Читать книгу: «Мой немой Афган»

Моим самым дорогим и любимым женщинам: маме, жене, дочери и внучкам – посвящается

Предисловие

Эти записи были начаты пятнадцать лет назад, незадолго до юбилея отряда специального назначения «Каскад-3» и подготовки книги по этому случаю. Накануне встречи с журналистом я собрал фотографии и все записи, памятки, письма и другие документы афганского периода службы. Чтобы быть более подготовленным к беседе, решил освежить свою память и на основании сохранившихся заметок в дневнике записал несколько эпизодов. Невольно пришлось вспомнить, как и с чего для меня начинался Афганистан. Так появились первые главы уже моей будущей книги. Название взялось само собой, когда, размышляя о судьбе и истории этой многострадальной страны, понял, что ее особенно никто и никогда не спрашивал, захватывая земли и пытаясь поработить народ. Пять лет назад беседы с очередным журналистом инициировали продолжение и моих воспоминаний. Теперь и мне самому хотелось рассказать о том, чего не всегда касался в своих рассказах о войне. Уверен, что для семьи и друзей некоторые эпизоды моей службы «за речкой» будут и интересны, и неожиданны. Получилось, что первые главы я писал четырнадцать лет, а последующие тридцать – меньше года.

До настоящего времени я не могу решить, как оформить написанное. Скептически относясь к своим творческим способностям, вижу эти заметки и в единственном экземпляре для семьи, и в десятке – для друзей. Не скрою, мне хочется, чтобы с ними ознакомились и оценили, пусть и критически, и другие читатели, кого интересует история афганской войны. Не всегда эти записи были в том виде, как они представлены сейчас. В первом варианте указывались должности, имена и фамилии. Встречаясь со своими боевыми друзьями-сослуживцами, я понял, что некоторые события почти сорокалетней давности в нашей памяти воспроизводятся если не по-разному, то в разной интерпретации: бывают несовпадения по датам, действующим лицам и отношению к ним. Чтобы не обидеть участников тех событий возможными неточностями, необъективностью изложения некоторых эпизодов, этот вариант записей представлен именно так, без имен и фамилий. Исключением стала только глава о моих погибших и ушедших боевых Друзьях. Память о них, потребность рассказать о годах, проведенных вместе и подаривших настоящую мужскую дружбу на всю оставшуюся жизнь, – все это тоже послужило стимулом для создания моей книги.

Глава 1
Первая попытка

Для меня, командира роты, Афганистан начался 2 января 1980 года, через пять дней после штурма дворца Амина и официального начала ввода войск в республику. В 17 часов меня вызвал командир полка и довел до сведения распоряжение командующего войсками СКВО: до 10 января подготовить и поэтапно, по специальностям, отправить роту в учебный центр под Ростовом-на-Дону, а затем в Демократическую Республику Афганистан (ДРА).

Первыми уходили водители и снайперы, затем другие специалисты, командиры взводов, старшина и я – командир роты. Чем мы будем заниматься в ДРА, никто не осознавал. Информации было мало, или она вообще отсутствовала.

Накануне, с 31 на 1 января, встречали новый, 1980 год офицерским коллективом, с женами, в гарнизонном Доме офицеров. После традиционных тостов неожиданно встал командир полка и предложил поднять бокалы за меня, как он сказал, «за лучшего командира роты, легенду и славу нашего полка». Я, честно говоря, растерялся, поскольку отношения у нас с ним особой теплотой не отличались и я даже подозревал, что он меня недолюбливает; во всяком случае, такие хвалебные слова я услышал впервые за четыре года. На празднике я был с супругой, которую коллективу показал впервые, так как женился года полтора назад и у нас только что, в октябре, родилась дочка. Офицеры под тост встали и прокричали троекратное «ура». Я был удивлен, а жена польщена и тоже удивлена таким хорошим отношением ко мне; про службу я ей много не рассказывал – не успевал (приходил поздно, а к 6.30 уходил на утренний подъем). Потом на различных встречах, праздниках и юбилеях супруга с удовольствием рассказывала родственникам и друзьям, каким почетом и уважением я пользуюсь в полку. Меня все это только настораживало, помнил Тютчева: «хвалу и клевету приемли равнодушно», но повседневная суета службы заставила этот случай подзабыть, а удивление осталось – в моей службе все было не так уж и безоблачно.

Все выяснилось через шесть лет. Я учился в Москве в военной академии и вечером на остановке случайно лицом к лицу столкнулся с бывшим командиром полка. Он полковник, я майор, обнялись, удивленно глядя друг на друга, настолько встреча была неожиданной. В Москве он был в командировке от МЧС, я пригласил его к себе домой, посидеть за рюмкой чая, он предложил посидеть в кафе рядом с метро. Поговорили о событиях прошедших лет, кстати, после того Нового года он ушел на повышение, на должность заместителя командира дивизии. Я вспомнил тот его тост и не постеснялся спросить, чем были вызваны такие хвалебные слова. Вот тогда он рассказал мне, что 30 декабря ему почти одновременно из штаба округа сообщили о его повышении и об уходе моей роты в Афганистан. Своим выдвижением, в том числе и за хорошие показатели по боевой подготовке, он в немалой степени был обязан и мне, и, как сказала его жена: «Нам на дивизию, а ротного – под пули на смерть». Вот эти все ассоциации и вызвали тот не совсем заслуженный и помпезный тост на Новый год. Кстати, офицеры-сослуживцы это не забыли и иногда шутя называли меня «наша легенда».

Рота, которой я командовал, была экспериментальной, одного призыва – ноябрь 1978 года. Сержанты за полгода закончили учебное подразделение, солдаты полгода служили в различных частях СКВО. В сухопутных войсках, скорее всего, по предложению ГлавПУРа, реализовалась идея создания подразделений одного призыва. Этим предполагалось свести до минимума дедовщину в войсках. В общем, в начале мая 1979 года я сформировал роту из сержантов, пришедших из «учебки», и солдат из разных подразделений и частей. Естественно, командиры, узнавшие за полгода солдат, передавали не самых лучших по воинской дисциплине и боевой подготовке. Для того чтобы создать коллектив и хорошо подготовить роту, а также устранить все «издержки» эксперимента, пришлось работать круглосуточно. Ни я, ни офицеры роты с мая по ноябрь не имели ни одного выходного.

Приходилось составлять графики дежурств и ночевки в казарме, чтобы ни на одну минуту не оставлять любимый личный состав без контроля, так как сержанты были морально слабее солдат, и те, создав группировки, пытались стать как бы младшими командирами. В казарме шла нешуточная борьба за власть.

Боевую подготовку я проводил по своей системе, получившей в округе название «полоса Б». Она заключалась в том, чтобы к огневому рубежу смена стрелявших подходила уже изрядно уставшая и измученная нормативами, переползаниями и имитацией боя со взрывпакетами, стрельбой холостыми патронами и так далее. В этом ничего нового не было, главная трудность – добиться разрешения на изменение системы подготовки, разумеется, в пределах уставов, наставлений и соблюдения мер безопасности.

Особенно настораживал и пугал вышестоящих командиров тот факт, что первые три недели оценки по огневой подготовке были очень низкие, двойки да тройки. Однако в итоге солдаты привыкли к высоким физическим нагрузкам перед самим этапом боевой стрельбы, и оценки постепенно становились выше и стабильнее. На годовой проверке в ноябре стрельба велась, естественно, без прохождения «полосы», и результат был отличным, а в общем рота сдала боевую подготовку на твердую, хорошую, без натяжек, оценку. С дисциплиной в конечном итоге все тоже встало на свои места, каждый выполнял свои обязанности по штатной должности, а не из личного желания лидерства. Я с волнением вспоминаю те нелегкие, но очень интересные дни, когда все время отдавалось службе, создавался коллектив и были видны результаты нашего совместного труда.

Почему я так подробно вспоминаю то время? Потому что Афганистан меня коснулся и прошелся по моей судьбе именно тогда. Рота ушла в Афган, и ушла без своего командира. Командование округа решило, что я обязан остаться и сформировать новую роту и продолжать службу в СКВО. Так я расплатился честью и авторитетом офицера и командира за бессонные ночи, новаторство и любовь к военной профессии. Я понимал подоплеку этого решения: зачем назначать и готовить нового офицера, если есть уже прошедший эту школу опытный командир, умеющий готовить коллектив к проверкам и сдающий их на «хорошо» и «отлично», знающий проверяющих из округа, дивизии, их требования и особенности подхода к проверке по каждой дисциплине боевой подготовки. А в дальнейшем я столкнулся с этой же проблемой при назначении на вышестоящую должность. Все те же выводы: зачем рисковать, экспериментировать, если можно «из этого» вытянуть сколько возможно, пусть пашет… К сожалению, такая кадровая система существовала, как и назначение на должность по блату, родству или знакомству. Многим хорошим офицерам это сломало военную судьбу. Позже, став начальником штаба бригады, командиром полка, я старался ни в коем случае не задерживать карьерный рост достойных офицеров или их направление на учебу в академии. Как итог такого отношения, встречаясь с однополчанами на юбилеях полка и дивизии, с удовольствием узнавал в полковниках и генералах бывших лейтенантов, а самой большой благодарностью считал то, что в моем полковом офицерском коллективе никто в жизни не потерялся и себя не потерял.

Возвращаясь к первым месяцам Афганистана: только позже я узнал, как в первые дни шел отбор офицеров и прапорщиков. Не могу утверждать, что это была кадровая система отбора, но многие начальники использовали возможность избавиться от неугодных, а часто просто неудобных командиров. Тем не менее подготовка этих офицеров была хорошей, они были первыми и, к их чести, смогли сделать в Афганистане почти невозможное: встали гарнизонами, организовали жизнедеятельность и самое главное – до апреля 1981 года не допускали регулярных боевых столкновений. Моя рота ушла в Герат, оттуда приходили письма, говорили, что якобы через полгода погиб командир роты, думаю, что мои солдаты меня осуждали, что я не смог отправиться вместе с ними. Кому объяснять, что я как мог добивался от командования справедливости, даже успел с друзьями-однополчанами обмыть отъезд и с родными попрощаться, но все было тщетно. Все мои хождения по инстанциям, просьбы, мольбы, угрозы вообще уволиться ни к чему не привели. Жизнь пошла своим чередом, но боль осталась на всю жизнь. Одно успокаивало и давало повод даже гордиться – по сведениям из писем, из роты на Родину живыми вернулись все, во всяком случае, в это очень хотелось верить и убеждать себя, что бессонные ночи подготовки к очередной стрельбе, жесткая последовательность в обучении на войне дали свои результаты.

Первая попытка Афганистана закончилась. Но я был уверен, что все равно там буду и быть там обязан, чтобы и себя не потерять, и доказать ушедшей роте, что командир не сдрейфил, а вынужденно, временно отступил.

Афганистан с каждым днем все больше входил в жизнь страны, хотя сведения, как потом выяснилось, были очень лживыми: то шли какие-то совместные учения, то оказывалась помощь народному хозяйству в сборе хлопка или ремонте техники.

Глава 2
Ветер Афгана

В мае 1980 года у меня был отпуск. Встретился с другом-однокашником по военному училищу Он, прослужив год в Афганистане, получив два пулевых ранения в руку, после госпиталя тоже был в отпуске. В его рассказах об Афганистане было такое, что совершенно не укладывалось в привычные рамки мирной жизни. Многое было настолько нереально и, как мне казалось, не могло быть в принципе, что я скептически воспринял всю информацию, но вида не показал, чтобы не обидеть товарища.

Во время встречи меня не очень поразил вид шрамов на руке, а скорее глаза, что-то видевшие в момент рассказа, что мне увидеть было не дано, и состояние друга; он был и здесь, и где-то там, где ему служить еще не меньше года. В ноябре состоялась еще одна встреча с сослуживцем, приехавшим в отпуск. И хотя служили они с моим раненым другом в различных частях, да и занимали разные должности, один – офицер, другой был прапорщиком, их роднил тот же взгляд в себя и состояние «отсутствия присутствия» – так я потом стал называть состояние «афганца», пытающегося рассказать что-то о службе мирному населению.

Служба в полку проходила по заведенному распорядку, приходили молодые солдаты, увольнялись в запас прослужившие два года. Стрельбы, вождение, тактические учения, наряды, нервы, взыскания, поощрения. В срок получил капитана, дочке исполнился год, выдался один выходной, смог побыть дома до обеда, не выдержал и убежал в роту.

Осеннюю проверку рота сдала на «отлично», и меня вызвали в штаб СКВО в Ростов-на-Дону для вручения награды: знак ЦК ВЛКСМ «За воинскую доблесть». Отнесся скептически, все-таки не госнаграда, но когда такой же вручили саперу за разминирование и летчику за испытательные полеты, статус сам собой поднялся, к тому же вручал знаки легендарный маршал Москаленко.

