри медленно выдыхал сквозь сжатые зубы, он весь обливался потом. Плавить металл – это не то же самое, что вызывать огонь из воздуха. Не говоря уже о том, что руку, придерживающую конструкцию, начинало ощутимо печь, несмотря на то что он фокусировал жар только в одном месте. Когда жжение стало невыносимым, он все бросил и вывалился из-под телеги, надеясь, что у него все получилось. Ладонь была ярко-розовой.

– Иняс, так? Водой ось полей. Живо! – приказал он тоном, не терпящим отказа.

Юноша, завороженный происходящим даже больше своего старшего спутника, сразу исполнил приказ.

– Гы, – только и вымолвил мужик, глядя на целехонькую ось, от которой шел пар. Пораженные случившимся владельцы телеги молча установили колесо на полагающееся место, после чего квадратный мужчина без церемоний так смял в объятиях Джорри, что тому оставалось только помолиться за свои многострадальные ребра.

– Мастон. Мастон Фенил меня звать. Ох, вот выручил, вот молодчик. Что ж ты сразу не сказал, что ты заклинатель, парень?

– Джорри, – прохрипел молодой человек, будучи совершенно без сил для игр и образов. – Отпусти меня, будь другом.

– Ха! Я даже не знаю, как тебя отблагодарить. Эти скоты мне б сказали, что ее нельзя починить, что расколется совсем, и заставили бы новую телегу покупать. – Радость Мастона пересилила всякую бережливость. – Как тебя отблагодарить?

Не успел Джорри напомнить о просьбе подбросить его до города, как его живот весьма громко сообщил о награде, которой жаждет он. Мастон, сын Фенила, понимающе кивнул.

Спустя буквально десять минут ослы уже тащили телегу, полную пеструшек, которые то ли поняв, что они покидают лес, то ли по другим суждениям, таящимся в птичьих мозгах и известным лишь Богам, начали квохтать. Сзади телеги, болтая ногами и жуя соломинку, сидел Иняс, прислушиваясь, но не участвуя в разговоре своего нанимателя и заклинателя первоосновы.

Мастон, правя телегой, рассуждал и делился наблюдениями, так как был человеком до крайности болтливым, однако от общения с ослами была бы большая отдача, чем от Иняса, о чем мужчина несколько раз упомянул, совершенно не постеснявшись, что последний его слышит. Джорри надеялся, что смог проявить себя собеседником хорошим и сведущим, но больше был занят уплетанием хлеба и вареных яиц, попеременно запивая их то водой, то содержимым любезно предоставленного бурдюка Мастона.

– …У одного моего кореша сын тоже с металлом ладит. Но не без рук. То есть он прямо гнет и распрямляет самые толстые прутья. Ты мог бы мне сказать, что для этого не надо быть человеком металла. Но ты бы его видел! Он даже ниже тебя и в два раза худее, так что тут не только в силе дело. Ха! – Он хлопнул Джорри по спине. – А вот в моей семье нет никаких стиев, хотя было бы полезно. Я сам живу в Тресте, тут не очень далеко, если по «народной» дорожке на Широкую выходить. Меблю мы делаем. Слыхал о трестской мебле? Я подушки в основном набиваю, моя жена красиво их обшивает, иногда нам даже такие дорогие ткани для этого привозят для всяких заказов знати – ты бы видел. Но я вот уже несколько лет что делаю. – Он подмигнул, желая поделиться хитростью, которой крайне гордился. – Я кур всегда в начале лета покупаю. Благо клетей и корма завались, да и птичников знакомых много. А после празднеств-то, знаешь ли, мало что в заведениях остается, а народу-то кушать хочется. Вот и получается, что если прямо к первому дню приехать, то можно ого-го сколько на птицах наварить! Даже декады на дорогу в одну сторону не жаль! Только места знать надо и людей. И перышки-то при мне остаются.

– Но в этот раз вишь, какая зараза приключилась! – продолжал предприимчивый мебельных дел мастер. Джорри ел. – Просто взяла и разломилась! Ни кочки, ни ухаба, просто хрясь – и все! И прямо на середине пути, что ни туда и ни сюда! Ох, ну и натерпелись мы с Инясом! Все тело ломит, спина болит жутко, а эту дуру еще тащить и тащить. Еда нормальная кончилась, только это вино, что ты сейчас пьешь, я схоронить решил. Приезд отпраздновать. Но ты молодчик! Заслужил. – Мастон тоже с чувством приложился к бурдюку. – Эх, хорошо! Хороший ты парень. На днях вот хлебом разжились от встречных путешественников. Так те нет чтоб за так накормить да с телегой помочь! Выменивать еду на птах пришлось да торговаться на чем свет стоит. Но все же легче стало. А до этого – ух, натерпелись, конечно. Я даже не думал, что может от птичьего мяса и яиц воротить начать. Этот болван грибов еще каких-то нажарил и чуть не издох мне тут… И времени сколько потрачено… Какой уж тут заработок! Теперь бы хоть свое вернуть! Вот никогда особо не верил в про́клятый седьмой месяц, а теперь, клянусь, не буду ездить в последний год Эпохи. Не дело это – День Лета в лесу встречать.

– А? День Лета рошел? – перебил Джорри нескончаемый поток речи.

– Давненько ты, видать, плутаешь, парень. Двенадцатый день сегодня, если я не сбился в счете.

«Тринадцатый», – негромко буркнул Иняс. Мастон, не оборачиваясь, отмахнулся от него и снова обратился к Джорри:

– Но что я все о себе. Расскажи-ка уж, как забрел сюда, да еще и такой рукастый. И откуда взялся?

– Угадай, – усмехнулся разыскиваемый вор, стряхивая со штанов яичную скорлупку.

– С какой радости? – не понял мужик.

– Тебе потеха в пути, а не рот пока для ругого нужен. – С этими словами он впился зубами в очередную краюху.

Мастон засмеялся. Джорри знал, что за экономию чужих денег и времени явно заслужил симпатию.

– Ладно, потеха так потеха. – Мужик еще раз внимательно оглядел Джорри, казалось полностью поглощенного уничтожением запасов подушечных дел мастера.

Этой простой игре его научил Дрозд. Конечно, не со всяким выходит так откровенно и не всегда в ней есть нужда, но в итоге – человеку проще всего поверить в то, что он придумал сам. К тому же новые идеи весьма вдохновляли.

– Ты с юга. Но говоришь справно. Так знать из южных провинций говорит. Но ты явно не благородных кровей, – начал Мастон. Джорри едва не поперхнулся. Он дважды вполне успешно притворялся мином и крайне этим гордился. Но разведению сора о том, что́ нужда и бедствия делают с людьми самых высоких сословий, он предпочел еще раз приложиться к бурдюку. Попутчик продолжал, беря продолжительные паузы на раздумья:

– Значит, в доме служил. И часто с господами беседовал.

– Верно. – Джорри откинулся на клетки, поняв, что больше не сможет ни кусочка в себя запихнуть, с чувством рыгнул и прикрыл глаза. Он был так сосредоточен на утолении голода, что даже не заметил, как захмелел. Легкое головокружение и приливший к лицу жар быстро овладевали им, окутывали дремотой. Как же ему было хорошо!

– Так, а здесь-то ты как оказался?

– Чернорабочим отправили, – ответил Джорри, убаюкиваясь от мерного покачивания телеги.

– Хм. Я только в толк не возьму, на кой он тебя так далеко послал? В любой кузне человеку металла будут рады. И зачем тебя вообще отсылать? Может, ты и мелковат, чтоб землю пахать от зари до зари, но неужто не могли снарядить тебя те же плуги чинить… Так что большой вопрос, в выигрыше ли твой господин. Но я человек простой, в делах умов благородных не сведущ. Не обижайся только, оборванный бродяга из леса. Странно это.

То ли острые клювы, заинтересованные содержимым шерсти нестираного кожуха, заставили Джорри вновь сесть прямо, то ли осознание того, что, пока Мастон делился своими наблюдениями, ему следовало понаблюдать за Мастоном. Нападки со стороны мастера мебельных дел были не особо обидными и сказанными не нарочно, но характеризовали мужчину как человека недоброго. А его предприятие с птицей – как готового наживаться любым способом. Да и внимательность он проявил удивительную. Джорри пожалел, что назвал ему настоящее имя.

– Ружбу, д-дружбу я с сыном господским водил, погодки мы. Не равилось это мину, – осторожно начал юноша, пытаясь заставить осоловевший мозг придумать складную байку.

– Вот только средств бы он еще на этот путь достаточно выделил, да?

Джорри понял, что по собственной неаккуратности почти лишился доверия. И оказавшийся с другой стороны телеги бурдюк, перегороженный квадратным телом, был лучшим тому подтверждением. Юноша подумал было сказать, что его обокрали, но понял, что это не поможет общей ситуации, несмотря на то что было правдой: все поделенные с Еремией деньги он потерял в селе, до которого они из-за кобылы не добрались всего пяти верст. Там местный зубодер за несколько монет лихо вправил ему нос. А оставшиеся медь и серебро куда-то подевались за те несколько минут, что Стенолаз после лечебной манилупяции был без сознания. Но, к счастью, хотя бы умелец справился блестяще, что стало заметно в попадающихся зеркальных поверхностях со схождением отека: даже горбинки не осталось.

– У господина были причины, – тихо сказал Джорри, все-таки придумав способ разрядить обстановку. Он хитро улыбнулся и сделал то, что любил и умел больше всего. Благо в лесу было много времени для самосовершенствования.

Выставив вперед ладони, подобно просителю, он стал медленно разводить их. Над руками примерно на уровне его лица в воздухе появился огонь. Трепыхаясь, он закруглялся и принимал форму словно объятого пламенем шара. Джорри начал медленно переворачивать ладонь тыльной стороной вверх – шар вытянулся в форму яйца; резко приподнял руку – яйцо лопнуло со снопом искр, но пламя так и осталось в воздухе, став круглым птенцом; поигрывал пальцами, чувствуя податливую стихию, – птенец открывал нечеткий клюв в безмолвном крике и махал маленькими крылышками.

Молодой человек был очень сосредоточен, поэтому не сразу заметил, что телега больше не едет, а юноша, помогавший Мастону, стоит на земле справа от него. Птенец превратился в птицу. Повинуясь движениям рук кукловода, размашисто раскинул языки пламени – крылья – и взметнулся ввысь. «Слишком высоко». Джорри почувствовал, что теряет связь с огнем, и резким движением распял огненную тварь словно на гербе, после чего позволил воздуху единым красно-желтым потоком разметать свой труд по небу и дать ему исчезнуть.

Хотя он так и не смог воплотить свою задумку с падением ястреба за добычей – а в отдаленном будущем со вставанием из земли прекрасной девушки, что придало бы представлению глубокий смысл, – Джорри остался доволен своей работой. Зрители еще минуту продолжали пялиться в точку на небе, где языки пламени пожрали огненную птицу: Мастон выронил поводья, а Иняс широко раззявил рот. Соломинка, которую он до этого посасывал, прилипла к губе и не выпала.

– В жизни красы такой не видел, – наконец выдохнул хозяин кур. А потом закричал: – Обалдеть прям!

И добавил еще пару слов, нечасто используемых для описания чего-то хорошего.

– Господину Ашилю Гюставу си Б-брису-мио тоже равилось, – осклабился заклинатель огня. – Даже когда я нечаянно конюшню с-спалил. А вот хозяин усадьбы, мин Гюстав Донатиан си Б-б-брис был в ярости. Убил бы, кабы его сын за меня не заступился. Как собаку на улицу вышвырнул. И казал, не крывая, мол, посылает так далеко в надежде, ч-что в пути я дохну. Сотню палок еще догонку дал. Такая вот история.

Молодой человек говорил подчеркнуто равнодушно, явно давая понять благодарной аудитории, что пытается скрыть болезненность темы. Мастон Фенил чуть ли не со слезами обнял его и предложил уже почти пустой бурдюк.

– Да за такую красотищу и дом сжечь не жаль! – выпалил он, пока Джорри приканчивал вино. Разумеется, препринимателю было неведомо, что мин Гюстав скончался уже лет пять как, а мина Ашиля молодой человек ни разу в глаза не видел. – Слушай! Слушай! Мысль какая! Двоюродный братец жены моего дяди театр держит в Хуадад-Сьюрэс. Он тя богаче иных минов сделает с такими-то чудесами!

Окрыленный собственной идеей, мужчина звучно зацокал и хлестанул ослов, возвращая телеге привычное покачивание.

– Пасибо! Но у меня уже есть ланы… – ответил почти что со смехом Джорри, никогда не бывавший в театре и не очень понимающий, как его умение соотносится с чтением высокопарных текстов, или что там в этих театрах происходит. Однако смешок застрял в горле, и юношу вдруг пронзил холод, словно распаленная внутри крепким вином печь неожиданно исчезла.

Иняс здорово накренил телегу, забираясь на нее, но Джорри вцепился в ее борт намного сильнее, чем это было нужно для удержания равновесия. Он вдруг осознал, что понятия не имеет, что ему делать в Хуадад-Сьюрэс. «Как выглядят люди Паука? Где они собираются? Насколько опасно задавать такие вопросы? Есть ли у главы севера враги? Какой шанс на них нарваться?» Наверняка Еремия знал, куда податься в городе. А если и не знал, то догадался бы быстро и легко. Но в момент расставания ему было не до дачи подробных инструкций. «Расчувствовавшийся эгонистичный сукин сын». Джорри закусил губу, понимая, что его злость, может, и оправдана, но не справедлива. Почему он до этого момента в упор не видел проблему?

Растерянность, отразившаяся на его лице, была прочитана Мастоном по-своему:

– Если тя господин твой на конкретную фабрику послал, то не стесняйся. Нистов все устроит. Он тот еще пройдоха, хоть и зазнается, но родня полезная. Ты ему ток бумаги дай, он все прочтет и организует. Господам всегда побоку, где ты будешь пахать, ежели им хоть на медяк больше денег слать будут. Я думаю, Нистов самый хваткий из моей родни. Не ссы, в общем, Джорри.

– Ну, не наю, наверно, можно попробовать… – Молодой человек слабо улыбнулся и получил одобрительный хлопок по спине. Голова казалась неприятно пустой.

– А сомнения эти брось! Не твого ума дело. Пусть господа разбираются, в дураках не останешься, отвечаю! – продолжал искушать его Мастон. Неожиданно он спросил: – Как отца твого кличут?

– Вироном з-звали.

– Джорри Вирон! Только послушай, как звучит. Это тебе не Джорри Земля-к-которой-ты-привязан. Я тебе говорю: ты как только эту штуку Нистову покажешь, даже торговаться не стесняйся! Глядишь, и ты уже выкупил себя, и что хочешь делай – свободный человек. Ты ток ему сказать не забудь, что я тебя послал, ну чтоб разговор сразу клеиться начал.

Пытаясь склонить новоявленного чернорабочего нарушить наставления господина, Мастон продолжал говорить что-то еще. Он не знал, что юноша уже решил пойти в этот театр, так как, во-первых, слова лысеющего мужика прозвучали очень притягательно, а во-вторых, больше беглому крестьянину и вору идти было некуда. А смятение на молодом лице вызывалось размышлениями Джорри о том, насколько могли быть важны бумаги, которых у него и в помине не было.

2

В «Остров изобилия» – гостиницу, в которой Мастон посоветовал Джорри переночевать, они приехали в четвертом темном часу. Юноша давно подметил, что чем больше поселение, тем позже в нем перестает кипеть жизнь. В Ухарте все бы уже давно ушли на боковую, но здесь, в прилегающем к кухне зале, почти не было свободных мест.

Хозяин заведения приветствовал Мастона как старого друга, однако сразу после этого потребовал сбить цену за слишком долгое ожидание, используя фразы вроде: «Если бы мы не были знакомы так давно, я бы вообще гнал тебя в шею, сдались мне твои птицы теперь». Попутчика предприимчивого мебельных дел мастера это нисколько не удивило: часть пеструшек уже перешла к трем новым владельцам, а те начинали разговор схожим образом. Пока шел торг, с одной из сторон больше напоминающий мольбы, Джорри обвел взглядом помещение и решил, что гостинице больше подошло бы название «Остров, где еще кое-что осталось».

– Вот и все, друг. – Квадратный мужчина, широко улыбаясь, второй раз за день смял юноше ребра. – Театр Нистова прямо по улице, никуда не сворачивая. За четверть часа дойдешь. Лучше приходи утром, а то по вечерам могут быть выступления. Я тя на ночь устроил, – он подмигнул, – за пару птичек. Правда, комнат свободных нет, но после леса и в конюшне перекантоваться неплохо, верно?

Молодой человек ответил на улыбку улыбкой и согласно кивнул. Он искренне надеялся поспать в кровати, но, учитывая отсутствие комнат, для этого понадобилось бы искать другое заведение и, возможно, уйти с улицы, ведущей прямо к его нынешней цели. А заблудиться в городе, полном стражников, не входило в его планы.

– Пасибо за се, любезный.

– Эт тебе спасибо, парень. Без тя я бы не добрался и к завтрему. И без того эти нелюди заживо меня жрут…

Спустя еще одно крепкое объятие и взаимные пожелания благосклонности Богов Мастон ушел в обществе хозяина и нескольких слуг разгружать телегу, а Джорри подсел за столик к осоловелому мужику с красной опухшей рожей, спящему телу и угрюмому деду. В ожидании позднего ужина он принялся глядеть по сторонам.

В зале работали три девки: ловко лавируя в лабиринте из столиков, буквально забивших небольшое помещение, они сновали с подносами в руках на кухню и обратно. Только совершенно слепой или непроходимо тупой мог не заметить, что одна из разносчиц сильно отличается от остальных. И дело было не только в поистине роскошной груди в обрамлении искусных кружев сорочки. Хотя следить за ней молодой человек начал исключительно из-за этих двух округлых причин, выпирающих из корсета ярко-бирюзового платья.

Она держалась очень уверенно, порой раздавая указания другим разносчицам и работая весьма неспешно. Это выдавало в ней родню хозяина, а не наемную прислугу. Останавливаясь у некоторых столиков, она разговаривала с посетителями, отличающимися справными и дорогими нарядами, чаще всего недурными лицами и всегда наличием между ног хрена. Эти краткие беседы носили дружественный, а то и вовсе фривольный характер: один что-то шепнул на ушко, украшенное тяжелой сережкой, другой прикрыл ее ладонь своей, когда девка оперлась о стол, третий и вовсе шлепнул по заднице, вызвав лишь игривый смешок. А вот это характеризовало ее как одну из тех девок, про каких говорят: «С ней не считается».

Джорри усмехнулся: как заполучить чужую благосклонность, несмотря на свой потрепанный облик и большое число других претендентов, он прекрасно знал.

3

Ее звали Ватэрия. Она была племянницей хозяина «Острова изобилия». И у нее была своя комната. Номер четыре. В назначенный час дверь оказалась не заперта.

Джорри тихо вошел и сразу увидел красивый силуэт на кровати: девушка читала в неясном свете свечей, лежа на боку. Она упиралась локтем в подушку, а кисть терялась где-то в гриве расплетенных рыжих прядей. Тонкая сорочка прятала бы от блудливых глаз все соблазнительные формы, если бы девушка стояла, но в имеющемся положении плотно прилегающая ткань стелилась по всем изгибам, заставляя молодого человека вожделеть их еще сильнее.

– Запри дверь, – попросила Ватэрия с дразнящей томностью.

Так и не нашарив ключ в замочной скважине, все-таки оторвался от созерцания прекрасного и, повернувшись к двери, дважды щелкнул замком. В голове, где-то очень далеко, пронеслись мысли о том, как девушка откидывает одеяло, взлохмачивает волосы и разглаживает сорочку, чтобы при его появлении произвести неизгладимое впечатление; о том, как томление в голосе неестественно; о том…

– Пх, – невнятный звук сорвался с губ Джорри, когда он снова обратился лицом к комнате. Пока он организовывал привратность встречи, Ватэрия отложила книгу и встала, приобняв себя за плечи и поставив одну ножку на носочек. Исподнее лежало на полу.

Юноша рос в деревне. Он знал, что его-то не удивить голой бабой. Но в голове стало пусто-пусто. Медленно, словно во сне подходил к белокожему, округлому силуэту, пока Ватэрия не остановила его вытянутой рукой.

– Покажи еще что-нибудь красивое, – попросила нагая девица, хитро улыбаясь.

Наверно, улыбаясь. Стенолаз не видел ее лица, смотря на места, открывшиеся при изменении позы. «Да все что угодно!»

Несколько развел руки в стороны и создал над головой три круга, осветивших комнату. С трудом поднял глаза к потолку, медленно выдохнул, сосредотачиваясь. Возникшие огненные бабочки были почти что реальны. Все три двигались в разных направлениях, словно живя своей жизнью и не завися от его контроля и плавных движений пальцев. Он старался смотреть на свою работу, фокусировать внимание на искусстве, принимая правила новой и такой захватывающей игры, но то и дело опускал взгляд. Ее глаза блестели от восторга… она покусывала полные губы… подняла руку, пытаясь дотянуться до огненной красоты, но медленно опустила, проведя пальцами по своей шее… ключице… Одна бабочка разлетелась на два отдельных крылышка и, оседая под ноги, исчезла.

– Я тебя отвлекаю? Наверное, мне стоит отойти. Не останавливайся!

Разносчица зашла к нему за спину. Почти сразу почувствовал жаркое дыхание сзади шеи. Какое-то время юноша, сам не понимая зачем, продолжал свое выступление: с двумя бабочками было проще, они стали крупнее и фантастичнее. Ватэрия обняла его, прильнув своими прелестями. Вторая бабочка вспыхнула бесформенным огненным шаром и исчезла. «Старайся лучше», – томный шепот у самого уха. Как дурак, продолжал играть в ее игру, до боли закусив губу и молясь Богам, чтобы девица перестала его истязать. Языки пламени бились, изображая взмахи крыльев, то поднимаясь к самому потолку, то едва не касаясь его ладоней. Ладони же Ватэрии стали медленно спускаться по его груди и животу, замерев где-то под пупком.

Одна из них скользнула ниже и крепко сжалась. Молодой человек охнул. Последняя бабочка погасла.

4

Многие из тех, кого Боги наделили незаурядным умом, проживают свою жизнь, имея неразрешенную детскую загадку: нечто очевидное и привычное обществу, но не встретившее в свое время того ответа, который мог бы осесть в пылкой, жаждущей познания голове. Такая загадка до конца дней терзает этих смышленых личностей, периодически всплывая в памяти и будоража помыслы. Джорри без лишней скромности считал себя очень умным, но почему темные и светлые часы не зависят от закатов и рассветов, понять не мог.

Юноша умел определять время по часам, хотя, разумеется, своего карманного прибора у него никогда не было. Очень красивый был у господина Гюстава-мио, который от нечего делать и научил мальчишку ими пользоваться в пути на ярмарку. Он же терпеливо, пока ему не наскучило, и отвечал на многочисленные вопросы. «Потому что первый светлый час считается временем рассвета того дня в году, когда день и ночь равны». «Потому что небесные светила в разные времена года двигаются по-разному». «Потому что так задумали Боги». «Потому что, если все время переставлять стрелки, кто-нибудь окончательно запутается».

И несмотря на то, что все эти «потому» были справедливы и разумны, они никак не могли удовлетворить «почему» Джорри. Почему часы вообще делятся на «темные» и «светлые», если они все время меняются и, к примеру, в начале темного времени может быть еще светло? Почему нельзя переставлять стрелки на часах хотя бы раз в месяц, сверяясь с закатом или рассветом, если эти штуки все равно нужно постоянно заводить? И если головастые когда-то вообще изобрели часы, то почему теперь не могут сделать правильные, которые как-нибудь перещелкивали бы и показывали, что зимой в дне на самом деле шестнадцать темных и восемь светлых часов?

У неразрешенных детских загадок было еще кое-что общее: они все забрасывались за неимением практической ценности. Поэтому все бывшие когда-то «почему» вылились лишь в коротко мелькнувшее неоформленное раздражение, с которым Джорри, проснувшийся под отбиваемые где-то на колокольне одиннадцать ударов, отметил, что, несмотря на «оставшийся в запасе» темный час, солнце уже вовсю заглядывает в восточное окно комнаты номер четыре.

Выбравшись из кровати, Стенолаз прильнул к стеклу, наблюдая за постепенно оживающей улицей. Его интересовали две вещи: как одеваются жители большого города и как часто по улице ходит патруль. Вчера все его внимание было приковано к этим огромным трехэтажным домам.

Вид снующих внизу людей заставил его заволноваться. Пастухам в Хуадад-Сьюрэс явно делать было нечего. По крайней мере в видимой части города. Позевывающие чернорабочие и половые позволяли себе разгуливать в одних заправленных в брюки сорочках, особенно летом. Следовательно, просто в рубахе он бы привлекал меньше внимания, чем в кожухе. Да вот слишком она была драной и грязной. Даже если попробовать закатать рукава, чтобы не было видно оторванного правого. А мин Нистов, по словам Мастона, был человеком чванливым. Перед таким не стоило появляться совсем уж бродягой.

В начале первого светлого часа, несмотря на голоса и стук каблуков по коридору, Ватэрия продолжала крепко спать. Видимо, в ее обязанности входило оставлять у посетителей приятные впечатления, а не обслуживать за завтраком. Небогатые, но, судя по обстановке комнаты номер четыре, не бедствующие посетители начали покидать здание. Улица полнилась новым сортом людей: учащимися и служилыми, торгашами и ремесленниками – носителями камзолов и кафтанов. Насчитав по меньшей мере пять красных и отметив очень много цветов и фасонов, явно отличающих городские наряды от дорожных платьев, Джорри решил, что даже в своем отмеченном стражей кафтане привлечет меньше внимания среди прохожих, чем в грязном кожухе или рваной сорочке. Хотя бы тем, что будет выглядеть представительно и прилично.

Воспользовавшись подготовленным с вечера столиком для умывания, молодой человек попытался привести себя в порядок, использовав все флаконы, которые были, и доведя воду до почти черного цвета. К тому моменту, как он оделся и предстал перед зеркалом, Ватэрия уже не спала, но продолжала нежиться в своей на редкость скрипучей кровати.

– Да-а-а, – протянул Джорри, вперившись в свое отражение тяжелым взглядом.

За чучелом в зеркале в тот же миг возникла простоволосая рыжая девица в сорочке. Поводя из стороны в сторону любопытным вздернутым носом, она хихикнула:

– Похож на бродягу, который мародерствовал в заброшенном особняке.

Джорри зло покосился на ее трущее глаз и зевающее отражение. Разумеется, она была полностью права. Но от названной в честь покровителя всего переменного и легкого – вдохновения, везения, влюбленности – все же ждешь большей тактичности и более богатого внутреннего мира, чем у пня. Хотя ночью его это не беспокоило.

– Это рах, да? – спросил он со вздохом.

– Что, прости? – как-то мерзко улыбнулась девка, уходя вдаль отражения. Она нырнула своей верхней половиной в глубины сундука и продолжила издеваться оттуда: – П-рах? Т-рах? Ха-ха. Ладно, это не то чтобы к-рах, но мой дядя все еще не пустил бы тебя ночевать в дом. Хотя это однозначно лучше, чем вчера. Пахнешь так точно немного лучше, хотя это женский аромат. – Рыжая девица перекочевала к кровати и вывалила на одеяло все составные платья: две юбки, корсет, пристяжные рукава. Взглянула на него с некоторым удивлением: – Только не обижайся, ладно, медовый?

– Я не обиделся, – буркнул Джорри, начав расстегивать кафтан, но потом решил, что лучше все-таки остаться в нем.

– Давай, помоги мне одеться, – сказала Ватэрия. От ее голоса повеяло томностью, заставившей его подчиниться. Хотя мыслями он был намного дальше соблазнительного тела, чем его руки.

Шнур корсета ловко скользил между пальцами, а девушка тихонько пыхтела, пока, обернувшись через плечо, не выдала глубокомысленное:

– Хм.

– Ты это к чему? – спросил Джорри.

– Скажем так. Ночью ты не вел себя так, будто часто помогал барышне с утренним туалетом.

– А ты не была редной тервой, – огрызнулся уязвленный юноша, не удержавшись от того, чтоб не лишить Ватэрию воздуха парой резких движений.

– Какой ты сердитый! – с трудом выжала из себя девица с некоторой хрипотой. – Сам же спросил! – возмутилась она нормальным голосом после того, как он чуть ослабил шнуровку. – И не нужно злиться на меня из-за своих проблем.

– Рости, – сказал Джорри не сразу. И еще через некоторое время добавил: – У меня было пять тарших сестер.

Ватэрия опять повернула к нему голову. В этот раз в ее глазах горел восторг.

– Ты тогда, небось, и южный колос плести умеешь?

– Как ты казала?

– Ну, две косы, – принялась объяснять девушка, активно жестикулируя вокруг своей головы, – вот отсюда, а потом они так закручиваются и вот здесь сплетаются.

– А, корзинку. Ну, умею. Только ремени у меня сейчас нет на это.

Когда последний крючочек нашел свою петельку, девка развернулась и уперла руки в бока.

– А завтра будет?

– Э, наверно.

– Значит, до вечера. – Она так это сказала, и так улыбнулась, и так выгнулась, и так сделала шаг к нему, что он вообще не понял, как оказался в коридоре гостиницы перед запертой дверью да еще со своей сумкой в руках.

Поначалу все складывалось лучше, чем он думал: счет, оплаченный пеструшками, включал завтрак; людей на улице оказалось не так много, и Джорри был им, мягко говоря, безразличен; он даже не заблудился, пока искал театр, представлявший из себя желтое каменное здание со всевозможной белой лепниной и колоннами в несколько обхватов, поддерживающими выступающий фронтон. Более того, ему явно сопутствовала удача, ведь мин Нистов, оказывается, бывал в театре отнюдь не каждый день, о чем сообщил юноше человек в ливрее, встретивший его в огромном, сохранившем следы былой роскоши холле. Провожая Джорри до кабинета, слуга, назвавшийся странным именем Капельдинер, рассказал, что сегодня как раз один из таких дней и господин вот-вот отправится смотреть репетицию.

Догадаться, за какой дверью скрывается кабинет, можно было издалека: перед ней стоял детина на две ладони выше Стенолаза и раза в три шире. Его голова сероватым цветом, двумя большими черными родимыми пятнами, лысиной и общей формой очень напоминала старую картофелину. Не успел слуга довести посетителя, как дверь распахнулась и двое мужчин вышли из кабинета. Один из них отличался тростью, пружинящей, почти что прыгающей походкой, желтым камзолом с длинным рукавом – такие носились господами в дни, слишком жаркие для кафтанов, – и темно-синими кюлотами. Его аристократическая бледность едва проглядывала через толстый слой пудры. Джорри испытал сильное разочарование.

Еремия по первому взгляду всегда определял людей в одну из групп: «Одет очень-очень дорого», «Одет очень дорого», «Одет дорого» и «Не стоит тратить время». С теми, кто выглядел просто дорого – неплохо держащимися на плаву торговцами и препринимателями, еще не имеющими званий модно одетыми детками из успешных семей, землевладельцами средней руки – молодым людям чаще всего приходилось иметь дело в Стэржеме. Такие были падки на лесть, но весьма скупы. Зато легко уступали угрозам. С ними работалось быстро, но не особо прибыльно.

Очень дорого одетые окружали себя слугами и охраной, их нужно было подолгу окучивать, но в итоге даже подаренные ими пустышки были недешевы. Поэтому если не тупить и не тянуть руки к обручальным браслетам, перстням с родовыми гербами и вообще украшениям с историей – а такую всегда можно услышать в период окучивания, – то пропажу драгоценностей очень дорого одетый обнаружит, когда уже будет далеко, и, скорее всего, свалит вину на кого-то встреченного позже или даже на собственную безалаберность. С такими просто нужно терпение, определенный актерский настрой и большая осторожность при приближении охраны.

Очень-очень дорого одетых Джорри никогда не видел. Дрозд говорил, что они не помпезны и редко путешествуют с большой свитой и что Стенолаз сразу узнает такого, если встретит. Еремия учил, что с такими связываться ни в коем случае нельзя и что они слишком опасны.

Расхваленный Мастоном хозяин театра внешне едва тянул на «дорого». И то исключительно благодаря внушительному драгоценному камню, украшавшему булавку на шейном платке.

Слушать юношу Нистов-мио не стал, раздраженно отмахиваясь: «Людей огня достаточно», «Не знаю никакого Мастона», «Проваливай, бродяга, по-хорошему». А Джорри не смог проявить должный напор из-за возвышающегося над ним здоровяка, которого звали Ристан и который молча проводил его до выхода.

Но так просто Стенолаз сдаваться не собирался. Бубня под нос ругательства в сторону самодовольного хрена и его огромного человека-картофелины, молодой человек обходил здание театра, считая окна. Юноша имел свои предпочтения в ахритектуре: он был большим поклонником искусных витиеватых решеток на окнах только первых этажей, обожал прилегающие к стенам деревья, принимал с невероятной теплотой карнизы, фризы и любые другие декоративные выступы, названий которых не знал. И театр Нистова в полной мере удовлетворял его чувство прекрасного.

Найдя месторасположение кабинета, Стенолаз не смог сдержать довольной усмешки: проем выходил на огороженный забором пустырь, где, наверно, оставлялись экипажи, а стена здания напротив не имела окон. Джорри нашарил в своей сумке завернутый в кожух кинжал и взял лезвие в зубы, затем расстегнул кафтан и, оставив у цоколя скромную поклажу и разодранные ботинки, занялся восхождением. Юноша обожал это не меньше своих масок: если бы не занятый рот, он бы улыбался во все лицо, не помешала бы даже резко вспыхнувшая боль в стертой ноге.

За пыльным стеклом внутреннее убранство комнаты просматривалось плохо, но никакого движения молодой человек не заметил. Быстро открыв окно с помощью клинка и ловкости, Джорри услышал внизу голоса и поспешил перевалиться через подоконник, даже не заглянув внутрь. Встал и оценил обстановку уже будучи в здании, не забыв поблагодарить Богов за то, что господин Нистов-мио еще не вернулся.

Вытянутая прямоугольная комната была смесью кабинета и склада всякого старья. Окно находилось на длинной стороне прямоугольника. Джорри провел взглядом вдоль стены напротив: невысокий комод, на котором стоял кувшин с водой и несколько стаканов, тяжелая деревянная дверь, вмятина на стене примерно размером с кулак, софа, которая явно была предметом роскоши лет этак сотню назад. Сейчас из продавленных подушек через затертую шелковую обивку во многих местах торчала шерсть, а одну из ножек заменяла стопка книг. Между софой и дверью на полу стояло несколько маленьких, едва достающих до пояса, побитых статуй: у одних не было рук, у других – голов. Отдельно, почти посреди помещения, лежала гипсовая нога в натуральную величину.

Вдоль стены с окном тянулась гора не пойми чего: какие-то деревяшки, палки, множество скрученных плакатов и побитых молью нарядов. Всю короткую стену, находящуюся рядом с комодом, занимал книжный шкаф, перед ним – письменный стол, заваленный бумагами. Рядом круглый столик поменьше, держащийся на одной толстой ножке, выполненной в форме обнаженной девушки. На этом столике стоял графин с вином и два бокала. Подойдя, чтобы попить из кувшина, Джорри оценил след в слое пыли, показывающий, с какой именно полки книги ушли под софу.

Приближающееся постукивание трости застало его врасплох, и он не успел придумать ничего лучше, кроме как вжаться в сломанную софу, надеясь, что его не сразу заметят в этой куче всяких штуковин. Дверь распахнулась так резко, что врезалась ручкой во вмятину на стене. Нистов не глядя кинул ключ на блюдце, которое держала безголовая женщина – одна из маленьких статуй, – и попрыгал своей странной походкой к столу. Следом в дверном проеме возникли лапища, плечо и похожая на картофелину голова Ристана. Затаившийся юноша невольно задержал дыхание. Но здоровяк, глядя в пол, лишь потянул створку на себя и закрыл дверь, оставшись снаружи.

– Немыслимо… немыслимо, – бормотал хозяин театра, наливая себе вина.

Чтобы сгладить и так, вероятно, не самое благополучное начало разговора – да и вообще иметь возможность этот разговор начать, – Джорри, оставив оружие на продавленной подушке, подошел к двери и вставил подобранный ключ в замочную скважину. Мин не услышал его тихих шагов – благо юноша был босым, – но, когда из замка раздался щелчок, Нистов резко обернулся. Глаза на напудренном лице выпучились, а губы задрожали.

– Прошу, выслушайте меня, – начал было молодой человек, но его прервали истошным криком.

– Ристан! Сюда! На помощь!

Дверь несколько раз дернулась, а потом сотряслась от удара снаружи. Времени было слишком мало: Джорри глубоко вдохнул и поднял руки.

Стоило пламени возникнуть посреди захламленной комнаты, как хозяин театра перестал звать на помощь и просто пронзительно завыл. Но когда огненное облако сформировалось в гордую фигуру небольшого – в локоть длиной – оленя, повисла мертвая тишина. Животное зарысило по воздуху в сторону мина, оставляя за собой постепенно исчезающий след из парящих огоньков. Бокал выпал из руки Нистова на стол, заливая все багровой жидкостью. У Джорри возникла странная мысль, что это может все испортить, ведь знать очень печется по каждой бумажке. Охранник воспринял тишину по-своему: очередному удару могучей туши о деревянную преграду соответствовал страшный рев.