В перерыве в коридоре штаба округа среди других увидел и свою фотографию, набрался наглости, подошел и обратился к командующему войсками округа, он меня еще раз поздравил и, приобняв, спросил: «Какие проблемы, рассказывай». Я коротко объяснил ситуацию, свое состояние и попросил направить меня служить в Афганистан. Он выслушал, помолчал и сказал: «Ну хорошо, не обещаю, но разберусь».

Приехав в полк, доложил командиру о разговоре и написал очередной рапорт. В середине ноября из Герата вышла по замене моя рота. Многие разъехались по домам, но трое солдат приехали к нам в полк. Встреча была очень трогательной, ребята никак не могли поверить, что они уже в Союзе и война для них закончилась. Проговорили в моей канцелярии с вечера и до утра следующего дня, и я проводил их на вокзал. Ночной разговор был обо всем – они рассказывали, что видели и чувствовали за почти год войны. Я отметил про себя, что они очень повзрослели, и не на календарный год, а на часть жизни. Из их рассказов про войну я понял, что это был взгляд солдат, достаточно субъективный, как у акына: «что вижу, то и пою». Глубокого анализа обстановки они и не могли дать в силу своей малой информированности и выполнения сугубо узких боевых задач. Но главное, повторяю, самое главное, что все вернулись живыми, хотя ранения и контузии у некоторых были.

В январе 1981 года мне сообщили, что мой рапорт удовлетворен и я включен в списки для службы в ДРА.

Весна прошла на одном дыхании: отпуск, сдал роту, обмыл с сослуживцами отъезд, обговорил все вопросы с женой. Накануне, как по заказу, бывший сержант роты прислал из Темрюка пол-литровую банку черной икры и балык, что называется, оказал ротному уважение. Я купил хороший кизлярский коньяк, и мы, уложив полуторагодовалую любимую доченьку спать, полночи обсуждали дальнейшую семейную несовместную жизнь. Всех подробностей того разговора уже не помню, но вопроса, как семье жить при возможной потере кормильца, мне пришлось коснуться.

Запомнилась суета со сбором чемодана, в списке обязательных вещей было очень много совершенно ненужных, как потом оказалось, образцов военной формы, например, весь комплект парадной формы, в том числе парадная шинель. Тот, кто составлял этот перечень в вышестоящем штабе, наверное, решил перестраховаться, ему же эти чемоданы не таскать по ТуркВО и ДРА. А брать на себя инициативу и спрашивать у начальников – себе дороже, инициатива в армии наказуема. Забегая вперед, скажу: ничего мне из этого чемодана не понадобилось, кроме полевой формы в первые три дня.

Может быть, для кого-то это и мелочь, но за год войны в верхних штабах не могли проанализировать, что нужно офицеру для службы в Афганистане, чтобы самые необходимые вещи, такие как кроссовки или кеды, носки, трусы и тельняшки, ботинки с высокими берцами, спортивная одежда, детский крем, можно было подобрать в Союзе, по размеру, а не искать и покупать в Афгане на складах у прапорщиков и в дуканах, куда они же ее и продавали. Обувь больше 43-го размера была вообще большой редкостью и самого плохого качества, ноги офицеры и прапорщики портили и сбивали, нарабатывая «шишки» за первый же месяц. Ну а парадная форма, которая была обязательной для каждого офицера и прапорщика в Союзе и надевалась для представления в ней всем начальникам, в Афганистане была бесполезна или просто неуместна в боевой обстановке. Правда, когда спросили одного из начальников, зачем же тогда она там нужна и нельзя ли ее отменить, он, «подумав», резонно ответил, что отменить нельзя, так как, может, представляться в Афгане в парадной форме действительно неуместно, но хоронить погибших надо именно в ней, чтобы герой выглядел торжественно. Этой глупости возразить нечего, он просто не знал, как это делалось в действительности. Но об этом я расскажу позже.

Весной 1981 года шла масштабная ротация – заменялись первые вошедшие в ДРА. Из гарнизона нас было три офицера. Мы уезжали в Ростов-на-Дону на автобусе с автовокзала. Пришли проводить родственники, было немало народу, кто-то плакал, окружающие удивлялись и интересовались, кого провожают. Но Афганистан к этому времени еще не вошел в жизнь страны как район боевых действий, и «груз 200» был, к счастью, редким. Утром следующего дня добрались до штаба СКВО, из округа же собралось офицеров человек 12–15, с нами провели недолгую напутственную беседу и отвезли в аэропорт на самолет до Ташкента. В Ташкенте к вечеру уже были на пересыльном пункте, куда нас, встретив в аэропорту, перевезли на автобусе представители штаба ТуркВО. На пересылке оформили прибытие, поставили в очередь на рейс в Кабул и сделали по четыре укола в каждое плечо и под лопатки – прививки от чего-то. Все это было очень быстро, потоком.

Мы устроились в одном из двух одноэтажных бараков, где стояли солдатские двухъярусные железные койки. Были ватные матрацы и такие же ватные подушки, постельное белье, естественно, не предусматривалось.

Все было организовано так, чтобы принять, оформить и в течение 12–14 часов, посадив на борт, отправить в Кабул. Но, как известно, жизнь очень часто вносит свои коррективы. Рейсы были не каждый день, по разным причинам, в основном погодным. Как говорили в Кабуле, ветер афганец, и это, как правило, на два-три дня. Организацию питания я тоже не помню, питались кто как мог и хотел, магазины были недалеко. Уверен, все, как и я, на недостатки бытовых условий не обращали внимания, была одна цель – Афган и мечта как можно быстрее, получив назначение в Кабуле, попасть в свою часть. Хотя был вечер, но жара в Ташкенте еще стояла, и с непривычки было душно и потливо. На пересылке кроме нас, сменщиков, которых набралось не меньше сотни, были и те офицеры и прапорщики, которые служили в Афганистане и возвращались в свои части после ранений или болезни (гепатит, малярия, лихорадка или брюшной тиф). В пяти-шести местах в казарме возникли группы: пьющие, закусывавшие и внимательно слушавшие рассказы о жизни и ужасах Афганистана. Рассказы были очень красочными, в зависимости от количества выпитого. Все воспринимали по виду серьезно, сочувственно, но верили мало, слишком ужасно и неправдоподобно было услышанное. Я и представить себе не мог, что еще в конце мая столкнусь с явью, намного превосходившей все рассказы на пересылке.

Наутро был самолет, десантный Ил-76. Посадили всех, кто мог передвигаться своими ногами, но двух-трех с рейса сняли, так как их пьяное состояние не позволяло им принимать участие в выполнении интернационального долга. Взлет, минут двадцать-тридцать полета, и по внутреннему бортовому радио командир корабля объявил: «Мы пересекаем воздушную границу Советского Союза и Демократической Республики Афганистан». Начался мой Афган.

Глава 3
Начало

Самолет летел на высоте 7000–8000 метров, внизу, все в снегах, были горы Гиндукуша. Горы я полюбил еще служа на Северном Кавказе, у нас и направленность боевой подготовки была горная: стреляли и водили боевые машины на горном полигоне. Но наши горы были красивого серо-медного цвета, и только вдали в хорошую погоду была видна снежная шапка Казбека. А здесь, внизу, под крылом самолета, были величавые и чужие снежные вершины.

На аэродром в Кабуле самолет садился без привычного гражданского круга, а сразу резко терял высоту, как объяснили, чтобы уменьшить вероятность и эффективность обстрела.

Пересыльный пункт располагался рядом, можно сказать, прямо на аэродроме и представлял собой ряды брезентовых больших палаток без пола. Внутри стояли такие же, как и в Ташкенте, двухъярусные солдатские койки, на некоторых лежали матрацы.

Повторяю, на меня и на моих попутчиков эта бытовая неустроенность не производила тягостного впечатления. Все советские офицеры к бытовой неустроенности привыкли, а здесь тем более – понимали, что это ненадолго, и стремились к одному: получить назначение и прибыть к своему месту службы.

Офицеры отдела кадров армии работали в такой же палатке, только в ней стояли столы и табуретки. С непостоянной периодичностью вызывали по званию и фамилии или только по фамилии офицеров и прапорщиков. Выходили из кадров, уже получив назначение к местам службы.

На пересылке были и женщины, как военнослужащие, так и вольнонаемные, для них были определены отдельные палатки, по-моему, с такими же условиями.

Получив назначение, искали свои самолеты или вертолеты – зависело от того, кому и как далеко предстояло лететь. Как и сколько я провел на пересылке, получая назначение и разыскивая свой борт, я не очень хорошо помню, наверное, суток двое-трое; запомнилась жара, постоянное хождение к баку с водой, отчего было еще тяжелее, а форма становилась мокрой от пота. Получившие назначение пытались выяснить у кого придется, где это место находится, какие условия службы.

Наконец вызвали и меня. Офицер-кадровик, уточнив биографические данные, места службы и должности, направил меня с сопровождающим сержантом в другую палатку, где со мной беседовали офицеры военной контрразведки, а потом и Главного разведывательного управления (ГРУ). Цель этих бесед сводилась к предложению командовать подразделением, находящимся в особых условиях ведения боевых действий. Я дал согласие. Подробнее об этом я расскажу в другой главе, посвященной спецотряду «Каскад». Главным итогом дня было назначение на должность в определенную дивизию и полк.

Наконец-то я на борту самолета Ан-26, летящего к месту назначения, со мной около 18 человек, в том числе и военные афганской армии, наши советники, две женщины, офицеры и солдаты, возвращающиеся из госпиталей. Еще раз набирая высоту выше 6000 метров, пролетаем над Гиндукушем, но сейчас горы ближе и кажется, что вот-вот заденем крылом за горную вершину.

Посадка была такая же стремительная, с резким пикированием и выравниванием самолета у самой земли – чувствовалась высокая профессиональная подготовка летчиков. Мне сказали, что налет часов здесь больше, чем в Союзе, в три-четыре раза, да и условия пилотирования тяжелее.

Аэродром находился в долине, с двух сторон, с юга и востока, вдалеке были видны горы. Управление дивизии и полк располагались у аэродрома, прямо у взлетной полосы, и пришлось со своим огромным чемоданом пройти метров 500. Время было послеобеденное, жара, палящее солнце и духота. Никаких заборов и ограждений, закончилась взлетная полоса, и видны ряды палаток и два фанерных одноэтажных модуля – это полк, восточнее в 100 метрах еще несколько модулей – это штаб дивизии и отдельные батальоны.

Символично и удивительно, но первым встретившимся мне в полку человеком оказался мой однокашник и друг, ровно год назад бывший в отпуске по ранению и рассказавший некоторые эпизоды службы в Афганистане. Он работал в штабе, поэтому жил в модуле, в небольшой, метров четырнадцать, комнате на трех человек. Он меня устроил у себя, и мне очень повезло, я у него выпил весь запас воды. Он к моим страданиям относился понимающе и снисходительно, по опыту зная, что помочь ничем нельзя, нужно только время, около месяца, на акклиматизацию и стараться, по возможности, с каждым днем пить все меньше и меньше.

Пришло время ужина. Столовая для офицеров и прапорщиков находилась в отдельной палатке, на ужин было картофельное пюре из сухого картофеля, похожего на манную кашу, а по вкусу не похожего на картофель, с красной рыбой, то есть из консервной банки – ставрида в томатном соусе. В палатке было и жарко, и душно – долго не засидишься, самое вкусное и желанное – теплый чай.

Вечером собрались компанией отпраздновать прибытие, я достал привезенную бутылку водки из двух разрешенных (хотя их количество никто и нигде не проверял). Но сам пить не смог. Хотя был вечер и за окном темно, но мне казалось, что температура ниже не стала.

Разговор затянулся за полночь, я рассказывал про Союз, расспрашивал про Афганистан, но все приговаривали «да не спеши, все сам увидишь». Узнав, куда и кому на замену я прибыл, выказывали сочувствие. Около 23 часов вышли из модуля, ночь была темной, небо ночное и звездное, а вдали были видны всполохи огня и, мне казалось, даже слышны взрывы. Друг сказал: «Вот твой полигон шумит, и так каждую ночь, а то и сами приезжают, убитых и раненых привозят».

Все было не очень понятно, а объяснять никто особенно и не хотел, знали – не поймет, пока сам не увидит и не испытает на своей шкуре. Эту истину я осознал позже, обнаружив, как почти невозможно объяснить и рассказать там не побывавшим что-то о жизни в Афгане. Зато «афганцы» всегда понимали друг друга с полуслова, а то и без них. Хотя у каждого был свой Афган, но общее находилось всегда.

На следующий день меня по очереди вызывали и со мной беседовали все начальники, начиная с командира полка, поставили на все виды довольствия. На складе РАВ (ракетно-артиллерийского вооружения) получил и расписался за автомат 5,45-мм АК-74, без штык-ножа, как сказали, бесполезного для офицера, и пистолет ПМ, тоже нужный только для того, чтобы застрелиться. Патроны и гранаты не выдали, сказали, что в подразделении их достаточно, а на первое время возьму у сослуживцев. Так и оказалось. Мой друг с удовольствием достал из-под койки две «эфки» (оборонительные гранаты Ф-1, их зовут еще «лимонки») и четыре магазина, скрепленные изолентой по два, а также самодельный нож-бебут, обоюдоострый, в кожаных ножнах. По примете расплатился я с ним за холодное оружие им же подаренными несколькими мелкими афгани. На вещевое довольствие поставили, но ничего не дали, кроме хлопчатобумажной панамы и солнцезащитных очков. Специальная летняя полевая форма на склады еще не поступила, поэтому офицеры и прапорщики на построения ходили в полевой форме установленного для Союза образца, а на боевые действия и в повседневной жизни – кто что достал. Парадная форма, как и ожидалось, так и осталась в чемодане и со временем вместе с ним куда-то и сгинула.

А к моему другу в этот день прилетел сменщик, его война, к счастью, закончилась. Забегая вперед, скажу, что наша дружба продолжалась, встречались в академии, отпусках, на учениях, работали вместе на «гражданке», уволившись из армии. К огромному сожалению, он умер на операционном столе, во время операции на сердце, умер в пятьдесят шесть лет – сердце не выдержало, наверняка на нем были шрамы и от Афганистана.

Мое знакомство со страной продолжалось. У дивизии была зона, у полка – полоса, у батальона – участок ответственности. В пункте постоянной дислокации (ППД) находился один батальон, управление и штаб полка, отдельные роты. Батальон, расположенный в ППД, назывался оперативным. На него возлагались задачи ежедневного реагирования на обстановку, для этого выделялись силы от взвода до роты. Примерно раз в месяц батальон действовал в полном составе совместно с саперами, связистами и при поддержке артиллерии. Артиллерийский дивизион находился в охранении вокруг расположения полка побатарейно и повзводно. Также в охранении стояли и подразделения зенитчиков, прикрывавшие как полк, так и аэродром.

Два других батальона повзводно, а где и ротами располагались вдоль основных дорог, по которым шло снабжение войск. У нас один батальон прикрывал маршрут на восток, один – на юг. В городе, центре провинции и зоны, стояла рота, которой мне предстояло командовать.

Танковый батальон ротами и взводами усиливал мотострелков. Основной задачей был контроль за обстановкой вокруг поста и участка дороги. Действия охранения должны были быть надежными, активными и эффективными. Через неопределенное время батальоны менялись, это делалось не по графику, а в зависимости от эффективности выполнения задач и от командования батальонов, то есть какие командиры больше подходили для выполнения тех или иных заданий. Конечно, еще это зависело от офицеров, их подготовки, готовности и умения эффективно действовать в той или иной обстановке, ну и офицерского коллектива, сплоченности и взаимопонимания между командирами и подчиненными. Так что смена батальонов всегда была болезненна и непредсказуема по своему конечному результату.

Глава 4
Город. Рота

За мной пришли две боевые машины пехоты (БМП) из города, где стояла рота. Приехал командир роты, которого я сменял, и мы выехали в расположение. Из полка в город вели две дороги: главная и верхняя. Расстояние до города было около 20 километров. По какой дороге ехать, зависело от многих обстоятельств. В основном использовалась главная дорога, некогда асфальтированная, но с большими выбоинами, ямами и колдобинами – все оттого, что по ней довольно часто проходила гусеничная техника, да и ремонта не было с мирного времени. Мне еще в полку рассказывали, что обе дороги довольно опасны: главная – тем, что в ямах между асфальтом ставили мины; верхнюю почти не минировали, но мест для засад «духов» было больше, к тому же она проходила через не контролируемый нами район города, где часто подвергалась обстрелу. По времени дорога заняла где-то около часа, и мы въехали в расположение роты.

Я хочу более подробно рассказать о расположении и условиях жизни подразделений, на которые возлагались задачи охраны и обороны городов. В штабе армии мне пояснили, что в таких условиях и с такими задачами существует не более четырех подразделений во всем Афганистане. Рота была поставлена в город через месяц после ввода войск. Место расположения было определено на юго-западной окраине города, в летней резиденции брата Амина. У самого края обрыва стоял двухэтажный дом примерно 25 на 12 метров, перед домом располагался парк с аллеей, бассейн без воды, две-три небольшие хозяйственные постройки, с юга и севера овраги, за оврагом с юга – кладбище, за оврагом с севера – жилые постройки города, дувалы и завод «Спинзар» («Белое золото») по обработке хлопка. От комендатуры, а рота выполняла и некоторые комендантские функции, до центра города 1–1,2 километра.

Город являлся центром провинции, имел радиально-кольцевое строение. Центром была площадь, так называемый круг, от него шли дороги – на север в Союз, на юг, как я уже говорил, две дороги к аэродрому, полку и далее – на Баглан и Саланг. Сразу за окраиной города от главной отходила дорога на запад на Даври-Рабад и Таш-Курган, Мазари-Шариф. На восток дорога вела на Ханабад, Тулукан и Файзабад. Это направление контролировал наш батальон, а дорога называлась «дорогой смерти» из-за постоянного минирования и засад.

Важными объектами в городе являлись гостиница «Спинзар» и хлопкозавод, построенные еще англичанами в конце девятнадцатого века. В гостинице находились наши партийные и военные советники, советники ХАДа (афганского КГБ), должностные лица партийного комитета НДПА провинции и северо-восточной зоны.

Второй по значимости, а может быть, и первый, это как судить, был завод по приему и переработке хлопка. Хлопок шел в Союз, это было стратегическое сырье, и колонны с хлопком были объектом очень пристального внимания и наблюдения. Формирование и отправление колонн держалось в строгом секрете. Точное время отправления колонн от хлопкового завода, как правило, знали только три человека: директор завода, уполномоченный ЦК НДПА по северо-востоку и командир роты, так как охрана колонн возлагалась распоряжением командира дивизии на него (то есть уже на меня). Остальными объектами были: зернохранилище, тюрьма, электростанция, казармы батальона Царандоя (внутренних войск) и сама комендатура. Позже, с июля, когда прибыла группа «Каскад», вилла, где она дислоцировалась, также вызывала интерес у душманов. Расположение роты было обнесено ограждением из колючей проволоки, на опасных участках были поставлены сигнальные и противопехотные мины. Солдаты жили в палатках в естественном овраге, так что огонь из стрелкового оружия был не опасен. Офицеры и прапорщики обитали в двух комнатах на втором этаже здания. На первом этаже располагалось караульное помещение и дежурная часть, где круглосуточно находились связисты. Дежурный и начальник караула назначались из офицеров.

Контакт с дивизией и полком поддерживался по засекреченной автоматической связи (ЗАС), для этого роте был придан экипаж БТР-50ПУМ. Связь с экипажами БМП роты и приданных мотострелковых и танковых взводов осуществлялась по Р-123. Телефонная связь с афганским руководством и аппаратом наших советников была налажена как с использованием прямых номеров, так и через телефонную станцию. Нашу частоту 300 и позывной «Береза» знали все, кто находился в городе или каким-то образом проезжал через него, так как быстрая помощь могла прийти только от нас.

Описание распорядка жизни подразделения лучше всего начинать не с утра, а с 18 часов. Именно в это время командир роты проводил развод на боевое дежурство. Участвовал весь личный состав роты и приданные подразделения, так как одновременно с назначением караула и экипажей БМП, уходящих на боевое дежурство в город, проходил боевой расчет роты на занятие круговой обороны в оборудованных окопах и траншеях и действия оперативной группы, создаваемой из оставшихся боевых машин. Каждый военнослужащий, находившийся в пункте постоянной дислокации, начиная от командира роты, имел свое место по боевому расчету и сектор для стрельбы. Этому придавалось такое огромное значение, потому что было условием выживания, так как, без преувеличения, за восемь месяцев моего нахождения в городе не было ни одной ночи без обстрела экипажей БМП на постах, комендатуры или более серьезного нападения на расположение роты.

Для выполнения боевых задач в городе роте были приданы: два танковых взвода, мотострелковый взвод на БТР, предназначенный непосредственно для охраны советников, минометный взвод, отделение связистов с прапорщиком во главе для обеспечения связи с дивизией, отделение саперов для разминирования и постановки минных заграждений и водители специальных машин тылового обеспечения (ПАК – кухня, топливозаправщик и ЗИЛ для подвоза боеприпасов). Учитывая, что рота состояла из управления и четырех взводов (четвертый – пулеметный) и имела в своем составе 12 БМП, вся группа насчитывала более 200 человек и около 50 единиц техники.

В 18.30 восемь БМП выходили в город на боевое дежурство и становились на охрану важных объектов – где по одной, где по две машины. В расположении оставалась так называемая оперативная группа, готовая за три минуты выйти на помощь в любую точку города.

После 20 часов в город входили душманы и нападением на объекты отрабатывали свои деньги. Сценариев нападения было несколько десятков, например: нападение и обстрел из стрелкового оружия на один объект или на несколько, блокировка объекта с обстрелом из гранатометов боевой техники, создание тяжелой ситуации, когда был необходим выход оперативной группы, и нападение на нее с минированием дороги и обстрелом из гранатометов и другие. В общем, многие ночи были бессонными, иногда по боевой тревоге рота сидела в траншеях до утра, так было надежнее и безопаснее.

С рассветом душманы уходили, и мы снимали к 6 утра личный состав с боевого дежурства. После завтрака в 8 утра я проводил развод и ставил задачи на день. Какие-то экипажи отсыпались, другие выходили на дежурство в город в район круга, контролируя прохождение колонн с боевым охранением и задерживая одиночные машины без охранения, попавшие в город по разным причинам. Также по приказам командиров полка или дивизии взводы использовались для решения оперативных задач по отдельности или входя в состав какой-нибудь группы.

Одним из сложных моментов командования ротой было как бы двойное подчинение – и командиру полка, и командиру дивизии, при этом командование батальона из этого списка было исключено, прежде всего из-за особенностей выполнения задач. В примерный перечень задач входило следующее:

– охрана и оборона города и его важных объектов;

– оборона пункта расположения роты и приданных подразделений;

– комендантская служба и патрулирование города на боевых и легковых машинах с целью контроля прохождения колонн советских воинских частей, техники, тылового обеспечения и афганских подразделений;

– оказание боевой и огневой поддержки колоннам при нападении на них душманов;

– задержание отдельных или нескольких машин с движением вне колонн или отставших от колонн;

– задержание военнослужащих в городе, так как они были объектом особого внимания и наблюдения врага;

– сопровождение машин с хлопком до границы СССР;

– ведение боевых действий в городе и других районах северо-востока Афганистана;

– сопровождение и охрана командиров дивизии и полка на совместные совещания с аппаратом советников и представителями руководства НДПА;

– сопровождение и охрана воинских колонн различного назначения или обеспечение охраны маршрута заставами, постами и отдельными боевыми машинами;

– реализация разведывательных данных, поступающих от разных источников (военных советников, советников ХАДа, Царандоя, групп «Каскад», «Кобальт», ГРУ ГШ, командования полка и дивизии с записью в журнал боевых действий);

– совместные действия с группами «Каскад», «Кобальт», подразделениями Царандоя и афганской армии, разведротами полка и дивизии;

– обеспечение боевых действий подразделений полка и дивизии, как бронегруппой, так и в пешем порядке;

– участие в десантных тактических операциях;

– участие в перехватах караванов с оружием и боеприпасами;

– участие в выполнении задач особой важности.

В общем, недостатка участия в различных боевых действиях не было, причем круглосуточно.

Командир дивизии, исходя из положения роты, решил создать на основе штатного подразделения полка внештатный сводный отряд особого назначения (СООН). Отряд должен был иметь возможность действовать самостоятельно, в отрыве от основных сил, и решать большой комплекс задач. Отдельные отряды спецназа ГРУ ГШ на территории Афганистана начали массово действовать с 1984 года. Они забрали себе часть специфических задач, которые до них приходилось выполнять разведывательным, десантным, десантно-штурмовым и мотострелковым подразделениям. Идею сводного отряда командир дивизии согласовал с командиром полка, в штате которого находилась рота, и, конечно, не мог получить иного ответа, кроме положительного. Насколько я знаю, он решил выступить инициатором создания таких отрядов, доложив свои соображения командарму. Первоначально он получил ответ типа: «Ваша дивизия, ваша зона ответственности, задачи знаете, выполняйте их эффективно любыми дозволенными способами». Так, в середине июня 1981 года комдив совместно с командиром полка, ставя задачу, сказал: «Армия не против, но все ложится на нас, будем создавать своим решением, своими силами, а по поводу закрепления и выделения вертолетов и оборудования вертолетной площадки в городе с Кабулом договорится начальник штаба».