Олень взбрыкивал прямо перед лицом мина, когда дверь снесло с петель. Джорри отскочил к окну, чудом увернувшись, а его творение распалось на отдельные язычки пламени. Одни из них тут же растаяли в воздухе, но другие, словно почувствовав свободу, накинулись на смоченный вином стол. Ворвавшийся в комнату Ристан несколько опешил, переводя налитые кровью глаза с безоружного юноши на своего невредимого господина, который с приоткрытым ртом таращился на пожирающий бумаги огонь.

Время словно замедлилось. Мин схватил кувшин с водой, а Джорри вытянул вперед руку, дабы исправить собственную оплошность. Краем глаза он видел подлетающего к нему громилу. Лицо мина комично вытянулось: он успел заметить неожиданное исчезновение пламени, но уже не смог остановить собственного резкого движения, опорожняющего на стол емкость с жидкостью. Через мгновение на бумаги, лишь малая часть которых была обуглена или залита вином, обрушился беспощадный водяной поток, расслаивающий тонкие волокна и размывающий чернила, возможно, очень важных документов.

– Простите, – одними губами произнес Джорри, и в тот же момент здоровяк с поразительной для его туши быстротой больно скрутил ему руки и, надавив на спину, заставил опуститься на колени и уткнуться лицом в странно пахнущий пол.

– Я не знаю, как ты сюда пробрался… – начал было низколобый громила, но хозяин театра прервал его.

– Ристан, отпусти этого юношу. Его же направил мой дорогой… эм, Бастон, как я мог забыть. Оставь нас. И верни дверь на место.

Получив свободу, Джорри встал, разминая плечи: между лопатками неприятно захрустело. Ничего не понимающий охранник поднял выкрашенную белой краской дверь и вышел в коридор, после чего кое-как приладил ее к проему.

Нистов поправил сбившуюся прядь, но, почувствовав непорядок, сдвинул весь парик, придав себе приличный вид.

– Поразительно! Воистину не видел ничего подобного. – С ловкостью кузнечика хозяин театра оказался перед пришельцем. В нос юноше ударил сильный запах духов. – Металлические филигранные цветы – в каждой второй лавке; дворцы, статуи, животные из песка и земли – сколько угодно; танцующие деревца – забавно, но толпу не удержит…

Пыл восторженной речи вдруг заставил Стенолаза поверить в идею с театром. Он пришел сюда только потому, что не придумал ничего другого, но слова любезного Мастона о хороших деньгах и желаемой, казалось бы, с самого детства свободе превращались в реальность. Путь к лучшей жизни теперь ярко освещался блеском наполненных иступленным удовольствием водянистых глаз Нистова.

– …Трюк с флейтой и змеей из воды – я видел его столько раз, что, кажется, уже сам могу делать, – продолжал хозяин театра, активно жестикулируя. – Но то, что сотворил ты… Это… Как тебя звать?

– Джорри Ухарта, господин. – Юноша поклонился.

Он не был уверен, насколько дотошен мин Нистов и сомневался, что тот говорил с Мастоном, но надевать разные маски для двух знакомых было бы грубой ошибкой. К тому же возможная помощь для себя – беглого крестьянина – более реальна, чем для себя – вора в розыске. А решить хотя бы одну из довлеющих над ним проблем было бы очень кстати.

– Ухарта, значит? – Хозяин театра подозрительно прищурился. – Никогда не слышал.

– Это на юге. В самой заднице Акхара, господин.

Обычно минам нравилось самоунилижение простолюдинов, но напудренный мужчина вдруг разозлился:

– Следи за языком, щенок! Ты, в конце концов, находишься в храме искусства. – Мин опустил руку, поднятую ранее для оплеухи, которая так и не состоялась. – Не зря же Боги привели тебя сюда, ко мне, а не в этот живущий лишь наживой балаган для бездарей на Восточном Кресте. И помолись прозорливому Ватэро, что твой талант не достался проходимцу Жилю с его порочным сараем. Да, у меня нет искуснейших мраморных изваяний или клумб с цветущими лишь одну ночь в году редчайшими растениями. Я презираю все, что может отвлечь гостей от истинного волшебства на сцене! Я никогда бы не допустил того разврата, что происходит на подмостках у…

«Он говорит про другие театры? В городе несколько театров? На кой им столько?»

Пока юноша терял вовлеченность в чужую пафосную и вычурную речь, поносящую каких-то людей и какие-то заведения, хозяин театра весьма бесцеремонно рассматривал Джорри. Тростью он залез в вырез горловины и отодвинул рубаху, зачем-то оценивая линию загара, потом взял его за подбородок и повертел ему голову из стороны в сторону. Невольно ощутив себя скотиной на рынке, молодой человек почувствовал, как чужие водянистые глаза останавливаются на небольшой залысине на брови, последствии брошенного камня, и на едва заметном белом шраме на щеке, памяти о первой драке с Еремией.

– Прекрасно, юноша! – Нистов наконец убрал руки от Джорри и принялся расхаживать по своему кабинету. – С таким лицом и талантом тебе место на главной сцене! Я сделаю тебя знаменитым. Хотя работы будет много… И нужно что-то делать с этим жутким загаром! Боги и так не подарили тебе благородной бледности, но из-за солнца ты и вовсе похож на дикаря… Хм, возможно, на первых порах мы можем использовать этот образ… Но в конце концов ты переплюнешь даже этого франта Сириано, предпочетшего деньги нашей крепкой и дружной семье. Ах, подлец! – Директор хлопнул кулаками по столу с раскинутыми бумагами. Звук получился чавкающим из-за растекшейся воды.

«Он же притворяется. Он не может быть таким шутом». По-своему трактуя удивленно вздернутые брови юноши, хозяин театра рассмеялся и, поглаживая подбородок, вновь подошел к Стенолазу вплотную.

– Ах, Жорри, Жорри. Не ожидал, верно, что вот так придешь работать на фабрику, а окажешься музой для несравненного гения сцены. Растерялся, верно? Вдохни и выдохни. Глубоко, давай. Я жду. – Не получив никакого изменения в дыхании собеседника, Нистов продолжил: – Сейчас я объясню тебе, как мы поступим. С кем твой мин заключал договор о найме?

– Э-э-э…

– Ладно. Куда ты должен был пойти в Хуадад-Сьюрэс?

– Ну, как все…

– Значит, в ратушу, чтоб тебя направили по требованию? Прекрасно! Тогда я легко смогу тебя нанять. – Хозяин театра игриво подмигнул, а Джорри ощутил подкатившее к горлу отвращение. – А это уже мое дело, поднимаешь ты мне кулисы или сверкаешь на постаменте. Сколько я должен буду перечислять твоему мину? Ах, откуда тебе знать, дай мне свои бумаги, или ты их уже отнес?

– Бумаги… Я… у меня их нет.

Желтозубая улыбка осталась на напудренном лице. Только ее словно свело судорогой:

– Прости, что?

– Нет у меня бумаг, – выдохнул Джорри, не узнав своего голоса.

Владелец «храма искусства» сел за мокрый стол и зацокал языком. От бывшего на лице радушия не осталось и следа.

– Твой господин не научил тебя хранить бумагу у самого сердца и ценить ее превыше себя?! На кой ты вообще поперся в город с неприкрытой жопой? Потерял? Ограбили? Случайно сжег? – Нистов резко замолчал и вперился своими неприятными водянистыми ледышками в глаза Джорри. – Ты сбежал.

Юноша опустил голову. Он только что сделал очень высокую ставку. Довольно долго стояла тишина, если ее можно таковой назвать: через открытое окно то и дело проникали какие-то фразы с улицы, где что-то разгружали. Задумчиво постукивая пальцем по столу, хозяин театра наконец заговорил:

– Я напишу письмо твоему мину. В нем объясню, что готов тебя нанять за деньги бо́льшие, чем стоит средний чернорабочий. На долгий срок. И буду просить проявить снисхождение к твоему уходу. Но отправить подобный документ вестой будет дурным тоном. Тебе придется вернуться.

Джорри старался не повышать голос, помня о своем месте и о том, что ему важна благосклонность Нистова. Но весь его тон все равно получился пронизанным злостью:

– Ройти почти сю трану, линную, как кишка, и возвратиться обратно ни с чем. И получить по меньшей мере ве сотни палок? А, возможно, и петлю на шею? Нет. Вы можете росто отправить письмо? Господин Ашиль-мио даже не нает, то меня нет в Ухарте уже пару лет. Если вы кажете, мол, росто меня увидели, будучи роездом… Или м-мне тоит искать поддержки у ладельцев заведений со татуями и ветами?

Джорри не ошибся. Таких шутов не бывает. Голос хозяина театра остался манерным, но из него испарились визгливо-истеричными нотки, он стал звучать тише:

– А ты хваток. Это проступает даже через всю кашу у тебя во рту. Хорошее качество, но не переоценивай свою незаменимость. Ты пока еще никто, Торри. – Нистов замолчал. Беглый крестьянин почувствовал, как стремительно рушатся горы золота и образы восхищенных зрителей, преимущественно симпатичных девушек.

– Приди ты в другое время, – продолжил хозяин театра, – никаких бы проблем не возникло. Но сейчас… Ты же видел, что творится на въезде в город? Как тебе вообще удалось… впрочем, не важно. Я искренне не понимаю, зачем вся эта акция, а с тобой уж точно не намерен делиться размышлениями.

Джорри прекрасно помнил очередь пеших и конных, ряды повозок и солдат, которые затравленно зыркали на сердитых, недовольных изменением привычного уклада граждан. Он здорово перестремался тогда, глядя на людей, достающих знаки гильдий или какие-то скрепленные печатями бумаги. Но, к его невероятному везению, Мастон был знакомым стражника, и тот даже не взглянул на молодых людей, сопровождавших пронырливого мебельных дел мастера. Нистов продолжал:

– В закулисье ты мне не нужен. У меня есть два человека огня, которые справляются и не устраивают пожары. Твое место на сцене. Но артисты, знаешь ли, люди хитрые и корыстные, да и у постоянного внимания публики есть свои темные стороны. Могут возникнуть вопросы, наводки, клевета, за которой пойдет расследование. А нам это не нужно. Мне сейчас уж точно. И не думай, что в… м-м-м… ладно, чего уж, более успешных заведениях тебе ответят по-другому. Тебя в таком виде вышвырнут оттуда раньше, чем ты рот откроешь: даже до здания дойти не успеешь. И руки сломают быстрее, чем сможешь что-то зрелищное с огнем провернуть.

Неожиданно для него самого у Джорри защипало глаза. На почве, после всех странствий хорошенько удобренной изнеможением, взошло осознание, что он в абсолютном тупике.

– Что мне делать? – спросил он, глядя в пол и надеясь, что этот странный человек не заметит, как наливается кровью его лицо. Но голос прозвучал предательски сдавлено.

– Возвращайся домой, – холодно ответил хозяин театра. – Я хорошо составлю письмо. Наказан ты, скорее всего, будешь, но с жизнью не расстанешься. Но если ты решишь остаться в городе, просто отправив письмо, будешь предоставлен сам себе. А стражники сейчас на взводе, попадешься под руку – цацкаться никто не будет. Я не думаю, что палки будут хуже подземелья. Они тоже напишут твоему господину… Но если, не приведи Боги, почтовую ящерку их или нашу кто сожрет? Когда о тебе еще вспомнят?

Слезы легко вырвались из-под стражи ослабевшей воли и, оставляя за собой влажные дорожки, устремились по опущенному лицу к спинке носа, замерев на самом его кончике.

– И вообще, – продолжал Нистов, – молодой красивый мальчишка, да еще о длинных волосах. А как только покажешь, что огнем владеешь, так тебя еще и закуют… Нет. После ямы ты мне будешь бесполезен.

Две крупные капли упали на натертый воском пол.

– Я н-не потяну обратную дорогу, – прошептал Джорри, понимая, насколько плохо у него получается скрывать всхлипы. О возвращении речи не было и не будет. – П-по-пожалуйста, помогите мне.

Мин не ответил, а Стенолаз не смел поднять головы. Так он и стоял, содрогаясь в тщетно скрываемых рыданиях и с каждой бесконечной секундой ощущая все большую слабость в ногах и растущее желание сползти на пол.

– Ну-ну. Полно тебе, – сказал Нистов. Судя по голосу, ему было крайне неуютно. И, как это часто происходит, когда кому-то велят успокоиться, Джорри уткнулся лицом в ладони и завыл в два раза громче. – Знаю я одного парня. Делал для меня кое-какую работу пару лет назад. Завсегдатай «Малахитового пера». Вероятно, сможет нам помочь… а то, и правда, досадно будет, если ты в дороге помрешь.

5

Следователь Тьеру не понравился. Чем больше Бенэрикт приходил в себя, тем грубее становился, хотя обычно бывает наоборот. Тем не менее им удалось все обмозговать и обо всем договориться. Уже вчера следователь должен был пойти к женушке покойника и попросить у нее заявление с подробнейшим описанием тряпок и безделушек, в которых она видела муженька в последний раз. Позже Тьер сможет ознакомиться с бумагой посредством чернильников – все, чтобы лишний раз не мелькать вместе с порядководом. После этого он должен будет использовать свои связи и выяснить, у кого заныкано барахло. Как только это случится, он назовет следователю имя, и этот амбал все выбьет из торгаша: и вещи, и наводку на Раулов.

Разумеется, Тьеру потребовались бы немалые средства для развязывания языков, на что Бенэрикт лишь осклабился: «Как думаешь, я смогу выпросить у Паука дозволения повесить хотя бы Эврарда в обмен на информацию о твари, плетущей интриги за спиной у хозяина?» Попытка заикнуться о том, что дело грозит быть более затратным, чем он может себе позволить за отведенный срок, вызвала еще одну усмешку: «А ты перстенек продай. Тот, который снял перед тем, как заявиться ко мне. У тебя весьма внушительный светлый след на перчатке».

Так было решено, что все возможные траты будут исключительно на Тьере. Не помогло даже нытье, что тот и так здорово рискует своей шкурой. Порядковод в целом грамотно все обставлял: будто это он оказывает Тьеру услугу и ему глубоко все равно, будут судить Раулов или нет. Премерзкая ситуация. Хорошо, что у бандита был свой собственный план.

Тьер был не дурак, чтобы раскрывать все «хозяйские секреты» следователю. И уж точно не стал бы подставляться, выясняя направо и налево о предметах, которым суждено будет стать главным доказательством в убийстве. Зато Тьер дружил с Жабой.

Паскаль Саин – Жаба – был тем единственным, кому Паук велел сбывать краденое. Собственно, в этом и заключалась вся его роль – покупать у воров и убийц, хранить год и продавать по лавкам. К счастью, репутация главаря настолько сильна, что порядковод, не задумавшись, повелся, будто Паук смог договориться со всеми торгашами города.

Правда же была таковой: он одного-то – самого ценного для их дел – контролировал не полностью. Своим небедным друзьям Жаба разрешал бродить по складам и забирать приглянувшиеся вещички. Разумеется, Паскаль не дружил с идиотами, которые могли засветить барахлишко раньше срока и подставить всю его лавочку. Тьер бывал там частенько и неплохо ориентировался – более того, знал наверняка, что тряпки с дырами от клинков и кровавыми следами никто не штопает, не чистит, не перешивает и не распарывает месяцами. А он уже зарекомендовал себя как человека, который может купить раскромсанный кафтан, например, из-за пуговиц. С Жабой все должно было пройти гладко.

Следующим шагом в плане Тьера становился приятель-портной, который терпеть Раулов не мог. В основном потому, что был им должен. Тьер передаст ему вещи покойничка через бродяжку, которому велит сказать, будто это Раулы хотят передержать у заемщика сверток. Он не откажет, но взбесится жутко.

Разумеется, когда придет Бенэрикт, то портной не захочет покрывать банковскую семейку, да и порядковод сам наведет его на нужные слова. Шансы, что Эврарду было лень сбагривать кровавые тряпки, но, как стало жарко, он поспешил их глупо припрятать, были намного бо́льшими, чем вероятность того, что Жаба вдруг налажал с товарами. Разумеется, Паскаль будет отрицать, что вообще хоть раз видел эти вещи – а его слово поперек Раулов будет куда сильнее. Да и вообще, за всю эту заваруху Паук наверняка на них злится…

Все должно было пройти гладко. Конечно, Паскаль мог о чем-то услышать и заподозрить причастность Тьера к этим странным событиям. Но все, что он сможет сделать, не ставя под угрозу свой маленький прибыльный секрет, так это начать на него дуться, перекрыв доступ к своим запасам. Но, когда Тьеру перейдет банк – у Паука нет других, кто так же был бы хорош в знании бумаг и законов, – то он будет уже иметь совсем другие суммы. И Жаба сам к нему вернется, да еще и извинится за глупые подозрения. Ох, не следовало тогда Чарлоту трусить и кидать его, Тьера. Отличное бы дело выгорело, да и опасного врага он не завел бы.

Единственная шероховатость была в том, что Тьер все-таки надеялся на финансовую поддержку следователя. К Жабе нужно идти за горой покупок, чтобы тот не особо вникал. А на хлам тратиться все же не хотелось. Обычно Тьер всегда быстро мог подняться в разных тавернах за картами, особенно в «Пятом колесе». Но с одной рукой его обычные оппоненты были ему не по зубам. К счастью, не столь искушенные игроки обитали в «Малахитовом пере» – карточном клубе, соучредителем которого с щедрой руки Паука он являлся.

Поначалу ему нравилось это заведение, со слугами в ливреях и отголосками настоящей роскоши. Года два-три назад он проводил там много времени, но вскоре клуб ему наскучил. Ничего из себя не представляющие господа, владеющие клочком земли на две крестьянские лачуги где-то на границе с нигде, чванливо записывали в свои книжицы незначительные суммы, а почувствовав минимальный риск, пасовали или покидали его, ища менее искушенных игроков. Поэтому, чтобы поднять деньжат в «Малахитовом пере» нужно было иметь огромное терпение и немало времени. А эти обвинения в шулерстве, кидаемые с такой претенциозностью, что становилось аж смешно! Конечно, он строил оскорбленное достоинство и никогда не бывал пойман, но эти взгляды, словно он только что перед всеми кучу на пол навалил, бесили.

В общем, клуб за прошедшие годы не изменился. Оставалось только неспешно набивать карманы и ждать, пока все разыграется как по нотам. Тьер уже договорился об «экскурсии» по складам с Жабой – на семнадцатый день, чтоб следователь начал дергаться, – и подготовил почву с портным, скормив ему складную байку о беспределе людей Раулов по отношению к должникам. Но тут в его превосходном плане возник один изъян – он проигрывался в пух и прах.

Видя, как бородатый мужлан в дорогом, но штопаном-перештопаном камзоле в очередной раз подтягивает к себе горсть монет, соучредитель карточного клуба грустно взглянул на свою руку, зафиксированную шиной и покоящуюся в платке, перекинутом через шею. Волна внутренней дрожи пробежала по спине при воспоминании об уроке, который по приказу Паука им преподал маланиец. Это был отнюдь не перелом одним ударом в одном месте, а почти часовая пытка. Тьер подумал, что он еще долгое время не сможет встречаться глазами с Оторвой: событие было слишком унизительным и слишком болезненным, чтобы просто его забыть. Но молодой человек очень надеялся, что орал чуть тише, чем представитель хозяйки борделя.

Оценив розданные карты, Тьер, едва не скривившись, с грустью начал прикидывать другие варианты. Попытаться все-таки подоить следователя? Он скорее в челюсть получит, чем хоть медяк у того выторгует. Занять у сестры? Ему нужно много, а его зятек и так велит ей гнать шурина в шею каждый раз, как видит. Плюнуть на эту идею и искать другие способы снискать благодушие шефа и вызвать его гнев на Раулов?

Слуга подошел с подносом, на котором покоилась записка. Тьер, неловко опустив карты на стол, раскрыл ее, пробежал глазами и, спасовав, со вздохом встал, извинившись перед остальными играющими.

«Почему ты не мог просто подойти?» – с раздражением подумал молодой человек, направляясь прочь от игральных столов к одной из обособленно кучкующихся групп кресел, где его ждал самовлюбленный мин среднего достатка, не представляющий большого интереса ни для него лично, ни для Паука.

– Господин Нистов-мио. – Вежливый поклон. – Чем могу быть полезен? Хотите вступить в наш клуб?

В глаза Тьеру сразу бросилась булавка на шейном платке мужчины. Ее тупой конец украшался золотым жуком с большой выпуклой изумрудной спинкой.

– Оу, нет, благодарю. Я просто хотел с тобой встретиться. Там же, где и всегда, верно? Ха-ха. Не будь ты здешним завсегдатаем, даже не знаю, где бы тебя искал. И стал бы вообще искать… А лично меня карточные игры не интересуют. Жажду азарта, знаешь ли, можно применить и в более благородных целях, – ответил мин Нистов излишне многословно. Он явно нервничал, и это подняло настроение молодому человеку, предвкушающему легкую наживу.

– О, я боюсь, много знатных людей с вами не согласятся. Так что вам угодно?

Мин замялся, а Тьер, не скрывая, закатил глаза. Пару лет назад он уже оказывал услугу Нистову и совершенно не понял этого напускного терзания.

– У тебя еще остались друзья среди писчих и документоводов в ратуше, любезный Тьер? – спросит мин шепотом. При этом он нагнулся вперед, и свет маняще блеснул в драгоценном камне на булавке.

– Да, – ответил человек, в основном ведущий дела при помощи чернильников.

– В таком случае я бы хотел просить тебя об одной услуге – сущей мелочи, – елейным голосом начал мин и жестом пригласил человека в зеленом сесть. – Я хочу нанять чернорабочего, который был настолько безалаберен, что посеял бумаги. Он мне нужен немедленно, а, чтобы держать мужика без документов, сейчас не самое подходящее время. Ты сможешь сделать ему бумагу, пока я дожидаюсь ответа от его господина?

Тьер с трудом удержался, чтоб не прыснуть в кулак, поэтому сделал вид, что закашлялся. Эта работа действительно была сущей мелочью, но владельцу паршивенького театра об этом знать не следовало.

– Да уж, Нистов-мио, порядководы ныне на взводе, – вздохнул молодой человек, качая головой. – Но, возможно, я смогу помочь. Правда, хотелось бы какой-то знак серьезности ваших намерений. А то можно подумать, что мы вовсе не друзья и вы хотите меня подставить. – Он совсем откровенно вперился в украшение на шее мина.

– В этом мире нет ничего важнее дружбы, – вздохнул Нистов, всем видом показывая, что ему противно просто находиться в одном помещении с сидящим напротив молодым человеком. Он медленно вытащил булавку и протянул бандиту: – Подарок в знак дружбы. Думаю, подойдет твоему кольцу.

При рассмотрении жук оказался еще более мерзким, но Тьер знал, кому доверить вытащить камешек. Правда, насчет обрамления стоило еще хорошенько помозговать. Мимолетную мысль о продаже этой прелести и выручке, столь необходимой для избавления от Раулов, молодой человек откинул сразу. «В серебре однозначно будет смотреться лучше. Тогда можно будет потратиться и на тот кафтан с серыми фестонами».

– Я думаю, – прервал его мысли почему-то все еще сидящий здесь мин, – можно сделать бумагу, что я взял его в ратуше «по требованию», но не вносить в общие сводки. Так и печать его господина не понадобится…

– Нистов-мио, – перебил Тьер, – я вас не учу, какие спектакли ставить, верно?

– Справедливо, – ответил землевладелец и хозяин бездарного театра после паузы, когда ему надоело сидеть с оскорбленно поджатыми губами.

– А что за чернорабочий и чем он так незаменим? – спросил молодой человек. Ему это было совершенно неинтересно, но не мог же он просто велеть мину убираться. А так была возможность, что манерный господин покинет его, не желая раскрывать свои секреты.

– О, узнаешь, любезный, через месяц, а то и через три-четыре декады. Весь город о нем узнает. – Нистов игриво пригрозил пальцем, вставая. Уловка удалась. Тьер ответил не менее игривой улыбкой. – Ну а пока, – тихонько закончил мин себе под нос, направляясь в сторону выхода, – он просто бродяга с юга в дурацком алом кафтане.

Булавка выпала из пальцев и закатилась за ножку кресла. Но вскочивший Тьер этого не заметил.

6

Посланному за Джорри слуге Нистова не пришлось будить юношу, несмотря на минувшую полночь: тот как раз собирался в комнату номер четыре и даже не попытался скрыть разочарование от необходимости немедленно посетить театр. Весь день, проведенный Джорри в «Острове изобилия», Ватэрия словно не замечала его, чем невероятно раззадорила.

Причину, по которой мин не захотел ждать наступления утра, беглый крестьянин и разыскиваемый вор разгадал легко: видимо, хозяин театра решил показать, на какие жертвы готов пойти ради своих артистов. Даже лишить себя сна! Хотя это и было никому не нужно… По пути болтая со слугой и периодически зевая, Джорри услышал несколько презабавных историй, подчеркнувших не имеющую границ шутовскую манерность мина Нистова.

Ждавший у кабинета Ристан открыл перед ним дверь – просто поднял и отодвинул массивную панель от проема, – и молодой человек, кивнув на прощание слуге, вошел внутрь.

Ночью комната выглядела по-другому. Возможно, дело было в мягком свете свечей, а возможно – в ждавших его помимо хозяина пятерых мужчинах. Главным, без сомнения, был тот, что расположился за столом мина: блондин в зеленом камзоле с рукой на перевязи. Еремия называл таких «франтами» и советовал Джорри, наблюдая за ними, учиться, как выглядеть дороже. Четверо других – двое на софе, один у окна и последний, опиравшийся спиной о комод, – были одеты проще и являлись крепкими, тертыми и вооруженными: мечи были у всех, у двоих – арбалеты. Все разглядывали его с любопытством. В углу, между столом и книжным шкафом, грыз ноготь мин Нистов. Он сразу опустил глаза, когда заметил, что вошедший на него смотрит.

– Проходи, приятель! Не ссы. Не кусаемся, – усмехнулся франт в зеленом, поманив его рукой, украшенной перстнем с искушающим изумрудом. Булавка с таким же камнем блестела на шейном платке. Джорри узнал ее, и сердце застучало быстрее. Перед ним, без сомнения, были люди, решающие проблемы. Не бесплатно, разумеется. Люди Паука, о встрече с которыми он мог лишь молить Богов. Вот только теперь в нем поселились сомнения. Ему нравилось его ремесло, но театр показался чем-то престижным. И уж точно законным. И его там действительно ждали…

С немного напряженной улыбкой, полной мелких зубов и широких щелей между ними, человек в зеленом изучал Джорри, пока тот приближался к столу. Когда юноша остановился, мужчина раздосадовано зацокал:

– Что ж ты так вырядился, а? Да еще и в окно влез среди дня… Аккуратнее надо быть, знаешь ли. Эта гнида, – он кивнул на рассматривающего туфли Нистова, – тебя чуть не заложила. Хорошо, что мы весту от Еремии получили и ждали тебя.

Стенолаз не успел даже до конца осознать, что мин его кинул, когда резко вспыхнувший жар надежды и радости прорвался вскриком:

– Розд вам писал?! Когда?! Что с ним?!

Джорри сразу понял, что ошибся. Как последний болван попался на уловку, призванную раскрыть его личность. В прикованных к нему взглядах и без того не очень приятных людей больше не было ленивого любопытства, теперь в них царило недоброе веселье. В них отплясывал сам Акхар. Молодой человек еще не знал, в чем именно была опасность и чем ему грозило разоблачение себя. Ведь перед ним, без сомнения, были люди Паука, а он сам хотел с ними встретиться. Еремия советовал ему это сделать. Дрозд не желал бы ему зла.

Пытаться отрицать только что сказанное было явно бессмысленно, поэтому Джорри спросил осторожно:

– Ты Паук?

Легко было догадаться, что перед ним не главарь бандитов Хуадад-Сьюрэс. Один из не очень доверенных приближенных – возможно, но не более. Но франт выглядел человеком, чье расположение легко можно было купить лестью.

Мужчина в зеленом рассмеялся, но вместо ответа поднял с пола странную вещь, которую молодой человек не мог видеть до этого из-за стола. Она напоминала то ли моток веревки, то ли сплетение нескольких тонких ремней, на концах которых болталось четыре круглых груза – обтянутых кожей шара размером с хорошую луковицу. Когда шары опустились на столешницу, звук неожиданно оказался не металлическим.

Джорри сглотнул. Акхар больше не пытался скрываться только в чужих глазах: почти все страшные рожи откровенно лыбились. Стенолаз начал пятиться к двери, но уперся спиной в чье-то здоровенное и, судя по всему, сильное тело. Глянув вверх, увидел голову-картофелину. Вспомнил, что тот не «запирал» за ним дверь.

– Что я вам сделал? – спросил юноша сдавленно.

– Ты? Ничего. – Франт пожал плечами и встал. – И в том, что мы сейчас будем делать, нет ничего личного, – он выдержал паузу, – но это не значит, что мы с тобой не повеселимся.

Думать о причинах было некогда. Джорри развернулся и со всей силы ударил Ристана кулаком в грудь. Как он и ожидал, удар не произвел никакого впечатления на здоровяка, зато кто-то из бандитов прыснул. Охранник Нистова вцепился в руку юноши своими лапищами и принялся выгибать ему запястье, заставляя медленно опускаться на колени от боли. Лицо на голове-картофелине омерзительно искривилось удовольствием.

Когда Стенолаз замахивался второй рукой, то ли чтобы опять нанести бесполезный удар, то ли чтобы вцепиться в огромные мослы в попытке сохранить целыми свои кости, он услышал повторное ржание людей Паука, на этот раз нескольких. Хорошо, что они расслабились, увидев в нем лишь паникующего дурочка.

Джорри чувствовал, как стреляющими вспышками молний пробегает сила от покалывающих кончиков пальцев на схваченной руке до кончиков ногтей на другой. «Предупредил ли вас Нистов?» Свободная рука отвелась назад настолько, насколько хватало его гибкости, и выпрямилась, растопырив пальцы. Смысл брошенного кем-то слова не дошел до его сознания, полностью погруженного в стремительно нагревающийся воздух, скользящий между широко расставленными пальцами, обжигающий нежную кожу между ними, только и ждущий того, чтобы стать всеобъемлющей разрушительной силой. Но Стенолаз смог уловить нотки тревоги в чужом голосе. «Значит, предупредил», – подумал юноша и резким движением сзади-наперед обвел рукой комнату. У Джорри потемнело в глазах, яростное пламя вырвалось у него из ладони и, очертив по следу движения полукруг, ринулась вперед страшным огненным валом.

Хватка Ристана резко ослабла, и он куда-то отскочил: волна закончилась как раз на его ногах. Послышались крики страха и вопли боли, а Джорри рванул прочь сломя голову. Хотя он надеялся, что хлам в кабинете здорово подпитает пламя, и дым вскружит бандитам голову, он мог рассчитывать лишь на то, что достаточно напугает людей Паука. А уж никак не на то, что серьезно ранит или же убьет.

– Не упустите мразоту! – услышал он в спину.

Он убегал так быстро, как мог. Башмак разлетелся на куски, и пятка больно билась о мостовую. Засохшие корки крови на разодранной ноге тут же потрескались, заставив его сцепить зубы. Несколько раз его обгоняли арбалетные болты. Часто слышались проклятия в спину. Дважды прямо перед ним вырастала фигура в тлеющей одежде: бандиты знали город куда лучше, чем он, и пытались загнать его. А Джорри, к своему ужасу, все сильнее понимал, что Хуадад-Сьюрэс воистину был городом внезапных тупиков.

Выбегал на широкие улицы или кидался в подворотни, врезался в припозднившихся прохожих или спотыкался о пахнущие мочой и спиртом тела, проползал под какими-то лавками или карабкался через заборы – преследователи не отставали.

Дышать становилось все труднее, перед глазами все плыло, голова кружилась. Услышал снизу за спиной щелчок и высоко подпрыгнул, сам не успев понять зачем – не иначе по воле Богов. Обтянутые кожей шары пролетели под ногами, таща за собой по воздуху ремни, словно несущаяся свора псов поводки, и упали, врезавшись в стену далеко впереди. «С какой же силой их метнули!» Грузно опустился на булыжники мостовой, сбив, казалось, последние остатки мяса с подошвы, и поспешил нырнуть между двумя домами. Оглянувшись, успел заметить, как странное орудие само поднимается в воздух. Стало еще страшнее.

Вылетел из проулка и чуть не попал под колеса экипажу, запряженному шестеркой. Опытный кучер, покрывая его отборной руганью, кое-как справился с лошадьми, но внимание Джорри было приковано к трем приближающимся по плохо освещенной улице фигурам, ставшим уже до боли знакомыми. «Да вы издеваетесь!» Извиниться перед дедом на козлах юноша не смог бы – не хватало воздуха, – но он кинул на него полный мольбы о прощении взгляд. И поджог упряжь.

Карета со страшно кричащими животными рванула на преследователей, а Джорри кинулся в очередной проулок и, оказавшись на соседней, чуть более узкой, но все еще мощеной улице, заметил бочки, по которым можно было бы забраться на крышу. «Вот где схоронюсь!» Из последних сил рванул вперед.

Резкий удар сзади заставил его кубарем покатиться по дороге – черная мостовая несколько раз поменялась местами с небом, пока он не растянулся на животе. Тут же последовавшая попытка встать не увенчалась успехом: руки не смогли служить опорой, так как оказались прилеплены к телу опутавшими его ремнями. Не думая, перевернулся на спину и резко сел, получив ощутимые удары по бокам привязанными к ремням шарами. «Камни». Так и не вскочил, оцепенев под прицелом арбалета.

Двое подходили неспешно, но явно не только для нагнетания обстановки: оба тяжело дышали. Один смотрел на Джорри по ходу древка болта, а второй – мужчина в зеленом – резко дернул зажатой в кулак рукой, словно притягивая кого-то невидимого к себе за грудки. Повинуясь заклинателю земли, каменные шары заскользили в разные стороны, щелкнули крепления между ними и ремнями; опутывающие Стенолаза петли, скрипя по коже кафтана, затянулись, напомнив о ребрах.

Мужчины нависли прямо над ним, а беглец застыл, не зная, что делать. Просить о пощаде? Таких людей это лишь позабавит. Все же встать и получить болт? Пнуть одного из них и уже таким образом насадиться на стрелу? В голове уверенно держалась только одна мысль: он не хотел умирать.

Главарь выдернул у своего дружка арбалет.

– Я сам его прикончу, – прорычал он. Вблизи, несмотря на сумрак, Джорри хорошо видел блестящую от ожога кожу у того на лице.

Откуда-то из-за спины бандитов послышались приближающиеся шаги и тихое постукивание трости по мостовой. Ток-ток. Дождавшись кивка блондина, более здоровый – отдавший арбалет – выхватил меч и исчез из поля зрения Джорри. Теперь он видел только мужчину в зеленом и нацеленный себе в грудь наконечник болта.

– Нечего тут смотреть! Проваливай! Я предупреждаю, – раздалось словно откуда-то очень издалека.

– Последнее слово? – шипение из обожженного лица.

Далеко – звук тела, рухнувшего на мостовую, вблизи – темные очертания лица человека в зеленом явно растекаются в усмешке. Ток-ток. Щелчок тетивы.

Ему должно было быть больнее. И уж точно не там. Джорри осоловело смотрел на болт, оцарапавший внутреннюю часть бедра и врезавшийся в стык между камнями рядом с его ногой. Поднял голову на промахнувшегося убийцу. Тот стоял, неестественно выпрямившись, а его руки безвольно висели по швам, правая все еще сжимала арбалет. Пальцы медленно разжались – оружие упало на землю. Ток-ток-ток. Бандит рухнул на бок рядом с Джорри, словно его ударили по голове. На открывшейся взору темной панораме улицы примерно в десяти локтях виднелся приближающийся мужской силуэт.

Вдруг со всех сторон послышался топот и громкий свист, откуда-то стали приближаться огни и крики: «Никому не двигаться, именем градоправителя Ильфанта-мио!». Возникший у него из-за спины человек в мундире высоко поднял фонарь над головой и замер как вкопанный, позволяя Джорри оглядеться.

Первым, что он ясно увидел, был лежащий на боку мужчина в зеленом. Его лицо, даже в теплом огненном свете – фонари и служители закона всё прибывали, окружая место происшествия, – было мертвенно серым, а губы синими. Зато белки широко раскрытых глаз – абсолютно красными, что кафтан Джорри. Кровь текла у него изо рта, из носа, из видневшегося уха. Связанный юноша решил было, что блондин мертв, но тот вдруг закрыл глаза и начал тихо, но часто кашлять: на губах появилась розовая пена. Ток-ток. Несмотря на все пережитое, этот звук поверг Стенолаза в ужас, коего, казалось, он еще не испытывал этой ночью. Ведь именно владелец трости каким-то образом довел ублюдка в зеленом до этого жуткого состояния.

Приближающийся мужчина был высок, худ и, несмотря на превосходную осанку, имел походку человека, опирающегося на трость по необходимости, а не только ради моды. Одет он был в черный дорожный кафтан. Очень-очень дорого одет. Тонкие очки пускали блики от фонарей и стали заметны до того, как мужчина подошел настолько, чтоб Джорри мог разглядеть его лицо.

Увиденное напугало юношу настолько, что из глаз его хлынули слезы. Он видел подобное лицо много раз: на головах изысканных статуй, на церковных и соборных фресках, на дорогих искусных картинах. С острыми и несколько вытянутыми чертами оно было воплощением холодной недоступной красоты – красоты самих Богов. А его выражение было столь безмятежно-равнодушном, словно его не окружало ровным счетом ничего необычного.

– Г-г-осподин Летан-акве?! – Нависающий над Джорри стражник цветом кожи стремительно приближался к хрипящему бандиту. – Что здесь произошло?!

Сказ о сотворении Мира. Отрывок четвертый

«Не объединилась Человечность с Душою, а лишь плотно окутала ее <…>. Жестокостью и стремлением к разрушению отравлены были чистые Души чудовищ, сотворенных Вторым Великим, но запертые внутри Человечности порочные желания сии притупились, а у некоторых и вовсе исчезли. И появился в глазах созданий сих росток ума, коему не суждено было дорасти до мудрости Богов или разумения Стихий. Однако обособил он детищ Брутана от всех других существ, больших и малых, но беспечных и наивных, что населяли Мир.

Преобразились внешне мерзкие твари, облики приняв странные и смущающие, сходство отдаленное заимев с прекрасными создателями всего сущего, но сохранив страшные и уродливые черты, коими их наделил Второй из Великих.

Опасаясь того, что черная злоба и алая ярость, схороненные под Человечностью, рано или поздно прорвутся наружу, велели Боги каждому Стихии поселить сиих созданий в самых необитаемых частях Мира. <…> Буйных, меньше всего изменившихся под влиянием Человечности, склизких и гибких, многоруких и многоногих подземных тварей загнал Фиро, Стихия огненный, в самое чрево Мирового Плато: туда, где полыхал жар подземного пламенного моря, до которого не доходила ни одна из глубоких нор грызунов и куда было не по силам зарыться самым стойким червям. Грабы стало имя существ этих. <…> В темнейшие донные впадины и подводные пещеры утянул Акве, Стихия водный, уродливых диких озерников. <…> Невероятной, лучезарной, почти божественной красотой обладали создания, что ранее обитали и в воде, и на суше. Достаточную Человечность приобрели они, чтобы осознавать волю Богов и правильность их решений, но сохранились у них клыки и когти, с неохотой подавляли они свою жестокость. <…> Названы они были эльфами. <…> В непроходимые топи и болота ушли эльфы, подгоняемые Веги. Буйной зеленью джунглей оградил их от невинных созданий Стихия растений. <…> Те, что имели черты Великих и змей, были названы нагами. В самое сердце пустыни сопроводил Гридо, Стихия земли, безногих нагов. Не боялись они открытого солнца и не страдали от жажды. И не окружало их ничего, окромя барханов и дюн, <…> никому живому не смогли бы они причинить вреда. Крылатых существ с острыми когтями и опасными клювами прозвали вальхами. На горных хребтах, самых далеких и уединенных, поселились вальхи под присмотром Аро, и только глупейший и упрямейший из горных козлов мог бы добраться до них, <…> и не было птицы, чьи крылья справились бы с царящими там ветрами, насланными Стихией воздуха.

Те же, что были лохматыми и стаей преследовали добычу по суше, не сохранили шерсти, когтей и клыков. Последними выпускал их в Мир Брутан, зная, что уже на пороге разгневанные Боги, был он поспешен и не наделил этих тварей достаточной злобой. Великие нарекли их людьми. <…>

Не ощущали Всесильные темных стремлений в Душах людей, так плотно были окутаны те Человечностью. И выглядели люди столь невинно, беспомощно и презабавно, что очарованные отдаленным сходством с собою и красотой, более никакими уродствами не омраченной, повелели Великие Нэки, Стихии металла, никуда не спроваживать их, позволив людям бродить по всему Миру. <…>

Поистине удивительными созданиями оказались люди. Подаренная Куни-Мэй Человечность тысячекратно превышала отравленную Брутаном Душу, из-за чего каждый из людей обладал чертами отличными от качеств всех прочих созданий. Были сии добродетели, свойственные самим Великим: разум, бескорыстие, <…> жажда созидания и сотворения, которую не могло насытить праздное веселое существование, <…> стремление к познанию и преобразованию <…>. Разбрелись люди по Миру, подражая самым разным созданиям, живущим на земле, в воде и в воздухе: вторя внешнему виду лап и морд, создавали из камней и веток приспособления, упрощающие любые занятия, <…> возводили себе убежища, скрепляя материалы подобно строящим гнезда птицам <…>.

Не доводилось видеть доселе Великим ничего подобного, ведь всякая тварь жила лишь так, как задумывалось ими, и не перенимала черт и умений других созданий. А люди продолжали удивлять Богов.

<…> Не обладая силой огня, они научились добывать его. Не обладая силой растений, выращивали их вблизи своих селений и употребляли в пищу. Не зная о нотах или самом понятии музыки, извлекали звуки из тростинок, били о камни и танцевали под получавшиеся грубые ритмы. <…> Когда же научились люди говорить, повелели Боги Стихиям нести сиим удивительным созданиям знания и помогать воплощению их задумок. Дивились Великие людским разуму и находчивости, восхищены были силой Человечности, а в забавных потугах к изменению окружения видели собственное отражение, отчего не могли не испытывать теплоту душевную.

<…> Хотя и не могли человеческие губы издавать столь же прекрасные звуки, что и Боги, удалось Стихиям обучить людей Высшей Речи – менее красивому и более грубому варианту языка, на котором говорили Всесильные и их первые творения. После этого поведали Стихии о Богах и сотворении Мира, подивившись искренней человеческой благодарности и желанию выразить почтение и как-то отплатить своим создателям и их слугам. <…>

И решили поведать людям Великие о своих искусствах, ведь каждый из Богов мастерством определенным славился, которое сам придумал и создал. По очереди являлись Творцы и Учителя к тем, кого сочли наиболее достойными из представителей рода людского, и открывали им задумки свои и секреты. <…> Сам Куперус ступил на твердь Плато и поделился с избранными тайнами наук, требующих точности и расчета, раскрыл секреты математики, обучив первых строителей, архитекторов и инженеров. Удивился Первый Великий несовершенством человеческой памяти, так как не ведали Боги забывчивости, и изобрел он письменность, дабы могли веками хранить люди приобретенные знания и избегать повторения прошлых ошибок. <…> Люб был Мир Гадэнии, и не менее других Богов восхищалась она особенностью человеческой, но не хотела она ранить чувства супруга, униженного и всякого общества избегающего. Предложила помощь ей Куни-Мэй, не терпящая чьих-либо страданий. Охотно поделилась с ней всеми тонкостями ткацкого искусства Гадэния, и передала эти знания людям Старшая из Богинь. <…>

Окрыленные благосклонностью Всесильных, люди спешили применять полученные знания и развивать их. И не было для них ничего невозможно, ведь всегда могли они обратиться за помощью к Стихиям, покоренным человеческой жаждой к созданию нового и прекрасного. <…> По всему Миру возводились живописные строения, спорящие друг с другом в своей грандиозности и красоте; высаживались роскошные сады, способные своим видом перехватить дыхание у самих Богов. <…> Отовсюду лилась сладкая музыка, сочинялись прекрасные стихи и песни, <…> повсеместно прославлялись Создатели.

<…> Многие столетия жили люди счастливо в гармонии со всеми тварями, страдая лишь оттого, что не дано им вновь лицезреть прекрасных ликов Великих. Часто в молитвах обращались они к Богам, прося тех спуститься в Мир и вновь осветить его своею красотою.

Оставались безответными молитвы, ибо не желали Боги признавать, что тяжело им находиться в Мире, где нехватка иссекающих сил ощущалась особенно явно.

И тогда собрались люди со всего Мирового Плато и стали строить Великую Лестницу – искусную гору, которая должна была стать выше неба и дотянуться до ступеней крыльца самого низко парящего из божественных дворцов».

Часть II Стий воды

Глава 1 Предназначение

1

– Ну наконец-то! Я уж испугался, вдруг что-то приключилось и ты не приедешь!

Дэмин Ганжо Юрбен си Лафаэджо налетел на мина Летана Авория си Персевэйла, размахивая руками, как курица. Мин, не упавший со ступени кареты только благодаря трости, смерил друга холодным взглядом.

Самую малость смутившись, дэмин все же отступил, изобразив на лице то, что сам считал вежливой полуулыбкой. Из-за больших, круглых щек, маленьких, глубоко посаженных глаз и какого-то вечно идиотского выражения Ганжо больше напоминал шкодливого мальчишку, чем сорокалетнего представителя богатейшего рода. Не делали его солиднее ни появившиеся залысины на лбу, ни ныне модные усы, переходящие в аккуратную бороду, отпущенную всего на два пальца и только под подбородком.

Он был растрепан, в туфлях на босу ногу, в плаще, накинутом на сорочку и распоясанный халат, и совершенно не понимал, насколько нелеп в сравнении с Летаном, не имеющим ни одной неопрятной детали в модном костюме, несмотря на полуторачасовое путешествие до земель дэмина.

– Не упрекай меня! Пошли! Ты должен это увидеть. – Неряшливый мужчина припустил в сторону величественного здания, каким-то образом даже затылком излучая щенячий восторг.

Мин Летан едва заметно вздохнул и последовал за другом, бросив взгляд через плечо, чтобы убедиться, что на лице кучера нет и тени улыбки от этого бестолкового зрелища. Оценив совершенно оловянные глаза, мин остался доволен.

Разумеется, Ганжо не повел его в дом и даже не подумал предложить передохнуть с дороги. Дэмин быстро шел по траве широким шагом, горностаевая пелерина подпрыгивала на его плечах. Часто встречавшаяся им прислуга вежливо кланялась, пряча глаза по этикету. Но Летан успевал заметить у многих улыбки. Ну что ж, подбор обслуги для Ганжо уж точно не был его проблемой.

Мин догадывался, что его ведут к конюшням, дабы похвастаться новым баснословно дорогим любимцем. И верно, из показавшегося впереди круга для выгула доносилось громкое недовольное фырканье, а дэмин ускорился, практически перейдя на бег. Он чуть ли не подпрыгивал на месте, ожидая, пока его опирающийся на трость друг добредет до ограды. По стоящему характерному запаху Летан понял, что увидит, еще до того, как заглянул через забор.

Привязанный к столбу в центре огороженной территории жеребенок остервенело нарезал круги. Жемчужно-белая шерстка переливалась на солнце перламутром, белый гладкий хвост с кисточкой на конце был длиной с тело, а в центре лба, словно разрывающее череп изнутри острие меча, торчал рог. Он не только внешне походил на оружие, но и обладал невероятной остротой, из-за чего животное гуляло на толстой цепи.

– Что скажешь? – нетерпеливо спросил Ганжо.

– Нэвлио эрсоссэ, лошадь эльфов, единорог. – Летан покачал головой. – Ганжо-дэо, я скажу, что это самое необдуманное капиталовложение, которое ты когда-либо делал.

На мгновение Ганжо поник. Но лишь на мгновение.

– Прежде чем я попрошу тебя, мин Летан-акве, объясниться, хочу, чтобы ты кое-что знал. Как бы Эмилия-дэо тебя и недолюбливала, она сказала то же самое, только немного другими словами.

Мин не стал сдерживать усмешку. Эмилия Ганжола-дэо была женщиной невероятной красоты и, несмотря на достаточно молодой возраст, обладала острым умом, впитавшим неплохое образование. Она прекрасно понимала, что господин более низкого титула, чем ее супруг, учащий Ганжо, какие совершать сделки, как высказываться на Земельном Совете, да еще пользующийся дозволенностью взять в долг любую сумму и в любой момент, явно преследует свои интересы. Эмилия много раз пыталась объяснить мужу, что Летан не такой хороший друг, каким кажется, что нельзя просто следовать чужой указке, а нужно стараться самостоятельно все анализировать и окончательное решение принимать, основываясь на собственной рассудительности. Дэмин Ганжо крайне уставал от подобных «серьезных бесед» и регулярно сбегал к Летану жаловаться на жену.

– Это же подарок для Джулин! – тем временем продолжал Ганжо. – Она сейчас начала очень активно читать. Перечитала столько сказок, сколько я книг в жизни не прочел. – Хозяин имения рассмеялся, а Летан ничуть не усомнился в услышанном. – Очень ей понравились эльфьи лошади. Вся у нее комната сейчас в этих – как бишь по-другому? Однорогах? Вот я и подумал… Она же с пяти лет в седле. – Видя по лицу собеседника, что его доводы не убедительны, он привел решающий аргумент. – Я читал, – дэмин выделил это слово так, словно хвастался подвигом не меньшим, чем геройство капитана Сильяна Тибо в битве под Эрдургом, – что эльфийские лошадки прекрасно дрессируются. Единственная сложность: они слушаются только первого наездника!

– Мне давно не попадался в руки второй том энциклопедии «О Тварях» Беренно Ливи си Паэро, поэтому не буду утверждать, что не читал в нем подобного о нэвлио эрсоссэ. Возможно, я просто забыл. – Летан наблюдал, как лицо Ганжо наливается краской. – Но я точно помню, что они линяют ближе к двум годам и теряют внешнее сходство с единорогами в представлении сказочников. Я не уверен, что твоей дочери понравится объезжать зверя, чья шкура напоминает чешую сельди.

– Ну, мне сказали, то есть там, где я читал, было сказано, что линяют только самцы. А это кобыла. Не то чтобы я не верю твоим источникам…

Дэмин замялся. Он явно не был готов расставаться с «идеальным» подарком вопреки здравому смыслу. Мину пришлось в который раз напомнить себе, насколько прибыльной является дружба с Ганжо.

– И все же, даже если тебе достался казуистический вариант больного животного, которое не линяет… – Летан резко оборвал свою речь.

Он чуть было не выплеснул на друга знание, что еще задолго до того, как люди научились объезжать этих опасных тварей и вообще узнали об их существовании, недалеко от человеческих поселений им встречались только не сменившие шкуру животные. Так зародился этот романтический образ, держащийся до настоящего времени. Когда же были обнаружены здоровые особи, долгое время бытовала теория, что покрытые мехом и чешуей лошади – разные виды. А позже – самцы и самки. Но последние сто пятьдесят лет любой всесторонне образованный человек знал, что неперелинявшие животные просто не воспринимались сородичами и выгонялись из табуна. Так они забредали к городам и деревням. Мин успел сообразить, что вся эта информация была излишней для Ганжо. Поэтому он сказал:

– Кобыла же все равно вырастет. А эльфьи лошади – довольно массивные животные, особенно для наездниц. И заметь, Ганжо-дэо, я даже не упоминаю про рог, чья острота сравнима с черной сталью с примесью алмазной крошки.

– Знаешь, очередная кукла тоже через пару лет будет не нужна моей дочери! А сейчас она будет счастлива! – рассердился дэмин, так и не дождавшийся одобрения.

Летан задумчиво смотрел на галопирующего без устали жеребенка. И думал о том, что хуже упрямых дураков могут быть только упрямые дураки, наделенные властью.

В загон залетела бабочка. Ловко увернувшись от острого рога, она набрала было высоту, но была резко насажена на жало, спрятанное на пушистом кончике хвоста.

– Твоя взяла, – сказал Летан другу, опешившему от того, как белые бархатные губки отгрызают крылышки. – Уже решил, кому продашь своих лошадей? Я бы купил у тебя Пучеглазую. И Разящего.

– Зачем мне их продавать?

– Но ведь нэвлио эрсоссэ – единоличники. Она не успокоится, пока не перебьет всех твоих лошадей. До этого она будет неуправляемой.

Летан почувствовал почти что физическую боль от чуши, которую произнес: в элитной кавалерии Правителя единороги вполне уживались с обычными лошадьми, не стремясь к геноциду своих дальних родичей. Но это не отрицало огромного количества несчастных случаев. Ведь единорог – беспощадный своенравный хищник, а уж никак не пони для восьмилетней девочки.

Гипертрофированный аргумент подействовал: Ганжо обожал своих лошадей. На лице дэмина появилось очередное идиотское выражение, которое тот считал мудро-задумчивым.

– Наверное, я тогда продам ее на Арену. А Джулин куплю обычную белую кобылу. Самую покладистую.

Летан положил руки на плечи друга, чувствуя необходимость хоть как-то подбодрить его.

– Здравое решение. В современности стало так много бесполезной литературы, которая вводит в заблуждение даже самых сведущих людей. Мне так жаль, что эта оказия приключилась с тобой.

Дэмин Ганжо улыбнулся от уха до уха, довольный тем, что не сплоховал и не выставил себя дураком.

– Но с тобой такого не бывает, верно? Ты же не человек!

Мужчина без штанов рассмеялся своей шутке. Летан скривил губы ровно настолько, чтобы Ганжо мог решить, что его сдержанный друг внутренне надрывает живот со смеху.

Два представителя берийской аристократии направлялись к большому дому, когда из-за угла декоративной башенки навстречу им вышло одно из прекраснейших созданий Богов.

На Эмилии было желтое платье с вышитым зелеными нитками растительным узором, украшенное жемчугом и самоцветами. Поверх целомудренной сорочки, закрывающей даже лебяжью шею, лежало роскошное золотое ожерелье с россыпью изумрудов. Но оно не могло отвлечь от того, как соблазнительно натягивается тончайшее сукно над корсетом. Поверх подметающего землю бархатного роба был надет жакет, подчеркивающий изгиб талии, которая по-прежнему была не многим толще шеи супруга. Перчатки скрывали молочную белизну кистей, сжимающих ручку зонтика, которым женщина прикрывала свое правильное лицо от весеннего солнца. Среди каштановых волос с красным отливом – словно элемент высокой прически – покоилась желтая шляпка, закрывающая вуалью-сеточкой глаза, которые, однако, сверкали ярче изумрудов. Среди служанок, следовавших за ней стайкой, не было ни одной, чья красота могла бы хоть отдаленно приблизиться к великолепию госпожи.

Остановившись от мужчин в четырех шагах, она исполнила полный грации книксен.

– Приветствую, мин Летан-акве. Надеюсь, добрались без происшествий? – Ее голос был прекрасен. Но сух и формален, что заставило гостя подумать о розе, застывшей во льду.

– Госпожа Эмилия Ганжола-дэо, вы обворожительны, как всегда. – Летан ответил реверансом. – Доехал без приключений. Благодарю.

– Я приглашаю вас разделить с нами трапезу. Стол накрыт.

– Это будет большой честью для меня.

– Можешь порадоваться, любимая, – прервал дэмин Ганжо официальную часть. – Я решил продать это существо, пока оно не наворотило дел.

– Я безмерно рада, – ответила Эмилия. Молодость не дала ей скрыть молнии в глазах, но спокойный голос не подвел: – Супруг мой, ты соблаговолишь одеться ко второму завтраку?

– Я? Ох… – Ганжо опустил взгляд на торчащие из-под сорочки шелковые кальсоны, заканчивающиеся на уровне колен, и на неприкрытые волосатые голени, потеребил рукав халата, вновь взглянул на жену, но, встретив в прекрасных зеленых очах гнев, которого побоялся бы сам Брутан, обратился к Летану явно извиняющимся тоном: – Я присоединюсь чуть позже.

После чего быстро забежал в ближайшую дверь. Повисло неловкое молчание.

Мин знал, что супруга дэмина должна предложить ему какое-либо развлечение в ожидании хозяина дома, без которого, разумеется, нельзя было садиться за стол. Хотя Летан и не мог дождаться возможности утолить голод, необходимость коротать с ним время не терпящей его хозяйке сама по себе развлекала.

– Ганжо-дэо рассказывал вам о нашем новом старшем садовнике? То, что он делает, – настоящее чудо. Составите мне компанию при оценке его работы? – спросила Эмилия.

– С удовольствием. – Летан подал ей руку.

Они медленно шли мимо аккуратных, еще не до конца одетых в молодую листву деревьев и кустов, которые были подстрижены в форме животных; спускались по длинным пологим лестницам, наблюдая сверху обширные цветники. Несмотря на то что многие бутоны еще не раскрылись, мин отчетливо узнавал в каждом партере известный шедевр живописи. Мин отметил, что с прошлого года сад действительно преобразился в лучшую сторону, дэминья в ответ польщено улыбнулась. Но что-то в этой улыбке было хитрое и недоброе, это насторожило Летана. В скором времени он понял, какую маленькую пакость ему подстроила госпожа Эмилия-дэо.

Люди не могли слышать первоначальные субстанции, чувствовать их, поэтому когда человек оказывался достаточно наполненным силой, чтобы значительно воздействовать на одну из первородных материй, и преуспевал в своем умении, он тем самым превращал акт божественного метаморфоза в сущее насилие. Ощущение человеческих потуг даже не над водной средой было физически неприятным стию: оно отдавалось в теле дрожью, какая бывает от скрежета ногтей по стеклу.

К счастью, подобная наполненность и стремление к развитию дара встречались у людей неблагородного происхождения крайне редко, а элементарные действия ремесленников и обслуги, обладающих лишь незначительной толикой силы, обычно не ощущались вовсе. Иначе жизнь в городе свела бы его с ума.

Эмилия не могла знать о его переживаниях, но вполне очевидно вела гостя к источнику растущего дискомфорта.

Кривоватый мужчина делал круговые движения в воздухе, и виноградная лоза стремительно обвивалась вокруг колонн беседки. Увидев их, он низко поклонился.

– Если бы не любезный Гарт Марэни, наш сад не был бы таким прекрасным, – улыбнулась Эмилия, дружелюбно махнув мужчине рукой.

– Воистину, – выдавил из себя Летан, с трудом сохраняя равнодушное лицо.

Они пошли дальше, женщина не смогла спрятать довольство своей маленькой победой. Ей было достаточно знания, что он ненавидит и презирает людей-заклинателей, но понимай она, что у этой злости не только моральная, но и физическая основа, все равно не поступила бы иначе. Летан осознавал, что теперь она будет хвалить садовника при каждом удобном случае, звать его, просить что-нибудь показать. Он не мог не оценить элегантность и изобретательность ее нападения, но прощать этого не собирался.

Они вышли к декоративному пруду и долго смотрели на жирные спины завезенных рыб. Неожиданно Эмилия, явно переборов что-то внутри себя, сказала:

– Я должна поблагодарить вас, мин Летан-акве, за то, что вы образумили моего супруга. У меня сердце замирало, когда я представляла, что он посадит нашу дочь на этого монстра.

– Любой на моем месте поступил бы так же, госпожа Эмилия-дэо. Могу я осмелиться дать вам совет? – спросил мин, глядя на огромного красно-белого карпа, пускающего пузыри.

– Слушаю вас, любезный.

Мужчина и женщина продолжали смотреть на воду, не поворачиваясь друг к другу.

– Никогда не давайте никому знать, что вы не согласны с решениями супруга. Даже если эти решения могут изувечить вашего ребенка.

Эмилия резко выдернула руку, но справилась с собой, изобразив, что поправляет шляпку. Снова под локоть она его не взяла, повернувшись всем телом к высокой худощавой фигуре, заставив и его обратиться к ней.

– Благодарю вас, любезный мин Летан-акве. Я ценю, что вы заботитесь о моем облике. Ведь ежели собственная жена ропщет на господина, то что можно сказать о его вассалах? Быть может, в следующий раз позволите мне спровадить прислугу, дабы она чего не надумала себе, глядя, как их госпожа-дэминья позволяет мину себя поучать?

Несмотря на невозмутимое лицо, голос супруги Ганжо дрожал от сдерживаемого гнева. До этого момента что-то негромко ворковавшие между собой служанки Эмилии, которые держались достаточно далеко, чтобы не мешаться, но достаточно близко, чтобы улавливать обрывки чужого разговора, притихли. Уголки рта Летана слегка приподнялись, но он успел это скрыть в поклоне:

– Прошу меня простить, госпожа Эмилия Ганжола-дэо. Я не помышлял оскорбить вас. Но попроси я о приватной беседе, это могло бы породить куда более опасные речи среди ваших женщин. А так они будут знать, что вы позволили себе слабость, свойственную сердцу любящей матери, при человеке, который не будет использовать ее против вас и тем более против вашего благодетеля. При человеке, который искренне желает вам блага.

И Летан, и Эмилия видели, как старшая из служанок едва заметно кивнула сама себе, согласившись с разумностью его доводов. Дэминья, чье лицо цветом напоминало розовый жемчуг, позволила мину поцеловать ей руку и объявила, что не гневается. Она солгала. Летан все еще чувствовал искореженные всплески чужой силы. Это раздражало, как комариное жужжание над ухом, не давая насладиться реваншем. До самого застолья, на которое их пригласил, послав лакея, готовый хозяин, они больше не произнесли ни слова.

2

Стол ломился от разнообразных яств, которые не съели бы и десять человек. Присаживаясь, Летан в который раз подумал, что прислуга дэмина не только сама кормится с господского стола, но и не забывает про свои семьи. По законам приличия Эмилия, будучи хозяйкой дома, налила гостю первый бокал вина и положила несколько закусок. Затем оба мужчины встали с поклонами, и Летан отодвинул дэминье стул. После того как женщина грациозно опустилась на дорогую обивку, сели и мужчины. И только после всех этих церемоний за дело взялась прислуга. Мин мысленно воздал хвалу Богам за возможность наконец-то поесть.

Дождавшись, чтобы все утолили первый голод, дэмин Ганжо решил приступить к застольной беседе:

– Ты поедешь послезавтра играть в карты к Пруссо-мио?

Вопрос застал Летана за выплевыванием куска птицы. У Ганжо трудились три повара – специалиста по разным блюдам, и после так омерзительно приготовленной куропатки мин не потерпел бы у себя ни одного из них.

– А кто играет? – спросил Летан, убирая от губ салфетку.

– Сам мин, разумеется, – Ганжо принялся загибать пальцы, – Евсо Второй-дэо, Ильфант-мио. Ну и я, разумеется.

«Тебе известны четыре участника игры на четверых. Стоило бы подумать, есть ли среди них я». Мин знал хозяина имения столько лет, что его нисколько не удивило полное отсутствие желания использовать голову. Зато он не переставал удивляться настойчивости градоправителя Хуадад-Сьюрэс с его попытками потеснить Летана с положения фаворита дэмина. Какое похвальное упрямство! Интересно, что Ильфант смог даже Пруссо приплести.

– Боюсь, послезавтра я буду занят. – Гость притворно вздохнул, оставив все свои размышления при себе.

– Очень жаль, любезный. – Ганжо вздохнул совершенно искренне. Какое-то время его глаза бегали по столу, словно ища среди блюд подсказку, и, видимо, что-то нашли в районе соусницы. – А если бы ты там оказался, о чем бы хотел поговорить и послушать?

Летан сделал глоток отличного красного сухого вина тридцать первой Эпохи Серебряной Кошки и задумался, безропотно проглотив наживку. При общении с таким господином, как Евсо Второй-дэо – человеком весьма умным и крайне серьезным – Ганжо хотелось бы проявить себя с лучшей стороны. Он не мог трепаться лишь о лошадях, собаках, охоте и светских прелюбодеяниях, не мог позволить себе сплетничать о чужих женах – хотя о молодой супруге мина Жанната сейчас болтали абсолютно все, говоря, что она затмевает саму Эмилию Ганжолу. Обычно дэмин весьма умело поддакивал Летану, производя впечатление человека очень понимающего, но не бросающего слов на ветер, когда разговор велся на серьезные темы. В редких случаях отсутствия своего верного друга он был в состоянии лишь начать разговор об «интересующем» его вопросе и произнести пару мудрых фраз во время обсуждения. Этого хватало, чтобы в высшем свете дэмин представал человеком внешне веселым и легкомысленным, но на самом деле весьма прехитрым и знающим. Поэтому дружба Летана и Ганжо была столь крепкой и выгодной, но требовала от мина намного больших усилий, чем представляла себе Эмилия.

Сам Летан с большим интересом послушал бы, какие суждения строят общепризнанно умные люди о недавно произошедшей легкой словесной перепалке между Правителем Берии и его четвертым сыном. Буквально несколько слов – взвешенных, негрубых, – но произнесенных во время охоты при большом числе свидетелей. Такое, казалось бы, не особо важное событие было столь вкусным своими причинами и вероятными последствиями, что стий действительно страдал, не имея в своем окружении никого, перед кем можно было бы в открытую разложить все карты этой игры.

Делиться с Ганжо этой темой не стоило и подавно: здесь даже без деталей действительно нужно будет взвешивать каждое слово. Подумав примерно с минуту, Летан решил, что некоторые аспекты внешней политики будут хорошей и довольно безопасной темой:

– Новый Хозяин Малании. Из этого может получиться интересное представление.

– А! Эти ежегодные маланийские бои, где любой может бросить вызов их Правителю, – со знающим видом закивал дэмин. – Как это я упустил?

– В этом нет ничего удивительного, друг мой, ведь обычно эти бойни ничем не примечательны для других государств. Однако доподлинно известно, что Ва-Ар, новый Хозяин, рос под определенным влиянием своей матери, которая является ни много ни мало внучкой самого Красного Герцога. На ее непревзойденное, истинно женское коварство, способное окольными путями воздействовать даже на маланийцев, указывает то, что в семье Ва-Ара среди невольников были такие люди, как граф Андрас Кольне и барон Йохим Далоф.

Глаза Ганжо напоминали две стекляшки, а его идиотское выражение мудрой задумчивости медленно перетекало в лицо человека небольшого ума, а то и вовсе божевольного. Хотя неопытный взгляд не заметил бы особой разницы между всеми этими лицами дэмина.

Несмотря на то что гость сидел напротив хозяина и не сводил с него глаз, произнося свою речь, боковым зрением Летан внимательно следил за госпожой Эмилией. Серебряные приборы замерли в объятиях тонких длинных пальцев, освобожденных на время трапезы от узких перчаток. Она слушала очень внимательно, и, в отличие от супруга, эти вавстравийские имена не были для нее пустым звуком. Это открывало стию отличную возможность совместить приятное с полезным.

– Есть еще один прелюбопытный момент, – продолжал Летан. – Первыми, кто пришел поздравить Ва-Ара с получением титула, были вавстравийцы. Вернее сказать, их представитель уже присутствовал на этой ритуальной битве и, как говорят, лично настаивал на собственной кандидатуре для этого визита вежливости. Юный виконт Альдэрскот Третий. Не мне тебе рассказывать, что большей антиберийской, прошу меня простить, твари во всей Вавстравии не сыщешь. Хотя, возможно, в нем пока говорят молодость и обида за некоторые послевоенные потери.

Мин вновь припал к бокалу и взглядом дал понять дэмину, что ожидает его реплики.

– А-а-а-ага, – медленно протянул Ганжо, – ты хочешь этим сказать, что Вар…

– Ва-Ар, – невольно поправил Летан.

– Этот Ва-Ар…

Ганжо замолчал. Летан видел, что хозяин дома начал увядать буквально на глазах.

– Прошу меня извинить. – Мин поднялся из-за стола.

В действительности естественные потребности мина не мучили, но его недалекому другу нужно было время, чтобы что-нибудь из себя выудить. Тесное общение двух знатных господ держалось исключительно на стараниях Летана не принижать способности дэмина и восхвалять его скромные успехи. Ганжо, что удивительно, всегда тонко чувствовал издевку, хотя и не всегда понимал ее суть, и был весьма злопамятен. Качества, благодаря которым мин без всяких опасений мог оставить своего друга одного в любом обществе, зная, что никто не будет в состоянии сместить его авторитет в глазах дэмина.

Вернувшись, он уже наблюдал Ганжо цветущего и Эмилию, изнывающую от нетерпения. Летану тоже не терпелось узнать, попалась ли пташка в его силки.

– Еще раз извиняюсь, что не дал высказаться сразу, Ганжо-дэо. – Стий, присаживаясь, изобразил смущенную улыбку.

– Пустое! Я как раз хотел сказать, что, если принять в расчет священную уверенность этих варваров, это я о маланийцах, – зачем-то пояснил дэмин, – в собственной избранности и… Эм-м-м… То, что Красный Герцог сотворил с нашим западом… Это я об этом Риссирийском бардаке… В общем, неудивительно, что его офицеров продали в Маланию перед самой развязкой, а сам он не выжил в плену. А, вот еще, Вар не исключение среди маланийцев. Это я про избранность. Ну, веру в нее.

Сбивчивую речь друга мин слушал с выражением вежливой заинтересованности. Но Эмилия была молода, и возможности ее совладания с собой были ограничены как возрастом, так и женской чувственностью. Она кидала косые взгляды на гостя, стоило ее супругу запнуться, и, едва шевеля губами, поправляла мужа: «востоком» и «Ва-Ар».

– А герцог… – продолжал Ганжо. – Если его кровь и плоть унаследовала все его коварство, то даже оказавшись в столь незавидном положении рабыни дикарей… Эм, я веду к тому, что десятого дня, скорее всего, господа будут говорить об угрозе возможного союза между Вавстравией и Маланией.

Если бы Ганжо сам смог сделать подобный вывод, то мин аплодировал бы ему стоя. В конце концов, стий своей речью довольно явно указывал на это направление. Но Эмилии, которую Летан искренне считал самой сообразительной женщиной ее возраста, он прощать ошибок не собирался. Особенно тех, на которые сам ее подтолкнул.

– И когда кто-нибудь это скажет, я смогу рас… – Ганжо собирался сказать: «Я смогу рассудить, что это звучит весьма здраво в силу ряда причин». Летан хорошо знал и ненавидел это выражение, столь же любимое его другом, сколь и корявое. Он перебил дэмина:

– Рассмеяться прямо ему в лицо!

Летан захохотал. Он смеялся несколько громче и дольше, чем это было нужно, рискуя вызвать недовольство хозяина дома, но добился того, чего хотел: лицо Эмилии вновь приобрело цвет розового жемчуга, а на щеках драгоценный материал даже мог называться светло-красным. Ганжо же выглядел совершенно растерянным.

– Прости мое нетерпение, дорогой друг. – Летан вытер несуществующие слезы. – Я не должен был перехватывать твою колкость, но уж больно она была хороша. И как ты остроумно выстроил свою речь! – Он позволил себе завершающий смешок. – Я так счастлив, что Великим было угодно свести меня с человеком, способным видеть дальше собственного носа.

Дэмин расплылся в довольной улыбке, а если бы изумрудные глаза Эмилии могли убивать, за Летаном бы уже стояли Брат с Сестрой.

– Право, Летан-акве! Не ожидал, что острота доставит тебе столько радости. Мне это приятно, – ответил Ганжо с легким поклоном головы. В этот момент он выглядел на редкость достойно: замешательство полностью растворилось, а какой-либо печали от неверно сделанного вывода о столь далекой внешней политике не было вовсе. Зачем ему это, кроме как блеснуть в беседе? К тому же мужчине просто не хватило времени подумать самому, а женщина уже заняла ему голову всякой чепухой!

– Но позвольте, господа. – В отличие от супруга, Эмилия явно оскорбилась, что было весьма славно. – Почему столь опасная тема вызывает у вас лишь смех?

– Ах, госпожа моя, не уверен, что тебе это будет интересно. – Ганжо попытался отмахнуться от жены, будто не она несколько минут назад учила его, что говорить. Вернее, подобно любой умной женщине, навела его на нужные мысли вопросом: «А имеет ли гость ввиду следующее?»

– Летан-акве, тогда, может быть, вы потешите любопытство хозяйки дома? Сделайте милость. Разумеется, я понимаю, что Малания при вооруженных конфликтах всегда сохраняет нейтралитет как государство. Но в войсках враждующих стран не обходится без одного, двух и более отрядов, сформированных маланийскими наемниками. Они верят в собственную избранность Брутаном, как бы они его ни называли, и искренне презирают и ни во что не ставят другие народы. Варвары воспринимают работу на более цивилизованных соседей как возможность отточить боевое мастерство, что считают высшей целью каждого мужчины.

– Но по вашим же собственным словам, – в ее нежнейшем голосе послышалась сталь, – Ва-Ар воспитывался под влиянием людей, жаждущих сровнять Берию с землей не только из экономических или высших целей, но и во имя мести. Подобные же идеи разделяют и некоторые представители вавстравийской аристократии. Что же помешает нашим восточным соседям убедить нынешнего Хозяина, что выступление всеми силами на одной стороне может принести гораздо больше материальных благ его людям? Или, например, подчеркнуть, что тактическая мудрость так же важна для истинного воина, как и физические данные, и что этот талант не развить, не управляя собственной армией.

Мин Летан не столько слушал складную версию того, что пытался пересказать Ганжо, сколько наблюдал за переливанием цвета на красивом лице и страстным блеском в зеленых глазах. Воистину Эмилия Ганжола-дэо была одной из красивейших женщин в мире. Когда она закончила говорить, ее грудь тяжело вздымалась, натягивая дорогую ткань. Летан заметил, как стоящего слева он нее молодого слугу, поспешно отводящего глаза, прошиб пот.

– Малания ни с кем не заключает союзы, и тому есть определенные причины, – начал мин спокойным, несколько назидательным тоном. – Они носят древний еретический характер и не позволят варварам изменить образ жизни. Маланийцы никогда не будут участвовать в чужом конфликте на одной стороне. Сверх того, потенциально более сильные и опытные дикари займут заведомо более слабую сторону, дабы если не довести себя до совершенства, то умереть в действительно тяжелом и кровавом бою. С честью. Потенциальное же сражение только против, как они нас называют, рэго – не маланийцев, чужаков – будет воспринято как нечто слишком легкое и бесчестное.

– Но разве не вы начали с того, что Хозяин Малании – сын Ютты, отличившегося на последней войне капитана и внучки самого Красного Герцога? – перебила его Эмилия. Ганжо ковырял в тарелке со скучающим видом.

– Госпожа Эмилия Ганжола-дэо, ваш супруг спросил меня, о чем теперь больше всего толкуют. Если вам интересно мое мнение, то я скажу, что так называемое влияние Ютты сильно переоценено, а наши на данный момент весьма благоприятные и не предвещающие бед отношения с Вавстравией привели к тому, что в свете ходят пересказы мнения наших соседей. А здесь в силу вступают культурно-этнические аспекты. Воинствующим восточным дамам трудно признать, что самое большее, что могла оставить в убеждениях сына пленная жена маланийца, это то, что вавстравийцы сильнее берийцев и, может быть, что их женщины красивее наших. – Летан развел руками, а Эмилия поджала губы.