Но обстановка в Афганистане менялась иногда мгновенно и непредсказуемо. В последних числах июня начальника штаба дивизии с кандидатом на должность командира сводного отряда вызвали в Кабул, причем озвучили мою фамилию. Летели на Ан-26, прибыли в штаб и попали на совещание, проводимое начальником штаба армии. Также от армии присутствовали начальник разведки, начальник оперативного отдела, особист и представитель КГБ, как позже я узнал, руководитель действиями всех отрядов «Каскад» на территории ДРА, полковник, позже ставший генералом. Все скоро прояснилось, в Москве были приняты окончательные сроки и уточнены места расположения групп «Каскад», и идея нашего комдива получила быстрое распространение, но уже как идея армии. Было принято решение о создании сводных отрядов в трех дивизиях и двух отдельных полках – всего пять – для решения задач особого назначения, в том числе организации совместной работы, взаимодействия, реализации разведывательных данных и обеспечения действий отрядов и оперативно-боевых групп (ОБГ) спецназа КГБ СССР «Каскад». В зонах ответственности других соединений и частей эта работа была поручена командованию отдельных мотострелковых и десантно-штурмовых бригад.

Глава 5
Тихоныч

Во времена Советского Союза во всех организациях над любой структурой верховенствовала партия. Так было и в Афганистане. Наш старший партийный советник был советником уполномоченного ЦК НДПА – одного из восьми заместителей или, как бы сейчас назвали, «полномочных представителей» Бабрака Кармаля. Он фактически руководил работой всего советского аппарата советников северо-восточной зоны, а также и представителей КГБ и МВД. Не подчинялась партсоветнику только армия, но авторитет Тихоныча, как называли его офицеры, был настолько велик, что к нему прислушивались все и всегда. Ни один военный совет не проходил без участия, а точнее, без фактического руководства старшего партийного советника, ни одного решения не принималось без согласования с ним. Этот человек наиболее полно и глубоко владел ситуацией в стране, прекрасно разбирался в особенностях афганского государственного и общественного устройства. Именно он был тем человеком, с которым у меня состоялась обстоятельная беседа о моей будущей службе в первый день прибытия в город. Он сразу познакомил меня с представителями местной власти, с нашими советниками и специалистами. Всё и всех расставил по своим местам. До сентября, когда истек срок его командировки, у меня не возникало особых проблем во взаимодействии ни с местными властями, ни с нашим советническим аппаратом. Тихоныч всегда был готов в любое время, когда бы я к нему ни обращался, дать исчерпывающий ответ на вопрос и предложить дельный совет. К нашей роте он относился очень хорошо, воспринимая ее как почти единственную реальную военную силу, и всегда подчеркивал в разговорах и с советниками, и с афганцами, что в каждодневных боевых действиях участвуем в основном только мы. В роту он приезжал практически ежедневно, беседовал с офицерами, солдатами, интересовался всеми вопросами быта и жизни, ну и, конечно, не отказывался помыться в нашей самодельной бане и искупаться в бассейне, воду в который почти неделю наливали пожарными машинами. Бывали и застолья, но очень редко, выпивал он немного и не был человеком, который свои проблемы решает с рюмкой. В общем, через самое короткое время, а на войне все решается и оценивается в разы быстрее, у нас сложились настоящие дружеские отношения. Он был старше меня лет на пятнадцать и относился, как старший брат. Поощрял и содействовал становлению хороших отношений с руководством «Каскада» и «Кобальта», другими военными и партийными советниками, справедливо считая их основой успеха в решении любых проблем и задач, которых всегда хватало.

Я, в определенной мере отвечая за его жизнь, договорился с ним, что любые поездки за пределы города, а при определенных обстоятельствах и в городе, он согласовывает со мной, а я обеспечиваю необходимую охрану. Несколько раз мы вместе участвовали в переговорах с представителями оппозиции. Мне нравилось, как он вел деловые разговоры, без давления на собеседников, без унижения или превосходства, корректно, но твердо отстаивал интересы афганского руководства. Интересно, что оппозиция ему доверяла как никому из переговорщиков и представителей законной афганской власти. Обеспечивая безопасность и охрану этих встреч, отмечал уважение к Тихонычу как охраны моджахедов, так и их хозяев.

Еще одна нелегкая задача, которая лежала на мне, – это поддержание, а иногда и восстановление нормальных отношений между командованием дивизии и аппаратом советников всех направлений. В Советском Союзе армией, как и всем остальным, командовала КПСС. Ее боевой отряд КГБ и его следователи по особо важным делам всегда были ужасом для военного командования. На войне приоритеты менялись, но изменить менталитет следователя, полковника КГБ, а в Афганистане советника ХАДа могли только время, обстановка и чувство опасности. Результаты противостояния силовых структур испытал на собственной шкуре. Кому только не хотелось покомандовать, поруководить, а лучше «приручить» нахального командира-«капитанюгу». Первые недели в городе я чувствовал себя комфортнее на боевых выездах, чем среди некоторых советников-хадовцев. Не знаю отчего, но дерьма среди них было достаточно, вероятно, следовательская деятельность и особое положение в мирных условиях наложили на характер многих такой отпечаток, что даже война не могла быстро их изменить. В трудных ситуациях в отношениях с хадовцами обращался за помощью и советом к Тихонычу. Он меня в обиду не давал. Ну а с сентября, когда он уехал, я уже сам мог обидеть кого хочешь.

Встречи командования, командира дивизии и советников всегда проходили у нас в комендатуре. На втором этаже виллы был большой зал, видимо, и предназначенный в мирное время для встреч за столом. Мебель и само помещение даже сохранили некоторый лоск былых времен. Самое главное, комдив чувствовал себя здесь хозяином, а все присутствующие ощущали себя в безопасности. Я был, пожалуй, рад, что в результате таких встреч отношения комдива и Тихоныча от чисто деловых, служебных переходили в более доверительные и отражали взаимные симпатии. Иногда могло складываться впечатление, что Тихоныч был жестким и властным человеком. Возможно, так оно и было, но при этом он оставался всегда деликатным и интеллигентным в обращении. Время, когда жизнь в городе проходила под руководством Тихоныча, все вспоминали как самое лучшее. Он всегда контролировал ситуацию, успевал разобраться в любой проблеме, все расставить по своим местам, действия всех наших структур при нем были слаженны и согласованны. После его отъезда такого уже не было. Личные дружеские отношения и определенные обязательства, связанные с ними, не всегда служили хорошую службу. Несколько раз мне приходилось рисковать и своей жизнью, и жизнями своих подчиненных, выполняя некоторые не распоряжения, а просьбы Тихоныча. В них никогда не было ничего личного, персонального и самодеятельного. В какой-то мере его обращения ко мне всегда были обоснованны, да и к кому еще обращаться, если не к командиру подразделения, предназначенного, в числе прочих обязанностей, для охраны города, советских специалистов и советников. Однажды пришлось лично обезоруживать офицера КГБ, который оказался несколько не в себе от психологических перегрузок и у него, как говорят, «поехала крыша». Два раза выполнял довольно щекотливое поручение, освобождая ночью из тюрьмы нескольких моджахедов с целью обмена на афганцев, находившихся в плену у оппозиции. Однажды участвовал и в самом процессе такого обмена – это государственно-партийные игры, где я, как в шахматах, был простым «офицером». Помнится еще один случай, но даже сейчас, почти через сорок лет, я не рискну о нем рассказывать, тайна не моя, государственная.

Тихонычу доверяли выполнение важных государственных задач. После отъезда в Москве в восьмидесятые годы он занимал высокие ответственные должности. Приведу пример его отношения к близким людям. На любой войне все живут воспоминаниями о мирной жизни и мечтами о будущем, желанием потом обязательно встретиться, познакомиться с семьями друзей. Но одно дело – поговорить, помечтать, другое – выполнить обещание. Многие, вернувшись домой в мирный размеренный быт, если и не забывали мечты и обещания, то просто не находили время и откладывали на потом. Многие, но не Тихоныч. Спустя год, когда я приехал в отпуск, мама рассказала, что однажды к дому подъехала черная «Волга». Вышел солидный мужчина и спрашивает: «Вы мама такого-то?» Мать испугалась сначала: может, случилось что. А он говорит: «Привет Вам от сына, у него все в порядке. Поедемте с нами в ресторан». А в машине сидели жена командира «Каскада» и жена самого Тихоныча. Вот так познакомились, он свозил их в ресторан, потом тоже звонил, поддерживал связь всегда. Наши хорошие отношения с Тихонычем продолжались и после Афгана, не часто, но встречались. Приглашал меня с супругой в гости к себе. Многое вспоминали при встречах, хотя при женах не могли обо всем говорить.

Когда оканчивал академию, планировалась служба в Германии в Группе советских войск. А я хотел на Дальний Восток, рассказывали, что и боевая подготовка там лучше, и условия интереснее. Решил обратиться за советом и помощью к Тихонычу, раз в академии от моих пожеланий отмахнулись. Он выслушал, понял меня, одобрил, ведь я же не просился на курорт или остаться в Москве. Дня через три он позвонил: «Приходи, если сможешь, ко мне на работу, все расскажу и с интересными людьми познакомлю». Я пришел к назначенному времени, получил пропуск, поднялся на лифте в здание у Дома правительства и вошел в приемную. В приемной сидели одни генералы. Я немного растерялся, но тут вышел Тихоныч, обнял и сказал: «Вот познакомьтесь, мой товарищ по Афганистану, майор, выпускник военной академии, хочет поменять направление в Германию на Дальний Восток, воспользовавшись знакомством и дружбой». Приемная вздрогнула от взрыва смеха. Помощник Тихоныча открыл дверь напротив кабинета, где был небольшой зал с накрытым человек на десять столом. Когда сели за стол, Тихоныч, смеясь, начал в лицах рассказывать, как он пытался выполнить мою просьбу о Дальнем Востоке. Будучи человеком сугубо штатским, он воспринял мою просьбу как трудновыполнимую, но сразу начал действовать и обратился к своему знакомому маршалу – заместителю министра обороны. Тот тоже сначала не понял, долго переспрашивал и уточнял, не понимая сути просьбы, настолько странной она показалась. А когда понял, рассмеялся и сказал: «Вполне представляю толпу офицеров, назначенных на Дальний Восток и вдруг поимевших счастливую возможность послужить в Германии, а вот чтобы наоборот – представить трудно». Потом добавил: «Тихоныч, я даже стесняюсь такую задачу ставить начальнику Главного управления кадров. Не поймут ведь, скажут меж собой: „Совсем свихнулся старый дурак, перепутал, небось, все“». Выпили коньяку. Тихоныч сказал про меня, что именно это офицер участвовал в охране совещания в городе, в Афгане, в 1981 году. Не думаю, что маршал меня помнил, столько встреч, совещаний и переговоров у него было. Его я также встречал на старом стадионе, когда он прилетал в город, а затем охранял во время переговоров с верхушкой оппозиционных партий. Это были первые переговоры такого масштаба. Присутствовали афганские оппозиционеры, имена их были постоянно на слуху, они слыли «непримиримыми». Те переговоры держались в секрете еще лет десять, в первую очередь от США, по просьбе афганских главарей. Не хотели потерять деньги и имидж «борцов за свободу Афганистана». В конечном итоге стараниями Тихоныча просьбу мою удовлетворили. После, прилетая в отпуск с Дальнего Востока, звонил ему, встречались по возможности, либо вдвоем, либо с кем-нибудь из каскадовцев.

События в стране 1991 и 1993 годов наложили отпечаток на многие судьбы, коснулись они и Тихоныча. Ельцина он не поддерживал, с должности его «ушли», отправив на пенсию. Моя жизнь тоже крутилась в разные стороны. Связь с ним оборвалась. Ни телефона, ни адреса Тихоныча у меня не было, не нашел, да честно признаться, не приложил всех возможностей разыскать его. Когда вспоминаю, очень жалею, что наша дружба не продолжается. Время летело. Попытки поиска делал, но не основательные, почему-то и «каскадеры» не смогли найти его. Сейчас, вспоминая Тихоныча, твердо говорю себе: «Надо найти, надо встретиться». Но появился новый синдром – «страха потери». Он заключается в том, что, пока нет точных сведений о ком-то, уверен, что этот человек, твой друг, жив, просто живет где-то обособленно, может, просто хочет покоя. Главное, ты уверен и убеждаешь себя, что он жив, и думаешь о нем так. А начнешь сейчас искать и… не дай Бог, найдешь не то, что искал. Время для поисков упущено. Вот поэтому я хочу вспоминать нашего живого Тихоныча таким, каким он был: честным человеком, принципиальным членом партии, гражданином и патриотом своей страны, незаурядным руководителем, умным советником и хорошим, преданным другом.

Заканчивая главу, решил продолжать, расставляя главы по определенной тематике, но хронологию событий по возможности соблюдая. Итак, первое и самое главное. Люди с обеих сторон. Но сначала о своих, о «шурави».

Глава 6
«Шурави»

Про офицеров и прапорщиков уже было сказано немало. От командира роты и выше – члены КПСС, сознательность, воинская честь, партийный долг, патриотизм и готовность выполнить любую задачу, защищая южные рубежи нашей Родины. Лозунг «Защита южных рубежей нашей Родины» для Афганистана существовал где-то до 1982 года, затем его сменил другой – «Выполнение интернационального долга», который вместе с воззванием «Защитим интересы второго этапа Апрельской революции» просуществовал вплоть до 1989-го, до вывода войск. Название Демократической Республики Афганистан (ДРА) тоже менялось на Республику Афганистан (РА).