– Но если я еще не развеял все ваши сомнения, – продолжал мин, – то я позволю себе отметить, что Хозяин Малании редко остается в живых, то есть у власти, больше двух-трех лет, а этого явно недостаточно, чтобы пошатнуть убеждения многих поколений даже при отличнейшей промывке мозгов, на которую способен талантливый и перспективный, но все же глупый националист Альдэрскот Третий. Не говоря уже, что за ним и ему подобными внимательно наблюдают более сильные, влиятельные и разумные представители вавстравийской знати. Тот же Мраморный Герцог Эстиан Шадэнвойд, о котором, я полагаю, вы наслышаны.

– Поэтому данная тема распространяется сторонниками виконта, пытающимися придать его существованию веса, – начал подводить итоги Летан громким и четким тоном, заставившим Ганжо встрепенуться и запоминать. – А все, к чему эта ситуация приведет, – деланое сближение отношений между нашими государствами. Больше приглашений на балы иностранной знати да больше смешанных браков. Разумеется, между детьми, не имеющими каких-либо особых претензий.

Летан не видел рук Эмилии, но мог поклясться, что они сминают лежащую на коленях ткань. Женщина была обижена и чувствовала себя глупой, не понимая, что с ней играли с самого начала. Он мог бы сгладить острые углы, похвалить ее рассуждения, но фантомное ощущение отвратных потуг садовника продолжало его беспокоить, хоть он и прекрасно понимал, что с такого расстояния не мог их чувствовать. Поэтому Летан не отказал себе в удовольствии:

– Не сочтите, что я хочу вас обидеть или принизить ваш ум, но вам не нужно передо мной настолько вживаться в роль радушной хозяйки, готовой поддержать любую беседу, хотя я и понимаю, что вы получили достойное образование и готовы смело вести дискуссию о политике. Затронуть данную тему было моей ошибкой. Я не хотел, чтобы вы заскучали и уж тем более были вынуждены пытаться вести диалог на тяжелую для вас тему, что могло выставить ваш несравненный ум в дурном свете. Еще раз извините меня, если невольно оскорбил вас.

О да. Теперь он действительно ее оскорбил. Смущение сменилось яростью. Но женщина не успела что-либо ответить – а она была в том состоянии, чтобы выставить наглого гостя, – в дело вмешался ее супруг:

– Ради Богов, Летан! Прекрати все время извиняться. Во-первых, ты не на приеме у Правителя, чтобы не быть уверенным, достаточно ли ты достоин там находиться. А во-вторых, ты говоришь абсолютно верные вещи, и все это понимают. Эмилия, душа моя, прости нас. Расскажи лучше Летану-акве, от кого мы получили последнюю карточку. – Ганжо подмигнул жене.

Дэминья не нашлась с ответом: в этот момент она мысленно скидывала мина с лестницы или давала мужу, не видящему очевидного, оплеухи. Хозяину дома пришлось самому делиться новостью:

– От герцога Трастиана Вольфен… Польфен… Фоль… Не важно! От вавстравийского герцога. Его сын, конечно, маловат, ему всего четырнадцать, а мы же не крестьяне, чтобы за практически ровесника дочь выдавать. Ха! Но Эмилии его портрет понравился, да. Госпожа моя сказала, что он весьма миловидный. Ничего не говори, Летан. Я знаю, что этот малой не первенец и особых прав иметь не будет, но приятно, что о моей дочери слышали за рубежом.

Ганжо довольно улыбался.

– Что ты ему ответил? – спросил мин, наблюдая, как слуга наполняет его бокал. На женщину он не смотрел, позволяя ей сохранить остатки достоинства.

– Что его выбор мне льстит, но Джулин еще дитя, а не жена. Как ты меня учил. – Дэмин замолчал, а Летан буквально увидел, как в голове у того что-то щелкнуло. – Кстати, – Ганжо хитро прищурился, – ты не хочешь предложить свою кандидатуру?

Если бы стий сейчас пил, а не только взял в руку бокал, то поперхнулся бы.

– Я? – переспросил он, не веря своим ушам. Это было слишком тупо даже для Ганжо. Но вопрос шокировал не только его: краска полностью исчезла с лица Эмилии, придав ему не утонченную бледность, но трупную серость.

– А что? – продолжал Ганжо. – Породниться было бы выгодно нам обоим. А я знаю, что вы стареете намного медленнее людей. Ну ты только погляди на меня и себя.

Но мин смотрел на дэминью, лицо которой выражало крайний ужас. Женщина переводила некрасиво выпученные глаза с супруга на гостя и не могла вымолвить ни слова. О, стоило бы ему хотя бы сделать вид, что он обдумывает это несуразное предложение, как бедняжка лишилась бы чувств. Однако последующая за подобной выходкой суета убила бы все удовольствие, а мин и так был вполне удовлетворен игрой на ее чувствах.

– Ганжо-дэо, мой дорогой друг. Для меня нет большего удовольствия и чести, чем слышать подобные слова, – начал Летан, но, заметив, что к серости лица дэминьи добавились совсем уж недобрые сине-зеленые тени, сам оборвал себя: – Но! Может, я и похож на представителя рода людского, в конце концов мы все подобия Богов, но человеком я не являюсь. И при всем желании я не мог бы претендовать на руку твоей дочери. Но я обещаю приложить все силы, чтобы подобрать ей достойного супруга.

– Брось эти глупости, Летан! – засмеялся Ганжо.

Эмилия дрожащей рукой опустошила бокал и кивнула слуге с бутылкой. Мин отметил, что недооценил ее стойкость. Дэмин продолжал:

– Я не знаю человека более достойного, чем ты. Хоть ты и не человек в полном смысле этого слова, как бы странно это ни звучало… И прекрати себя принижать! Браки между стиями и людьми заключаются там и тут.

«При этом они плодят полупустых выродков и теряют собственную наполненность силой. И, во имя Богов, тебе прекрасно известно, как я к этому отношусь. Неужто ты считаешь свое отродье исключением?» Летан успел прикусить язык и не дать себе скривиться от злости. Будь Эмилия не настолько раздавлена, она бы заметила, как дрогнули его губы, и уж точно поняла, насколько оскорбительную для гостя вещь сейчас сказал ее супруг. Она бы легко воспользовалась ситуацией. Но дэминья, смотря в одну точку перед собой, залпом выпила вино и жестом подозвала слугу, чтобы наполнить очередной бокал.

– Сейчас мой ответ «нет». Но, если тебе будет угодно, мы можем вернуться к этому разговору лет через пять, – сказал мин тоном, требующим прекращения данного обсуждения.

Летан увидел, как в остекленевшие глаза хозяйки дома вернулся живой блеск.

– Жаль, – пожал плечами Ганжо. – Я бы у тебя даже портрет прислать не попросил.

С этими словами он вернулся к содержимому тарелки. Дэминья и мин встретились взглядами. Они оба поняли, что восприняли эту тему значительно серьезнее, нежели сам хозяин дома. Мужчина слегка улыбнулся женщине и получил ответную улыбку. Мимолетное объединение в облегчении.

– Любезная Куния очень хвалит Джулин. Говорит, что у нее никогда не было такой хваткой ученицы. – Ганжо бросил еще один хитрый взгляд на Летана, видимо ожидая, что тот тут же поменяет свое решение и изъявит желание с ним породниться.

– Куния? – переспросил Летан, не собираясь давать другу шанс снова вывести себя из душевного равновесия. – Я думал, ее учителя зовут Берко.

– Берко хорошо обучил ее начальным знаниям, но ей уже нужно давать более специфическое для женщин образование.

– А я бы позволила ей продолжать работать с Берко, пусть и дополнительно, – заметила Эмилия. Судя по румянцу, принятое в полуобморочном состоянии вино достигло своей цели. – Она умная девочка, она со всем бы справилась. Да и его мне, откровенно говоря, жаль. Где он сможет работать со своими особенностями?

«Вы снова не согласны с мнением супруга». – Летан покачал головой, глядя на Эмилию. Та прекрасно поняла его выражение и отвернулась, смешно задрав нос. Далеко не каждую женщину хмель делает милее.

– У него были какие-то проблемы? – поинтересовался мин. Ему доводилось издали видеть в этом доме Берко – несколько нервного типа, похожего на помесь палочника и воробья.

Ганжо хохотнул:

– Это довольно смешная история. С тех пор как ученики облили его смолой, пока он спал, он больше не жил в домах господ. Но, сам понимаешь, никто не захочет воспитывать детей в городе, а регулярно в имение не наездишься, мало кто живет так близко от Хуадад-Сьюрэс, как мы. Хотя он действительно очень хороший учитель.

– Смола, значит. Дай угадаю, мальчишки си Камлави? Вот уж точно, еще одни отродья Брутана. Хотя случай забавный, не спорю.

– Я не нахожу это забавным, – вновь высказалась Эмилия вопреки приличиям. Но ей сейчас все было простительно. – Я нахожу это ужасным! Он милейший человек. И отличный педагог. И Джулин очень нравился. Летан-акве, сделайте милость, если у вас кто будет спрашивать, порекомендуйте его! А по сорванцам этим я бы, ух, розгами прошлась!

– Они его еще поджечь попытались, – вставил Ганжо.

Летан невольно прыснул в кулак и сразу понял, что только что умер бы в очередной раз, если бы взгляд все-таки мог убивать.

– Все мы были детьми, госпожа. Кто не шутил над прислугой? – Он лучезарно улыбнулся хозяйке.

– «Хочешь узнать человека, посмотри, как он обращается со слугами и животными», – прошептала Эмилия на высшем слоге. Достаточно громко, чтобы все могли это услышать.

– «И разделили они людей на сословия, дабы не дать Миру погрязнуть в хаосе», – процитировал Летан строчку из «Сотворения Мира». Также на высшей речи.

– Воистину, друг, – поднял бокал Ганжо, который на языке Богов умел считать до пяти.

– Прошу меня извинить. – Женщина встала, заставив обоих мужчин подскочить. – Мне нужно дать прислуге кое-какие указания.

Дэминья быстрым шагом покинула столовую, после чего хозяин и гость смогли сесть. Мин задумчиво разглядывал перстень. Он бывал у Ганжо раза два в месяц и знал его супругу почти с момента их совместной жизни. Поначалу она была просто усладой для глаз, потом, привыкнув к его регулярным визитам, стала демонстрировать эрудицию и способности к интересному ведению беседы, а «раскусив» его и не получив у супруга поддержки, превратилась в невероятное развлечение. Эмилии никогда не удавалось выдержать его общество в течение всего времени визита, но она самоотверженно пыталась каждый раз вывести его из себя. Надо отдать ей должное, она хорошо училась.

– Теперь-то мы можем поговорить о важных вещах, – выдохнул Ганжо. – Ты видел новую жену Жанната-мио? Я жду не дождусь Дня Весны, когда ее увижу! Говорят, она затмит даже Эмилию! Я слышал…

Летан улыбался ровно настолько, чтобы Ганжо читал это как «нет, не видел», «да, тоже об этом слышал», «я готов говорить на эту тему хоть весь день».

3

Опираясь локтями на балюстраду, мин наблюдал за игрищами вест в саду. Почтовые ящерки лишь в первой половине весны отлетали так далеко от небольшой башенки – чердачной пристройки, – где обитали. Получающим кормежку домашним гадам не было нужды охотиться, поэтому эти создания, славящиеся осторожностью, редко покидали свое маленькое, темное, пахнущее болотом убежище, куда воздух и свет проникали лишь через крохотное круглое оконце. Но с началом весны – сразу же после таяния снега, если точнее, – подросшим особям становилось тесно среди утепленных стен: инстинкт крылатых существ требовал выбирать себе партнера с помощью рисунка танца в воздухе.

Сейчас были игровые танцы, флирт, детская увлеченность. Мелькающие тут и там ящерицы – синие пятнистые, красные полосатые, золотые и изумрудные – лишь в следующем году достигнут половой зрелости. Тогда его селекционер позаботится, чтобы пары сошлись правильно. Летан мог бы назвать свою почту маленьким произведением искусства отбора: его весты были быстрее и выносливее других, жили на год дольше среднего и, разумеется, являли собой неповторимое буйство красок. Мин любил смотреть на эти весенние танцы. Словно на нескончаемый листопад, осыпающийся с неведомых фантастических деревьев. Это умиротворяло и унимало тревогу, помогало думать яснее. Летан любил здесь думать.

Средним и большим пальцем левой руки он медленно прокручивал тяжелый перстень на пальце правой. Его глаза, направленные на бесшумно парящих или едва шелестящих чешуей в ветвях ящериц, переставали видеть реальность. Он глубоко погрузился в себя.

Еще на обратном пути в город стий понял, что раздражение, которое он испытывал по отношению к Ганжо сегодня, и искривленное восприятие, из-за которого казалось, будто дэмин переплевывал в комичной тупости самого себя, – все было лишь неоформленной проекцией чувства утраты. Сейчас оно сменилось абстрактной грустью: из-за семьи и из-за того, что он уже много лет не видел – не ощущал – моря. Наполненных осталось так мало, что когда Майр и Смерть забирали кого-то из них, оставшиеся чистокровные это чувствовали. Всем становилось скверно.

За кем приходили Брат с Сестрой сегодня? За самим Мраморным Герцогом. И за подвернувшимися под руку убийце стражниками, слугами, баронессой. Скорее всего, дело рук молодого несдержанного маланийца. Но это все детали. Единственное, что важно, – Эстиан Шадэнвойд мертв. Теперь все, что занимало мина до этого, казалось мелочью.

Летан знал, что виновного поймают меньше чем через месяц. Виконт Альдэрскот Третий примет смерть или заточение с выдержкой мученика. Он будет ораторствовать о берийских мразях, о заблуждениях Шадэнвойда, о том, что ему плевать на себя, но он не мог позволить, чтобы суждения Мраморного Герцога и дальше отравляли помыслы управленцев и вели великую страну к гибели. Виконт будет говорить столь жарко, что никто и не задумается, что он просто взял вину на себя, решив, что это действительно хорошее подспорье для его деятельности. Глупый фанатик. Его действия были слишком очевидны для того, кто на самом деле сделал первый ход. Для того, кто был действительно опасен. И если, если вся игра пройдет по его задумке, то…

На балкон вышла старуха и встала справа от мина, но чуть сзади. Звук ее шаркающих шагов вернул стия к почти севшему солнцу, все более разыгрывающимся к ночи вестам и стремительно холодеющему вечернему воздуху. То, что Летан терпел в своем доме это дряхлое и теперь уже совершенно бесполезное создание, было одним из немногих проявлений сентиментальности, на которые он был способен.

– О чем бы вы так ни тревожились, господин, все утрясется, – сказала она тем теплым, но каким-то скрипучим голосом, который приобретают все старухи.

Все еще пребывающий в некотором душевном смятении, Летан чуть было не огрызнулся, что у него все хорошо и с чего она вообще взяла, что ему нужны слова поддержки. Но взгляд случайно упал на руки: пальцы тут же застыли, перестав крутить печатку с морским змеем, но пока еще не отпустили ее. Мин едва заметно усмехнулся:

– Ты меня слишком хорошо знаешь.

– Мне кажется, когда вы еще ходить толком не умели, то уже были умнее меня, – непонятно к чему сказала по меньшей мере девяностолетняя служанка, по-доброму улыбнувшись.

Мин вздохнул. То, как люди с годами теряли способность к ясному мышлению, без сомнения заслуживало жалостливого снисхождения, но в нем откликалось только раздражение. Однако прогнать эту женщину он не мог, несмотря на то что редкие диалоги с ней носили все меньше смысла и связности, а домашнему хозяйству она больше вредила, чем помогала.

– Скажи, Мюргет. Ты помнишь господина Эстиана Шадэнвойда-нэки? Сокурсника и друга моего отца, – спросил Летан, не поворачиваясь к женщине. Он смотрел на дерево, которого не видел.

– Память меня подводит нынче. Шадэнвойд… Вавстравийское имя.

– Да. Оставь меня. Мне надо подумать.

Удаляющиеся шаркающие шаги. Огни фонарей, домов и лавок за стеной, движущиеся блики карет. Много мыслей.

4

Мин стоял, опираясь на трость, и глядел на кристально-прозрачное зеркало искусственного водоема. В этой части русло было относительно узким, и мужчина хорошо видел снующих с противоположной стороны людей. Сейчас, между выпуском и новым набором, Долина Памяти просто кишела гостями. Потенциальные студенты приезжали в сопровождении многочисленной родни, окрыленной поводом поглядеть на знаменитую Академию. И никто не обходился без стайки прислуги. Летану пришлось перекинуться парой слов с десятками смутно знакомых лиц, пока он не ускользнул подальше от Главного Здания – в тень от приземистого и не очень живописного Корпуса Земли, перекидывающего галереи через водную гладь.

Он попытался все сделать правильно, хотя доподлинно знал о тщетности этих попыток. Слезно просил аудиенции у Правителя Берии Тэлесфора, ластился перед ним в письме, как мог, ссылался на годы безукоризненного служения и вскользь упоминал о щедрости и добродушии, которые неплохо проявлять к Праздникам Времени Года. Его самого мутило от льстивой высокопарности, что он вылил на бумагу. Летан почти воочию видел, как расплывалось в самодовольной улыбке лицо Тэлесфора, лакомящегося его унижением, перед тем как Правитель Берии отправил его письмо в огонь. Разумеется, мину кратко ответили, что он все еще нежеланный гость в Мирмадосе и вряд ли сможет сообщить своему Правителю что-то такое, о чем тот не догадывается.

Мог ли он приехать без приглашения, ворваться в тронный зал, расправиться со стражей и заставить Тэлесфора себя выслушать? Да. Имело бы это смысл? Нет. Даже получи он право на аудиенцию, все его аргументы стали бы для Правителя пустым звуком. Несмотря на то что тот был неглупым человеком, пока ему не хватило бы реальных фактов, чтобы всерьез отнестись к предостережениям Летана. То, что для стия воды было очевидным будущим, Тэлесфору показалось бы невнятной теорией с кучей притянутых переменных. Все, что мин сейчас мог сделать с Правителем, – это обозначить собственную обеспокоенность и ждать.

Попытка поделиться опасениями с Фабрисом, третьим сыном Тэлесфора, с которым Летан вел активную переписку, также обещала быть тщетной. Несмотря на то что верный слуга смог передать прошение о встрече перспективному молодому человеку лично в руки, а тот с радостью согласился пересечься в Ялуже, по приезде в город на Северном тракте мина ждало лишь полное извинений письмо.

Было очевидно, что люди Тэлесфора разузнают о планах наследника, но то, как Правитель Берии решил отвлечь отпрыска, оказалось весьма занятным. Юноша, только что окончивший Университет и обожающий юриспруденцию, получил должность Верховного судьи – самого молодого в истории Берии. Ясное дело, он полон амбиций и жажды деятельности, а тут ему еще напели, будто на юге творится настоящий беспредел, с которым тянуть не стоит. Разумеется, Фабрис оказался слишком занят для встречи с каким-то мином, но, к счастью, этот мин все предугадал, хорошенько обдумал и был готов к куда более дальней поездке, чем в Ялуж. И вот он здесь.

Летан глубоко вздохнул, пытаясь как можно сильнее наполнить легкие воздухом, который совершенно по-особому переливался от воздействующей на него силы. Нечто игривое и непорочное, тихий отдаленный звон серебряных колокольчиков, едва заметная рябь на хрустальной глади, срывающиеся с нитей паутины капли росы: каждый вдох приносил новую ассоциацию, когда тонкая и музыкальная воздушная материя легко и непринужденно откликалась на приказы кружащих повсюду в этих краях вальх.

В голове невольно всплыли строки из «Сказа о трех Божественных Проклятьях»: тот момент, когда Боги покарали Малана за неслыханную дерзость, лишив его власти над воздухом. Впрочем, Великие никогда не мелочились в наказаниях – это искусство было отнято у всех, что стиев, что людей. Но «не всю силу смогли унести из Мира птички-сиреньки, много уронили они под самым Небесным куполом, не справившись с царящими там ветрами. И сила эта была подобрана вальхами». На бесстрастном лице стия мелькнула грустная усмешка. Недолюдям достались жалкие капли, крохи, осколки, но одними ими вальхи умудрялись, обращаясь к первооснове, творить невероятное. Не принуждая ее и неизменно получая отклик. Они делали то, что было для людей практически невозможным.

Летану стало искренне жаль, что, кроме преподавателей Академии да увиденной им издалека герцогини Умберты, никто из находящихся в Долине Памяти не ощущал волшебства, творящегося в этом легком ветре.

– Летан-акве, – раздалось у него за спиной на высшем слоге, – не ожидал тебя здесь увидеть. Последний раз ты приходил на Пенторэс двенадцать лет назад и во всеуслышание заявил, что не намерен больше лицезреть этот позор.

Шелестящий язык, пытающийся вторить речи Богов, прозвучал весьма своеобразно в исполнении звонкого, несколько высокого для мужчины голоса и выдернул стия воды из расслабленной печальной задумчивости, полной едва уловимых ощущений, оставляемых силой воздуха.

Мин обернулся и также ответил на высшей речи:

– Мое мнение не изменилось, Харум-фиро. Те выпускные выступления, что я увидел сегодня, едва ли потянули бы на вступительные времен моей учебы.

Харум ни капли не изменился за эти двенадцать лет. Разве что сменил черную преподавательскую мантию на красную с золотом магистра огня.

– Тем любопытнее твой приезд. Не буду скрывать, когда мне передали, что твое присутствие вызвано желанием встретиться со мной, я чуть не запрыгал, хлопая в ладоши, прямо на балконе магистров. Ненавижу эти два месяца лобызаний моих ботинок, споров, глазеющих бездарей и «скрипа».

Слово «скрип» давно укоренилось для обозначения этого чувства насилия над материей.

– Говори, зачем приехал. – Карие, с уклоном в красноту глаза хитро блеснули. – Можешь говорить долго, как вы, стии воды, любите. Отдали момент моего погружения в это жалкое сборище тусклых посредственностей.

Он знал. По меньшей мере догадывался. Но хотел проверить свои предположения и действительно потянуть время. Совсем не изменился.

– Ты слышал, что Мраморный Герцог убит?

– Оу. – Харум притворно вздохнул. – Ты начал дальше, чем я рассчитывал. Не уверен, что я могу отложить свои обязанности настолько. К сожалению. – Магистр огня закатил глаза.

– Моя стихия не огонь, чтобы лезть на рожон, а потом разгребать последствия, – отрезал Летан с напускным раздражением.

Они улыбнулись друг другу. Шутливые пререкания легко разрушили стену напряжения, и она рассыпалась осколками теплых воспоминаний. Несмотря на столь разные характеры, когда-то мужчины были близкими друзьями. Очень давно.

Лицо стия огня стало серьезным, он кивнул, показывая, что согласен слушать.

– Я не готов к еще одной войне, Харум, – тихо сказал Летан.

Кто-то завизжал, увидев вальху. Одни громко обсуждали представленные сегодня испытания, другие – красоту удивительной цветущей долины, укрытой среди северных гор и таящей в себе неповторимую архитектуру Академии Шести Начал. В озлобленную шумную стаю объединились группки слуг, пытающиеся найти выпускников и забрать домой, а те, по старой традиции, уже наверняка упивались в горах. А над двумя стиями долго висела неподвижная тяжелая тишина.

– Я не был уверен, что последствия вавстравийских интриг будут настолько значимыми, – нарушил молчание магистр. – Но твое ви́денье не ошибается. Думаешь, случится что-то масштабное?

Летан отошел от кромки воды и оперся спиной о прохладную каменную стену. Стеклянная галерея искрилась в солнечном свете.

– Быть бойне.

Легкий ветерок невидимой рукой погладил траву.

– Какой срок ты дашь?

– Не знаю. Камень, который приведет к обвалу, брошен. – Мин сделал паузу, а потом произнес едва различимо: – Их слишком много. Нас – слишком мало. Они не будут слушать.

– В Берии осталось только восемь наполненных, верно? Всего три семьи. И одна из них представлена только тобой. Печально. – По голосу Харума не казалось, что он испытывает хоть малейшие сожаления.

Девушка на другом берегу создала из воды лебедя. Внешне он был красив, как большая ледяная скульптура, но кожа мина покрылась мурашками, а зубы невольно сжались. Магистр с шумом втянул воздух.

– Я не готов, – повторил стий воды.

– Все мы что-то потеряли тогда, – заметил стий огня холодно.

Лебедь наконец-то растаял, в промежутке став чем-то омерзительным с кучей щупалец. Отпустило. Людей, в которых много силы, терпеть тяжелее всего.

– Мин Летан-акве, – неожиданно улыбнулся магистр, – по моим прикидкам тебе одному принадлежит четверть всех земель Берии. Неужто ты не найдешь способ увильнуть от передовой?

– Не в этом наше предназначение, – сухо ответил мин. – Не каждый будет прятаться, как… – Он замолчал.

– Как я? – Харум вновь улыбнулся. Но по-другому. Излучая дружелюбие и теплоту, но в то же время не скрывая угрозы, даже подчеркивая ее. Так умели улыбаться только стии огня. – Тогда не ной и будь готов умереть за людей твоей страны.

– Я не боюсь смерти, Харум. Но с каждым годом… – Летан вдруг растерял слова. – Из восьми провинций Берии лишь двумя управляют чистокровные семьи. А Марини – отреченный от престола старший брат нашего Правителя – был последним полукровкой из стоящего у власти рода, кто хотя бы пытался слушать первоосновы. – Несмотря на то что все было хорошо обдумано, мин вдруг усомнился в том, стоит ли ему продолжать. – То, что я собираюсь сказать, неправильно… Я знаю, что должен быть верен своей стране. И хочу остаться верным до конца. Я готов биться, если… когда начнется война. Но веры в исполнение долга во мне не будет. Я все больше склоняюсь к тому, – других вариантов он все равно не придумал, хотя размышлял долго, – что Берия должна перестать существовать.

– О! Осторожнее, мин Летан-акве. В ваших речах мне слышится налет идей землеправителя Бажеро-акве. А если я правильно помню берийскую историю, все это плачевно кончилось, как для него лично, так и для всего его рода. Хватит плавать своими окольными течениями, переходи к делу!

– Я больше не могу выполнять свое предназначение. Я хочу спрятаться, как ты.

Харум согнулся пополам от смеха. Летан с трудом сохранял спокойствие, хотя желание окунуть старого приятеля в озеро росло с каждым визгливым звуком. Подходившие к ним мин с дочкой, худо-бедно владеющей огнем, остановились и пошли обратно, решив, видимо, сделать еще один круг по роскошной территории.

– О, в этом весь ты, – наконец собрался стий огня. – Мой правильный Летан. Улизнуть от боя, закрывшись за стенами, наплевав на толки, но сохранив жизнь? Нет. Подыграть волкам, что разорвут Берию в клочья, в надежде оставить подобие титула, а может, и вернуть былое? Тем более нет! Гордыня и вера не позволяют отвернуться от своей страны. Ты скорее умрешь, потому что так до́лжно. Да вот только совсем не хочется умирать за кусок земли, где к подобным тебе уже давно относятся не как к учителям и покровителям, но лишь как к оружию или прелюбопытной диковинке. А вот спрятаться на нейтральной, благословенной земле и сделать вид, что теперь во имя высшей цели уже не можешь участвовать во внешних событиях – это твой кодекс чести позволяет.

Магистр огня вновь рассмеялся. Мин молчал. Ему было нечего добавить. Прозвучавшая правда была противна ему самому.

– Только ты кое-что упустил. Преподавание не освобождает тебя от воинской повинности. Люди очень переживают, когда столь мощное оружие пытается улизнуть от них.

– Зато магистры придерживаются нейтралитета. А Гюрбей-акве очень стар.

– Ого. Ого! А он знает, чего хочет. – Харум развел руки в стороны, словно призывая невидимых зрителей полюбоваться наглостью другого стия. Но под холодным строгим взглядом быстро перестал паясничать: – Хм, конечно, среди наших преподавателей никто не сравнится по силе с тобой. Но они здесь дольше тебя и, соответственно, надежнее в глазах совета. Не говоря уже о таких важных качествах, как предсказуемость и внушаемость.

Он замолчал и, медленно запрокидывая голову, поглядел на ослепительно блестящие в солнечных лучах купола, на возвышающиеся башни с уходящими в небо шпилями. Когда взгляд красно-карих глаз утонул в голубой безбрежности воздуха, магистр вздохнул:

– Ох, Летан. Где ты был раньше, когда после окончания лучшим из нас предлагали остаться? Я же знаю, что тебе потом писали еще много лет. Пожинай теперь плоды своей гордыни и своих идеалов – единственных причин твоих текущих страданий.

– Идеалов? – Голос мина дрогнул. – Да. Мне больно знать, что полупустых людей, метисов, бастардов, потомков – да как ни назови! – натаскивают на насилие над материями, дабы потешить их родовитых предков тем, что их грязная кровь еще чего-то стоит. Мне было невыносимо видеть сегодня, как то, что являлось наукой о собственном существе, искусством самосовершенствования и улучшения мира вокруг, пронизанного идеей единства всего сущего, превратилось в ремесло, немногим превышающее то, чему самые низкородные из отребий могут научиться в гильдиях. Скажи, хоть кто-то из тех, кого уже завтра начнут величать стиями, освоил все двенадцать дисциплин своего дара? Или те три лучших навыка, что они демонстрировали, – единственное, что из них удалось выудить за эти годы?

Летан замолчал. Злость постепенно уходила с его лица. Магистр огня ждал, пока мин не продолжит уже спокойнее.

– Я понимаю, почему все это делается. И вижу, куда все движется. Мир меняется – это неизбежно. Мне просто нужно время, чтобы все обдумать, прийти к равновесию, иначе я… я просто не смогу. Место в Совете Академии – гарант спокойствия и независимости от внешних событий… К «скрипу» я смогу привыкнуть, – добавил он со слабой улыбкой.

– Летан, мой дорогой Летан, – Харум покачал головой, – к этой мерзости нельзя привыкнуть. Да и возьми я тебя хоть сейчас в тесный преподавательский кружок и не доживи магистр Гюрбей до начала видимой тебе войны, тебя не изберут.

– Ты сам сказал, мне принадлежит четверть Берии. Я могу помочь Академии…

– Среди нас бедняков нет, Летан. А если с графом Ольгердом-акве – первым кандидатом на место Гюрбея – что-нибудь случится, то его место займет Фолькер-акве, а после него, вполне вероятно, Халит-акве. И даже если в наших охраняемых вальхами и весьма закрытых краях произойдут три несчастных случая или, не приведи Боги, явных убийства, то это вероятнее приведет к закрытию или сильному реформированию Академии, чем к тому, что тебя изберут магистром воды. Это мне так, к слову пришлось, просто перебирал варианты. Ты слишком благороден, чтобы убить наполненного ради своих интересов.

– Тебе по силам подготовить почву в совете.

– Ха, слушай, мин. Позволить выговориться и поплакаться в память о былых деньках – это одно. Помогать тебе – другое. С чего бы мне это делать?

Летан очень тихо произнес, начиная чувствовать бесполезность почти трехмесячной поездки:

– Ты у меня в долгу.

Это заставило Харума скривиться и ответить чуть ли не шипением. Теперь он потерял над собой контроль.

– В долгу? За что? Ты бериец, я эл-литянин. Ты защищал целостность своей страны, я помогал войскам Вавстравии освободить Риссирию из-под гнета Берии. Разумеется, о старых знакомствах думать не приходилось. Но, знаешь ли, между «сохранить жизнь» и «оставить подыхать» есть небольшая разница. – Он сделал паузу и быстро успокоился. – Летан-акве, я могу лишь догадываться, насколько все эти людские игры тебя измучили, раз уж ты просишь у меня помощи. В моей империи к таким, как мы, относятся совсем по-другому. Да и вашу с берийским Правителем взаимную неприязнь видно с любого края континента. Но, даже если бы я хотел всей душой помочь тебе, у нас бы ничего не вышло. Благо, что я не хочу помогать и, говоря откровенно, тешусь твоими терзаниями. – Харум задрал подол мантии, демонстрируя искусную ногу из красного дерева. – Я никогда не прощу тебя. Но это не значит, что я буду потворствовать твоему уничтожению. Никто не узнает о содержании нашей беседы, стий воды. А теперь, с твоего позволения, мне пора окунуться в два потрясающих месяца.

Сказ о сотворении Мира. Отрывок пятый

«Охотно людям в сооружении Великой Лестницы помогали и оберегали от ошибок все шестеро Стихий, сдружившиеся с ними. <…> С интересом наблюдали Боги за эпохальным строительством, не вмешиваясь. <…> Когда же Великая Лестница была возведена, решили Всесильные подвергнуть последнему испытанию Человечность людскую, дабы точно знать, что хватит ей сил глубоко схоронить весь дрянной яд, коим отравил Второй из Богов чистые Души.

Пожелали Боги беседовать лишь с шестью избранными, которых сами же люди должны были назначить: таким образом хотели Всесильные убедиться, что достойны просители предстать перед своими создателями за пределами их Мира. <…> Упираясь головами в Небесный Свод, начали люди дискуссию, и каждый проявил себя достойным оратором. Долгих десять лет длилось обсуждение, и в течение времени этого каждый человек вел себя благородно: никто не разжигал ссор и даже себя самого не предлагал в качестве избранного, прося за кого-то другого. <…>

И встретились самые достойные из людей с Богами, и узрели они Великих и пали на колени, плача от безмерного счастья. И признали Всесильные достоинство человека, и пообещали, что выполнят одну людскую просьбу, и дали им возможность размышлять о желании, сколько вздумается.

Отказались люди от предложенного времени, признались, что все они грезят о едином. Просили о возможности передавать накопленные знания, о необходимости разделять любовь и заботу. Молили о детях.

<…> Нелегким оказалось человеческое желание: призадумались Великие над этою просьбой. Понимали, что ежели просто выпустить в Мир еще неразумных людей, то через сотни лет прошение повторится. Да и не ведал никто из Богов, как сотворить таких же существ – один лишь Брутан знал, но никто не захотел к нему обращаться.

<…> И придумали Великие чудо деторождения. От каждого из них потребовало бы его сотворение сил немалых, и стало бы деторождение явлением столь постоянным, всеобразующим да законоосновным, что вплелось бы в Круг Мироздания наравне со сменою светил. Но не предавались Боги долгому раздумью, спеша воплотить свой замысел. <…> И решили они одарить этим чудом всякое создание, что обитало в Мире, ибо каждое творение было любимо Богами. <…>

Обнажила Куни-Мэй ядро свое перед ликами семерых Богов – средних и старших, – и каждый наполнял его силою, сколько желал. Надувалось и росло ядро, пока не лопнуло, рассыпавшись бесчисленным множеством сплетений сущностей, тончайшим напылением осевшим по всему небосводу. <…> И всякий из живущих в Мире при исчезновении света дневного мог узреть их потустороннее предвечное сияние, украсившее Небесный Купол всеми цветами радуги. <…> То стала совершенно особая небесная сила, в которой схоронились зачатки Душ.

Младшим же Богам было велено по-иному распорядиться умениями. Огородил Дэндус в саду своего Воздушного дворца место особое и почву создал там настолько плодородную, чтобы вскормить была способна самое прожорливое растение. Желанием ухаживать, помогать и оберегать была полна плодотворная земля. Вытащила нежная, но не кроткая Эмилианна из волос своих золотых цветок розовый, и посадила его в месте подготовленном, и велела ему мужать и расцветать, помогая саженцу любовью ласковой. <…> Теплом огненным окутал росток Лортэк, но был то жар не разрушительный, а животворящий, перерождающий, томящийся и сладострастный. <…> Воздушным танцем собрал Ватэро крошечные, что были меньше пылинок, семена чудесного цветка, невольно подкормив их своей шалостью и ветреностью.

<…> Пронеслись младшие из Великих по всему Мировому Плато – от высочайших гор до глубочайших подводных пещер, – везде раскидали они семена чудесного цветка. <…> Невидимый и неощутимый никем из существ, Богами сотворенных, всходил каждый цветок, и с неосязаемым запахом его проникали во все создания любовь, страсть, похоть и высшее необъяснимое осознание того, как именно осуществить чудо деторождения. <…>

Совершенно особым стало дыхание существ роду женского. Глубже и сильнее дышали они, сами того не замечая, словно пытаясь уловить аромат чудесных цветов. На пике же соития, опьяненные желанием и любовью, делали они тот самый сильный вдох, каким втягивали в себя крупицу небесной силы. И с этого момента носила в себе женщина новую жизнь, и дыша продолжала питаться она частичкой божественной сущности с неба, наполняя ею свое чрево и создавая внутри себя новую Душу. Когда же развивалась Душа окончательно – суждено было появиться на свет новому существу.

<…> Удивительные вещи наблюдали Великие опосля сотворения чуда деторождения, названного самым грандиозным из сотворенных ими чудес. Забавляли Ватэро ритуалы ухаживаний, восхищалась Куни-Мэй теплу и уюту, что создавали дети в обители родителей, привнося небывалую крепость взаимной любови и преданности, <…> злила Гадэнию неверность, <…> зловеще усмехался тайно следивший за Миром Брутан, ибо видел единое начало в удовольствии от удовлетворения похоти и в стремлении к насилию и разрушению, кое все еще таилось в Душе каждого человека. Любовь к тварям, населявшим Мировое Плато, не застилала глаза его, <…> быстро уразумел он, что́ за ошибку совершили другие Великие. Но не пошел он к Куперусу и не поделился своими помыслами, ожидая развлечения для недоброй натуры своей и предвкушая отмщение за нанесенную братом обиду.

<…> Подивились Стихии чуду деторождения наравне с Богами, но не смогли остаться сторонними наблюдателями, подражая своим создателям. Мир был их домом, и подчинялись они его законам и терзаемы вожделением были, что самые низшие твари. <…> Богоподобной красотой обладали Стихии, большой честью для любой женщины было потворствовать их желаниям. И было сие естественно и взаимно: радовались люди, что могут хоть как-то отблагодарить первых божественных созданий за все содеянное.

<…> Минул отведенный срок, и первые людские дети появились на свет, согласно чуду деторождения. Никому не ведомо было, что у людей и Стихий, пусть и похожих внешне, но столь различных по своей сути, может быть потомство. Не учли это Великие, создавая свое чудо, и извратилось оно, повинуясь порядкам Мирового Плато. <…>

Не было возможно человеческой женщине передать рожденным от неравного союза столько божественной сущности с неба, сколько требовало все их естество и для жизни необходимо им было. Ни живыми, ни мертвыми рождались дети эти, и пока растирали их испуганные повитухи, ощущать начинали они запах чудесного цветка, что позволял наполняться силой тем, кому это необходимо было. И делали новорожденные эти глубокий вдох и заходились своим первым криком, и где бы ни были Стихии – отцы их, – где бы ни были, содрогались от воздействия пугающего, чувствуя, как часть подаренной Богами силы покидает тела их и несется к только что родившимся. <…> Болезненно и мучительно проходило для Стихий рождение каждого ребенка, и сил они потеряли великое множество. <…> Не оживали до конца дети и не розовели: лишь малая толика силы до них доходила, вне тел прекрасных Стихий быстро распадалась она на субстанции первородные, из которых состояло все сущее, и разносились материи те по Миру бесконтрольно. <…> И природные бедствия начинались повсеместно.

<…> И, хотя таящаяся в Душах существ, населяющих Плато, сила и исцеляла изувеченные тела, много боли, страха и страданий принесло в Мир буйство материй. Не могли справиться Стихии с беснующейся природой, везде не поспевали, слабели с рождением каждого потомка, пока не падали, совершенно обессиленные и едва живые. Бережно каждого из шестерых подняла в свой дворец Куни-Мэй, Матерь всего сущего, оплот сострадания. <…> Изобрела она медицину и целительство и веками выхаживала с помощью дочери своей Локитии самых верных и бескорыстных из божественных творений.

Вновь были посланы в Мир младшие Боги. Теперь они должны были собрать бесконтрольные первородные материи, так как отпечаток те носили владельцев своих и не могли гармонично слиться со всем сущим. Спешили младшие из Великих, выполняя свое поручение, <…> унимали ветра и волны, остужали прорвавшиеся на поверхность реки кипящего металла, успокаивали дрожащую землю, прекращали буйство растительности, чьи листья обжигали, а запах лишал чувств, <…> усыпляли огненные горы, <…>, но утомились вскоре – своенравно и чуждо стало для них Мировое Плато. <…> И решено было Богами раздать новорожденным от Стихий и людей силу их отцов, что уже была собрана, дабы восстановить до конца суть их искалеченную и даровать власть могучую, схожую с той, что подвластна Стихиям была ранее. Здоровели и розовели дети, наполняясь силой, с которой многим из них передались знания и мудрость отцов их. <…> Научили напоследок младшие Боги птичек-сиренек находить капельки бесхозной силы да в своих гнездах прятать, чтобы не порождали они более буйств природных. <…>

Повелели Великие, что названы будут дети Стихий стиями и что продолжат они дело отцов своих, став посредниками между Богами и Миром. <…> Понимали Всесильные, что много общего у людей и стиев, что плодам их связи для жизни полноценной хватит тех крох силы, из родителя вырванной, что не разнесется по Миру, так как сама сущность их будет уже полностью человеческой. <…> Дабы не поддавались создания высокие искушению и достоинство пред людьми сохраняли, приказали Великие птицам-сиренькам обратно наполнять силою лишь тех стиев, что отрока имеют от собрата своего, а не человека. <…> А каждого новорожденного стия должны были наполнять птахи той силой, что запасли ранее в гнездах своих, дабы не уступал он своим родителям и опорою служил им в будущем, так как не хватало стиев для поддержания гармонии в мире: слишком во многом уступали они отцам своим, первым из существ.

Не все выросшие стии справились с искушением и понесли заведомое наказание, потеряв бесследно большую часть могущества своего и лишь малую долю ее передав потомку, но большинство стало прочным подспорьем Великим и верными супругами друг другу. Старались они поспевать везде и всюду, но не просто им было».

Глава 2 День Лета

1

– Он был здесь, мин Камбер, я уверен. Но здесь тупик! – сказал слуга, шаря вдоль стены. – Что же нам делать?

– Это же очевидно, мой верный слуга. Искать потайной ход! – бодро ответил мин, подняв вверх руку с оттопыренным указательным пальцем.

– Потайной ход?! – взвизгнула минья-предательница. – Любезные, здесь и так предостаточно ходов, это же лабиринт! Мы все умрем!

Женщина принялась бегать по кругу и вопить.

– Не волнуйтесь, прекрасная госпожа. Мой господин наверняка что-то придумал. Господин?

– Нет такого лабиринта, в котором мог бы заплутать мин Камбер! У меня врожденное чувство направления! – провозгласил мин. Потом, подумав, тихо пробурчал: – Нет, это как-то глупо… Эм, именно поэтому я ранее забрал ваши бусы, любезная. Да! Жемчужинами я отмечал дорогу!

На то, чтобы сорвать бусы, ушли немалые усилия. Спустя минут пять сопения и пыхтения бусины, отдаленно напоминающие жемчуг, были отделены от хозяйки. Две из них были положены под ноги, демонстрируя проделанный путь.

– Мои прекрасные бусы! Вы чудовище! А мы все здесь умрем! – Минья снова начала бегать и орать.

– Вас все равно будут судить за предательство и казнят, а вот нам с мином все-таки надо выбираться отсюда, – заметил слуга, закрывая уши. – Может, бросим ее, господин? А то это становится невыносимым.

Минья кинулась в ноги Камберу:

– Вы не оставите меня здесь! Здесь же крысы!

– Крысы тут действительно есть, госпожа, – раздался насмешливый мужской голос.

Чем является заставленный ящиками и бочками погреб, где повсюду разбросана отрава для грызунов, для них же стоят ловушки, а в скудном освещении часто можно напороться на паука? С точки зрения госпожи Эмилии, нянечек и всяких мальчат, которые обычно помогали в поисках маленькой дэминьи, – это темное и страшное место. Для поваров и поварят – это обычная хозяйственная часть дома. А для юной Джулин – это очередное место для невероятных приключений.

Повар некоторое время с интересом наблюдал за похождениями трех дорогих фарфоровых кукол, которым сильно доставалось в части дома, не предназначенной для ползанья там хозяев по полу. Одной из кукол не повезло особенно: часть волос склеилась от, видимо, найденной где-то лужицы сиропа, да еще и со всего платьица были оторваны маленькие бусинки, и теперь торчали нитки. Девочка так пыхтела, пытаясь их сорвать, что не услышала, как наблюдатель прыснул в кулак. Если бы повар не обратился к ней, увлеченная игрой девочка не скоро бы его заметила.

Джулин испуганно обернулась на голос. Вся грязь, которую можно было найти в погребе, теперь переселилась на голубое платье, белые чулочки, руки и лицо. Девочка встала и, гордо глядя на повара, ответила:

– А я не боюсь крыс!

– Зато поварята вас испугались. Говорили, воет в погребе что-то жуткое, никак страшилище какое-то. Работать боялись, – соврал мужчина.

– Ой, простите, пожалуйста, – смутилась маленькая госпожа. – Я не хотела никому мешать.

Она была чудесной девочкой. С рождения купаясь в богатстве, Джулин почему-то не стала капризной или жестокой по отношению к прислуге. Пока.

Мужчина встал перед ней на колени:

– Ведь весь бал пропустить могли, с друзьями не поиграть. Любезная Мюргет вас и так не меньше часов трех будет в порядок приводить, а уже, поди, девятый светлый час на исходе, – заметил он, вытирая передником лицо девочки.

– Девятый? – испуганно пискнула Джулин. Огромные зеленые глаза смотрели на повара с ужасом.

Ох, скольких мужчин сведут с ума эти глаза, когда она станет старше. А пока девочка просто теряется во времени, увлеченная миром собственных фантазий и прочитанных сказок, в поисках приключений забирается в самые неожиданные места в доме и по меньшей мере двадцати людям приходится откладывать свои обязанности и разыскивать юную госпожу раз в декаду уж точно. Кто-то считает, что девчонке просто надоело учиться, кто-то – что это протест против новой воспитательницы и ухода обожаемого Берко, а кто-то – что начало взросления просто медленно превращает Джулин в настоящую бестию.

Повару, особенно после увиденного, не верилось, что девочка может вдруг вырасти стервозной или злой: виной ее поведению были живой ум и яркое воображение. Мужчина не мог представить себе неких тягот богатой жизни, но предполагал – слышал краем уха, – что женщины такого склада чаще всего почему-то страдают в так называемых золотых клетках. Оставалось надеяться, что, когда через пять-семь лет ее выдадут замуж, супруг не будет ее обижать.

– Пойдемте, госпожа. Все беспокоятся о вас.

2

Поначалу смотрящая на нее женщина казалась взволнованной. Но благородное лицо быстро приобрело выражение сдержанной благожелательности полной достоинства. Теперь женщина выглядела знатной и неприступной. Жемчужная бледность кожи; полуопущенные веки с пышными ресницами, едва дающие заглянуть в зеленые глаза; полные губы, вначале недовольно надутые, а потом аккуратно расслабившиеся; лебединая шея; кружево воротника сорочки, вздымающееся на восхитительной груди при вдохах. Эмилия отвернулась от зеркала и, по-простому улыбнувшись, несколько поводила плечами, подавляя в себе совсем уж шкодливое хихиканье. Да, она все еще была очень красива.

Дэминья Эмилия пребывала в превосходном настроении: сегодня Ганжо давал большой бал в честь середины лета. Ее супруг редко выезжал за пределы имения, но обожал балы и всевозможные званые вечера и устраивал их с пугающей частотой. Конечно, к Праздникам Времени Года он относился с особой страстью, порой удивляя даже собственную жену.

Если закрыть глаза на какие-то особые увеселения, женщина прекрасно представляла, как пройдет этот вечер – как и многие до него, – но сегодня это ви́денье вызывало, казалось бы, просто невероятный восторг предвкушения.

– Госпожа, не желаете начать готовиться? – робкий вопрос из-за двери.

– Да, уже пора. Заходите. – Эмилия зачем-то махнула рукой, хоть прислуга не могла ее видеть.

Стайка девушек впорхнула в комнату, неся наряд – как всегда новый, – выбранный мужем, многочисленные шкатулки с украшениями, краски для лица, гребни и заколки.

Одна девушка белит лицо, другая расчесывает волосы. «Я буду танцевать, пока не закружится голова. Ганжо говорил, что будет много новых людей, приглашенных из других городов. Какая разница? Комплименты всегда одни и те же. Старые и женатые будут восхищаться домом и платьем, молоденькие – глазами, руками, чем угодно, – с таким трудом каждый раз поднимая взгляд на лицо».

Затягивают корсет. «Все постепенно разойдутся на говорливые группки, а в танцевальном зале станет свободнее. Юные и некоторые просто нескованные браком побегут в сад играть в прятки и в поцелуй чаровницы. Самые богатые и важные, как Ганжо и Летан, сидя за карточным столом, начнут говорить о торговле, политике, может о каких-то научных новшествах и прочих интересных вещах, в которых мне разбираться не нужно».

Выбрала тонкий ажурный набор – подвеска, сережки, браслет и два кольца – из черного металла с бриллиантами. Достаточно сдержан, чтобы показать вежливую попытку не затмить других дам, но будет так успешно подчеркнут белым платьем, что попытка окажется тщетной. «Потом нужно поболтать с какими-нибудь миньями и со всеми дэминьями: обсудить романы, немного посплетничать, узнать о вновь заключенных браках, выслушать их соображения о кандидатах для Джулин».

Эмилия поджала губы. Одна из девушек, решив, что уколола госпожу шпилькой, поспешила извиниться. Она, разумеется, была ни в чем не виновата. С каждым балом появлялось все больше молодых людей – примерно возраста самой Эмилии – присматривающихся не столько к ее дочери, которая еще была мала даже для танцев, сколько к богатству ее семьи, где Джулин была единственным ребенком. «Некоторые дурочки будут заискивать передо мной, упоминая своих сыновей, братьев, племянников и друзей, не зная, что мой голос здесь ничего не решает. Тем более голос Джулин, и даже голос Ганжо. Все решит Летан».

«А потом кто-то попросит сыграть». – Эмилия, почувствовав, что начинает сердиться и хмуриться, поспешила вернуться к приятным мыслям о предстоящем торжестве. «Я сыграю, и все будут радостно хлопать, несмотря на то, сыграла я хорошо или плохо».

Наконец ей надели красивую шляпку с вуалью из полупрозрачной сеточки, закрывающей верхнюю половину лица, как и следует замужней женщине, и она была готова. Вразнобой восхищаясь ее красотой, служанки убежали. Эмилия снова повернулась к зеркалу и осталась довольна. Да, красивое белое платье, да, драгоценности, да, высокая прическа с причудливой белой шляпкой с черным перышком, идеально вписывающейся в волосы. Но женщине в зеркале не нужны были все эти предметы. Она была красивой и так. Особенно с этим откуда-то взявшимся счастливым блеском в глазах, который, наверно, был почти что неприличным.

«Но в конце концов, когда все немного устанут и каждый желающий успеет получить толику моего внимания, я смогу присесть рядом с супругом, положить голову ему на плечо и послушать, о чем говорят его друзья. Они достаточно выпьют и расслабятся к тому времени, чтобы не смущаться моего присутствия. Вернувшийся из дальнего путешествия Летан будет что-то рассказывать своим ровным тихим голосом, как всегда. А они будут внимать, раскрыв рты, позволять ему тонко и нежно издеваться над ними, а потом еще просят добавки».

Эмилия сжала свои аккуратные маленькие ручки в кулаки, хотя краем сознания понимала, что выглядит скорее комично, нежели устрашающе. Как же она ненавидела этого мина! Женщина не понимала, почему окружающие ее – в большинстве своем образованнейшие люди – ловят каждое слово стия и безропотно следуют его указаниям.

Она никоим образом не принижала интеллект и всестороннюю просвещенность Летана. К собственному ужасу, Эмилия была уверена, что реши она вдруг заговорить с ним о шелках, которые станут модными в следующем году, и он окажется более осведомленным в данном вопросе, чем она. Ее злило то, что никто даже не пытался подвергнуть слова мина сомнениям. И что Летан это прекрасно знал и умело использовал. Эмилия всегда старалась внимательно слушать стия, когда он приезжал на балы или просто гостил у Ганжо, не стеснялась задавать вопросы, уверенная, что однажды сможет подловить его на лжи, или на противоречии самому себе, или на ошибке хоть в какой-нибудь области.

«Я никогда не могу поймать его взгляд на себе во время бесед на балу. Но я знаю, что иногда он смотрит в мою сторону, пытаясь понять, укладывается ли происходящее у меня в голове или я такая же тупая курица, как остальные знатные дивы и какой он, без сомнения, меня считает».

На лице дэминьи появилась горделивая улыбка, исчезнувшая в каком-то смущенном испуге, когда в дверь постучали.

– Госпожа моя, ты готова? Можно войти? – раздался любимый низкий голос после стука.

– Конечно, входи. – Эмилия повернулась.

– Ты выглядишь замечательно! Рад видеть, что не прогадал с размером, – сказал вошедший Ганжо. Это была вечная шутка. За те девять лет, что они жили вместе, ее размеры прекрасно знали и он сам, и лучшие портные. – Пойдем, гости уже вот-вот начнут прибывать.

Идя под руку с супругом по коридорам их особняка, Эмилия чувствовала, как с каждым шагом ее приподнятое настроение возрастает все сильнее. В холле уже было несколько человек. Началось.

– О, Ганжо-дэо! Рад наконец-то с тобой встретиться. Так давно не виделись. – Мужчины обнимаются без раскланиваний. – Эмилия-дэо! Вы сияете в этом платье, как луна, освещающая путь романтикам и влюбленным. – Реверанс и вежливый поцелуй кисти.

– Пруссо-мио! Ты всегда умел делать комплименты женщинам. – Ганжо шутливо пригрозил мину пальцем. Эмилия слегка улыбнулась.

– Дэмин Ганжо, спасибо за приглашение. – Реверанс. – О, это, должно быть, ваша замечательная супруга? – Снова поцелуй кисти.

– Рад вас видеть у себя, Карбир-мио. Чувствуйте себя как дома. Не представите мне своих милых спутниц?

– Моя супруга Агелина и дочери, Флавенна и Мусин.

– Просто заворожен вашей красотой.

Приглашенные по одному, в парах или небольшими группами, в красивых ли, скромных, роскошных или даже вычурных нарядах продолжали заходить через отворенные дубовые двери, а Эмилия начинала в полной мере осознавать, что имел в виду супруг, говоря «грандиозный бал» и «много людей».

Новый гость заставил сердце женщины вначале подскочить к горлу, а потом спуститься на свое место. По силуэту, осанке и дорогому наряду она было приняла его за Летана-акве, но быстро поняла, что обозналась. Он мог бы быть братом мина: такой же высокий, худощавый, с вытянутыми и местами острыми чертами лица.

Пока мужчина поднимался по лестнице, дэминья не могла не отмечать, как он не похож и в то же время похож на близкого друга ее мужа. Все стии имеют характерный склад, ведь они, как никто, близки к Богам, в том числе и внешне. Эта вежливая, едва заметная улыбка-почти-усмешка, умные глаза. Вот только его глаза были карими, чуть ли не черными, в них хотелось смотреть вечно, укутаться, как в теплый плед. А глаза Летана цветом напоминали беспощадную сталь штормового моря. Хотя иногда, если мин был в хорошем настроении, в них появлялся зеленоватый отлив – цвет воды, когда шторм утихает и первый солнечный луч падает на успокаивающиеся волны. А еще часто, подстраиваясь под синие наряды, глаза стия казались голубыми, но это было не теплое летнее небо, а застывшая во льду бездна глубокого озера.

– Герцог Оргаф-гридо?! – Ганжо чуть не подпрыгнул. – Как я рад, что вы решили отдохнуть от дел и принять приглашение на мой скромный вечер.

Эмилия с трудом сдержала внешние проявления ужаса, ведь ее супруг обратился к гостю по-вавстравийски. А Ганжо был не силен в языках. Совсем. То есть слова его приветствия понимались скорее интуитивно.

– Не утруждайтесь, мой друг, – ответил Оргаф на чистом берийском, после того как звучно чмокнул воздух над рукой хозяйки дома. – Ваша страна – ваш язык. К тому же по всей Берии восхищаются вашими балами, как и несравненной красотой вашей госпожи.

Ганжо польщенно рассмеялся, а Эмилия, потупившись, поспешила прикрыться веером. Герцог улыбнулся ей. Тепло и приветливо, показывая белоснежные ровные зубы. Летан почти никогда не разжимал губ при улыбке. Зато у него образовывалась ямочка на щеке, но только с одной стороны. Такая милая, она словно смеялась своим асимметричным существованием над этим правильным во всем человеком. Эмилия вдруг поняла, что пропустила по меньшей мере пять приветствий, вежливо отвечая на них, но даже не запомнив, кем были гости, которых становилось все больше.

Были здесь не только мины, но и люди простого происхождения, занимающие высокие должности в дэминиях Ганжо и Евсо Старшего: судья Сишель, казначей Барнби, комендант Норри, многочисленные кэнги. Через двойные двери входили смутно-знакомые и впервые встречаемые гости из Ялужа, Нового Тровидэнса и даже Мирмадоса.

– Пожалуй, хватит. Пойдем в зал к уже приехавшим друзьям, – прервал супруг мысли хозяйки.

– Господин мой Ганжо, – обратилась Эмилия к супругу, идя с ним под локоть, – неужто ты не ожидаешь Летана-акве? Ты был так счастлив, что он возвращается.

– О, я запамятовал сказать тебе, что его не будет сегодня – дорога заняла больше времени, чем он планировал. Я весту получил полдекады назад, – ответил дэмин как ни в чем не бывало. – Прошу меня простить. Мне следовало обрадовать тебя заранее.

– Все в порядке. Не нужно извиняться, любимый.

Как только чета вошла в зал, полилась музыка. Ганжо никогда не скупился на хороших музыкантов, так что даже этот избитый вальс звучал волшебно.

Начинать танцы положено хозяевам в сопровождении почтеннейших гостей. Эмилия полностью отдалась галантному ведению вавстравийского стия, в то время как Ганжо закружился по залу с дэминьей Зибилле Евсо – старшей дочерью соседствующего дэмина. Со временем к ним присоединялись все новые и новые пары. Эмилия никогда не понимала, почему Ганжо не любит танцевать. Ей не нужно было смотреть на супруга, чтобы знать, что тот не всегда попадает в ритм и двигается несколько неуклюже и что, как только стихнет первый танец, в бальном зале хозяин имения не появится до завершающей вечер композиции.

Следующий танец был быстрым, ее пригласил молодой мин, которого она сегодня видела впервые. Эмилия с удовольствием подарила ему два танца, он двигался божественно, но комплименты делал неумело и к тому же шепелявил. Потом ее пригласил Пруссо. Это был очень полный и всегда улыбающийся человек. Он ни на секунду не замолкал и рассказывал смешные истории даже во время быстрых танцев, что, учитывая его комплекцию, было невероятно. С женщинами Пруссо вел себя просто и весело, балансируя на грани приличий, но Эмилия не обижалась на него, уж очень он был забавен и мил, хоть и несчастен в браке: дважды вдовец.

Менялись партнеры, мелькали наряды, преображалась музыка, но усталость в конце концов дала о себе знать: подступила дурнота.

– Что-то не так? На ваше чудесное лицо вдруг набежал тучка, – заметил кэнг, делая вместе с ней красивый разворот.

– Все хорошо, кэнг Арсон. – Эмилия улыбнулась. – Просто голова закружилась. Извините меня.

Когда прозвучал последний аккорд, женщина позволила кавалеру поцеловать себе руку, поблагодарить за танец и попросила сопровождать ее на прогулке по саду.

Эмилия любила бывать в саду, обсуждая с заклинателем растений различные проекты и с трепетом и радостью наблюдая за их исполнением. Любезный Гарт творил настоящие чудеса. Сегодня его работа была в центре всеобщего внимания, и лишь немногие гости оставались сидеть у стен главного дома – большинство же парами или группками прогуливались тут и там.

Встречая очередную компанию и переговариваясь с ними о ерунде, слушая комплименты и несколько смущенные представления каких-то «умных», «перспективных», «успешных» молодых людей, Эмилия заскучала. Кэнг Арсон, излучавший счастье и гордость за то, что ему выпала честь столь долго ходить под руку с хозяйкой дома, тоже был неинтересным собеседником, а его комплименты становились все банальнее.

Дав своему кавалеру свободу, Эмилия какое-то время стояла в одиночестве у пруда и, глядя на рыб, злилась, что позволила Летану так повернуть их беседу, произошедшую на этом самом месте незадолго до его отъезда. Вместо достойного ответа, позволившего ей хотя бы мысленно почувствовать себя победительницей, в голове лишь раз за разом повторялся случившийся диалог. Может быть такое, что мин нарочно не торопился к балу, обидевшись из-за садовника? Ганжо наверняка хвастался его успехами и делился планами по организации Дня Лета, возможно прикладывал к письмам планы новых дорожек и спрашивал о хороших артистах…

– Эмилия Ганжола-дэо, дорогая моя! Почему вы здесь в одиночестве и так печальны?

Эмилия обернулась:

– О, Жолин-дэо! Ланна-мио! Я просто задумалась. Эти эл-литянские рыбы будто гипнотизируют. Даже удивительно.

Дэминья Жолин Эдонли, мать Евсо Второго-дэо, пользовалась у барышень большим уважением и считалась кладезем женской мудрости. Ее наблюдательность и ум нисколько не притупились с годами и лишь подпитались богатым жизненным опытом. Жолин, как никому другому, были к лицу признаки благородного старения, хотя она всеми силами боролась с ними, используя и целительные мази, и заклинателей. В любом случае, выглядя уже пожилой женщиной, на свои восемьдесят она не смотрелась. В противоположность ей сорокадвухлетняя Ланна-мио старела некрасиво. Хотя, возможно, Эмилии так казалось, потому что в отличие от Жолин Ланна ей не нравилась. Но дэминья смиренно терпела ее у себя в доме, так как Джулин очень крепко дружила с Юфемин, внучкой Ланны.

– К слову о гипнотических вещах. – Лицо миньи засияло. – Я слышала, что на просторах Верхнего Йастлэнда объявился некий мудрец, проживший двадцать лет в Малании и изучивший варварские медитативные техники. Ведь есть немало свидетельств, что дикари одной силой мысли залечивают нетяжелые раны. Он их усвоил, доработал и обосновался при храме, проводя свои занятия. Говорят, уже через несколько декад, казалось бы, неизлечимые болезни отступают, а за месяц все его последователи молодеют на год. Все мечтаю съездить попробовать, но Ришэль меня отпускать не хочет.

– Я не вижу повода сердиться на вашего супруга. Дорога может быть полна опасностей, – ответила Эмилия несколько жестче, чем хотела. Почувствовав холод, Ланна тут же зашла с другой стороны:

– Ах, Джулин была так очаровательна сегодня в этом платьице! Я, к сожалению, даже разглядеть его толком не успела – она украла мою внучку, и больше я их не видела.

– Ганжо-дэо нанял развлекать детей отличного заклинателя воды. Все должны быть сейчас на лестнице фонтанов: он там рисует в брызгах разными красками и что-то еще.

– О, – Ланна сложила ладони лодочкой и прижала их к груди, – представления – это так чудесно. Столько впечатлений останется на всю жизнь. А нет ничего светлее ярких детских впечатлений. Надеюсь, Юфемин не будет просто глазеть, а еще сможет найти себе достойную компанию.

– Вы не находите мою дочь достойной компанией для вашей внучки? – спросила Эмилия, сверкнув глазами. Она прекрасно поняла, что имела в виду Ланна, но захотела подловить ее, состроить оскорбленное достоинство, напугать. Ей не нравилась эта минья, а сейчас нестерпимо захотелось выплеснуть на нее злость.

– Нет, что вы, госпожа, я не… – начала оправдываться Ланна, но, встретившись с почти что яростным взглядом хозяйки дома, испугалась, что оправдания вызовут лишь еще больший гнев и ее попросту прогонят. Поэтому, сказав: «Простите меня» и низко поклонившись, она поспешила прочь.

– Дорогая, – покачала головой дэминья Жолин, – вот уж не думала, что ты умеешь больно кусаться. Ланна-мио говорила о молодых юношах, которые еще…

– Я знаю, о чем она говорила! – отрезала Эмилия. Попытка Жолин защитить минью разозлила ее еще сильнее. – Но ее желание выдать внучку за кого угодно, лишь бы не потерять удачно взявшееся из ниоткуда положение, просто омерзительно. Ее совсем не волнует судьба Юфемин. Да она бы даже за Евсо ее отдала и с улыбкой махала бы ладошкой на прощанье!

Эмилия с испугом закрыла рот рукой. Да что же на нее нашло?

– О, извините меня, ради Богов, я…

– Дорогая моя девочка. – Пожилая дэминья мягко улыбнулась. – Я не могу быть уверенной, что мой правнук вообще доживет до тридцати с его образом жизни. Но в том, что мысль о супружестве и вовсе никогда не появится в его ветреной голове, я уверена абсолютно.

– Прошу меня простить. – Эмилия, не оборачиваясь, поспешила вернуться в бальный зал. Она чувствовала на своей спине цепкий взгляд умных глаз женщины, сделавшей какие-то выводы у себя в голове.

Весь вечер Эмилия провела в бальном зале, пока совершенно не лишилась сил даже стоять. Танцевать она любила, но этот бал принес ей мало удовольствия.

Сказ о сотворении Мира. Отрывок шестой

«Не ведали Боги о конечности жизни, ибо единственную причину прекращения существования видели во Времени, власть которого была не подвластна Великим. Не задумались они, создавая чудо деторождения, что может оно нарушить баланс в Мире. Рождались и росли новые существа, достигая пика своей красоты и зрелости, оставались они такими навечно, готовые к продолжению рода и снедаемые страстью. <…> Слишком много стало созданий в Мире! <…> Сила, что в Душах таилась, исцеляла тела, все чаще подверженные несчастьям: то лось, переходя кишащую рыбой реку, раздавит недостаточно ловкого лосося, то под тяжестью гнезд сломается ветвь дерева и упадет на отдыхающего в тени волка. <…> Быстротечна была Боль, куда большее страдание приносил появившийся голод: не хватало тварям мирским пищи, что могли дать растения.

Всеми силами помогали стии созданиям большим и малым бороться с бескормицей: управляя теплом солнечных лучей, стии огня подпитывали одни растения и не давали засохнуть другим, отводили полуденный зной от тех зверей из разросшихся табунов и стай, которым не доставалось тени, и направляли взятое тепло в те гнезда и норы, где жались от холода друг к другу новорожденные, не получающие достаточно пищи, <…>; в самые отдаленные места отодвигали стии металла твердую породу и руды, дабы к наиболее населенным частям Плато лишь плодотворнейшая из почв примыкала, <…>; пропалывали огромные территории стии земли, <…> да так разносили они помет животных, чтоб в наиболее благополучном месте всходило каждое семечко; оберегали саженцы стии растений от голодных ртов, пока не становились совершенно зрелыми и плодоносящими травы, кусты и деревья, <…> как могли старались ускорить они созревание зелени, даже не пытаясь спасать прекрасные цветы, которым все равно суждено быть растоптанными; потворствовали дождями жадным до влаги росткам стии воды, очищали они от грязи воды и озера, <…> ; всеми силами разносили семена стии воздуха, отгоняли тучи от растений, что легко водою пресыщались, то и дело поднимали ветра, пытаясь развеять смрад скоплений всевозможных тел, <…> но недостаточно было усилий стиев для возвращения в Мир гармонии и счастья. В отличие от отцов и дедов их подвластны они были усталости и всем потребностям, людям и животным свойственным.

<…> Но с течением лет осознали Боги, что чудо деторождения имело еще один изъян в самой основе своей. Не восполнялась Человечность: вместе с плотью и кровью материнской разделялась и передавалась она новорожденному. Все тоньше становилась оболочка у матерей многих, все тяжелее становился вес оскверненной Души. Переставали женщины эти интересоваться прекрасным, становясь глупее и похотливее. А каждое новое людское поколение все меньшую власть имело над чудовищной натурой своей, приобретая от матерей все меньшую Человечность. Все злее и опаснее были люди, <…> начали разрушать они циклопические древние постройки, возводить стены и границы, делить Мир меж собой, <…> будучи жестокими и алчными, ища лишь повода выпустить злобу свою и ярость.

Люди, отличавшиеся умом и хитростью, научились использовать глупых созданий под свои нужды, отнюдь не относясь к ним с душевным трепетом и любовью, коей учили их Боги. Не помешали сему стии, так как видели, что прирученные животные хотя и не ведут более праздного существования, но голодом и жаждой не мучаются, так как ценят их люди в качестве орудий своих и следят за ними. <…>

И разделили тогда Боги людей на сословия, дабы не дать Миру погрязнуть в хаосе. Ибо не мог тот, кто был наделен Человечностью, а с нею высокою моралью и умом, иметь те же права, что и тот, кто уже почти опустился до желаний зверей, и более того – чудовищ. <…> И каждому давались обязанности по разумению и способностям, <…> и высшим часто приходилось быть строгими с низшими: ленивыми и безответственными.

<…> С ужасом наблюдали Великие, как их прекрасный Мир превращается в нечто кошмарное, как множатся в нем несправедливости и страдания, как расцветает жестокость. Не знали они, как все исправить, ибо для этого нужно было проявить недюжинную строгость, коей они не обладали к своим творениям.

Долго заседали десять Богов в замке Первого из Всесильных, спорили и причитали и ничего не могли придумать. Когда в зал вошел поддерживаемый супругой незваный брат Старшего из Всесильных и сказал, что он доподлинно знает, что делать, не поверили ему Великие, окромя самого Куперуса, который хорошо знал своего брата. И спросил он, что понадобится Второму из Великих, дабы привести в порядок Мир. Потребовал Брутан возвращения сущности своей, три ядра Куни-Мэй и клятву от каждого из Богов, что не будут они вмешиваться, пока он не завершит начатое. Испугались Великие требований Второго из Богов, знали опасную натуру его. Три года решали они, как поступить, но в конце концов согласились принять суровые требования его, ибо не могли найти иного выхода.

<…> Испил Брутан из кувшина сущность свою огненную, расцвел и похорошел он, и сила в нем ощущалась непомерная, ибо ни капли не потратил он за прошедшие столетия. <…>

Спустился в Мир Брутан. <…> Застыли в ужасе наблюдавшие за ним Боги, ибо узрели, как жадно и шумно высасывает он сплетенные первородные субстанции из двух ядер Куни-Мэй, отданных по его требованию. Немыслимое могущество ощутил Второй Великий, абсолютная власть наполнила все члены его <…>, много сил требовалось ему для осуществления задуманного, ибо собирался Брутан в самих основах нарушать законы Плато и перекраивать Круг Мироздания.

<…> Овладел Второй из Великих похотливой Миридаей. <…> Шесть дней и шесть ночей в страшных муках рожала женщина семерых полубогов. И каждому после рождения даровал отец силу немалую, извлеченную из третьего отданного ему ядра Куни-Мэй. Поровну разделил он божественную сущность меж детьми своими».

Глава 3 Странный и своеобразный

1

Даже в полудреме Летан узнал дорогу, ведущую к Хуадад-Сьюрэс: уменьшилась тряска, звонче зазвучали подковы. Приоткрыл глаза – и верно: вблизи за окном проплывали маленькие домики, а вдали – на том же месте, что и всегда, – темнела махина из городских стен, подчеркивавшая собственные габариты огнем на башнях. Но черный силуэт на фоне сгущающегося сумраком неба был обманчиво близок: пересечет эти стены мин уже глубокой ночью. Задернув шторку и поудобнее зажав бархатную подушку между шеей и стенкой кареты, путешественник вновь опустил веки.

Окрики снаружи пусть и потревожили его сон, но глаз открыть не заставили. Не услышал точно, что сказал слуга с козел, но стражник точно рявкнул «никаких исключений!» Ах, верно. Эта акция против воров на юге, призванная занять Фабриса, дабы тот случайно не поддался влиянию сумасбродного стия. По прикидкам Летана, облава должна была уже исчерпать какую-либо практическую эффективность, при этом дойдя до пика бессмысленной суеты. Дверца довольно резко распахнулась, а потом начала медленно, аккуратно закрываться. Заскрипели огромные механизмы Северных ворот. Карета тронулась. Под мерное покачивание мин вновь начал погружаться в сон.

Проснулся он резко. Словно отголосок какого-то страшного происшествия, приключившегося в мире сновидений – падения ли, смерти или иного ужаса, – пришедшее извне чувство стало стремительно ускользать, на несколько мгновений оставив после себя странное послевкусие в пробудившемся сознании. Летан покрутил головой. Все также мерно шагали уставшие лошади, в такт им покачивалась вся карета и спина кучера, видневшаяся в маленьком окошке, Северный Крест изредка мелькал узкой полоской света фонарей при движении шторки, а чувство полностью испарилось, сохранив о себе только воспоминание. Мин был почти уверен, что его источник находился на юго-востоке и был не так уж и далеко. Если, конечно, само чувство пришло из яви, а не было жестокой шуткой Гадэнии, извратившей во сне терзающие его переживания.

– Не надо ехать через центральные квадраты, – обратился Летан к кучеру. – Объезжай с востока.

Мин был придирчив к прислуге: ни вопросов, ни иной демонстрации удивления от того, что господин среди ночи вдруг решил на полчаса дольше добираться до дома, лишь вышколенное «слушаюсь».

Отодвинув шторку, Летан задумчиво наблюдал разнообразные заборы, отделяющие роскошные резиденции землевладельцев и состоятельных торговцев от остального мира. Изредка заборы прерывались отходящими от Северного Креста улицами или самыми дорогими лавками и заведениями города. Карета свернула с центральной улицы, и вскоре обзор заняли красивые, но совершенно безликие трехэтажные постройки. «Что я делаю? Что пытаюсь найти? Что за ребяческая импульсивность? Глупое праздное любопытство…»

Он не сомневался, что его разбудило буйство первородной материи. Чужая и чуждая – огонь, – она всколыхнулась, подвластная чьей-то воле. Всколыхнулась послушно, органично, как забитый, но все еще верный пес, медленно выходящий из будки по команде: осторожно, неохотно, но абсолютно естественно. Так субстанция отвечала тому, кто еще не умел говорить, чтобы его слушали. Да, это, без сомнения, был ответ. Не противоестественное извращенное принуждение, а преданное служение. Кто мог повелевать огнем так неумело, но так… прирожденно? Летан не знал молодых стиев огня, а наполненных он знал всех.

За окном одноэтажные и двухэтажные дома прижимались друг к другу, как испуганные зверьки. Света снаружи заметно поубавилось.