Офицеры и прапорщики действующей 40-й армии служили по два года, если к концу срока предлагали очередную должность, то служба могла продлиться до двух с половиной лет. Максимальный срок единовременного пребывания составлял около трех лет. Количество «заходов» не ограничивалось, например, генерал Громов Б.В. был в Афганистане три раза. После 1985 года второй срок даже поощрялся, особенно после окончания военной академии, так как считалось, что побывавший на войне офицер не будет повторять ошибок первого срока службы, более опытен, адаптирован к обстановке и климату, а значит, и пользы принесет больше. Во многом я с этим согласен, но это уже личный выбор каждого, думаю, что здесь на решение оказывали влияние больше личные обстоятельства, чем возможность еще раз помочь афганскому народу увидеть счастливое будущее. Когда же кадровики предлагали второй раз посетить Афган, в душе боролись два чувства. Первое: нежелание опять жить без семьи, адаптироваться к особенностям климата, в основном жаре, и болезням и, в меньшей степени, мысли о возможной гибели. Второе: желание еще раз испытать неповторимое чувство дружбы и близости между людьми в опасной и трудной обстановке, пережить характерные только для боя отношения между начальником и подчиненными, когда все проще, человечнее, без страха наказания и унижения, какое-то особое взаимопонимание.

Еще многое зависело от того, как офицер после первого пребывания в Афганистане определил себя психологически и профессионально. Я имею в виду, что каждый для себя уяснял, кто он – офицер мира или войны, что для него интереснее, легче – жить, воевать, принимать правильные решения в любой обстановке, безболезненно воспринимать погодные, полевые условия быта, переносить разлуку с семьей или все время что-то строить в мирной обстановке, бесконечно красить бордюры, наводить марафет с каждым приездом начальства, участвовать в строевых смотрах. Врать нечего, в мирной жизни спокойнее и надежнее, не без нервов, но все-таки на войне лично я чувствовал себя на своем месте.

Мое мнение: офицерские кадры ВС СССР были подготовлены училищами, академиями и повседневной воинской жизнью хорошо, плюс патриотизм, оптимизм и способность переносить любые тяготы и лишения; уверен, оценка должна быть по офицерам «очень хорошо». Оценку «хорошо» я бы поставил и основной массе прапорщиков, многие из них действительно являлись первыми помощниками офицеров, а когда было необходимо, и заменяли их в строю. Я сам прошел переход от мирной жизни к боевым действиям и видел, как это происходит с другими офицерами. Встать в боевой строй требовалось за минимальное время, и замена боевого офицера сменщиком, как правило, проходила безболезненно. Это говорит о том, что суворовский принцип «Тяжело в учении – легко в бою» и современный «Учить войска тому, что необходимо на войне, в мирное время» в войсках осуществлялись правильно. Другое дело – вопрос боевого опыта, он приходил со временем, от операции к операции, и трудно было ждать от новичка всегда обоснованных решений. На то и существовал офицерский коллектив, заместители, готовые помочь и передать боевой опыт. Все зависело от разумности командира и его психологической устойчивости, готовности выслушать чужое мнение, подавить свои амбиции и принять единственно правильное, как говорят, целесообразное решение, и задачу выполнить в полном объеме, и не допустить гибель подчиненных ему людей, да и технику беречь, что тоже не самое последнее в бою.

Командир – основа любого подразделения. От его человеческих качеств прежде всего, а затем и командирских, зависит жизнь, здоровье, психическое и нравственное благополучие его подчиненных. Я уже забыл, что дало мне какой-то толчок, но на третьем курсе военного училища в часы самоподготовки очень часто посещал читальный зал и читал журналы по психологии и педагогике. Интересовало многое, самое интересное выписывал в отдельную тетрадь: роль лидера, как стать лидером в коллективе, психологическая совместимость коллектива. Уверен до сих пор, что психологии в училищах и академиях уделялось недостаточно времени и внимания. Считаю, что многое из того, о чем я узнал из журналов, применял в жизни, помогло мне с формированием воинских коллективов. Научился составлять небольшие психологические портреты подчиненных, определять неформальных лидеров, ведущих и ведомых. Из ведущих готовил своих младших командиров, не хуже выпускаемых из учебных подразделений, но во многом и лучше.

То, что не все приходившие из учебных подразделений младшие командиры были подготовлены соответствующим образом, в армии общеизвестно. Но их недостатки касались в основном не боевой и политической подготовки, а заключались в психологической непригодности, неспособности быть лидерами в отделении, взводе, потому что они таковыми не являлись ни в школе, ни во дворе, ни в «учебке». Так как «пусто место не бывает», его занимали неформальные лидеры, и если это вовремя не замечал командир-офицер, то в подразделении распоряжались не младшие командиры, а группа, подчиняющая своим интересам солдат. Все это вело к тому, что в армии называется «неуставными взаимоотношениями».

Глава 7
Город. Водитель

Теперь о взаимоотношениях уставных и неуставных, воинских и человеческих, братских и товарищеских. Сейчас, тридцать лет спустя, помню только хорошее, понимаю, что идеализирую, а надо сказать и написать только правду Вспоминаю один очень грустный и трагический случай.

В середине лета 1981 года в подразделение прибыл водитель уазика коменданта. Военный комендант назначался из заместителей командира зенитного полка, но в это время бывший уехал по замене, а новый не прибыл. Я исполнял обязанности и командира подразделения, и военного коменданта города. Для решения различных задач приходилось выезжать и на бронетехнике, и на легковых автомобилях. Из легковых были военный УАЗ и «Тойота», подаренная комендатуре президентом хлопкового завода. Перемещение по городу на гусеничной БМП, из-за работы дизеля и лязга гусениц, давало возможность противнику успеть скрыться или, наоборот, спланировать засаду. Поэтому если официальное патрулирование города велось на штатной бронетанковой технике, то для встреч с местным афганским руководством или нашими советниками я использовал автомобили, чтобы меньше привлекать внимание местного населения. Также легковые автомобили использовались в разведывательных и специальных операциях. Количество легковых машин в разное время было от двух до четырех. Душманы после ночного «посещения» оставляли группы в различных частях города для организации нападения на советские воинские колонны или отдельных военнослужащих. При перемещении на УАЗ нас не часто, но обстреливали, поэтому я инструктировал (учил) водителя, что его главная обязанность – вывести машину из-под обстрела, не растеряться, не хвататься за автомат, а выполнять свою задачу. Ко многому привыкаешь, и если для меня такие обстрелы были ожидаемы и даже привычны, то для молодого солдата это был сильный стресс. Каждый выезд воспринимался им поначалу очень болезненно и с испугом. Несколько раз во время обстрела в городе он терялся, останавливал машину и пытался из нее выскочить. Я видел, что это происходит не из-за его природной трусости, а просто парень терялся и не знал, что делать в опасных ситуациях. Пришлось даже организовать внутри нашего расположения тренировки с ложными обстрелами машины холостыми патронами и учить его не останавливать, не глушить машину, не вилять по дороге, пытаясь скрыться за деревьями, а, увеличив скорость, уезжать из-под обстрела. Через месяц наших совместных поездок он довольно уверенно управлял машиной в сложных ситуациях и даже так разгонялся, что иногда проскакивал мимо нужного мне места встречи. Ездить и беседовать с ним было интересно. На «гражданке» он увлекался музыкой, играл на гитаре, интересовался жизнью и творчеством различных музыкальных групп, в том числе и зарубежных. Я из-за службы почти ничего об этом не знал, и мне было любопытно. Здоровьем и физическим развитием, к сожалению, он похвастаться не мог, физкультурой не увлекался: школа, дом и музыкальные интересы, которые занимали все оставшееся от учебы время. Во дворе, где жил, тоже, по-моему, он своим парнем не был.

Но человек хороший, добрый, отзывчивый. Учил играть на гитаре солдат, в свободное время, вечером, устраивал по моей просьбе и совместно с замполитом роты концерты и лекции. В однообразии боевой жизни солдатам да и офицерам эти концерты нравились, а те, кто в это время находились на боевом дежурстве в городе, просили для них повторить, пусть даже и за счет сна и отдыха. Потом УАЗ сломался, полетел задний мост, наступила для водителя полоса ремонта. Солдаты шутили, что он специально сломал машину, чтобы не ездить под пулями.

Так и чередовались поездки с ремонтами, обстрелы с относительно спокойной жизнью. А однажды вечером, после вечерней поверки, прибежал замполит и доложил, что с водителем стало плохо, потерял сознание, видимо, сердце. Когда я примчался в палатку, там уже находился командир отделения, сержант, делал ему искусственное дыхание. Я принял решение доставить афганских докторов из больницы. Везти в наш госпиталь было долго и очень опасно, я связался с губернатором, и он дал команду выделить врача и фельдшера с кислородными баллонами. Привезли двумя БМП, несколько раз машины обстреливали, так как был поздний вечер и в городе находились душманы. В общем, как ни старались – искусственное дыхание, массаж сердца, кислород, – ничего не помогло, через 50 минут доктора сказали, что бесполезно, он умер. Солдаты пытались надавить на врачей, обвиняли, что не хотят вылечить, но я и сам видел, что все кончено. Доложил наверх, предположил, после краткого расследования, что сердце молодое, неокрепшее, может, и больное, не выдержало череды смен стрессов и покоя. Я не был полностью в этом уверен, что-то меня настораживало, хотя все произошло почти на глазах замполита. Ночью, часа в три, я встал и решил осмотреть тело, которое находилось в караульном помещении. Я думал, что если были какие-то побои, то они должны оставить следы, но тело было чистое, без ссадин и синяков. На следующий день приехал следователь, проводил разбирательство, мы все попрощались с покойным как с солдатом и товарищем, погибшим в бою. Следователь забрал тело, которое потом самолетом отправили в Кабул для медицинского обследования, вскрытия и установления причин смерти. Недели через две мне сообщили, что уголовное дело закрыто: вскрытием установлено, что смерть наступила от внезапной остановки сердца, вызванной хронической сердечной болезнью с детского возраста и пережитых стрессов и нагрузок. Также было сказано, что военно-врачебная призывная комиссия не могла определить болезнь сердца без специального обследования, а жалоб от призывника не было. Казалось, на этом все и закончилось.

Прошел почти год, наступила весна 1982-го, а с ней и увольнение солдат, отслуживших два года. Ко мне, уже начальнику штаба батальона, обратился сержант, командир отделения, оказывавший первую помощь и делавший массаж сердца и искусственное дыхание, и сказал, что это он убил водителя, по неосторожности, ударив его кулаком в грудь. Этот сержант был одним из лучших младших командиров и бойцов, воспитывался в детдоме, женился перед армией на однокласснице, у него родился сын, когда он уже служил. На операциях отличался особым мужеством и храбростью, был представлен к медали и ордену. До отъезда в Союз оставалось два дня. Сознаюсь, совершил должностное преступление, стал его отговаривать писать официальный рапорт. Я думал, что война уже отняла жизнь у одного молодого парня, а сейчас ломает судьбу второго. Мои уговоры ни к чему не привели, я даже позвал капитана-следователя, с которым дружил, и ему все рассказал. Поразмыслив, он тоже принял мою сторону. Но сержанта ни в чем убедить не удалось. Он резонно говорил, что совесть замучила, друзья-солдаты не так стали к нему относиться, он уже и смерти в бою искал, но даже ранен не был, все это видели, кто знал, но простить не смогли.

Делу дали ход, сержант был осужден и еще около года провел в тюрьме. Когда его выпустили, он написал мне письмо, что встретился с женой, сыном, устроился на работу и думает навестить родителей погибшего от его руки солдата. Вот такая грустная история о неуставных взаимоотношениях и неутраченной совести.

Глава 8
Ординарцы. Национальности

Как офицеров, так и солдат можно подразделить на тех, кто приспособлен к боевой обстановке, и таких подавляющее большинство, и тех, кто себя в бою не видит и этого даже не всегда стесняется, и это правильно. Как и в жизни, каждый должен заниматься тем, к чему у него лежит душа, к чему более приспособлен, подготовлен, что лучше получается. Сами знаем, что может натворить человек, занимающийся не своим делом.

Наблюдая в различной обстановке людей, обнаружил, что окружающие довольно снисходительно относились к тем, кто честно признался, что «это» он не сможет. Все-таки рядом с собой в бою хочется видеть уверенного, смелого товарища и воина. Ну и тот, кто не уверен в себе, лучше пусть занимается тем, что умеет хорошо, например, готовит пищу или ремонтирует обмундирование и так далее.