Карета остановилась так резко, что мин чуть не вывихнул запястье, навалившись на трость. Второй рукой он непроизвольно попытался ухватиться за мягкое сиденье, неприятно заскользив по нему ногтями. На полу своего экипажа он не оказался только чудом. Кучер разразился отборной бранью, которая в целом отражала настрой его господина.

А потом это повторилось. Так близко, так четко, так странно, но теперь однозначно наяву. Лошади с истошным ржанием рванули вперед, Летан успел заметить мелькнувшую в окне фигуру в ярко-красном кафтане, карета начала резко разворачиваться, грозя вот-вот опрокинуться. Мин выпрыгнул из нее с ловким перекатом, которого никто не мог бы ожидать от благородного господина, не расстающегося с тростью. Кроме него самого, разумеется.

Экипаж с испуганными животными, объятой огнем упряжью и бранящимся мужиком несся дальше по улице, вызывая движение в близстоящих постройках и оставив за собой посреди дороги тело какого-то глупца. Но мин едва ли удостоил эту красочную сцену взглядом: Жеварно со всем справится. Летан был уверен в своем слуге настолько, что даже помнил его имя. Господин же успел заметить двух забежавших в переулок людей, явно занятых более важным делом, чем пялиться на горящую карету стоимостью дороже дома на этой улице. Едва ощутимый «скрип» земли, показавшийся просто нестерпимо омерзительным после того, что мин чувствовал ранее. Это не было совпадением.

Пройдя через замусоренный проулок на соседнюю улицу, Летан сразу заметил двух людей, нависших над третьим, который сидел на земле. Было темно, но истинный наполненный стий прекрасно умел ориентироваться по подвластной ему субстанции. А в живых тварях полно воды. Начал подходить не очень быстро – нога разболелась после эффектного прыжка, – но с каждым шагом давая понять о своем присутствии. Ток. Ток.

Здоровяк налетел и что-то рявкнул, обдав его смрадным дыханием. Возможно, он повел бы себя по-другому, если бы мог разглядеть в темноте, с кем говорит. Но мин был не в настроении возиться, а на неприятном типе был не искомый наряд. Чужая кровь взбунтовалась против ритма сердца, прорываясь туда, где ей не нужно быть, желудочный сок продрался вверх по горлу, мозг затрещал от наполнявшей его влаги – Летан особо не задумывался и не вчувствовался в то, что сделал. Тело рухнуло, продолжая сжимать меч, которым грозилось.

Приблизившись на пару шагов, расправился со вторым, разглядев в нем явную угрозу для силуэта в красном. Свист и топот. Стража. Удивительно быстро. Все-таки от усиленных патрулей толк был. Первый прибежавший солдат, чуть не споткнувшись о связанного, высоко поднял над головой фонарь, дав возможность мину разглядеть спасенного обладателя силы.

Еще мальчишка. Страшно напуган. Не дурен собой, даже, пожалуй, красив. Но совсем не той внешности, какую Летан ожидал увидеть.

2

Страх, прозвучавший в голосе стражника, видимо, был последней каплей для нервов Джорри. Все словно заволокло туманом, чужие голоса стали гулкими, но далекими, громкими, но точно из другого языка. Смутные силуэты помогли встать, развязали, куда-то повели, на что-то усадили. Это был стий. Самый настоящий. Он убил этих людей. Просто взглядом. Просто одним желанием прервать чужую жизнь. Стий. Создание, живущее на земле, но обладающее силой Великих, внешностью Богов, властью Правителей. Древние могущественные семьи. У таких в деревнях только наместники. Таких так просто не увидишь. Да и нельзя на них смотреть. Стий со страшными серыми глазами. Стий, сидящий напротив.

Джорри поспешно опустил голову, туман рассеивался. Покачивание, звук подков на мостовой. «Я в карете». А напротив он. Он смотрит.

– Боги, подбери ты уже сопли и успокойся… – Чужой голос пробивается словно через толщу воды.

«Сопли? Я плачу? Вытереть лицо. Он смотрит. Не надо. Перестаньте! Не смотрите! Не лезьте ко мне в голову. Не читайте мои воспоминания! Не надо! Это только мое. Мои секреты. Никто не должен узнать. Пожалуйста… Какого Акхара?!»

Стий схватил его за руку. Джорри мог поклясться, что умрет в эту самую секунду. Ему казалось, что он не был так уверен в собственной гибели даже тогда, когда тренькнула тетива арбалета. Сейчас это виделось невероятно далеким событием. Но у Брата с Сестрой были другие дела, и юноша просто смотрел, как чужие холодные пальцы поглаживают его ладонь. Он назвал бы кисть стия по-женски нежной, но ему не доводилось держаться за руки с бабой со столь гладкой бархатной кожей.

Когда его пятерню отпустили, Джорри тупо уставился на мужчину, натягивающего узкую перчатку. Вначале он вспомнил, что стражник назвал господина «Летан-акве», а потом – что на этих благородных созданий нельзя смотреть. Поспешно опустил голову и с каким-то непонятно к кому адресованным злорадством подумал, что все еще жив, хотя почти минуту пялился на стия и даже касался его.

– Рассказывай, – через какое-то время приказ разорвал тишину. У Летана-акве был тихий приятный голос, обманчиво кажущийся нестрашным.

Джорри поднял глаза на мужчину напротив и тут же опустил их. Он не знал, с чего начать, что сказать и зачем к нему вообще обращаются, если и так видят насквозь. Почему, зная все, с ним вообще разговаривает столь высокое создание? Оставляет его в живых…

– Как тебя зовут? – Все тот же тихий спокойный голос владельца ботинок из тонкой, но какой-то на вид шершавой кожи. Джорри никогда такой не видел и почувствовал странное желание потрогать чужую обувь, где на загадочном материале поблескивали золотые пряжки.

– Джорри Ухарта, господин. – Собственного голоса юноша не узнал.

Стий помолчал несколько секунд, будто бы задумавшись. На его на первый взгляд скромных чулках и кюлотах не было ни пятнышка, ни торчащей ниточки, ни неаккуратного шва.

– Ухарта… Ухарта. Это на юге. На Каафбеж-Тики, верно?

Кивнул, гадая, откуда богоподобный мужчина напротив вообще может знать о такой дыре. Мимолетная мысль, что вот этот господин, в отличие от мужика в зеленом, легко мог бы оказаться самим Пауком: тем, кто все знает, может решить любую проблему и держит за горло огромный город, а то и весь север.

– Сколько тебе лет?

– Семнадцать, господин, – ответил Джорри и зачем-то добавил: – Только тало. Летний я.

Сцепленные в замок пальцы в узких перчатках лежали на набалдашнике трости. Тот был выполнен в виде головы существа, похожего на птицу, но явно с чешуей и зубами. Юноша даже не сомневался, что клюв металлической башки сможет легко пробить чей-нибудь висок, если господин будет не в настроении. На свету от двух маленьких фонариков, прикрепленных к стенке по бокам от окна кареты, поблескивала печатка, лишая возможности рассмотреть изображенный на ней герб.

– Хорошо. Ты знаешь, кто я?

– Господин Летан-акве. Так назвал вас стражник.

Мужчина напротив усмехнулся. Одними глазами за стеклами очков. Тяжелые тени, с которыми не под силу было справиться скудному освещению экипажа, не делали его красивое лицо ни более уставшим, ни менее красивым.

– Кто был твоим учителем?

– Учителем? – переспросил Джорри, совершенно не поняв вопроса. В голове стали выскакивать странные варианты, но, к счастью, господин заметил его замешательство.

– Кто тебя учил обращаться с огнем?

– Эм, да никто роде, – ответил крестьянин и вор, тут же усомнившись в собственном ответе, хотя говорил правду: серые глаза, оказавшиеся при рассмотрении довольно зелеными, чуть расширились то ли от удивления, то ли от гнева.

– Тогда я тебя внимательно слушаю, Джорри из Ухарты.

Принялся рассказывать все с самого начала: с того момента, как в восемь лет в горячечном бреду спалил лавку. Заметив, что ему внемлят очень сосредоточенно, даже немного расслабился, осознав, что собеседник не может читать его мысли – зачем бы тогда стий о чем-то спрашивал. Но Джорри не сомневался, что ложь Летан-акве распознает сразу. Не потому, что он не человек, а потому, что он господин в очень-очень дорогом костюме. Ни разу не солгал, просто смещая акценты и опуская некоторые моменты, например Крылатых, о которых ни словом не обмолвился. По сути, признание – единственное, что отделяет преступника от виселицы, если, разумеется, нет толпы свидетелей.

Уложив примерно в четверть часа свою недолгую жизнь, юноша по прозвищу Стенолаз замолчал.

– Хорошо, – кивнул стий. – Так и будешь говорить, если кто спросит. Пока я не прикажу тебе иного. А теперь покажи, что ты умеешь.

Джорри прошиб пот. Пугающие картинки заплясали перед глазами: вот он невольно поджигает чужой экипаж или, да смилуются Боги, обжигает самого господина, вот у него просто почему-то ничего не получается и это красивое лицо искривляется в яростной гримасе, тонкие руки замахиваются тростью…

– Тут мало места, я боюсь, что… – забормотал Джорри, нервно заерзав. Движение отдалось болью в бедре, оцарапанном болтом. Увидел, что с неглубокой и уже переставшей кровоточить раны натекло не только на штанину, но и на дорогую обивку. – Я и так вам, похоже, испортил сидение. Простите.

Лицо Летана-акве осталось неподвижным, сохраняя выжидающее выражение, и Джорри, сглотнув, прижал локти к корпусу, а предплечья обратил вперед, будто держа невидимую коробку. Он нервничал и знал, что может лучше: головка цветка, распускающаяся из маленького огненного шара, была слишком размытой. Лицо человека напротив оставалось невозмутимым. Медленно выдыхая, представлял игривые завихрения лепестков розы, позволял листам пламени закручиваться по спирали, раскрываясь во всей красе. Стало лучше и намного светлее. На холодном лице не было никаких эмоций: ни восторга, ни разочарования, ни гнева, ни скуки.

– Жеварно! – вдруг крикнул Летан-акве. От испуга цветок исчез, объятый бесформенной пламенной вспышкой.

– Мы почти приехали, господин, – ответил кучер, наклонившись к оконцу.

– Я у тебя что-то спрашивал? Поворачивай и высади меня у корнеграфа.

– У корнеграфа, господин?

– Я что, заикаюсь? Или ты стал хуже слышать?

Пока кучер мямлил извинения, к Джорри начала возвращаться уверенность: с ним господин говорил совсем не тем тоном, что со слугой.

3

То и дело хлюпая носом, юнец мелко дрожал, сжавшись под изучающим взглядом.

– Боги, подбери ты уже сопли и успокойся! – рявкнул Летан, кинув мальчишке платок на колени. Он надеялся, что громкий окрик выведет загадочного укротителя огня из шокового состояния. Если это не поможет, придется дать пареньку пару пощечин.

– Простите, – едва слышно пискнул мальчишка.

Резкими, неестественными движениями он принялся вытирать рукавом лицо, продолжая смотреть в пол и отбивая зубами быструю дробь. Платка он не заметил. Вдруг замер, обхватил макушку руками и, совершенно скрючившись, разразился громкими рыданиями.

– Пожалуйста, господин, – выл он куда-то в свои колени. – Не лезьте ко мне в голову. Пожалуйста… не надо…

Летан медленно откинулся на спинку сидения, не веря своим ушам. Стоило ему не увидеть лица чистокровного стия, и он даже не усомнился, что перед ним бастард герцога Ларса-фиро, всегда имевшего слабость к противоположному полу. А Ларс мог как сглупить, доверив женщине самой прервать свою беременность, так и проникнуться чувствами к отпрыску, тайно от всех благоволя ему. В этом случае неприятная ситуация, в которой мин застал мальчишку, оказывалась соответственно попыткой стереть напоминание об ошибке или чьей-то надеждой получить выкуп за неожиданно ценного для знатного господина юнца.

В среднем один из десяти полукровок первого и один из ста второго поколения могли, не слыша стихию, каким-то внутренним чувством умудряться не насиловать ее. Разумеется, это мог быть сын и не Ларса-фиро, а другого наполненного стия, но Летану было трудно обвинить в подобном поступке кого-то еще. В любом случае, это не меняло в целом складной картины.

А вот жалкие мольбы меняли. Выждав полминуты невнятного скулежа, мужчина сдернул перчатку и схватил ладонь вскрикнувшего мальчишки. Это подействовало лучше пощечины: полные слез стеклянные глаза заблестели сознанием. Однако мин отметил это лишь мимоходом: он сам был близок к ступору, раз за разом с нажимом проводя пальцами по чужой мозолистой, грубой коже. Отпуская жесткую ладонь и отстраняясь, Летан тяжело вздохнул. Мальчишка мог врать, преследуя свои цели, притворяться напуганным не происшествием с напавшими на него людьми, а суеверным страхом перед стием, свойственным самым низшим сословиям. Но его руки врать не могли. Это были руки работного мужика.

Редко ошибаясь, сейчас Летан потерпел полное поражение. Никто из стиев не стал бы трогать крестьянку: грязную, грубую, полную предрассудков. А если б кто и стал – какая мерзость, – то в живых свидетельство такого порока не оставил бы. Не то что позволить выносить ребенка. Варианты загудели в голове, как рассерженные пчелы, и каждый был невероятнее другого.

– Рассказывай, – приказал мин, успешно скрывая растерянность в голосе.

На мгновение оторвавшись от лицезрения пола кареты, мальчишка кинул на Летана испуганный взгляд и не издал ни звука. «Хорошо, давай начнем с чего попроще».

– Как тебя зовут?

Слово за слово, медленно, но постепенно набирая ход, беседа задалась. Южный говор юнца был неплохо сглажен и особо не досаждал, кроме тех моментов, когда заклинатель огня спохватывался и начинал заикаться, подчеркивая начало слов.

Его звали Джорри, он был беглым крестьянином, выглядевшим немного младше своих лет, и рассказывать он умел действительно хорошо: говорил складно, имел удивительный для мужика словарный запас, не лгал и очень умело недоговаривал. К тому же он прекрасно понял, какой из аспектов его жизни больше других мог интересовать стия. Юноша в целом проявил большую зрелость суждений и ясность идей, не говоря уже об открытости взглядов, благодаря которой смог успокоиться и критически отнестись к поверьям о стиях, которым следовал всю жизнь. По крайней мере, за время разговора он начал опасливо поглядывать Летану в лицо, а не только на свои и чужие ноги. К сожалению, его история лишь породила больше загадок, но мин решил дальше не мучить мальчишку расспросами: эмоциональное затишье все еще выглядело хрупким.

– Хорошо. Так и будешь говорить, если кто спросит. Пока я не прикажу тебе иного, – сказал Летан, когда Джорри закончил свой рассказ. – А теперь покажи, что ты умеешь.

Пробормотав какие-то невнятные извинения, мальчишка выставил вперед руки и закрыл глаза. Когда он открыл их, пальцы заиграли по воздуху, словно по клавишам фортепиано, – не то движение, какого ожидаешь от мозолистых кистей. Чувство охватило Летана в третий раз – никакой случайности не могло быть и в помине. Мальчишка явно волновался и однозначно мог лучше, при этом совершенно не понимая, что в действительности делает. Мина обуревали чувства: волнение, замешательство, восторг. Юнец был целиком наполнен силой. «Кто же ты такой? И что мне теперь с тобой делать?» Ответ на второй вопрос, неожиданно родившийся в голове, стал озарением, которого так ждал стий. Конечно, стоит все обдумать, но…

– Жеварно!

Все же не совладал с нарастающим возбуждением и поговорил с кучером слишком резко. Плевать.

– Скажи мне, что значит «мин на каблуках»? – обратился Летан к Джорри, когда экипаж в очередной раз сменил курс. За окном светало.

– Дык, так кажут ро человека, в ком с-с-спеси с-с-слишком м-много. Кто ничего не п-п-представляет из себя, а ведет так, будто…

– А «никто не говорит о маланийцах Правителя»? – перебил мин. Не то чтобы еще один вопрос был так уж необходим, он уже услышал, что хотел, но для уверенности…

– Что-то, о чем се з-знают, но не гутарят об этом. Потому что не п-принято, не лицеопрятно.

Летан был впечатлен и озадачен. Мальчишка не просто объяснил все правильно, но и продемонстрировал невероятную для простолюдина – более того, крестьянина – способность к абстрактному мышлению. То есть раскрыть смысл поговорки, выросшей из сословных различий в нарядах, вовсе не упоминая одежды, – стий знал господ, которые так не смогли бы.

Летан больше ничего не спрашивал, а совершенно растерявшийся мальчишка сам ни о чем не говорил Так дальше и ехали, погрузившись каждый в свои мысли и наблюдая в окно за рассеивающимся сумраком и отступающими под стены тенями.

Карета остановилась.

– Прибыли, господин. Корнеграф. – Жеварно соскочил со своего места и поспешил открыть дверь.

Несмотря на то что флора лишена жизни, а разума и подавно, растения обладают подобием памяти, получая из окружения информацию и затем храня ее какое-то время – так же, как они поглощают воду из почвы или свет из воздуха. Сильные заклинатели имеют доступ к этой «памяти», а после упорного развития дара некоторые из них учатся читать информацию даже с отдаленных растений, связанных с тем, с которым «общается» заклинатель материи, только корнями. С учетом этой особенности во второй год XVII Эпохи был основан корнеграф, являющийся, по сути, высаженными по определенной системе среднематериковыми йастлэндскими яблонями – деревьями, отлично приспосабливающимися к самым тяжелым условиям и обладающими феноменально обширной корневой системой. Разумеется, корнеграфических станций – просто «корнеграфов» в обиходе, – где с помощью заклинателей можно общаться с собеседником на другом конце континента практически в реальном времени, было относительно мало, как и заклинателей растений, способных поддерживать это средство коммуникации. Но в Хуадад-Сьюрэс их хватало и они не сидели без дела, что вынуждало чистокровного стия содрогаться от одной мысли о царящем там «скрипе».

– Отвези мальчишку ко мне домой, – велел Летан, покидая экипаж. – Передай Енке, чтоб ногами его занялась и накормила, если попросит.

После этого повернулся к юнцу, таращащемуся на него огромными глазами, да еще и с приоткрытым ртом. Не удержался и кинул ошарашенному мальчишке:

– Я надеюсь, моя прихоть не нарушает твоих планов?

После чего, не скрывая улыбки, захлопнул дверь, кивнул слуге и в на редкость приподнятом настроении двинулся в сторону одного из самых ненавистных зданий в Хуадад-Сьюрэс, которое всегда велел объезжать за версту.

4

Несмотря на поздний час, жизнь в доме кипела – все ждали возвращения господина. Жеварно всегда отправлял весту, когда оставалось примерно часов десять пути: господин не терпел нерасторопности. Вода бурлила в котлах, и ее регулярно таскали в омывальню вместо остывающей; закуска была давно готова, а фаршированное мясо только и ждало оказаться на огне. И хотя Енка не позволяла людям сильно расслабляться в отсутствие хозяина дома, она постоянно замечала скопившуюся то там, то тут пыль и рявкала на девок, требуя навести порядок.

Господина ожидали с полуночи до восьмого темного часа, но уже задавался рассвет, а мина все еще не было. Слуги начинали клевать носом, расплескивать воду, позволять огню гаснуть, а коридорные так вообще спали стоя, что кони. Паж Аники, которого господин против обыкновения не взял с собой, должен был следить за дорогой и сообщить о приближающемся экипаже, но явно заснул. Поэтому влетел на кухню одновременно с тем, как снаружи донесся цокот копыт и хрип лошадей.

– Прибыли! – выпалил мальчишка, таращась на дворскую совершенно ошалело.

Цыкнув на всклокоченного соню, Енка подхватила юбки и поспешила в холл, чтобы приветствовать хозяина дома. Она услышала звук открываемой двери, голос Жеварно, эхо от шагов и сразу почувствовала неладное – не было стука трости. Гость? Нужно накрывать на еще одну персону? Готовить комнату? Почему ее не предупредили в письме? Насколько важен нежданный гость? Но когда она выскользнула из маленькой дверки для слуг слева от лестницы, то увидела нечто более чем странное. Женщина была готова, едва завидев гостя, но не встретившись с ним взглядом, присесть, склонив голову, как и должна делать хорошая прислуга. Но вид человека, стоящего рядом с Жеварно и разглядывающего зал, заставил ее вместо поклона подлететь к кучеру и зашипеть на того рассерженной гусыней:

– Что за бродягу ты притащил?! Где господин?!

Конечно, даже с самыми благопристойными и высокопоставленными особами случалось всякое: могли избить и ограбить, они, в конце концов, сами могли напиться и вываляться в помоях так, что мать родная не узнала бы, – но под грязью они бы все равно оставались господами. А господин не будет пялиться на окружающие стены глазами с блюдца, не будет растерянно улыбаться, глядя на дворовых, и спустя хоть месяц в пешей дороге не будет выглядеть так. Даже коридорные, потеряв свои беспристрастные лица, таращились на пришельца.

– Я сам в смятении. Но господин-с так велел. Сказал, чтоб ты его ранами занялась и накормила, если захочет. А господин-де вернется и поговорит с ним. А сам у корнеграфа велел его высадить.

Женщина недоверчиво косилась на кучера. Тринадцать лет Енка служила мину Летану-акве, семь – была его дворской, и сегодня, если Жеварно не врал, чего за ним не водилось, в первый раз господин сделал что-то странное.

– Там такая сумятица стряслась, ты не поверишь, – продолжил было кучер, но Енка прервала его.

– Потом.

Она взглянула на нежданного гостя по-другому, очень внимательно, пытаясь понять, что тот из себя представляет и как следует относиться к этому внезапному капризу господина.

Гость выглядел лет на пятнадцать-шестнадцать. Не очень высокий, смуглый, судя по запавшим глазам и выпирающим скулам привыкший голодать – он производил впечатление законченного оборванца. Темные волосы, немного ниже плеч, от грязи выглядели мокрыми. Они были собраны в хвост, но почти все выбились. Несмотря на наливающийся на щеке синяк и запущенную, пусть и по-юношески тонкую, щетину, лицом он был хорош. Может, так казалось из-за чем-то подкупающей неуверенной улыбки и озорного блеска карих глаз.

На нем был красный кожаный кафтан, который, не считая своеобразного фасона, выглядел довольно пристойно, хотя и был пареньку великоват. Торчащие из-под пол штаны представляли собой грязное рванье, а бедро и партяница были еще и хорошенько пропитаны кровью. Полную завершенность образу придавало то, что мальчишка оказался обутым только в один башмак. Дух от него шел соответствующий.

Вполне возможно, паренек немного растерялся под столь прямым изучающим взглядом женщины, значительно превышающей его во всех размерах и выглядящей весьма строго. Иначе как объяснить, что неуверенная улыбка, демонстрирующая отличные от природы зубы, которым, однако, явно недоставало ухода, стала шире и глупее, а сам он помахал рукой, хотя находился лишь в двух шагах.

– Э-э-э… расьте! – выпалил он излишне жизнерадостно. Но, не дождавшись ответа, решил добавить: – У вас тут э-э-э… расиво.

Дворская поджала губы. «Такому человеку совершенно нечего делать в этом доме! На него бы даже в храме богомольцы косились с презрением и сожалением. Здесь, верно, какая-то ошибка… Или тут что-то другое и меня зачем-то пытаются одурачить».

Енка стояла между мальчишкой и кучером, и последнему, наученному годами службы, спина дворской как-то подсказала ее мысли.

– Мамой клянусь! Богами! Господин-с велел…

– А вы, верно, супруга господина Летана-акве? – вдруг спросил нарушитель размеренной повседневности, заставив уже почти повернувшуюся женщину снова посвятить себе все внимание. Третий участник встречи тихо, бочком начал отходить в сторону. – А то м-мне бы тогда тоило поклониться… – Юноша начал заламывать пальцы, – …и, м-м-мда, уже се получилось очень неловко. – Он говорил все тише, пока слова совсем не перестали вылетать из горла, и уставился на свой башмак.

Очень польстившее предположение заставило Енку смягчиться. Она почувствовала симпатию к молодому человеку: мальчик был совсем простым, подкупающим искренностью, скорее всего из крестьян. Может, какое-то срочное сообщение с земель господина? В любом случае, чего бы ни хотел от паренька Летан-акве, ее это не касалось.

– Снимай кафтан, – велела дворская. – Ранена только нога?

– Да… равда, я упал пару раз, – промямлил мальчишка, расстегивая верхнюю часть костюма. Камзола под ней не оказалось, зато была хорошенько пропотевшая сорочка без рукава.

Вырвав кафтан из рук странного гостя, Енка еще раз оглядела грязное, исхудалое тело. Покачала головой и заметила любопытную лопоухую голову Аники, торчащую из-за лестницы.

– Проводи-ка нашего гостя в пристройку и притащи потом ведро теплой воды, мыло и тряпок для повязки. А потом к Ламмерту сбегай, рубаху какую чистую попроси.

Проводив молодых людей взглядом, дворская спешным шагом направилась на кухню, посмотреть, чем накормить прибывшего. Ее догнал коридорный, вежливо поинтересовавшись, может ли он взять ее ношу. Перед тем как отдать чужую одежду, женщина не отказала себе в удовольствии рассмотреть кожаный кафтан. Практически кусочек истории.

У старого Правителя было трое сыновей. К тому моменту, как по миру пошли слухи о терзающей его хвори, старший уже был отречен от престола, поэтому столичная элита сплотилась вокруг среднего сына, отличавшегося странностями. Одной из них была определенная вычурность в одежде. Разумеется, ее тут же подхватывал столичный двор и самые расторопные из благородных в крупных городах. Богатеи с самыми серьезными лицами носили очень нелепые вещи – одни карикатурно огромные цилиндры с павлиньими перьями чего стоят. Енка не смогла не улыбнуться, вспоминая это время.

Хвала Богам, потенциальный Правитель изменял своим пристрастиям быстрее, чем вычурность могла расползаться. Дольше всего – почти два года – продержалось его последнее увлечение: удлиненные кожаные кафтаны с узкими рукавами, как тот, что она держала сейчас. И обязательно какого-нибудь необычайно яркого цвета. Даже женские платья украшались кожаными нагрудниками или внешними корсетами того же материала. За подобную одежду платили безумные деньги, так как только у пары мастеров Мирмадоса была монополия на ее изготовление.

Затем, лет восемь назад, за полгода до смерти Правителя, произошли несколько эксцессов, доказавших, что наследник престола не просто «немного чудак», а откровенно больной душою человек, который никогда не окажется на троне. Больше кожаных кафтанов никто не надевал. Многие господа сжигали свои коллекции нелепого тряпья. Мин Летан-акве никогда ничего подобного не носил.

Дворская передала добротный, но странный наряд коридорному. Когда-то за такой можно было купить небольшой дом, а мальчишка, скорее всего, раздобыл его за бесценок на каком-нибудь аукционе в перепутье. Если не украл.

5

Джорри Ухарта неуверенно переступил порог кабинета. При ясном освещении он выглядел еще более жалко и нелепо, чем Летану показалось при знакомстве. Картину дополняли две яркие тонкие полосы на щеке – свидетельство только что прерванного сна лицом на рукаве. Благодаря этим же стремительно бледнеющим отметкам можно было сделать вывод, что юнца уже не терзали тяжелые переживания. Раз уж он смог предаться сну – страха явно не испытывал.

Мин жестом подозвал юношу, возвращаясь взглядом к бумагам. Это была лишь видимость – на самом деле он внимательно следил за своим гостем. Видел, как тот мелкими шагами, немного прихрамывая, подошел к столу, как оторвал глаза от паркета, неуверенно поглядел на стоящие рядом кресла и вернулся к изучению натертого воском бука. Стий не предложил мальчишке сесть и не просил подождать: он невидящим взглядом блуждал по письму своего наместника из крупной минэрии под Бласкалой – отчету, с которым ознакомился еще до отъезда.

Молодому крестьянину из Ухарты быстро стало скучно, и он принялся изучать кабинет, а мин подмечал любую смену направления чужого взгляда. Как тот рассеянно перетекал с тяжелых портьер на панели, перепрыгивал по завиткам подсвечника, странно медленно для человека, явно не знакомого с полнописью, обласкал книжный шкаф, после чего резко направился на мина.

Мальчишка ничего не заподозрил, ведь внешне стий всем существом был сосредоточен на криво написанной «ля». Робко продержавшись на хозяине дома меньше двух секунд, взгляд продолжил свои блуждания: равнодушно перетек на картину в тяжелой раме за спиной хозяина дома, аккуратно заскользил по плинтусу и нашел чуть торчащую половицу в идеально гладком полу. Снова перескочил на мина и тут же продолжил бродить по комнате в охотничьем азарте. Не обошел он и картину слева от двери. Небольшую, в деревянной ничем не примечательной раме: за такими часто держат тайники и сейфы.

Особенно позабавило хозяина дома то, что Джорри тоже пытался водить его за нос, притворяясь, что ему совершенно нечем себя занять: несколько раз вздохнул, один раз кашлянул, переминался с ноги на ногу, но все же облапал глазами весь кабинет, безошибочно найдя и приласкав самые потаенные места, бывшие не более чем ловушками для нечистой на руку прислуги. Упустил только стоящую вверх ногами книгу, так как – что очевидно – был не знаком с полнописью.

– И-и-и…так, – протянул потомок Персевэйла, – ты уже не трясешься, как последний осенний лист на ветру. Могу я узнать, что тебя успокоило?

– Да… я п-просто… подумал… – замялся мальчишка. На его лице появился румянец, едва видимый на темной, часто открытой солнцу коже.

– Поделись своими суждениями, мне интересно. Будь откровенен.

– Пока Жеварно меня вез, я пытался у него то-то узнать о вас, но не вышло. И… – кровь, прилившая к лицу, стала совсем явной, несмотря на загар, – в общем, помнил, как вы зяли меня за руку и… – голос Джорри немного надломился, – в общем, решил, что вы один из тех, кто… Ч-что м-мне конец, короче. И отделаться трелой ромеж глаз было бы не так трашно. – Он низко поклонился. – П-простите, что посмел так подумать о вас.

– Продолжай. – Летан нисколько не рассердился и постарался передать это голосом.

– Потом я увидел ругих ваших слуг. Они росто ошалели от моего появления, и я мекнул, что вам гости моего рода несвойственны. А начит, я вам зачем-то нужен. А раз так, то вы меня не убьете и не замучаете, – закончил он с радостной улыбкой.

Мин не смог сдержать усмешки: им снова завладевал восторг. Разумность доводов Джорри лишь подтвердила то, что Летан проверил еще в карете с помощью устойчивых выражений. Юнец был действительно от природы умен.

– Ты знаешь, что такое Академия Шести Начал?

– Нет, господин. – Мальчишка покачал головой.

– Место, где урожденные стии совершенствуют свой дар, а люди-заклинатели пытаются развить свой. При успешном окончании шестилетнего обучения и те, и другие получают почетный титул стия. Раз в шесть лет происходит Пенторэс – ряд испытаний, состоящий из двух частей. Во время первой, длящейся около декады, выбираются лучшие выпускники. Во время второй – двухмесячной – происходят вступительные испытания и, соответственно, новый набор.

Джорри немного нахмурился, не совсем понимая, к чему ведет мин. Что было досадно, учитывая его данные.

– Я был на последнем Пенторэс в начале лета, – продолжил стий воды. – И скажу так: далеко не каждый из нынешних фиро смог бы повторить то, что ты мне показал в карете.

На лице мальчишки стали рисоваться эмоции, будто он проходил пробы в театре: непонимание сменилось восторгом, тут же перетекшим в недоверие, изменившееся на робкую надежду, стершуюся тоскливым скепсисом, вырвавшемся еще и в речи:

– Я не думаю, что м-мне по карману учиться в подобном месте. Я даже не наю, с-смогу ли туда добраться, де бы оно ни находилось.

– Для человека, выживающего бродяжничеством и попрошайничеством, ты на удивление противишься легкой удаче. Нет, все это не замысловатая шутка состоятельного эксцентрика, который, к слову, еще и не идиот. Существует традиция, по которой лучшие представители каждой из пяти первооснов могут учиться бесплатно.

– А вы думаете… – Джорри замолчал, а потом прошелся по кабинету от двери к столу. – Я равда не наю, зачем вы помогаете мне: даете такой совет, и жизнь еще с-с-спасли. Я в таком долгу перед вами. – Он еще раз совершил свой променад к выходу и обратно, на этот раз заламывая пальцы. – Вы казали, что были на части, где были отучившиеся. В начале лета. Начит, у меня есть еще почти месяц, тобы добраться туда. – Он запустил пятерню в грязные волосы и с надеждой взглянул на хозяина дома. – Вы кажете, где это?

Летан не выдержал и рассмеялся. Полная страха тень тут же легла на смуглое лицо.

«Что для него эта сила? Фокусы для привлечения девушек, быстрое разведение костра да возможность напугать противника до начала драки. Ведь он даже и предположить не мог, что это билет в высший свет, в совершенно другую жизнь. Глупый мальчишка! Я мог бы сейчас солгать, что просто разыграл его. Это бы его уничтожило».

– Твое самомнение впечатляет. Но в Академию отнюдь не достаточно просто прийти, обладая сильным даром. Нужно еще и суметь произвести впечатление достойного человека. Ты хоть грамоте обучен?

– Я в сельскую школу ходил…

– То есть полупись, сложение и вычитание до десяти…

– До сотни! – перебил Джорри.

«Это что? Злость? Какие мы гордые, оказывается. Привык считать себя самым умным в своем окружении шпаны и рвани? Но не здесь и не со мной. Придется тебя слегка остудить».

– Фехтование, верховая езда, танцы, которые не были бы вульгарными хороводами?

Мальчишка покачал головой и сглотнул.

– Слова вроде «география», «естествознание», «астрономия» хоть звучат знакомо?

Мальчишка опять затряс головой, и мин не сомневался, что у того защипало глаза.

– Можешь, конечно, попробовать в этом году, но я советую подождать до следующего Пенторэс и потратить время с толком. На обучение. – Удовлетворившись проведенным уроком, Летан позволил себе теплую улыбку: – Займешь меньшую комнату для гостей.

– Я… я буду жить прямо здесь? – Джорри вновь оглядел кабинет: теперь с явным испугом, словно ожидая, что чистое и дорогое убранство сейчас нападет на него. – В этом доме?

– Пока посвящаешь себя занятиям с полной самоотдачей.

Крестьянин сделал шаг назад и плюхнулся в кресло. Он был потрясен настолько, что, если бы предмета мебели за ним не оказалось, опустился бы прямо на пол. Учитывая его внешний вид, Летана бы этот вариант устроил больше. Енка, конечно, вылила на Джорри ведро воды и дала свежую сорочку, но этого явно было недостаточно.

Мальчишка ошарашено запустил руку в волосы и уставился на мина, слегка наклонив голову набок и глупо улыбнувшись:

– Как м-мне вас отблагодарить?

Какое-то время стий воды молчал, а потом заговорил медленно и жестко:

– Слушай внимательно, Джорри Ухарта, повторять не буду: меня интересуют только твои успехи, и под родовой плитой я видел твою признательность. Я никогда не делаю пустых вложений. Поэтому имей в виду, что, если ты не проявишь себя, я не задумываясь вышвырну тебя, высчитав каждый медяк, что на тебя потратил и который ты будешь ежегодно платить мне до конца своей жизни. А перестанешь справляться – и Река Раскаяния покажется тебе отдыхом после той каторги, куда ты отправишься. – Летан со вздохом продолжил: – Также я заметил, и даже не думай сейчас начинать оправдываться, что ты осмотрел мой кабинет, хм, чуть более внимательно, чем мог бы, если бы тобой двигал только немой восторг. Знай, что даже ребята с больших трактов не трогают моих подручных, потому что понимают: если Правитель, землеправитель, градоправитель и закроют глаза на несколько жалоб, потому что не захотят пускать солдат в расход, то мин Летан-акве достанет из-под земли и отправит на эшафот любого, кто перейдет ему дорогу. И мне плевать, кто кормится за счет этих бандитов. – Потомок Персевэйла сделал паузу перед тем, как продолжить с чуть ли не отеческой улыбкой: – Это я к тому, если вдруг захочешь уйти не попрощавшись, да еще и прихватив что-нибудь на память.

Ему нравилось, что он видел: лицо мальчишки не исказилось в ужасе, Джорри просто внимательно слушал и принимал условия. Такая строгая откровенность не могла испугать человека, явно привыкшего выживать и знающего, что за него никто не будет заступаться.

– Можешь задать пару вопросов, если хочешь.

– В «Острове изобилия» остались мои вещи, – не раздумывая, начал мальчишка, а Летан, не выдержав, хмыкнул.

– Да, ты не устал об этом повторять моей дворской. За твоей сумкой уже посылали: кинжал, девять медяков и монета в двадцать эл-литянских нуаров сейчас здесь. Полные блох тряпки Енка выбросила. Деньги ждут в твоей комнате, оружие хранится в надежном месте.

– Я получу его обратно? – как-то слишком тихо спросил мальчишка. Оно и понятно: опасался неприятных вопросов, которые могли бы пошатнуть его положение.

– Нет. Пока я не позволю тебе держать в моем доме оружие.

Летан буквально видел внутреннюю борьбу, раздирающую Джорри. С одной стороны, этот предмет был ему явно важен и высоко ценился, а с другой – он очень хотел избежать обсуждения данной темы. А она была до крайности любопытной, и мин планировал обязательно к ней вернуться. Но сегодня он уже слишком утомлен, чтобы выяснять, откуда у бедного крестьянина роскошный кинжал из черной стали, с клеймом одного из лучших вавстравийских мастеров, но тематически украшенный на манер Княжеств Пэйстлэнда.

В итоге мальчишка предпочел промолчать – только кивнул.

– На этом все? – довольно резким тоном спросил мин, чувствуя наваливающуюся усталость. Он-то в отличие от сопляка не сомкнул глаз с момента их знакомства.

– Я могу узнать, – очень неуверенно начал Джорри, – зачем вы помогаете мне?

– А это – не твоего ума дело.

6

В восточном крыле относительно небольшой резиденции господина Пруссо-мио в Хуадад-Сьюрэс находился совершенно особый зал для встреч. В нем было полно витрин со всякого рода древностями, на которые их владелец – заядлый коллекционер – тратил немалые деньги. И хотя приличное общество глубокомысленно качало головами, глядя на красиво разложенные осколки, мало кто разделял его интерес. Но тем не менее это не отменяло манеру хозяина делать вид, что он чем-то занят, когда приходили гости, чтобы те совершенно точно успели оценить редкие экспонаты.

– О! Летан, Летан, прости, что заставил ждать. – Вначале из дверного проема показалось внушительное брюшко мина Пруссо Назэра си Обена, а затем и он сам. – Я пытался уговорить гостящую у меня госпожу Марчию-мио присоединиться к нам, но она, видимо, стесняется тебя.

Проигнорировав то ли колкость, то ли просто неаккуратно брошенную фразу, стий кивнул на витрину:

– Еще одна.

– Ты заметил? О, ну кто, если не ты. Скажи, что думаешь?

Гость сделал вид, что рассматривает новую вазу, хотя уже успел наглядеться на нее вдоволь. Хозяин дома разве что не подпрыгивал от нетерпения. Летан усмехнулся:

– Ты ждешь от меня вежливости или мнения?

Пруссо поник.

– Нет. Ну нет. Только не говори, что это подделка. Столько людей полегло… – чуть ли не захныкал коллекционер.

Его расстройство было вполне искренним, чего нельзя сказать о ребяческих манерах. Хваткий и быстрый Пруссо был одним из тех землевладельцев, кто не гнушался торговли и весьма в ней преуспевал. А его обычно простой и дружелюбный настрой удивительно сочетался с беспринципностью, с которой этот мин мог вести дела. Говоря проще: Пруссо был хитрее лисы и опаснее волка, что очень нравилось стию.

Летан еще раз взглянул на мелко начертанные символы высшей речи, написанные в старом стиле. Два из них были зеркально повернуты.

– Тогда мне нечего тебе сказать, – бросил он, не скрывая равнодушия к чужой печали.

– Вот напасть! Так я и знал.

– Если это тебя утешит – ты приобрел довольно знаменитую копию. С ней связана весьма примечательная история, которой я с радостью поделюсь, как только мы покончим с делами.

– Верно, верно. Дела, – закивал Пруссо, явно занервничав.

Они прошли вглубь зала-музея и расположились в креслах в окружении закусок и дорогих вин. Позволив слугам поухаживать за собой и гостем, хозяин попросил их уйти.

– Мне очень стыдно, Летан, ну правда. Чего ты хочешь? – сказал мин Пруссо после неловкого молчания. Тон тоже получился каким-то неловким, стию пришло на ум словосочетание «пожухлая инфантильность».

Летан ответил не сразу, задумчиво очерчивая пальцем край бокала. Он ничего не делал, но не сомневался, что воображение другого господина рисует небольшую рябь в его вине, следующую за пальцем.

– Этот мальчик теперь служит мне. Поэтому отзови своих людей для их же блага.

– Да что ты. Что ты. Все уже давно сделано. Просто недоразумение вышло. Я даже не знаю, с чего они на него…

– Пруссо. – Стий посмотрел человеку в глаза, и тот тут же опустил свои. – Твои желания демонстративно карательных мер не должны касаться моих интересов, куда сейчас входит этот молодой человек.

– Все-то ты знаешь…– заерзал в кресле хозяин дома. Детскость в голосе растаяла вовсе, уступив место чему-то змеиному. – Значит, все понимал и мог бы быть немного… э-э-э… более наглядным, но менее эффективным. Знаешь, у моих друзей дела идут паршиво. Мне сказали, один уж точно труп, а второй, может, и выкарабкается. Да пока только кровавой пеной давится.

Почувствовав довольно холодный взгляд, Летан в свою очередь ответил несколько манерно:

– Наверно, я слишком устал с дороги, чтобы вникать, под кем ходит сброд, посмевший мне угрожать.

Пруссо вздохнул.

– Прошу тебя. Ты же не будешь настаивать на эшафоте для моих друзей? Ну, то есть для того, который выживет. Он неплохой парень. Не совсем тупой, по крайней мере. Да и молодой еще. И, я надеюсь, мы забудем об этом недоразумении.

Летан пригубил вино и одарил Паука улыбкой:

– Ты меня недооцениваешь. Он не выживет.

7

Тьер Огастин умирал. Медленно, мучительно и неохотно. И что бы там ни говорил о молодом организме, о жажде жизни, о достижениях на поприще целительства мудрый ученый муж, направляющий руку краснеющей девицы, толкущей травы в ступке, Бенэрикт не сомневался в том, что бандит умирал. Следователь видел это в розовой пене по углам сухих надтреснутых губ, по подергиванию белесых ресниц, по восковому налету липкого пота на отдающей синем коже.

Бенэрикт медленно отвернулся от койки. Он ожидал от себя всплеска злости и отчаяния, но не чувствовал ничего, кроме печального смирения. Все эмоции уже прошли.

Ночь с четырнадцатого на пятнадцатый день была богата на события: случился пожар на три дома, выродок Евсо Младший где-то раздобыл целое стадо свиней и нашел забавным выпустить их в центре города, а еще какие-то королобые идиоты рискнули напасть на экипаж мина Летана-акве. Но толковали в городе со вчерашнего утра только о последнем происшествии. Среди людей сложилась версия, что это пропущенные стражниками беглецы с юга по незнанию полезли, к кому не следовало.

Бенэрикт, услышав новости, лишь посмеялся чужой неудаче. Его куда больше волновало, зачем его вызывает судья раньше назначенного срока, да еще к конкретной дате, на следующий день, и времени – к восьмому светлому часу. Следователь догадывался, что Сишель захочет аккуратно предложить ему одуматься, будет ждать извинений и, возможно, скажет, что знал, что у подчиненного ничего не получится, и уже отправил письма в соседние дэминии.

От одной мысли об этом кулаки и зубы сжимались, и Бенэрикт не был уверен, что не ударит судью, если подобное признание прозвучит. Он прокручивал ситуацию в голове раз за разом, надеясь, что в случае возникновения ее в реальности сможет все-таки не вспылить. На самом деле он прикидывал очень многие варианты диалогов, думал о том, в курсе ли Сишель договора Паука с торговцами и стоит ли раскрывать обладание подобным знанием.

А сегодня утром Бенэрикт услышал от Арициана, что двух из трех нападавших опознали, кроме бородатого здоровяка, пускающего слюни, мочащегося под себя и вообще непонятно почему еще дышащего. Растоптанный лошадьми был Эварист Юдо – грабежи, вымогательства, драки. Его повезло опознать по характерной татуировке на запястье – от головы не так много осталось. Со вторым, который метался в лихорадке с явственным бульканьем в груди, было проще – он являлся достаточно важной птицей, чтобы каждый следователь знал, как он выглядит и как его зовут, но не настолько важным, чтобы перед ним заискивать.

Бенэрикту не было нужды проверять слова друга, но он не мог не убедиться собственными глазами. Вот тогда – по пути в больницу – его просто разрывали эмоции. Он не мог поверить, чтобы Тьер оказался так глуп и полез к стию. Во что этот белобрысый сукин сын ввязался? Зачем? Почему сейчас? Когда он был по-настоящему нужен единственному человеку в мире и мог помочь совершить доброе дело, возможно, единственное в своей жизни?!

В насколько он паршивом состоянии? Он может говорить? Он уже узнал имя торговца? Боги, пусть да. А если нет? Идти и запугивать всех портных города? Да его самого после третьего уже арестуют за превышение полномочий. А никто из торгашей ничего не скажет – бандитов они однозначно боятся больше.

Почему Великие так жестоки? Зачем они играют с ним так беспощадно? Дают надежду, а потом отбирают ее? И повторяют раз за разом. Это слишком тяжело. Почему Сишель в самом начале не мог ему отказать в задержании? Или потом в шансе на расследование? И зачем, когда он уже решил сдаться, к нему явился этот белобрысый ублюдок, чтобы просто взять и все испортить?

Но, когда следователь увидел Тьера, внутри словно все исчезло. Дело было кончено. Даже если бы бандит вдруг решил в ближайшие четыре дня заговорить и даже если бы он знал интересующее Бенэрикта имя, то вряд ли бы его произнес. Он звал бы свою бабу, или мать, или на помощь. Но следователь искренне надеялся, что Тьер не будет мучиться еще целых четыре дня.

Бенэрикт пришел к ратуше задолго до назначенного судьей времени и просидел на ступенях у подсобного входа, глядя в никуда. Он чувствовал себя полностью опустошенным. В нужный час отозвавшееся на стук в дверь кабинета Сишеля «войдите» резко вернуло следователя в реальность. Оно прозвучало странно сдавленно. Бенэрикт сразу вспомнил, как назначение времени показалось ему подозрительным. Обычно целый день проводивший в ратуше судья посылал распоряжения вроде «зайди немедленно» или «зайди, как будет возможность».

Оказавшись в кабинете, следователь сразу приметил черноволосый зализанный затылок в кресле с высокой спинкой, что рядом со столом Сишеля, а не с длинным столом, за которым обычно проводились сводки. Сам судья, уперев кончики пальцев в столешницу, нависал над письменными принадлежностями.

– Бенэрикт! Любезный! А вот и ты! – воскликнул Сишель с непривычным напускным радушием. – Подойди.

Приближаясь, следователь не сводил глаз с затылка, в котором легким напылением блестела проседь. Дойдя же до стола и остановившись между двумя креслами – пустым и занятым, – Бенэрикт поспешно отвел взгляд и вперился в судью, судорожно соображая, должен ли он сейчас поклониться. Сидящий в кресле господин, заставивший колени следователя подкоситься, – мин Летан-акве, – также смотрел прямо на Сишеля и будто бы не замечал вошедшего. Его сцепленные пальцы лежали на набалдашнике трости, а прямая осанка заставила Бенэрикта невольно расправить плечи.

«Меня вызвали из-за нападения на экипаж? Нет, тут что-то другое. Сишель явно нервничает».

– Ты отучился с отличием, – голос судьи вырвал Бенэрикта из задумчивости, – и выступал от своего училища на соревнованиях по фехтованию. Имел самую высокую оценку по техничности и, отмечаемую многими, классически правильную подачу, пусть и шедшую иногда в ущерб результату спарринга.

– Совершенно верно, – растерянно подтвердил следователь, догадавшись, что бумаги, лежавшие перед судьей, были на него. Он очень старался не поворачивать голову, чтобы не встретиться глазами с чистокровным стием, хотя и знал, что его мысли не будут прочитаны и это простое суеверие. Бенэрикт почувствовал на себе изучающий взгляд, от которого буквально веяло холодом.

– Один из моих лучших людей. Исполнительный, пунктуальный, умеет донести свою мысль до не самого высокого контингента и, говорю на личном, – он подчеркнул слово, – опыте, совершенно не болтливый, – обратился судья к мину, и Бенэрикт почувствовал, как чужой взгляд отпустил его. Словно он по горло зашел в ледяную воду, сдавившую трахею, а теперь волна отступила, позволив ему сделать вдох полной грудью.

– Весьма умен, легко выходит на контакт. – Сишель продолжал бы и дальше притягивать странные достоинства, но Летан-акве раскрыл ладонь, заставив судью замолчать. Сколько было в одном этом жесте! Бенэрикт видел движение только боковым зрением, но его все равно прошиб пот. Столько силы, спокойствия, достоинства. Наверное, так только дэмин смог бы. Да не просто дэмин, а в ранге землеправителя. И то не каждый.

– Хорошо, – сказал мин, и тон его соответствовал жесту. Следователь мысленно поклялся, что больше никогда не будет называть людей-заклинателей стиями.

Летан встал и повернулся к Бенэрикту. Следователь знал, что ростом вышел немалым, но никак не ожидал, что худощавый аристократ нисколько не будет ему уступать. Смотреть прямо в эти серо-зеленые глаза было невыносимо, но он справился, надеясь, что это произвело благоприятное впечатление.

– Жду тебя завтра, любезный, в своей резиденции в четвертом светлом часу.

– Слушаюсь, господин Летан-акве. – Мужчина низко поклонился, а когда выпрямился, мин уже был у выхода.

Стоило двери за представителем старинного рода закрыться, как Сишель несколько виноватым голосом обратился к Бенэрикту:

– Ни о чем не спрашивай. Мин Летан-акве тебе все сам объяснит. Бывай.

– Эм… Сишель Леровки. Насчет моего дела…

– Вспылил. Как всегда. Я так и понял. Извинения приняты. Держи, – судья достал из стола уже, казалось бы, знакомый звякающий сверток, – и можешь идти.

Взяв деньги, Бенэрикт в полной растерянности покинул кабинет.

8

«Жизнь столь непостоянна и игрива, что порою и вовсе не знаешь, чего ждать. В последние месяцы я думал, что Боги навсегда от меня отвернулись, предоставив Акхару право властвовать в моем бытии. Устроиться в какую-нибудь пристойную школу не получалось, ведь мнение, будто я «при первой возможности все брошу, чтобы уйти к кому-нибудь на домашнее обучение», плотно укоренилось в умах директоров и владельцев учебных заведений. Ах, да если б только кто позвал! Я бы действительно, не задумываясь, сбежал. Но горожане, которые могли бы позволить себе домашнего учителя, летом предпочитают жить вдали от стен. Тут уж, даже при желании работать, не хватит ни сил на дорогу, ни денег на извозчиков.

О службе же в тех полуразрушенных шарагах, что в трущобах, где учителя меняются каждую декаду, не может быть и речи. И не только потому, что трудиться в подобном месте – это скорее благотворительность, нежели реальная возможность получить столь необходимые сейчас средства к существованию. Меня бросает в дрожь от одной мысли об укоренившемся там подходе, порочащем саму идею образования: когда с помощью физических наказаний и излишней жестокости в несчастных буквально вбивают какие-либо факты, особо не заботясь о понимании…

Но я отвлекся. Кетоций подкинул пару ветхих томов для переписи, но я физически не смог бы заниматься этим достаточно долго, чтобы получать приемлемые деньги: спина, шея, кисть – мне слишком часто приходилось прерываться. Сколько я задолжал соседям! Обэ уже начал мне угрожать, вынудив пытаться взять заем в банке. Да вот только что за банк даст денег человеку без дома и постоянной работы? Только тот, в котором мне повезло не взять заем. Я тогда еще не понял, что это был первый порыв ветров удачи, направленных на меня Ватэро».

– Если держаться одного пути, то всегда дождешься, что ветер, дующий в лицо, станет подталкивать в спину, – глубокомысленно заметил Берко, вслух подводя итог своему внутреннему монологу. Ему нравилось представлять, будто он разговаривает с цирюльником, рассказывает ему о самых сокровенных переживаниях, что это сосредоточенное выражение острых глаз возникает от того, как сильно внемлет ему слушатель.

– Эм?..

– Прости, любезный. Мысли вслух. Ты, кстати, знал, что эта пословица имеет не народное происхождение, а вполне конкретного автора, жившего около двухсотой Эпохи?

– Вот как.

Это была не дешевая цирюльня, а весьма и весьма дорогая. И хотя брадобрей по-прежнему существенно уступал цену для Берко, со временем он перестал делать вид, что хоть сколько-нибудь заинтересован в учителе как в клиенте.

– Впервые она появилась во втором томе…

– Готово! – воскликнул цирюльник, театральным взмахом скидывая полотенце одной рукой и протягивая зеркало другой. – Ты рекрасен.

Раньше Берко поражался, как от лучезарной белозубой улыбки и располагающего блеска голубых глаз, выделявшихся на смуглом лице, в помещении словно становилось светлее; как от совершенно не раздражающего квохтанья с проскальзывающим южным говорком забывались все дела; и как от деликатных прикосновений – да даже от одного вида того, как интимно его пальцы обнимали рукоять бритвы или кольца ножниц, – по телу бежали мурашки. Но теперь осталось только мастерское владение инструментом, ведь у любой благодарности есть срок годности.

Однажды учитель в попытках избежать этой неловкости даже зашел к другому цирюльнику, которого мог себе позволить, но, увидев, в каком состоянии находился инструмент, решил, что никогда не покинет привычное заведение. Даже если придется платить полную цену. Благо жидкая, медленно растущая бороденка позволяла обращаться к брадобрею сравнительно редко.

Едва удостоив взглядом свое отражение, Берко покинул кресло и поспешил расплатиться. Времени было впритык, а новый – возможный – работодатель однозначно не из тех, кто спустил бы с рук опоздание.

– Важная треча? Ты дергаешься больше обычного, – спросил цирюльник крайне равнодушным голосом, принимая гору меди и ожидая, пока учитель подберет те монеты, что уронил.

– Я вовсе не встревожен, п! – восходящий тон всего предложения буквально требовал закончить его обращением, но, несмотря на незаурядный интеллект, Берко очень плохо запоминал имена. А когда волновался, так те и вовсе вылетали из головы, как свистящие моллюски из кипятка. Поэтому фраза резко оборвалась на вдохе. Учитель повел плечами, гордо задрав голову и поджав губы в попытках выглядеть невозмутимо.

– В таком лучае, любезный… – С едва подавляемой усмешкой брадобрей с поклоном-скорее-кивком указал Берко на дверь.

В передней уже ждал новый клиент – тучный мужчина в дорогих одеждах. Учитель стыдливо проскользнул мимо него, чувствуя на себе полный отвращения взгляд, укоряющий за все то время, что пришлось провести в ожиданиях из-за какого-то нищего хмыря. Хотя, возможно, его даже не удостоили взглядом.

Несмотря на то что многие из господ очень хорошо к нему относились, Берко никак не мог избавиться от чувства, что все эти богачи смотрят на него, как на грязь на подошве, и поносят его, стоит лишь выйти за порог. Конечно, даже такое отношение, которое, хотелось бы верить, лишь ему кажется, – мизерная цена за ту благую миссию, что он несет, но все же… подобные ощущения тревожат и наводят сумятицу в мыслях.

«Как ему это удается? – с завистью подумал Берко о цирюльнике, переступая порог с левой ноги и сразу же кинувшись останавливать пустой экипаж. – Он ведь обслуживает таких респектабельных людей, но всегда спокойный, улыбчивый, уверенный. Неужели их властное высокомерие не давит на него?»

– Э! Любезный! Куды ехать-то? – скривился возница, мало заботящийся о чужих размышлениях.

– К Центральному квадрату по Южному кресту, пожалуйста, – спохватился Берко.

Смотря в окно на проносящиеся мимо дома невидящим взглядом, учитель думал о пригласившем его господине. О мине Летане Авории си Персевэйле-акве.

Что он знал об этом стии воды? Что знали все? Что Летан-акве постоянно проживает в городе, а не в одной из многочисленных усадеб. Что он очень богат. Что в Университете в его честь – в честь его щедрости, если точнее, – названо целое крыло. Что на всех публичных мероприятиях он сидел рядом с Градоправителем Ильфантом-мио. Что господа Евсо Второй-дэо и Ганжо-дэо общаются с ним на равных. Что мин Летан-акве путешествует без эскорта и охраны, так как ни у одного ублюдка не хватит духу напасть на стия. Особенно после недавних событий, о которых только и говорят. По разным источникам, от семи до пятнадцати головорезов умерли, где стояли, от одного его взгляда. Но Берко понимал, что эти слухи не могли быть правдой. Бандиты погибли от мановения рук.

В резиденции мина Летана Авория си Персевэйла его сразу встретил мальчишка-слуга. Серьезное и сдержанное выражение на круглом лице и предложение следовать за ним, прозвучавшее абсолютно по-взрослому – без какого-то детского переигрывания и напускной важности, – так смутили учителя, что он опустился на землю из экипажа с правой ноги. Не к добру.

Расплатившись с извозчиком, Берко последовал за слугой. Прижимая к груди потрепанную папку с рекомендательными письмами – «Зачем только взял, ведь Летан-акве сам послал за мной», – он внимательно глядел под ноги, чтобы не наступить на стыки плитки и окончательно не утратить самообладание. Но даже смотря преимущественно вниз, учитель отметил неожиданно скромное убранство для дома, чей хозяин, как говорили, был одним из богатейших людей Берии.

Проходя мимо коридорного, мальчишка перекинулся с ним парой фраз и провел учителя в небольшой зал в голубых тонах. Своим невероятно взрослым голосом он предложил гостю присесть и поинтересовался, не желает ли тот чего-нибудь выпить. Безотчетно отказавшись от угощений и послушно плюхнувшись в кресло, Берко приготовился ждать. Невзирая на напряжение, ему вскоре наскучило любоваться узором на ковре, и он принялся осторожно оглядываться.

Время шло. Взгляд раз за разом проносился по залу: по креслам и столикам, по вазам и портьерам, по ковровой дорожке в коридоре за открытыми дверями, по зеркалу в тяжелой раме, по неподвижно стоящему рядом мальчику-слуге – но всегда упирался в два высоких, под потолок, книжных шкафа, наполненных, бесспорно, невероятно ценными трудами.

Двадцать пять минут в ожиданиях, по карманным часам – дедовским, которые придется продать, если он не получит эту работу, какой бы она ни была. По меньшей мере двадцать минут он с мукой взирает на войско пухлых, без сомнения рукописных томов, жалея о своем зрении, которое не позволяет прочесть названия на корешках. Казалось бы, чего стоит встать, подойти, полистать… Но он гость в чужом доме и еще не знает, какие тут правила. Берко даже не знал, чем удостоился чести быть приглашенным.

Тридцать четыре минуты. Мины редко бывают пунктуальными с теми, кого считают ниже себя.

Зачем же он здесь? Он всего лишь учитель. Если бы у Летана-акве появились дети, об этом бы говорил весь город, и даже до слуха Берко, столь далекого от светской жизни, эта новость долетела бы. Да и мин не был тем господином, о чьем ребенке общество могло бы узнать раньше, чем о появлении супруги.

Может, состоятельному педанту надоело, что уровень осведомленности его прислуги чуть выше, чем у поленьев? Или дело в каком-то конкретном паже? Учитель с любопытством пригляделся к мальчику, но тут же отвернулся, спохватившись о приличиях.

А может быть… только может… мин что-то услышал о его исследовательских работах? О Боги! Это слишком хорошо, чтобы быть правдой! Летан-акве, заинтересовавшийся его деятельностью, спонсирующий его опыты…

Берко взволнованно заерзал. Мальчик-слуга только повел глазами в его сторону, ни одна мышца не дрогнула на юном лице. «Мне бы капельку его хладнокровия», – с завистью подумал учитель. Сердце стучало, как у маленького мышонка, ладони вспотели так сильно, что оставили темный след на светло-желтых кюлотах.

Где-то в доме хлопнула дверь, и послышались приглушаемые ковром шаги. В проеме, открывающем коридор, мелькнула ливрея слуги, а следом медленно, возможно задумчиво прошел высокий широкоплечий мужчина в темно-сером камзоле с блестящей медной пластиной, вставленной в воротник. «Следователь? Тот следователь? Что здесь происходит? – испугался Берко, узнав грубоватое волевое лицо. – Вначале столкновение на улице, потом банк… Неужто он следил за мной по приказу мина? О Боги. Что же все-таки тут творится?»

– Господин готов принять вас, – отчеканил мальчик, указав в сторону двери в легком полупоклоне.

«Ужасный жест. Просто завуалированный пинок под зад». Берко поднялся, захрустев позвоночником, и вышел в коридор, попутно оценив себя в зеркале, – вымыт и чисто выбрит, кудрявые волосы уложены, насколько возможно. А с тем, что он худой и неладный фигурой, он ничего поделать не мог.

Несколько осмелевший за прошедшее время учитель больше не смотрел в пол и смог оглядеть убранство видимой части резиденции мина. По левую руку коридор прерывался широкой лестницей, ведущей в холл, по правую – продолжался, скрывая другие залы за высокими закрытыми дверями. Берко очень удивился, увидев на стене над мраморными ступенями огромное старинное – если не сказать «древнее» – полотно с деревом в цвету, в ветвях которого жили разнообразные звери и птицы, многие из которых в реальности не лазали по деревьями или даже не существовали. В особняках, где ему приходилось бывать, обычно на этом месте висел портрет хозяина дома – одного или с семьей, – либо изображение господина, первым получившего в распоряжение землю от Правителей или самих Стихий и положившего начало собственному аристократическому роду: портрет того, чье имя при полном обращении к потомкам произносится после «си».

– Следуйте за мной, любезный. – Мальчик, его возможный ученик, зашагал вправо. Как и в комнате, где он провел предыдущие сорок (!) минут, немногочисленными украшениями являлись вазы с цветами и картины с пейзажами в теплых пастельных тонах.

Они прошли мимо лишь одной открытой комнаты, случайно заглянув в которую Берко споткнулся и едва не упал. В центре на постаменте на безликой человеческой фигуре, вырезанной из оникса, красовался доспех стия. Учитель никогда не видел подобного комплекта брони и с большим удовольствием изучил бы сию амуницию. Ведь простого поворота головы, когда проходишь мимо, явно недостаточно! Не говоря уже о том, что частично доспехи были скрыты от его взора телом служанки, полировавшей дорогую черную сталь.

Мальчик остановился у дверей, ничем не отличающихся от предыдущих, постучал и, приоткрыв, представил его:

– Господин, к вам Берко Лафаэджо.

Глядя на согнувшегося с отведенной рукой слугу, Берко сглотнул.

«И снова это завуалированный пинок… О Великие, как же страшно».

9

– К бою! Вольно! К бою! Вольно! К бою! Впе-е-е-е-ред! Впе-е-е-ред! На-а-а-а-зад! На-а-а-а-зад! Вы-ы-ы-пад!

Бенэрикт выкрикивал команды, наблюдая, как исполнение Джорри становится хуже и хуже с каждым повторением. Если стойку в статике его ученик освоил хорошо, то во время шагов начинал ее терять: смотрящая прямо нога заводилась назад, корпус наклонялся вперед, а кончик шпаги то и дело норовил задраться вверх, словно вместо оружия у малого в руках был раскрытый зонт, который он собирался поднять над головой.

На их прошлом – втором – занятии Бенэрикт уже пытался на словах донести важность верной стойки, но его ученик оказался тем еще балаболом и многократно повторял, не скупясь на жизненные примеры, что никогда не видел такого боя и что он сомневается, что эти умения пригодятся ему в настоящей драке. Джорри утихомирился лишь после того, как следователь предложил ему все вопросы обсудить с господином Летаном-акве. Но тренировку все равно продолжал с крайне недовольной рожей.

Сейчас новоявленный учитель не стал тратиться на слова – продолжая командовать, зашел Джорри за спину и во время очередного шага ощутимо толкнул своего подопечного под лопатки. Разумеется, сопляк не удержал равновесие и растянулся на земле.

– Подумай на досуге, что слова «стойка» и «устойчивость» имеют одно начало, – медленно произнес Бенэрикт, отметив про себя, что звучит очень «по-летановски».

Следователь очень впечатлился стием после их единственной беседы – затем он был предоставлен дворской мина, – но совершенно не понял, почему заинтересовал господина в качестве преподавателя. То есть почему Сишель отдал Летану в распоряжение своего подчиненного, было очевидным – тут только дурак не прогнулся бы и при более странной просьбе. Почему судья захотел временно отстранить от дел именно его, тоже было весьма понятным. А вот зачем такой, как он, мину? Ответ нашелся после первого же занятия с Джорри Вироном.

– Да ты вои лапищи видел?! – Малой перевернулся и уставился на учителя снизу вверх. – Как у медведя! Если б не моя иденальная тойка, я бы вообще к ведру улетел.

Наглый сопляк махнул рукой в сторону емкости с водой, заботливо оставленной прислугой. Висящий на ребре ковш игриво поблескивал на солнце, что задорные глаза мальчишки. Ясное дело, ни один из прославленных фехтовальщиков не стал бы такого терпеть. Они привыкли, что их ученики крайне заинтересованы в получении наставлений. Не хочешь заниматься – проваливай. А умудренные опытом вояки, занимающиеся солдатней и умеющие заставлять, мало что смыслили в красоте и правильности движений, которой нужно было обучить Джорри.

Бенэрикт наклонился и ловко схватил малого одной рукой за воротник, а другой за пояс и кинул его в указанном направлении. Сопляк только и успел вскрикнуть перед тем, как влететь спиной в ведро, расплескав все его содержимое.

– Вот видишь. Стойка была неправильной даже по твоим суждениям, – заметил Бенэрикт очень серьезным голосом, но губы сами расползлись в улыбке.

В первую секунду ему показалось, что паренек всхлипнул, но невнятный звук перерос в хохот. Джорри встал:

– Все! Ты победил! – Он поднял руки, сдаваясь, но тут же поморщился и резко ухватился за поясницу. Раздался натужный треск ткани. – Акхар! Погляди, не порвал? – Болтун закрутился, словно волчок, пытаясь заглянуть себе на спину.

– Все цело. Перестань паясничать и давай продолжать, – вздохнул следователь.

Малой совершенно его не боялся, особого интереса к занятиям не питал и порой начинал невероятно раздражать своей болтовней да попытками потянуть время. Но при всем при этом полностью подкупал совершенно беззлобным нравом.

– Ты не ротив, я ниму сорочку? Енка меня убьет, если я еще одну изведу.

– Мне все равно. – Следователь закатил глаза и прохладно добавил: – Но имей в виду, если мне опять придется швырять тебя, я схвачусь за волосы или за шею. Будет больнее.

Он даже не сомневался, что сопляк, предчувствуя долгое повторение одного и того же упражнения, сейчас будет отлынивать всеми возможными способами. Джорри стал стягивать сорочку через голову, но забыл про ленты на воротнике и, если судить по довольно резким паническим движениям, чуть не задушился. Шутовство закончилось громким хрустом дорогой и нежной ткани. Следователь тяжело вздохнул и закрыл лицо ладонью.

– О-о-ох… – Стон, в котором слышалась боль всего человечества, донесся до его ушей. – Ну давай. Я готов. Делай мой последний день совсем унылым.

Вид, открывшийся после того, как Бенэрикт отнял руку от глаз, заставил его опешить. Он понимал, что ему платят не за вопросы, поэтому не задавал их. А чтобы не раззадоривать себя, старался даже не думать о происхождении Джорри Вирона и необходимости для него этих занятий. Но кое-какие предположения, разумеется, были. И все они рассыпались при взгляде на обилие рубцов на спине сопляка, выкидывающего скомканную рубаху куда-подальше.

Бенэрикт склонялся к тому, что Джорри является частью какой-нибудь сделки господина Летана-акве. Возможно, покупки всей земли на юге у некоего мина – с потерей тем титула, разумеется. В дополнение к аппетитной сумме – обещание пристроить сына бывшего землевладельца. Для начала, например, подготовить к Университету. Но эти полосы на спине… да в таком количестве… Господа крайне редко наказывают детей подобным способом. А если это и происходит, то дело ограничивается двумя-тремя ударами, после которых чадо несколько недель отлеживается в постели и изображает умирание.

Когда малой повернулся, открылся куда более поджарый торс, чем можно было ожидать по неумелому обращению с оружием: к физическим нагрузкам парень явно был привыкшим. Но Бенэрикт знал, что с танцмейстером Джорри тоже занимался, а что еще могло так закалить господского отпрыска, если не шпага и балы до упаду?

Еще под одеждой сопляка скрывалась здоровенная татуировка: она начиналась на пару пальцев выше запястья, шла по всей правой руке и заканчивалась где-то под ключицей. Очень напоминающая маланийские рисунки, она раскрыла следователю глаза на невысокое, мягко говоря, происхождение его ученика. Бенэрикт почувствовал, что его рот приоткрылся от удивления, и тут же постарался оправдаться перед Джорри, пустив его по ложному пути:

– Не знал, что у тебя татуировка. Да еще такая… необычная.

На самом деле ничего необычного Бенэрикт в ней не приметил, кроме размера. Многие берийские мастера рисунка по телу осваивали этот стиль, чтобы наемники могли сразу отметить на себе очередную выполненную работу, а деньги у варваров всегда водились немалые, да и бартер с ними или договор на ответные услуги всегда высоко ценились. Вот только в этих, казалось бы, упрощенных рисунках было слишком много нюансов, требующих практики. Предоставить мастеру свою кожу в качестве поля для наработки опыта – хороший способ быстро раздобыть немного денег, обычно выбираемый довольно низкими слоями общества. Бенэрикт приказал себе перестать размышлять на эту тему. Мотивы Летана-акве его не касались, а эта работа была легкой и невероятно прибыльной.

Малой глянул на свою руку, будто в первый раз ее увидел. Черные плотно закрашенные узоры, изображающие то ли волны, то ли лепестки, но почему-то наводящие на мысли о языках пламени.

– Огонь, который меня сожжет, – тихо сказал Джорри, вроде бы насмешливо, но и будто печально. А потом добавил уже явно с одним лишь смехом: – Забавная история, на самом деле. Был у меня риятель. И он, начит, говорит…

– Джорри Вирон. Бери оружие, и давай займемся уже делом, – сказал следователь, голосом намекая, что наглец перегибает палку.

– Но, когда мы закончим, ты разу уйдешь, так и не услышав завидной байки! – Сопляк сделал вид, что не понял намека. Он явно разыгрался. – Я видал настоящие картины на теле, но моя, учитывая, что это работа слепого, – паяц выделил голосом это слово и едва ли не подмигнул, – тоже получилась неплохо.

– Шпагу подними. И рот закрой. Последний раз предупреждаю.

– Хорошо, хорошо! – воскликнул наглец вместо того, чтобы взять оружие. – Боги! Не надо так нервни… А-а-а-а-а! За что?

Несмотря на громкий вскрик, от оплеухи сопляк увернулся ловко. И от пинка отскочил, что зайчишка.

– Ладно, я понял! Давай уже делаем этот день самым кучным в моей жизни. – Джорри наконец соизволил поднять шпагу.

Бенэрикт искренне хотел перейти к отработке атаки. Он решил сделать это, как только его ученик сможет выполнить десять шагов правильно. Потом следователь уменьшил эту мысленную границу до восьми. Но чуда не случилось: паяцу не хватало терпения сохранять внимательность, сколько его ни исправляй.

Когда, завершив урок, они поднимались на крыльцо, Джорри тоскливо выдал:

– Если тебе интересно, то ты с-смог с-сделать этот день самым с-скучным в моей жизни. – Неожиданно хитро улыбнулся: – До этого первенство было за д-днем, когда м-мне делали руку. Хотя, когда болеть начало, тало не до с-скуки. А тарый хрыч се не останавливался и не останавливался. И еще пальцами с-своими давил и лапал.

– А мне платят не за то, чтобы ты трепался, – «не клюнул» Бенэрикт, ныряя в прохладу помещения.

– Ого! Чёй-то ты такой? – вдруг воскликнул коридорный, из-за чего следователь невольно вздрогнул: при нем слуги мина Летана были не более чем частью интерьера.

– Да… риключилось тут. – Джорри покарябал рукой затылок. – Лушай, Амеди. У кого можно по-тихому нитками разжиться? Я, думаю, могу быстро заделать. Хотя ряпка тонкая, как бумага.

– Хех, – коридорный скрестил руки на груди, – господа в штопаном не ходят, Джорри Вирон. А Енка тебя убьет.

10

– И раз-два-три, и раз-два-три. Перед собой смотрите, голову не опускайте. И раз-два… ну нет же! Любезный Джорри Вирон! С правой же ноги! И раз-два-три, и раз… О! Ну почему вы опять так делаете? Какой вы рукой пишете?

– Полуписью или полнописью, любезный Жан-Жан?

– А это имеет какое-то значение?

– Не наю. А какое начение ля танца имеет, какой рукой я пишу?

11

– Хорошо, продолжай, любезный Джорри.

– «Ма», «ка», «дэ», «ло», э-э-э-э-э… «во». «Лые», «ае». М-м-м-м… «ер»? «Ган», «тан». Фух.

Джорри откинулся на спинку стула и победоносно поглядел на учителя. Чаще напоминая интересные разговорные игры, занятия с Берко нравились ему больше других. Кроме той части, когда ему приходилось писать. Видят Боги, несмотря на знание полуписи, он не держал перо, наверно, со школы.

– Неплохо. С иероглифами-помощниками, похожими на полуписные, ты справляешься хорошо. И «предателей», о которых мы говорили, опознаешь очень легко. Сегодня начнем учить еще одну группу полнописных символов.

– Дорово! Опять будет какая-то забавная запоминалка? Никогда бы не подумал, что полнопись – это такая веселая штука.

Джорри широко улыбнулся Берко, чем явно смутил своего учителя. Похоже, он не очень верил в искренний восторг своего ученика. Он вообще походил на человека, любящего надумывать себе всякого и трястись из-за этого.

– Эм, да. Будет так называемая «музыкальная группа». Все иероглифы в ней обозначают мягкие слоги, и любой можно подвести к музыке. Смотри. Это «пья». Палочка, пересекающая закругление сверху, раздваивается на конце. Вылитый пюпитр. Хотя, разумеется, со всеми округлостями, свойственными для полнописи. Само слово имеет в себе «пю», похожее на «пья» по звучанию. Легко сориентироваться. А это «лье». Опять вертикаль, вторая и два полукружья, будто становящиеся невидимыми в середине. И диагональная черта чуть в стороне. По-моему, весьма похоже на альт со смычком. Вы понимаете идею?