В каждом подразделении, от роты и выше, а также у командира отдельно стоявшего в охранении и на блокпостах взвода были так называемые ординарцы. В старой русской армии их называли денщиками. Они были не предусмотрены никаким штатным расписанием, но должностные лица обо всем знали и, к счастью, – хватало ума – не пресекали этого.

Каждый командир (настоящий) определял для себя через минимальное время командования, кто и на каком месте будет хорош в бою, какие особые задачи будет выполнять тот или иной подчиненный, а кого в бой брать нецелесообразно или только в крайнем случае. Последние и назначались ординарцами, поваров (квалифицированных поваров на все заставы, естественно, не хватало) выбирали сами – кто лучше готовит и любит это делать и т. д. Уверен, что это делалось правильно, сколько жизней было спасено командирами, которые умело вычисляли не приспособленных к бою людей. И вообще, существовало немало небоевых должностей, на которые необходим был особый отбор. Например, работа в морге. К сожалению, приходилось посещать это заведение не раз, в основном для опознания погибших военнослужащих, или для уточнения причины гибели (например, из какого оружия было нанесено смертельное ранение), или для прощания с друзьями. На работу в морг назначить по приказу невозможно, там смогут трудиться люди особого склада характера, наклонностей, умеющие работать в такой обстановке. Так что на войне любой хороший специалист в своей сфере всегда вызывает уважение окружающих его людей.

Теперь о национальности. В Афганистане служили военнослужащие всех национальностей, которые проживали на территории СССР. Отметить и выделить какую-то особо не могу. Рота, которой я командовал, на 70 % была призвана из Казани и Татарстана, бойцы просто замечательные, и не показной лихостью, а мужской мужественностью. Кстати, в призыве из Татарстана были и татары, и русские. Механик-водитель БМП, татарин, во время ночного боя в городе, когда оперативная группа в составе взвода пробивалась к блокированным душманами царандоевцам, получил тяжелое ранение в ноги. Это был выстрел из гранатомета. Ноги ему ампутировали чуть ниже колен. Месяца через три я получил от него письмо из Казани примерно следующего содержания: «Я очень рад и счастлив, что родился и вырос в СССР, несмотря на то что у меня нет ног, я смог поступить в КГУ на исторический факультет, спасибо Вам, что вытащили меня из БМП и вовремя доставили в медсанбат, и спасибо стране за то, что не бросила и дала возможность инвалиду учиться и получить высшее образование». Ни строчки упрека за то, что воевал и стал инвалидом; да страна должна перед ним на коленях стоять, выпрашивая прощение и объясняя, зачем, почему и во имя чего он оказался в чужой стране, а ему, инвалиду, и другим «афганцам» в начале девяностых говорили «мы вас туда не посылали» и презрительно называли убийцами и «цинковыми мальчиками».

Командир 1-го взвода был киргиз, старший лейтенант, лучший командир взвода в батальоне, одним из первых в полку был награжден орденом. Командир 2-го взвода, узбек, выпускник алма-атинского военного училища 1980 года, храбрый, иногда, как говорят, «любящий помахать шашкой», но честный и мужественный офицер. После Афгана, во время событий в Фергане, работая в военкомате, добровольно пошел в заложники, чтобы за это освободили женщин, мужчин и детей. Его друг, однокашник по училищу, командир взвода, таджик, стал Героем Советского Союза. Третий выпускник этого же училища, украинец, в полку имел славу одного из самых боевых, храбрых и удачливых командиров. Было им в это время по 22 года. Мой командир 3-го взвода, старший лейтенант, русский, выпускник московского военного училища, добился отправки в Афган, писал рапорты, не хотел прятаться за спину отца-полковника. Очень чистый, честный и храбрый человек, погиб в октябре 1982 года под Айваджем, прикрывая отход своих товарищей. Заместитель начальника штаба батальона, капитан, якут, полгода выполнял задачу по сопровождению колонн, находясь старшим в автомобиле с зенитной установкой ЗПУ-23-2 в кузове, так как не хватало БМП и БТР для выполнения всех задач. В полку их звали «смертниками», настолько была опасной эта задача, а защита – бронежилет и дверь автомобиля. Замполит роты, старший лейтенант, русский, во время боя под Ханабадом вытаскивал из танка раненых солдат, танк горел, мог сдетонировать в любую секунду, получил тяжелое ранение, но спас весь экипаж. Примеров множество, когда храбрость и мужество показывали и ингуши, и евреи, и туркмены, и башкиры, и многие, многие другие. Меня прикрыл от пули, а сам погиб чеченец.

Конечно, сейчас, спустя тридцать лет, воспоминания не так остры, как правило, плохое забывается, остается только хорошее, в каком-то смысле начинаешь идеализировать дорогое тебе прошлое. Собрался писать только то, что хорошо помню, и так, как я это лично воспринимал: помню много героических поступков, мужского отношения к профессии, помню и глупости, и трусость, и временную слабость, помню пьяных дураков и многое другое…

Глава 9
Награды

Яне знал офицеров, которые ехали в Афган только за наградами. Возможность получить должность, попутно выполняя свой интернациональный долг, – да, рассматривалась, но за орденами и медалями – слишком сомнительная лотерея. Мысли, конечно, имеются, что было бы не лишнее, ведь награждение различными знаками отличия за успехи в боевой и политической подготовке является неотъемлемой частью воинской службы. Поэтому почему бы и не помечтать, что вернешься из Афгана и вся грудь в орденах и медалях: почет и уважение и посрамление тех командиров, кто в тебя не верил, не доверял и не назначал на вышестоящие должности. Сразу вспоминается А. Твардовский, его «Василий Теркин» и рассуждения о наградах. Эти мечты и мысли, как правило, у многих проходили в первые дни войны, когда понимаешь, что думать о том, как совершить подвиг и получить орден, глупо и небезопасно. Больше думаешь о том, как выжить, возвратиться домой живым и не инвалидом, как не осрамиться перед подчиненными, товарищами и командирами, как все сделать с честью и на совесть.

В разные годы пребывания ограниченного контингента войск в Афганистане отношение партийного и военного руководства страны к награждению орденами и медалями было разным. В начале афганской кампании, года до 1982-го, награды прижимали, наградные возвращали, особенно на солдат срочной службы, правда, посмертные награды, как правило, проходили. Я слышал, этому были разные причины.

Например, в Москве считали, что награждение, особенно орденами, не соответствовало в общем-то мирной обстановке, а описанные в наградных подвиги преувеличены. Также знаю, что существовало мнение участников ВОВ, будто бы награждение боевыми орденами (которые вполне обоснованно вручались за защиту Отечества в войне против фашистских захватчиков) за выполнение интернационального долга понижает статус ордена, да и сравнивать Великую Отечественную войну с мелкими военными конфликтами нельзя.

Также имели место зависть и прижимистость кадровиков и начальников, которые по каким-то причинам в Афганистан не стремились, а значит, и награды им не светили. Рассуждали примерно следующим образом: как так, приезжает после Афгана в часть лейтенант, с орденом и медалями, его и на выдвижение надо в первую очередь, да и орденская планка больше, чем у комбата майора, а как и какие подвиги он совершал, неизвестно. К тому же его приезд и необходимость выдвижения на вышестоящую должность совсем не согласуются с планом, своих «выдвиженцев» хватает. Приведу такой пример. Прослужившего в Афганистане два года командира взвода включили в план замены по этой должности, а незадолго до замены поставили официально, приказом, на роту, да еще за подвиг представили к Герою Советского Союза. Приехал офицер в часть в Союзе, его опять ставят на взвод. Он показывает документы, а ему говорят: «Знать ничего не знаем, должностей нет. А за то, что много хочешь и говоришь, будешь ремонтировать и красить стены гауптвахты в должности Ваньки-взводного, здесь тебе не в вашем Афганистане, управу быстро найдем…» Нашему будущему Герою было двадцать четыре года, два года как военное училище закончил, кроме войны, ничего и не видел, а тут грозные отчимы-командиры. Спорить не стал, себе дороже, сказал «есть» и пошел красить стены. Через неделю в полк приезжает генерал из Москвы, его сопровождают окружные начальники всех мастей, «шишка»-то большая. Спрашивает, где командир роты старший лейтенант А. Ему отвечают, что провинился, много говорит, за это красит гауптвахту и вообще он – командир взвода. Что говорил генерал, я написать не смогу, но по-русски примерно так: «Вы что тут все, дураки, мне его в Москву забирать, завтра ему в Кремле Героя лично генсек вручает. Одеть с иголочки, и чтобы сегодня был приказ на начальника штаба батальона, раз у вас для него должности ротного нет». Вот такая смешная история со счастливым концом, правда, надо понимать, что чуть ли не единственная во всей армии, для многих она заканчивалась на первой половине.

Начальник курса в военной академии, полковник, участник войны, на которой был пулеметчиком, тоже считал, что его орден Красной Звезды отличается от ордена, полученного в Афганистане. А это был образованный воспитатель офицеров. Сыграла роль и пропаганда, которая велась через средства массовой информации, рассказывающие, как наши воины помогают выращивать рис, пасут скот и строят школы и дома культуры.

По мере втягивания войск в войну, увеличения потерь, разрастания слухов о приходивших гробах и похоронах в разных частях Союза, с началом перестройки и гласности наверху дали добро на награды. Знаю, в 1987–1989 годах, под вывод войск, награждения были самые реальные, соответствующие военной обстановке. Немалую роль в этом сыграл командующий 40-й армией, третий раз воевавший в Афганистане и знающий цену подвигам и наградам.

К своим наградам все относились очень ревностно, находили различные места, чтобы их сохранить, не потерять или чтобы не украли – всякое могло быть. Своим лучшим друзьям говорили, где находятся награды, на случай ранения или гибели, и куда их пересылать. Награждение тоже проходило по-разному, в зависимости от обстановки, отношения к этому командования, места службы и других обстоятельств. Вручали и торжественно перед строем, и в кабинете начальника отделения кадров или так: сунут картонную коробку с орденом и орденскую книжку – и будь здоров. Сейчас обидно, а тогда не всегда было до торжеств, да и внимания на это меньше обращали, главное было, что награда пришла, в своем коллективе обмоем. Отмечали и обмывали так же, как на войне: орден, медаль или звездочку за звание в кружку с водкой, выпиваешь и представляешься старшему командиру. Да, отношение к наградам было трепетное, доставались они дорогой ценой почти всем, а кому по-другому, так это пусть будет на их совести и чести.

Хочу рассказать один эпизод, характеризующий отношение солдат и офицеров к наградам. После окончания военной академии я служил на Дальнем Востоке, в Приморском крае, командовал отдельным батальоном в деревне Корфовка. Часть стояла совершенно отдельно, в тайге, в 300 метрах от китайской границы. Боевое дежурство, за проволокой, ежедневно несли более 150 военнослужащих. Первые части из Афганистана стали выходить летом 1988 года, и к нам в соединение пришло дослуживать около 100 солдат срочной службы. Почему их, в качестве исключения, не могли уволить досрочно, на три-четыре месяца раньше, я не знаю, но думаю, что такой ответственности никто на себя брать не хотел, да и прецедент создавать не решались, а могли бы.

Сто солдат распределили равномерно по отдельным батальонам. Надо сказать, что комбатом-«афганцем» в соединении я был единственным, да и офицеров, прошедших Афган, было еще мало, по два-три на батальон. Так как наш батальон единственный стоял отдельно от штаба и укомплектован был полностью, «афганцев» мне не дали, а распределили для контроля в батальонах поближе к штабу и управлению. Дня через три-четыре меня вызвали командир соединения и начальник политотдела. Когда я прибыл в штаб, мне объяснили, что солдаты-«афганцы» ведут себя вызывающе, выдвигают различные требования, на контакт с офицерами не идут и даже избили несколько солдат, служивших в батальонах с момента призыва. Меня попросили поговорить с ними, узнать их просьбы или требования и, если возможно, часть забрать к себе в батальон.

Выйдя из штаба и направляясь к месту встречи, я испытывал различные чувства. Волнение, потому что предстояла встреча с теми, кто совсем недавно вышел из района боевых действий, оттуда, где я душой еще находился, несмотря на прошедшие пять лет. И тогда, и сейчас ко всем прошедшим Афганистан я испытываю самые дружеские, близкие чувства боевого братства, как говорят, «мы с тобой одной крови – ты и я». Также я понимал, что надо обязательно справедливо разобраться, помочь, а если потребуется, и «пресечь анархию на корню», ну и конечно, мысли, что если забирать, то всех, и тогда как и где у себя в расположении я их размещу.