– Да, в-вполне. Выглядит довольно росто. Берко, можно вопрос?

– Конечно, любезный.

– Что такое пюпитр и альт?

12

– Ты серьезно собирался просто вернуться в свою комнату…

Застигнутый врасплох ее голосом из-за спины, Джорри застыл с одной ногой, выставленной вперед и опирающейся только на носок. Ну что за шут! Еще и голову в плечи вжал, будто испугался.

– …и сделать вид, что ты и так там находился последние полчаса?

Мальчишка повернулся к ней, сияя, как начищенный таз.

– Что за идиотская довольная улыбочка? И прежде, чем начнешь объяснять, почему ты прохлаждался во время, отведенное для самостоятельных занятий, придумай действительно хорошую причину. Ты должен был уже усвоить, что в этом доме разгильдяйство непро… – Енка осеклась, приглядевшись к юноше. – Что с локтями?! Что с коленями?! Где ты так изгваздался?

– На почте!

В душе Джорри не нашлось место угрызениям совести, она была полностью занята восторгом.

– На мое окно села одна из вест господина, а Аники говорил, что они се обалденные, и я решил одним лазком лянуть! Ты их видела?! Они же потрясающие! Одна даже укусила меня. – Он гордо продемонстрировал указательный палец с полукруглой кровоточащей ссадиной.

Дворская вздохнула, с трудом сохраняя суровое лицо:

– Ты, охальник, где перчатки опять оставил?

Мальчишка сразу погрустнел:

– Енка, ну милуйся. Они жаркие, и неудобные, и давят. Я же п-при учителях их ношу, ри господине ношу, на улице ношу, неужто я не могу хоть в одиночестве…

Женщина подлетела к юноше и отвесила такую затрещину, что тот едва устоял на ногах.

– У-у-у-о-о-о-о… понял, – простонал Джорри, обеими руками держась за затылок. – Пойду поищу их.

– Сегодня, видимо, придется оставить тебя без ужина, – сказала Енка строго. – Опять.

– Я не силен в воспитательных науках, любезная, но это явно не поспособствует быстрым поискам перчаток, – хмыкнул мальчишка и шмыгнул в свою комнату, спасаясь от нового тумака.

Дворская могла бы ворваться к нему и закончить начатое, но она лишь беззвучно рассмеялась, стоя перед закрытой дверью.

13

Улицы вокруг пяти фабричных квадратов Хуадад-Сьюрэс были плотно застроены трехэтажными домами, выходящими своими обшарпанными крыльцами прямо на дороги и не имеющими даже намека на дворы. В этих убогих, напоминающих коробки сооружениях жили в основном рабочие, сосланные на заработки батраки и люди не самого большого достатка, которых перемолол и выплюнул второй по величине город Берии. Несмотря на то что Берко продолжительное время относился к последним, он искренне считал себя лучше большинства соседей и, будучи человеком души тонкой, а тела хрупкого, предпочитал лишний раз с ними не сталкиваться. Как и все обитатели «коробок», учитель полностью подчинял свой быт строгому графику фабрик. Например, зная, что в первой половине дня в общем зале нет ни души – те, кто в этот день не работали, редко вставали до полудня, – Берко присоединялся к Кетоцию и использовал обшарпанный обеденный стол в качестве письменного. Их разделенная на троих каморка мебели, кроме лежанок, не предусматривала.

И вот теперь, когда, купаясь во вновь обретенной благосклонности Богов, мужчина собрал свои вещи и спустился в зал, на него нахлынула печаль. Поставив чемоданы, учитель оглядел почти пустое помещение и вздохнул. Разумеется, в первую очередь Берко будет не хватать Кетоция, который наверняка мог позволить себе приличное жилье, но предпочитал обитать в квадрате, где потенциально не водились люди, знакомые с полнописью. Если игнорировать существование слова «чудаковатый», Кетоций был удивительным.

Сидя с ногами на лавке, как лягушонок, он покрывал бумагу мелким почерком с плотно липнущими друг к другу строками. Изредка Кетоций подглядывал в книги, которые принес в зал для работы. О, книги Кетоция! Составные кирпичики целых колонн, подпиравших потолок рядом с его спальным местом и занимавших большую часть из каморки.

– Ну, я поехал, – громко объявил Берко, понимая, что его друг не обратит на него внимания сам. Погруженный в работу Кетоций лишь кивнул.

Учитель слабо улыбнулся, покачал головой, поднял два своих старых чемодана, сделал шаг по направлению к выходу, как вдруг багаж громко шлепнулся на пол. Это заставило Кетоция прервать свое занятие, а Берко шумно запричитать:

– Порвались! Сразу на обоих! Ты видел?! Какой шанс, что такое может случиться?

– Мыши, – пожал плечами его друг. – Надо было самим отравы купить, а не скидываться Обэ.

Но учитель его не слушал.

– Первый день… Прямо в первый день… Дрянная семерка… – бормотал Берко, глядя на кожаные ручки с торчащими нитками, оставшиеся у него в ладонях. Кетоций же рассмеялся, чем не на шутку рассердил учителя.

Берко искренне не понимал, почему его друг, умнейший человек, отрицал очевидное: число семь проклято рождением Акхара и приносит несчастья. И никогда оно не встречается так часто, как в последний год Эпохи, когда четыре седьмых месяца чередуются с четырьмя восьмыми: с каждого столба объявлений, с каждого письма полгода на тебя скалится в мерзкой усмешке акхаровская семерка, разрушая буквально все, что ты возвел в своей жизни в предыдущие три года.

Учитель сердито зыркнул на своего худощавого, бледного и в целом болезненного друга, продолжающего посмеиваться:

– Может, ты и не признаешь, что раз в четыре года неизменно цепляешь какую-то особо опасную хворь, но это не отменяет самого факта. Когда я сюда переехал, ты едва начал ходить после перенесенной в начале весны лихорадки.

– Берко, не надо…

– А мой личный пример? Я же рассказывал!

– Я помню. Сколько раз обсуждали…

– Нельзя же отрицать, что…

– Хорошо. Давай я тебе помогу.

Кетоций закатил глаза и начал скандировать даты и события. И хотя он не делал между ними пауз, каждая брошенная фраза отдавалась в груди учителя тяжестью воспоминаний.

– Тридцать пятая Эпоха, седьмой осенний месяц: скоропостижно скончался мин Оберон Хамнет си Папиллайон.

Профессор Оберон-мио понимал всю глубину и важность исследовательской деятельности Берко. Осознавая долгосрочные перспективы, он никогда не требовал ускориться и не жаловался на отсутствие прогресса. После его кончины не отличающийся выдающийся харизмой молодой человек так и не смог найти другого спонсора. Тогда Берко пришлось отложить мечты и амбиции и устроиться учителем, изредка кое-как находя время и средства на работу всей своей жизни.

– Тридцать седьмая Эпоха, седьмой летний месяц: этот случай с мальчишками си Камлави.

Ужасный инцидент, от которого до сих пор бросало в дрожь! Родители этих маленьких дикарей только посмеялись, искренне удивившись его желанию оставить должность. А после его ухода вдруг жутко оскорбились и приложили все силы, чтобы испортить ему репутацию! Если бы не милость госпожи Эмилии Ганжолы-дэо, которая однажды, будучи в гостях, из любопытства понаблюдала за его уроком с близнецами, оказаться ему в этом грязном притоне, считая каждый медяк, на четыре года раньше… Но! Услышала о случившемся и связалась с ним добрая госпожа уже в следующем году, полном безобидных единиц и двоек. До этого Берко пришлось перебраться в дом родителей, где братец со своей женой и детьми были не очень-то рады его видеть, о чем не уставали напоминать.

– А тридцать восьмая Эпоха привела тебя в мой дворец, не отвечающий твоему утонченному вкусу.

О, этот год! Начавшись, как полагается, с седьмого весеннего месяца, он сразу встретил учителя заявлением господина Ганжо-дэо, что его дочери вполне хватит полученного образования. Как назло – хотя чего еще ожидать от последнего года Эпохи, – с работой после увольнения крайне не везло, и к лету ему пришлось отказаться от приличной комнаты, перебраться сюда и выживать, как придется. Его трижды грабили в этих местах!

– Но постой-ка! В седьмой летний тебя никто не попытался прикончить. А в восьмой ты и вовсе снискал расположения у господина Летана-акве. А вот уже и седьмой осенний подходит к концу, и как же он портит тебе жизнь напоследок? – Кетоций указал пальцем на валяющуюся поклажу. – Получай! Теперь придется походить по комнатам и поспрашивать веревку для багажа. Или подкинуть монет извозчику за помощь в погрузке. Ужас!

– Ой, ну хватит уже! – Берко кинул в друга ручкой от чемодана. Она ударилась о торчащую из горловины ключицу и упала на раскрытую книгу. – Ты просто слеп! Все происходит по воле Богов, и они следят, чтобы каждое посланное испытание человеку было по силам преодолеть. И ежели последний сын Брутана разыгрывается не на шутку, они осаживают его и запрещают издеваться над теми, кто вынес достаточно. Не забывают Боги и о награде для достойно справившихся с испытаниями. Как ты верно заметил, не будь этих жутких событий, я бы не получил работу у Летана-акве. Ох, видел бы ты его библиотеку! И он разрешил мне брать книги! Еще немного, и я осмелюсь заговорить с ним о моем труде, и быть может… – ударился в мечтания учитель.

– Я же не ставлю под сомнение планы Великих. Я утверждаю, что Боги не зависят от наших дат. В любом году, месяце, даже дне, можно в равной степени найти что-то хорошее и что-то плохое, – устало сказал Кетоций, а потом едко добавил: – И это ты-то, жуткий нытик, достойно принимаешь испытания?

– Да. Найти можно и хорошее, и плохое, – проигнорировал последнее замечание Берко. – Но Великим приходится учитывать множество факторов. И младший полубог – один из самых трудно прогнозируемых. А он, как и Всесильные, слышит, когда смертные зовут его по имени. Согласно известным тебе трудам о человеческом мышлении, очень многие вещи делаются неосознанно и зависят от посторонних знаков. Получается, когда ты везде видишь семерку, то намного чаще поминаешь, пусть и невольно, седьмого сына Черного Волка. Ты сам можешь этого не заметить, но полубог-то обратит на тебя свой разноглазый взор. Не вижу ничего неправильного в том, чтобы опасаться семерок. А отрицать их влияние на жизнь – просто глупо. Нужно быть готовым к чему-то плохому, тогда у тебя больше шансов справиться с трудностью.

– Или ты примешь за трудность то, что ею вовсе не является.

Берко хотел возразить, но запнулся, почувствовав сдавивший горло ком. Конечно, он не покидает город и сможет часто видеться с Кетоцием – как это происходило до их совместного проживания. Более того, скоро он закажет новые устройства и будет делиться с интеллектуальным другом свежими результатами исследований. Но, видят Боги, ему будет ужасно не хватать еженощных бесед, рассуждений и споров под гулкий храп Обэ.

14

У Бенэрикта Тьера было два кафтана. Один грязно-серый с зеленовато-желтой тесьмой, нашитым гербом и крепящейся к высокому воротнику резной металлической пластиной, выдающей в носящем наряд человеке старшего следователя. Из-за жесткой кожаной подкладки летом в кафтане было очень жарко, но, возможно, именно она не дала ножу войти в плоть смертельно глубоко. Возможно, все три раза. Довольно грубые швы напоминали о каждой из этих поножовщин. В целом наряд выглядел потрепанным и явно нуждался в услугах прачки.

Второй – темно-коричневый и несколько старомодный, с обилием пуговиц и расширением по бокам – надевался, когда было необходимо сокрыть должность, что чаще всего заканчивалось не очень хорошо. Следователь только сейчас, рассматривая швы и заплатки, понял, что в своей «нерабочей» одежде пережил на порядок больше драк. Еще он впервые подумал, что его кафтаны не просто скромны, но даже убоги.

Был у Бенэрикта еще старый военный дублет, но он сейчас не был разложен на полу мансарды для нервного разглядывания: этот вариант следователь отмел сразу. А ведь все так хорошо начиналось!

С Сенкой они совершенно случайно пересеклись вчера утром у столь любимой писчицей пекарни. Следователь «невзначай» ошивался на этой улице с десятого темного по четвертый светлый час уже шестой день подряд. В беседе, которую Бенэрикт хотел бы видеть непринужденной, а не неловкой, женщина обмолвилась, что в парке, в огороженном ботаническом саду, расцвели золотые орехи – деревья с серебристой корой, растущие в горах на крайнем севере и распускающие желтые цветы во второй половине осени. Сказала, что зрелище просто невероятное и что она каждый год смотрит на эту красоту. А он взял и брякнул, что никогда этого не видел, да и вообще никогда не гулял по парку Хуадад-Сьюрэс.

Это было не совсем правдой. В начале службы ему не раз доводилось вязать в парке улыбчивых торговцев лазурью. Можно подумать, для этого нужен следователь! Но тогдашний судья верил, что какой-нибудь из этих медленно умирающих безумцев однажды проболтается об изготовителе отравы, и боялся, что простые стражники пропустят важную информацию в потоке бессвязного бреда. Но по собственной воле Бенэрикт действительно никогда не гулял по парку, не находя в праздном глазении ничего приятного.

Хмурое лицо следователя потеплело: он вспомнил хитро блеснувшие глаза и шутливо-оскорбленный тон, с которым Сенка спросила, знает ли он, что этот парк входит в пятерку самых красивых мест Берии? Потом, не ожидая ответа, писчица потребовала, чтобы Бенэрикт сопровождал ее на прогулке в ботаническом саду. Разумеется, мужчина согласился. И вот, уже собираясь выходить к назначенному времени – на самом деле чуть раньше, чтобы успеть побриться, – он ни с того ни с сего подумал, что его одежда совсем не подходит для променада с дамой. Свет, вызванный милым сердцу образом, потух, и лицо Бенэрикта стало почти что страшным, он с ненавистью уставился на свои потрепанные кафтаны.

Следователь несколько раз прошелся туда-сюда по своей скромной обители, привычно наклоняя голову, чтобы избегать низких балок. Потолки были явно не для человека его роста, но, когда он въезжал, выбирать не приходилось. Да и, по большому счету, он здесь только спал и уж точно обычно не метался, пытаясь поймать разбегающиеся мысли и борясь с накатывающими приступами тошноты.

«А если купить новую одежду?» Случись эта желанная, но пугающая прогулка двумя месяцами раньше, Бенэрикт с горькой усмешкой отверг бы подобную идею: он не для того откладывал деньги, чтобы тратиться на тряпки. Да он бы и вовсе не посмел встречаться с Сенкой, если бы все было как прежде. Но его текущий заработок делал многое возможным. Следователь хорошо помнил, как впечатлился окладом и, принимая бумагу от дворской, попросил передать мину, что это очень щедрое месячное жалование за то немногое, что он делает. Очень хорошо помнил, как пересохло во рту, когда женщина сказала, что это плата за декаду.

Уже собираясь полезть за спрятанной шкатулкой, застыл. И о чем он только думал? Где он найдет готовое платье на свою тушу? И кто ему подгонит наряд за столь короткое время? «Бесполезно. Может, просто не пойти? А потом извиниться, сказать, что помешала работа. Лучше в записке».

И тут взгляд охваченного паникой Бенэрикта упал на покрытый пылью дорожный сундук. Часть вещей, которые он перевез после учебы, так никогда и не понадобились: награды, книги, кафтан. Резко откинул крышку: какая-то дешевая символическая медаль, кубок, пояс – и вот он! Аккуратный черный кафтан, лишь пару раз ношенный, заказанный к выпуску. «Если срезать ученические знаки, то будет более чем пристойно. Скромно, конечно, но пристойно».

Кое-как просунул руки в рукава: наряд сдавил плечи и ножом врезался в подмышки, а при попытке застегнуться ткань натужно заскрипела. «Немного неудобно, но выглядит он лучше тех. Очень даже хорошо выглядит. А что до рук, то можно и потерпеть».

Довольный Бенэрикт нагнулся за своими обычными кафтанами и новый-старый с треском лопнул на спине… Следователю понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя после последовавшей вспышки ярости. Постепенно справляясь с внутренним сопротивлением, он медленно опустил поднятый над головой стул и чуть позже смог разжать пальцы. Убрал руки от сидения, выпрямился. Глубоко вдохнул и с шумом выдохнул. Как он перевернул комод, мужчина не помнил.

Из-под пола раздался тихий стук, предположительно черенком метлы, за которым последовал приглушенный голос женщины:

– Бенэрикт! Что за грохот?! У вас все в порядке?!

– В полном, Зое! Не беспокойтесь, любезная! – крикнул следователь, стягивая с себя кафтан по частям.

Следователь подошел к комоду и поставил его на ножки. Разумеется, все не могло обойтись без проблем, и два ящика выпали, осыпав пол бумагами. Из центра города донесся бой часов, и Бенэрикт, махнув рукой на все, поднял рабочую форму с пола, случайно наступив на повседневную, и вышел за дверь, оставив все как есть.

В опустевшей комнате комод щерился черными провалами, чьи-то доносы, письма, приказы и описания, обычно лежащие ровными стопками, лоскутным ковриком с какими-то пригорками покрывали пол и темно-коричневый кафтан с отпечатком сапога. Поднятая пыль какое-то время витала, блестя на свету, но вскоре осела. Помещение застыло без своего жильца, и только медленно-медленно двигались тени, постепенно обходя предметы, удлиняясь и собираясь сумраком в углах.

Бенэрикт вернулся, когда уже было совсем темно. Зажег свечу, благодушно посмотрел на беспорядок и, впихнув ящики на полагающиеся им места, принялся сгребать бумаги. Брал не стопками, а охапками, не глядя запихивал в комод и иногда замирал, ощущая отголоски нежнейших духов, оставшихся на его потрепанной одежде. Следователь широко улыбался, чувствуя себя дураком. Самым счастливым дураком на свете.

15

– Какой у тебя милый дом, Летан-акве! Я представлял себе нечто подобное, – едва лишь завидев мина, начал длинноволосый мужчина в свойственной ему манере – игнорируя какие-либо фразы или жесты приветствия. – Эх, подумать только, как предметы, которыми мы себя окружаем, отражают нашу суть.

Он говорил по-берийски практически без акцента.

– Харум-фиро. Я очень рад, что ты приехал!

Летан спускался навстречу гостю так спешно, что лестница впервые показалась ему крутой. Он до конца не верил, что магистр огня откликнется на его корнеграмму.

– Шутишь? Если стий – особенно такой, как ты, – обратился к сети корней, то дело действительно из ряда вон выходящее.

Магистру огня в целом было свойственно несколько тянуть гласные – речь Эл-литянской Империи очень певучая, – но для правильного формулирования мыслей на чужом языке Харум произносил слова еще и довольно медленно. Так, верно, звучал бы жирный кот, пригревшийся на солнце, умей он говорить.

– Конечно, я не смог бросить все свои дела сразу: Пенторэс, в конце концов, – продолжил гость и тихо, со вздохом, добавил: – Можно подумать, первого взгляда недостаточно, чтоб понять, кто из этих бездарей на что способен… Так или иначе, – стий огня обнажил ровные белые зубы, – мое любопытство и твоя немногословность освободили меня от двух декад этой муки. Поэтому, зачем бы ты меня ни вызвал, я, пожалуй, уже тебе благодарен.

За спиной у магистра огня появились двое слуг, несущих явно тяжелый дорожный сундук.

– Ты не пожалеешь, – улыбнулся стий воды несколько надменно. – Тебе помогут расположиться. Если что понадобится, обращайся к моим людям. Я велю подавать обед, как только отдохнешь и…

Харум звучно стукнул тростью по полу, перебив хозяина дома. Он сразу понял, насколько жест получился грубым, ведь сейчас он был гостем на чужой земле: улыбка стала виноватой, а голос приторным.

– Нижайше прошу прощения, мин Летан-акве. Но, со всем уважением, я в первую очередь нуждаюсь в удовлетворении любопытства, которое нещадно пожирало меня все это время.

– В таком случае мне придется оставить тебя на несколько минут. – Летан повернулся к ожидавшим распоряжений слугам, имен которых не помнил: – Ты! Проводи магистра Харума-фиро в белый зал. А ты – подай нам «Вардэнье» четыреста первой Эпохи. Начинайте накрывать на стол и приготовьте господину комнату. Енка и вот, ты, – он поманил девку, выглядывающую из-за спины дворской, – подойдите.

– «Вардэнье» тридцать девятой Эпохи Золотого Медведя? Боги, Летан-акве. Я, конечно, собирался поныть о нелегкой дороге, но все было не настолько плохо, чтобы тратить на мое ублажение такой нектар, – покачал головой Харум и, проследив за рукой согнувшегося в поклоне коридорного, едва заметно вздохнул перед подъемом на лестницу. Наряд в пол скрывал его увечье, а штурм ступеней выглядел не настолько мучительным, насколько об этом говорил ускорившийся ток крови.

Смотрящий в спину сокурснику мин ругал себя за выбор белого зала. Почему он не предложил коралловый, находящийся на первом этаже? «Из-за открывающегося вида, разумеется», – ответил он сам себе в ту же секунду и перевел свое внимание на слуг, но от внутреннего смущения так и не избавился.

Летан достал из нагрудного кармана маленький замысловатый ключ и протянул его служанке. Та непонимающе уставилась на предложенную вещь.

– В моем столе откроешь нижний ящик, – сказал мин негромко, так, чтобы гость его не услышал. Глаза девки расширились, ведь ей приказывали отворить одно из самых запретных мест в доме. – Там, под бумагами, лежит кинжал. Принесешь его мне в белый зал через десять минут, поняла?

Та кивнула и, неуверенно взяв ключ, крепко сжала его в кулаке и притянула к груди. Она была небольшого роста и хрупкой комплекции, но всем видом показывала, что, напади на нее десять головорезов, она скорее умрет, чем отдаст ключ.

– Господин, может, позволите мне? – неуверенно спросила Енка, единственная в доме, кому было дозволено приближаться к его рабочему столу.

– Чем тебя занять, я знаю, – ответил мин ровно с тем количеством стали в голосе, чтобы дворская практически почувствовала лезвие, терзающее ее плоть. Вновь обратился к девке, чьего имени не помнил: – Если все поняла, иди.

Проводив взглядом семенящую прочь фигурку и отметив, что гость одолел лестницу, повернулся к Енке:

– Где мальчишка?

– У него сейчас свободное время и… – Дворская побледнела под его взглядом, но зато сразу перестала мямлить. – Минут двадцать назад они с конюхом метали подковы.

Летан улыбнулся, чем явно шокировал Енку, но та не подала виду. Человек бы и не заметил ее замешательства. Поэтому мин высоко ценил свою дворскую.

– Приведи его на задний двор, чтобы было видно из окон белого зала. Скажи, будто я обмолвился, что скоро начну его обучать. Потребуй, чтобы он показал тебе свое мастерство.

– Но… я же ничего в этом не смыслю, господин.

– Но ты же хочешь, чтобы твой господин остался доволен?

Енка с поклоном удалилась, а Летан, закончив с этими небольшими приготовлениями, смог присоединиться к магистру огня.

Какое-то время они сидели в молчании, вкушая одно из самых лучших вин. У Летана-акве был праздник, состоявшийся благодаря прибытию магистра огня. Сам Харум-фиро об этом и не догадывался.

– Итак, в честь чего это? – Стий огня поймал солнце в свой бокал и рассматривал, как в розоватой жидкости играют золотые блики.

– Сейчас поймешь. – Стию воды было все сложнее сдерживать улыбку.

– Ну, если оно отравлено, то о лучшем последнем напитке и мечтать нельзя, – отметил гость голосом, по которому было не понятно, шутит ли он.

Не успел хозяин дома ответить на остроту магистра огня, как возникло это. Джорри начал заклинать огонь.

Летан с удовольствием смотрел, как вытягивается лицо его гостя, как расширяются глаза, приоткрывается рот, а дыхание становится заметно частым. Мин невольно поблагодарил Богов, что сам впервые почувствовал силу мальчишки без свидетелей. Интересно, он выглядел также нелепо?

– Кто это? – Харум кинулся к окну, забыв о ноге. Если бы не подхвативший его Летан, он бы растянулся на полу. Без слова благодарности, смущения или злости на свое увечье, стий огня не без помощи доковылял до окна и, почти что повиснув на подоконнике, прильнул к стеклу.

Пока гость переваривал чувство, Летан, стоя рядом, практически без интереса поглядывал, что вытворяет Джорри, сосредоточив куда больше своего внимания на мимике Харума-фиро. Спустя примерно минуту его гость кое-как собрался, выпрямился, поправил волосы и спросил сдавленным голосом:

– Кто это? Почему я его не знаю?

– Джорри Вирон. Ранее Джорри Ухарта. Недавно получивший вольную крестьянин из загибающейся деревеньки на девять дворов с самого юга Берии.

– Ты не шутишь, – не то спросил, не то утвердил магистр огня. Он не отрывал глаз от представления, что устраивал мальчишка, которое не шло ни в какое сравнение с ощущением, источником которого он являлся.

– По линии матери, насколько известно, род самый низкий. По отцу – тоже. Единственное, за что интересное можно зацепиться, – прапрадед был эл-литянином. Когда вы помогали нам подмять остатки Тередии, ваши солдаты много нам узкоглазых детей оставили. Я свечку не держал, но стиев в тех краях не было. Хотя, даже если б кто и был, сейчас это бы уже не играло никакой роли. Джорри – последний из восьми детей. Ни у братьев, ни у сестер, ни у родителей, ни у дедов и бабок не было никаких эпизодов, указывающих хоть на малейшее умение заклинать огонь или другую материю.

– Ты уверен в этом? Я встречал разных в Академии: и стиев, и людей… Я занимаюсь этой работой уже долгое время… И я никогда не видел ничего настолько странного и столь своеобразного. Это все так ненормально! Посмотри же сам! Он же… он… – Магистр огня так и не смог подобрать слово.

Харум явно пребывал в глубоком потрясении, и ему было трудно сообразить, что Летану ощущаемое не ново. Мин терпеливо ответил на вопрос, с которого его гость начал путаную речь, хотя не был уверен, помнит ли тот, что задал его.

– Все, что было мной сказано, выяснял либо я сам, либо мой человек, коему у меня нет причин не доверять и в чьей сообразительности я не сомневаюсь.

– Раз ты так говоришь… – Харум затряс головой. – Но больно это эф’фе-енсо!

С его родного языка это переводилось как «странно». В цензурированном варианте.

– Я нашел его случайно. Почувствовал.

– Он наполненный, Летан. Буквально до краев бурлит силой, – зачем-то выдал его гость очевидное. Стий воды уже догадался, что из-за единого начала силы переживания стия огня были несравненно глубже, чем у него. Возможно, если бы мальчишка прекратил играть с пламенем, Харум смог бы наконец собраться. Подтверждая догадку мина, магистр растерянно пробормотал сам себе: – Но почему же он выглядит как типичный тередиец?

– Потому что он человек, Харум. Он ее не слышит – я проверял. Но она его слышит. Тут случилось ему разругаться с дворской, жутко разозлиться – и свечи можно было даже не зажигать: на глазах во всем доме плавились. И он, – Летан дружелюбно улыбнулся, – похож на тебя. На вас. Манеры, черты, желание лезть на рожон, долго добиваться любой вбившейся в голову чепухи, а по достижении – полностью потерять к ней интерес. И этот ваш странный юмор. Хотя у него он еще не отшлифован. А его интеллектуальные данные никак не могли быть унаследованы от крестьянской семьи: он сообразителен, у него превосходная память, конечно он ленив и неорганизован, но это не отменяет вышесказанного.

– Воистину прекрасное создание. – Харум все же смог повернуть лицо к собеседнику. Он наконец-то собрался, вернув своему облику если не привычное ленивое пренебрежение, то сосредоточенную невозмутимость. – Внешность смущает, но ты уверен, что он просто человек? Я бы не удивился, если бы здесь оказался замешан Ларс и его неумение оставаться в штанах долгое время. Но я готов поставить половину своего состояния, что этот сопляк сильнее Ларса! Он наверняка из первого поколения полукровок. Может, он умеет слушать, но не знает, как тебе объяснить, что чувствует? Или, например, не хочет?

– А ты знаешь фиро, часть силы которого могла бы быть такой? В голову приходит только Весив-фиро си Гинко, но, насколько мне известно, он все еще живет в затворничестве. Да и стар он. Не смог бы. Даже двадцать лет назад уже б не смог.

Какое-то время они молчали.

– Может, он сын или внук Кразера-фиро? Может, тот не был убит, а сейчас лишь скрывается? Врагов-то у него было предостаточно. Поэтому мальчишка и был подброшен в такое место.

Летан вздохнул. Об этом он тоже думал.

– Даже если предположить, что его отец Кразер, то кто должна быть мать? Части его сил тоже не хватило бы. А наполненных дам обычно не упускают из виду месяцев на шесть. И почему тогда Ухарта? В Берии, на границе с Маланией. Да и… Есть один момент, о которым ты еще не знаешь. Похож он на всех своих братьев и сестер. Слишком похож, чтобы не быть рожденным в Ухарте от крестьянки.

Повисла тишина. Действо внизу приняло интересный оборот, когда огонь перекинулся на деревья, мальчишка перестал справляться, а прислуга кинулась таскать воду. Но два стия были слишком поглощены размышлениями, чтобы как-то оценить разыгравшееся представление.

В зал бесшумно вошла девка и мелкими шажками едва ли не подбежала к Летану, протягивая ему ключ и сверток. Взял предметы, а служанку прогнал кивком. Наивно полагающий, что вопросов на сегодня уже достаточно, Харум не обратил на прислугу никакого внимания.

– Итак, ты ведешь к тому, – начал стий огня с неожиданным раздражением, – что отродья Брутана просто взяли, собрали по гнездам сиренек столько капель силы, что хватило бы на полноценного стия, и наградили ею какого-то крестьянского ребенка? Что за шутка Богов?

– Вот это – шутка Богов. – Летан протянул Харуму кинжал.

И вновь мин понадеялся, что, когда ему подали это оружие, его лицо выглядело не так нелепо.

– Это было у мальчишки. Сказал, что подарок хорошего друга. Больше ничего об этом друге не сказал. Лишь то, что секреты этого человека он ценит выше собственных.

Разумеется, когда Летан поднял этот вопрос спустя пару дней, данных Джорри на адаптацию, он не мог удовлетвориться подобным ответом. Сразу же попытался надавить на мальчишку, и тот чуть ли не со слезами признался, что успел снять нож с покойника, которого забили в Стэржеме. В Перепутьях на тела всегда накидывались, словно воронье, – мин это знал. Как знал и то, что, делая это «признание», мальчишка впервые ему солгал. Тем не менее он сделал вид, что «правда» его устроила, планируя вернуться к теме позже – может, через год, – когда Джорри уже окончательно обживется и если и не начнет верить своему благодетелю, то хотя бы будет в полной мере осознавать, чего может лишиться.

– Ты сказал, что доверяешь своему слуге, который все разнюхал. Но посмотри мне в глаза и скажи, что ты абсолютно уверен, что мальчишку не подбросили. Имея на руках это! – Он взмахнул кинжалом перед лицом Летана. – Хотя это все равно та еще загадка…

– Я ни в чем не уверен, Харум. Но, мне кажется, мы уже затронули маловероятность этой темы, – ответил Летан несколько холоднее, чем хотел.

Они снова помолчали прежде, чем мин нарушил тишину:

– Не мне тебе рассказывать про сплетни и длинные языки. Про то, что ты можешь не знать лично и ни разу не видеть человека, но быть в курсе всей его жизни.

Харум посмотрел на него с усталой улыбкой, в которой Летан прочитал сожаление о невозможности убедить стия воды излагать мысль короче. Он продолжил:

– Ухарта – деревушка крошечная, и за семьей Джорри всегда наблюдали пристально, потому что было на что посмотреть. От этих людей ничего бы не ускользнуло. Информация, которую удалось собрать на месте, не противоречит словам мальчишки…

– Ах, как же! – картинно взмахнул руками стий огня, перебив мина. – А твой человек – мастер развязывать языки, да и еще из тех, кого так просто не проведешь! А где не помогало убеждение или угрозы, всегда срабатывало золото!

Перестав кривляться, Харум глубокомысленно заметил:

– Но в то же время маленькие поселения, как никакие другие, умеют хранить свои тайны.

– Я думал о его происхождении достаточно долго, Харум. Уж продолжительнее четверти часа. И если тебе легче верить, что он невероятно удачное и редкое первое смешанное поколение от почти двухсотлетнего старика-затворника, или мертвого тирана, или кого-то из рода, о котором уже сотню лет ничего не слышно, то мне легче думать, что это замысел Богов, их эксперимент, я не знаю. Попытка возродить нас в первозданном виде. – Он помолчал. – Нас осталось совсем мало, а люди ведут этот мир к уничтожению.

– А ты все о том же… – притворно вздохнул стий огня и положил Летану руку на плечо. Глядя в глаза, он сказал: – Отдай его мне. В нем сила, тебе чуждая. Ты никогда не вытащишь из него все, что он может.

– Хочешь привязать его к себе? А потом еще женить на своей младшей дочери, за неимением у нее чистокровных кандидатов и ради эксперимента, дабы посмотреть, кто из нас прав? Не знаю, – Летан скрестил руки на груди, – какая мне с этого выгода?

Верхняя губа Харума дернулась в оскале, а глаза зло сверкнули. Конечно, он ожидал от мина бескорыстного благородства, а Летан, само собой, считал себя весьма благородным. Но не безрассудным. А раз уж Боги распорядились свести Джорри именно с ним, то было бы безрассудно не воспользоваться этим.

– Мы с тобой и мальчишкой едем в Академию. Я клянусь тебе, что сделаю все возможное, чтобы ты стал следующим магистром воды, – медленно произнес магистр огня после явной внутренней борьбы.

«Кто бы сомневался, что тебе это по силам».

– Не пойдет.

– Почему?! – выкрикнул Харум.

– Не распаляйся, стий огня. Просто подумай. Ты собрался притащить его в Академию после Пенторэс, нарушая правила.

– Совет поймет, как только они его увидят. А в первые несколько месяцев все равно нет ничего интересного, кроме углубления навыков высшей речи. Иначе б приехал я к тебе?

– А теперь подумай еще раз.

Когда-то они были близкими друзьями. Поэтому, прежде чем на лицо магистра огня лег свет понимания, он назвал Летана высокомерным сукиным сыном.

– Ты не о совете беспокоишься. А о студентах.

– Мальчишка даже берийскую полнопись не знает. И видел бы ты, какой восторг у него вызвал «целый мешок» сахара в моей кладовой. А ты хочешь отправить его в место, где учатся будущие Правители, князья, герцоги, принцы и где уже меньше чем через год все разговоры будут вестись на сложнейшем языке мира. Да еще и швырнуть его во все это на особых правах. Он ребенок, Харум. Его сломают так, что не починишь.

Предугадав, что собирается сказать магистр огня, стий воды перебил его:

– В свой дворец ты его тоже не отправишь. – Эл-литянин тут же закрыл приоткрывшийся для отвергнутого предложения рот. – Во-первых, из выросшего в южной деревне сопляка и так не просто сделать что-то пристойное, а ты хочешь, чтобы он еще и адаптировался к другой стране, языку и обычаям – слишком много времени будет потрачено. Во-вторых, как я уже говорил, он похож на вас своей увлеченной горячечностью – за ним надо приглядывать, а какой бы ответственной ни была твоя прислуга и исполнительной жена, без пристального надзора хозяина владений его блажью никто не будет заниматься достаточно усердно. Мы поступим следующим образом. Я оставлю мальчика при себе до следующего Пенторэс. Постараюсь вбить в него хоть какие-то приличия и умения и прослежу, чтобы он не делал глупостей, особенно относительно женщин, чтобы наш с тобой эксперимент был чистым. С ним уже работают несколько учителей: все очень разные по происхождению и характеру. Мне интересно посмотреть, как он будет с ними взаимодействовать и дальше. Позже я займусь развитием его дара и начну выгуливать в свете.

Харум едва слышно пробормотал что-то на эл-литянском. Летан догадывался, что это было нечто не очень лестное.

– Ты в это время будешь аккуратно выполнять свою часть договора. Плавно, Харум, готовить почву. Его выступление на вступительных испытаниях лишь подтвердит твои слова о моем педагогическом таланте, а на сказанное не совсем серьезно предложение остаться я дам согласие. Как только станет очевидным, что кресло магистра воды мое, мальчишка станет твоим.

Стий огня шумно втянул воздух.

– Раз ты уже сам все решил, то будь по-твоему. Платить за него хоть сам будешь?

– Да, – ответил Летан, невольно усмехнувшись.

– Что еще?

– Я солгал ему, что если он будет лучшим среди представителей заклинателей огня, то сможет учиться бесплатно.

Быстро все поняв, Харум хмыкнул:

– А паренек не промах, да? Гордый, своенравный, умный, похожий на нас. Знай он свою истинную цену – тебе пришлось бы нелегко. Возможно, ты прав. За таким надо наблюдать пристально. Проблем не боишься?

– Проблем? От сбежавшего крестьянина, который еще и не чист на руку? Который без каких-либо бумаг смог проникнуть в город в период усиленной охраны и обысков? Который в свой первый день в Хуадад-Сьюрэс устроил пожар и влез в местные преступные разборки? Который за первые пару декад уже влюбил в себя всю мою прислугу? Боюсь проблем? Нет, Харум. Я с большим любопытством их жду.