Издали я заметил солдат, что-то бурно обсуждавших, потом, увидев меня, они начали строиться в две шеренги: построение получалось плохо, суетились. Не только одинаковая форма, одинаково коричневый, въевшийся в кожу загар лица, шеи и рук, но и одно на всех лицо солдата, прошедшего войну, без национальности, и глаза затравленных волчат, встретивших обиду и несправедливость, но готовых драться за жизнь. Какой-то сержант крикнул «смирно», они вытянулись, пытаясь принять строевую стойку, но смотрели не мне в лицо, а на китель, где были орденские планки и нашивки за ранения. Всё оценив, все вместе и почти одновременно, забыв устав и солидность бывалых бойцов, они, как волчата к матери-волчице, бросились ко мне. Я понял все сразу, как понимают друг друга родные люди; глядя в их глаза, я видел все ими пережитое после выхода из Афгана. Видел сопровождающих их в путешествии по Союзу, через всю страну, офицеров (конечно, не «афганцев» – наверху не всегда придают значение таким «мелочам»), молчаливое непонимание друг друга, да и нежелание понять. Обязательное сравнение со своими командирами, оставшимися там и продолжавшими воевать. Дальше я видел постоянное ожидание чуда, а вдруг все-таки уволят раньше, зачтут боевые действия, а вместо этого – построения, прохождения строем и с песней и обидное в спину «вояки», за неумение держать равнение в стою. В ответ неумные командиры получали снисходительные или насмешливопрезрительные взгляды, как будто говорившие: «Здесь-то ты орел, а вот каким будешь в первом бою, интересно было бы посмотреть». Хочу сказать, что «афганцы», как правило, не кичатся своими подвигами, наградами и участием в боевых действиях. Это бывает только ответной реакцией на несправедливость, беззаконие, грубость, крики, мат. Тогда уходят тупо в себя, и не пробьешь, или отвечают грубо, или бьют.

В общем, я все понял, столько веры было в их глазах, что их мытарства и непонятки закончились и я их не брошу, не оставлю наедине с бедой и заберу всех. Я так и сказал начальникам, и, по-моему, с облегчением вздохнули все.

Как я освобождал помещения, кабинеты, устанавливал двухъярусные койки, из клуба устраивал казарму – все это мелочи. Разобравшись, понял, что требований, их же просьб, было три. Их не оскорблять и на них не кричать – первая, вторая – обеспечить сохранность боевых наград, третья – возможность служить в одном подразделении. У меня с этим проблем не было. Первое не обсуждалось, здесь будет как там, как мы это все знали. Ордена и медали переписали по номерам, именам и фамилиям владельцев, собрали в один железный ящик, опечатали. Он хранился в моем личном сейфе, в кабинете. Сначала раз в неделю, как правило в субботу, после ПХД¹, три выбранных солдата-«афганца» вместе со мной вскрывали опечатанный ящик и проверяли наличность по списку Потом, когда все, слава богу, успокоились за сохранность орденов и медалей, это делалось реже и даже только по моему предложению. Чтобы всем спать спокойно.

Изменения я почувствовал дня через два. Не могу сказать, что в батальоне были проблемы, но иногда возникала необходимость урегулирования различных конфликтов. То азербайджанцы вспомнят, что их много, то грузины – что они наследники «витязя в тигровой шкуре», то дагестанцы посчитают, что они накачаннее и спортивнее других. На боевом дежурстве все было понятно, за «проволоку» назначались и допускались только русские, украинцы, белорусы, татары, и все проверялись офицерами особого отдела. В общем, все с дисциплиной среди срочной службы изменилось без драк, угроз и насилия.

Солдаты-«афганцы» этих же и многих других национальностей были все одной национальности – братаны. Спокойствие и уверенность прибывших мигом повлияли на всех остальных. В общем, оставшиеся три-четыре месяца до увольнения я жил так спокойно, как никогда прежде. Своих «афганцев» я пытался не выделять среди других солдат, да им это было и не нужно. Они с честью выжили, шла обычная мирная служба, время летело неумолимо, и дембель придет все равно. Я видел, что они обрели уверенность и спокойствие, были мне благодарны, меня ценили и мной дорожили. Я знал, что внутри своего коллектива у них была договоренность, даже клятва, как жить и поступать в различных ситуациях. Не выполнить приказание, подвести меня – было одним из самых страшных проступков. Я такого не припомню. Пришло время, наступил дембель, вскрыли ящик с наградами, раздали, надели, встали в строй. Кто чем награжден, за что, до этого времени знал только я. И когда напротив строя батальона, женщин и детей гарнизона встали увольняемые «афганцы», это был момент истины. Все с медалями «От благодарного афганского народа», у кого «За боевые заслуги», у кого «За отвагу», а пятеро имели по два ордена. Все «афганцы» знают – получить орден солдату, и не посмертно, очень трудно, почти невозможно, ну а два… Слов нет. Подробности прощания вспоминать не буду. И грустно, и радостно. Сейчас еще к этим чувствам присоединилась боль: до развала Союза оставалось три года, об этом тогда еще никто не знал. Как сложилась их судьба? Уверен, что они не сломались, хотя наверняка было трудно в отделившихся, потом развалившихся республиках. Главное, в воспоминаниях осталось чувство соприкосновения с чем-то чистым, хорошим и светлым.

Глава 10
Нравы и обычаи

Уверен, многие со мной согласятся, что прежде чем войти с военной помощью в чужую, пусть и соседнюю страну, надо знать и соблюдать обычаи и нравы местного населения. Особенно нельзя не учитывать, что своеобразный уклад жизни афганского народа веками регулируется мусульманской религией, законами и нормами шариата, а также, особенно в семейном быту, обычным правом, по-афгански «адат». Я, как и многие другие офицеры, знания о стране, народе, обычаях получал, к сожалению, уже в процессе оказания интернациональной помощи, во время ведения военных действий. Небольшие брошюрки на эти темы, врученные политуправлением Туркестанского военного округа, я прочитал, уже вернувшись в Союз. В войска они были направлены или непозволительно поздно, или шли долго и не являлись обязательными для изучения военнослужащими нашего ограниченного контингента. Хотел бы высказать свое мнение о вводе войск в Афганистан. Мнение младшего офицера, не имеющего достаточной информации, не знающего полной военной и политической обстановки, а потому достаточно субъективное. Сорок лет назад, в 1979 году, я был уверен, что это необходимо, иначе туда войдут американцы, Советский Союз будет уязвим для их «Першингов», а на территории страны, имеющей с нами тысячекилометровую границу, будет находиться армия недружественного государства. Далее, как будущий полководец, я считал, что для военной техники и оружия нужен полигон для испытаний, а для офицерского корпуса – страна для военной стажировки в условиях, приближенных к боевым.

Сейчас, сорок лет спустя, когда можно видеть, что и как получилось, анализировать успехи и ошибки, сопоставлять действия в Афганистане двух армий политически противоборствующих государств, потоки наркотиков в нашу и через нашу страну, подъем сил терроризма в мире, появился и собственный взгляд, как можно было бы поступать политическому и военному руководству страны, чтобы достичь тогда максимальных успехов и извлечь наибольшую выгоду. Думаю, что контроля над руководством большей частью дружественной страны можно было достичь введением военного советнического аппарата во все структуры афганской армии и созданием условий для необходимых военных реорганизаций. Во все структуры органов безопасности, полиции, прокуратуры направлять советников-специалистов, что, кстати, и было сделано. Также должны были взять под контроль органы местного самоуправления: губернаторов, мэров, министерства и комитеты. Контроль и управление, как и было, осуществлять партийными советниками с помощниками по идеологии, работе с молодежью и т. д. Необходимо иметь боевые подразделения для охраны посольства, штабов, комитетов, аэродромов и других важных государственных объектов, а также для ведения разведывательных и антитеррористических действий. Состав подразделений должен быть только профессиональным, никаких молодых солдат срочной службы. Подразделения из бойцов-профессионалов можно было создавать еще тогда, в начале восьмидесятых. Ну и самое главное. Мы втянулись в боевые действия с оппозицией, а потом и в войну со всем народом Афганистана, которому стали ненавистны как завоеватели. Военные операции против бандформирований всегда серьезно задевали мирных жителей, их дома, семьи, благополучие, здоровье и жизнь. Вот и получается, что, оказывая политическую и военную поддержку руководству ДРА, в конечном итоге мы стали прямо или косвенно воевать со всем народом. Мы привыкли называть всех людей, живущих на земле Афганистана, афганцами, но такой национальности нет, как у нас россиян. Есть таджики, узбеки, туркмены, пуштуны. Существует неписаный кодекс чести, передаваемый из поколения в поколение, называемый «пуштунвалай». Он предписывает самоотверженно защищать родину, высоко держать национальное достоинство, почитать старших и отвечать за нанесенную обиду и оскорбление. В нем отражены нормы и правила поведения, семейно-бытовые отношения, кровная месть, компенсация за убийство, ранение или увечье, обряды, связанные с рождением, жизнью и смертью, высоко ценятся такие качества, как мужество, отвага, доблесть. Показать свою храбрость мечтают многие. Обычай требует, чтобы воин на поле боя смело смотрел в глаза опасности и не поворачивался к врагам спиной. Победа или смерть в бою считаются одинаково почетными. Бегство с поля боя, наоборот, величайшее преступление, позор, в том числе для родственников труса. Убитого в спину во время бегства не уносят с поля боя и не хоронят. Так гласит кодекс чести, примерно так было написано в прочитанной мной позже брошюре, красиво, достойно, но и очень обобщенно. В жизни было и так, и не так. Потому что в народе есть не только солдаты, но и земледельцы, скотоводы, врачи, учителя. И пока идет война локально-гражданская, все занимаются тем, что лучше умеют делать, но когда война переходит в народно-освободительную, с общим иноземным врагом, солдатами становятся большинство.

Ни в коем случае не ставлю под сомнение храбрость и мужество афганцев. Солдаты этого народа и тогда и сейчас, когда есть с кем сравнивать, имею в виду американцев, высоко ценили наших воинов, только их считая настоящими солдатами и ставя наравне с собой, а порой и выше. Это справедливо. Потому что воевали, не унижая, признавая достоинства врага, за смерть мстили смертью, за обиду обижали, за пытки не брали пленных, но и за одним столом не гнушались сидеть, не барствовали, не смотрели свысока своего социалистического строя на кажущееся средневековье и в бою и в миру видели воинов. Кстати, к тяготам и лишениям относились одинаково терпимо. Если сравнивать наши военные кодексы, то в принципе они не сильно отличаются. Хочу высказать свое мнение о непобедимости афганцев. Этот миф создали британцы, которые действительно в трех войнах в девятнадцатом и начале двадцатого века не смогли победить в Афганистане. Свободолюбие и независимость, пожалуй, наиболее характерные черты характера афганцев. Они гордятся своей победой над англичанами в первой англо-афганской войне в начале сороковых девятнадцатого века, когда был полностью разбит 16-тысячный отряд и только одному офицеру удалось выжить и сообщить в Джелалабад о гибели отряда. Причиной поражения англичан считаю их неумение воевать с варварами (это не в Европе с французами или испанцами). Тяготы и лишения переносили с трудом и не видели достойных солдат в противнике, считая себя во всем выше. Ну а Александр Македонский прошел по Афганистану, как валиком, в Среднюю Азию, завоевал, да еще и отдельные части из пуштунов создал, которые были одними из лучших. Нашел подход, не покорял, а принимал, как позже делали римляне. Не завоевывали, а принимали в свою империю. В 1880 году у местечка Мейванд была разгромлена английская бригада, и, наконец, в третью англо-афганскую войну в 1919 году 60 тысяч афганцев упорно сопротивлялись 350-тысячной английской армии. Этому способствовал своеобразный обычай объединяться всем враждующим племенам, когда ставится под угрозу независимость страны. Этот обычай не раз обеспечивал победу над иностранными завоевателями. Ну разве это не из истории и нашей страны?

Афганцы исключительно привязаны к своей земле и дому у них сильно развито чувство самолюбия и гордости, преклонения перед установившимися обычаями и многовековыми традициями. Они считают себя самыми гостеприимными людьми на земле. Гостеприимство рассматривается как дело чести и репутации, каким бы бедным ни был хозяин дома. Нет большего унижения, чем обвинение в негостеприимности. Вместе с тем, если гость обещал, но не пришел, независимо от причин, он обязан принести извинения хозяину дома и заплатить денежную компенсацию за моральный и материальный ущерб или дать некий подарок – бакшиш. Платить деньги за все у афганцев считается нормой. Всему есть своя цена, от жизни до смерти. Обычай гостеприимства имеет и другую сторону. Он требует на добро отвечать добром. Афганцы считают поведение человека низким и презренным, когда тот не платит взаимностью за оказанную ему услугу, помощь, угощение. Так, на приглашение в гости обязательно должно быть отвечено тем же. Очень большое внимание обращают на хорошие манеры, приветствия при встречах, правила поведения. Где бы вы ни были, вас везде встречают доброжелательными словами: «Чтурасти? Джурасти! Бахарасти!» (Как здоровье? Добро пожаловать! Да не знайте усталости!), одновременно жмут руки и троекратно целуют или прикасаются к щекам. Это является обязательным при встрече друзей и родственников. Обращаясь друг к другу, употребляют слово «саиб» (господин) или «джан азиз» (дорогой брат, товарищ), а к чужим – «махтарам» (уважаемый). После продолжительного знакомства или тех, кого уже считают другом, называют, например, Абдул азиз, Саша азиз, Боря азиз. При этом считается, что такое обращение не носит оттенок невежливости или фамильярности. Когда благодарят, то принято говорить «ташаккор» (спасибо). Часто в разговоре употребляют выражение «иншалла» (дай Бог, как Богу угодно), а сделав ошибку, они не обвиняют себя, а относят на счет сложившихся обстоятельств. Слова «шурави» и «ташаккор» были первыми, какие я узнал в Афганистане. Безмерно благодарен нашему старшему партийному советнику. Я познакомился с ним в первый же день прибытия в город, представившись как командир и военный комендант. Зная, что мне предстоит не только боевая деятельность, но и встречи с местным руководством, общение с разными слоями населения, он выделил мне в помощь своего переводчика, который в течение недели рассказывал об обычаях, правилах поведения, разговора. Кое-что я записывал в тетрадь, а некоторые заметки использую и сейчас, описывая события тех дней. Первое время, не меньше месяца, получая приглашение на встречу с каким-нибудь должностным лицом, сначала консультировался у переводчика. Знание традиций и условий жизни спасло меня от многих казусов и неприятностей.

Глава 11
Женщины. Дети

Зту главу хочу посвятить описанию правил и норм поведения в отношении афганских женщин и их положения в обществе.

В соответствии с шариатом мужчине в Афганистане разрешается иметь не более четырех жен. Раньше мусульманские законы давали право иметь тридцать и более жен. Все жены имеют одинаковые права, обязаны заботиться о муже и выполнять все его желания и требования. Отсюда вытекает обычай, обязывающий жен идти только сзади мужа и его старшего брата и никогда не есть с ним или его друзьями за одним столом. Афганцы ревниво относятся к чести женщины, которую, по их представлениям, необходимо защищать даже ценой собственной жизни. Они не любят, чтобы кто-либо восхищался красотой и другими качествами их жен и дочерей. Мужчина в разговоре обычно не упоминает о своей жене, поэтому лучше не справляться о ее здоровье, а если необходимо, то спросить: «Как здоровье матери ваших детей?» Неписаные законы требуют, чтобы браки заключались только между афганцами. Считается недопустимым позором выдавать замуж своих сестер и дочерей за иностранцев и представителей других народов. Национальный этикет требует не обсуждать вопросы любви ни с кем, даже с друзьями и родственниками, и по возможности скрывать чувства к понравившейся женщине. Не принято подавать ей руку, неприлично обращаться к ней с вопросом или заводить разговор. То, что у нас считается вниманием и заботой, у них воспринимается как оскорбление, например, если незнакомец предложит женщине помощь при выходе из транспорта. В Афганистане женщины входят и выходят только через переднюю дверь городского транспорта, а мужчины входят через заднюю, а выходят через заднюю и переднюю двери, причем вперед женщин. По афганским нормам женщина должна быть скромной, застенчивой, робкой и благопристойно себя вести, не может смеяться или говорить громко. Многие мусульманки носят чадру. Всякая попытка заглянуть в лицо женщине, приподнять чадру считается большим оскорблением.

Афганцы ценят почтение к детям, женщинам, старикам. Воспитание и уход за детьми – дело матери. Рождение мальчика является радостным событием и отмечается очень весело, чего нельзя сказать о рождении девочки. Ребенок в семье является объектом большой и нежной любви. Главная задача матери – уберечь свое чадо от «злого духа». Наблюдая за детьми, я удивлялся, как они бедно и плохо одеты, к тому же и грязны, но оказалось, что даже в обеспеченных семьях ребятишек в раннем возрасте содержат грязными и неряшливо одетыми, так как в таком виде они якобы меньше подвержены воздействию темных сил. В отличие от наших традиций, всякое восхищение ребенком по поводу хорошего здоровья и красоты считается исключительно опасным для него и потому нежелательным. Несмотря на все эти обереги, смертность детей в раннем возрасте очень высокая. Плохая вода, еда, антисанитария, пыль, песок, грязь вызывают у детей желтуху (гепатит), брюшной тиф и другие инфекционные заболевания с самого рождения. Слабые обычно умирают, а сильные приобретают иммунитет как прививку на всю жизнь. Вспоминаю, что когда приходилось участвовать вместе с ХАДом и Царандоем в осмотрах домов местных жителей в поисках оружия и взрывчатки, то чаще находили при раскопках во дворах трупы младенцев. Детей младше пяти лет у них не принято хоронить на кладбище.

Заканчивая о женщинах, скажу, что мне приходилось с ними встречаться намного реже, чем с мужчинами. И слава Аллаху! Одна встреча чуть не закончилась трагически, но об этом отдельный разговор.

Москва и Кабул сравнимы по отношению к жизни на окраинах. Жизнь в столицах отлична от жизни на периферии. В Афганистане снятие чадры женщинам было разрешено по инициативе правительственных кругов в 1959 году. Прошло более двадцати лет, но почти ничего не изменилось, ну может быть, только в Кабуле. Хотя после так называемой Апрельской революции 1978 года была создана демократическая организация женщин Афганистана. Им было разрешено работать в государственных учреждениях, на предприятиях, в сфере обслуживания, принимать участие в международных форумах и конгрессах. В городе я встречал не более четырех-пяти женщин без чадры. Они работали в Демократической организации молодежи Афганистана. Но чаще была другая картина. В районе круга – в центре города, где располагались основные дуканы с товарами, появлялись в сопровождении довольно взрослых мужей (до тридцати пяти – сорока лет мужчины, как правило, зарабатывали средства, чтобы иметь жен, а это немалые деньги) по одной-две или даже три очень молоденькие женщины, лет по тринадцать-четырнадцать. Лица у всех были закрыты чадрой, но глаза, смеющиеся и любопытные, видны. Когда они заходили в дукан, мы, русские, выходили. Так требовалось по их обычаям, и когда мы их соблюдали, то видели одобрение окружающих афганцев. Еще женщины приходили к нам на КПП с детьми, после того как я открыл медицинский пункт оказания помощи афганцам. Такая возможность появилась, когда командир дивизии по моей просьбе откомандировал военного врача, лейтенанта. Выпускник гражданского медицинского института, он был призван в армию и направлен в Афганистан, при этом оказался хорошим специалистом и стал просто незаменим как военврач. По понедельникам и средам он в отдельной палатке принимал в основном женщин и детей, хотя бывали и мужчины, в том числе с огнестрелами. Открытие этого пункта и забота, особенно о женщинах и детях, сослужили хорошую службу в налаживании отношений с населением и, как оказалось позднее, даже с душманами.

Попав сразу в трудную, боевую обстановку, первые месяцы находился как в угаре, не все замечая и не все осознавая. Это касается прежде всего детей. Ночные поездки по городу, обстрелы дувалов, огневые соприкосновения с противником, потери товарищей не давали в полной мере осознать, что за стенами дувалов находятся мирные жители, женщины и, главное, дети. Все они нередко гибли от наших и бандитских пуль и снарядов. Осознание этого пришло месяца через четыре, когда ехал днем на БМП по городу и увидел детей, некоторые из них приветственно махали руками, а другие смотрели молча. Многое забылось, а это помнится. Помнится, как сердце сжалось от осознания того, в чем я участвую, от стыда, боли и вины. В последующем пытался проводить все свои боевые действия так, чтобы исключить возможность нанесения ущерба мирному населению, в первую очередь детям. Ну и ночью, прорываясь в городе на помощь своим экипажам, инструктировал наводчиков-операторов не стрелять направо-налево, как прежде, из пушек «елочкой» по дувалам, а стараться уничтожать реальные огневые цели. Наши русские парни меня понимали и выполняли.

Где-то через месяц после прибытия в город нашел время, чтобы обобщить всю полученную информацию о том, что можно и чего нельзя советским воинам в Афганистане. Вместе с замполитом сделали рукописные памятки, раздали всем военнослужащим с приказом выучить их наизусть. Кроме того, я озадачил замполита обязанностью выделять не менее пятнадцати минут на политзанятиях, чтобы на примерах нашего пребывания на афганской земле разбирать, как следует поступать в различных ситуациях, учитывая обычаи, права и особенности жизни афганцев. Одновременно пришлось пересмотреть некоторые стороны нашего быта, изменить поведение во время патрулирования города, особенности боевых действий в ночном городе. Например, что касается быта. Так, привычки времен Союза, где в первую очередь для улучшения питания военнослужащих использовалась свинина, следовало менять. Свиньи не требовали особой заботы, их откармливали отходами, резали по мере необходимости, и получалась хорошая прибавка к солдатскому пайку. Теперь, учитывая особое отношение мусульман к свиньям и свинине, трех свиноматок отвезли в полк, а вместо них стали разводить кроликов. Вроде бы мелочь, но это многие афганцы восприняли с одобрением.

Я уже упоминал, что на территории, которую мы занимали, находился овраг. Там были расстреляны противники и просто нежелательные режиму Амина афганские женщины и мужчины. Я изменил схему обороны опорного пункта роты, исключив овраг, переместив траншеи. Отныне по этой земле не ходили солдаты, не беспокоили прах погибших, а сами местные жители таких мест избегали. Неграмотные афганцы, и особенно женщины, исключительно суеверны. Они верят в существование множества злых духов и сверхъестественных сил, которых называют разными именами, вроде, как я помню, «шишак», «мадариал», «див» и другие. По их представлению, эти существа обитают в заброшенных местах, развалинах, на деревьях, в пустынях, на кладбищах и обладают большой властью над людьми и могут нанести им вред. Наиболее страшными и опасными считаются духи покойников, поэтому афганцы, особенно женщины, боятся появляться в тех местах, где кто-либо погиб насильственной смертью. Овраг находился на северной стороне опорного пункта, а с южной, метрах в тридцати, располагалось официальное кладбище. Иногда ночью оттуда велись обстрелы из стрелкового оружия по расположению роты. Мы всегда отвечали огнем из пулеметов, и, естественно, с большей интенсивностью. Я отдал распоряжение уменьшить интенсивность ответного огня до прицельного. Информацию об этом «слил» через советников ХАДа. Удивительно, но стрельба по роте со стороны кладбища с этого времени значительно уменьшилась. Через полгода мой преемник на должности командира роты отреагировал на одиночные выстрелы с кладбища своеобразно. Поднял подразделение по тревоге и в пешем порядке прочесал все кладбище. Конечно, ничего и никого не нашли, но рота всю неделю сидела в окопах, настолько интенсивный обстрел велся со всех направлений каждую ночь. С роты его сняли месяцев через восемь и из партии исключили, накуролесил он много.

Ну а я пока, как мог, укреплял связи с населением. Ввел ежедневные частые проверки патрульных машин на предмет контактов с жителями, с целью пресечения попыток торговли военным имуществом. Совместно с губернатором и партийными советниками были созданы схемы размещения жилых зон на вероятных маршрутах выдвижения наших боевых машин с оперативной целью. Эти зоны доводились до сведения экипажей с распоряжением по возможности не вести огонь в этих направлениях, особенно из танковых пушек и орудий БМП. Обо всем этом напрямую афганскому руководству я не говорил, а пользовался своими источниками. От них знал и реакцию на эти действия. В целом она была положительной. В том числе и эта моя работа оказала содействие в проведении встречи нашего военного и политического руководства с представителями афганских властей и оппозиции. На встречу прилетел первый заместитель министра обороны СССР маршал Соколов С.Л, впоследствии министр обороны. Мое подразделение обеспечивало безопасность переговоров и охрану присутствующих.

Последнее, что мы сделали, посоветовавшись с офицерами и солдатами, – организовали помощь продуктами и питанием детям из бедных семей. Сначала это была только наша инициатива. У нас была возможность получать лучшие наборы на складе полка, так как раз в неделю старшина привозил начпроду и начальнику продовольственного склада «бакшиш». Это были различные вещи, безделушки, купленные в дукане. И получали рис, гречку, макароны, а не заменитель картофеля, безвкусную липкую массу. Договорились с начальником склада, что бы он мог нам выделить за разные подарки, хотя выходило немного, но по договоренности с коллективом роты экономили на обедах. В обед ели мало и солдаты, и офицеры, сказывалась жара. Оказывать помощь мы могли бы еженедельно, чтобы что-то накопить. Нужно было выбрать день, время, место и порядок. У афганцев существует целая система примет, поверий, счастливых и несчастливых чисел и дней. Например, несчастливым является вторник («сишанбэ») и числа 13 и 39. Кстати, столица Таджикистана – Душанбе переводится как «понедельник». Все, что делается в среду, должно, по их мнению, повториться, поэтому день считается самым лучшим для начала больших и ответственных дел. Зная это, я переделал номер нашей БРДМ (боевой разведывательной дозорной машины) с 213 на 223, а раздачу продуктов установил по средам до обеда, между молитвами. Место было выбрано тоже удобное, площадка примыкала к нашему расположению, недалеко от КПП и ПАК (кухни), хорошо просматривалась и исключала возможность засад и внезапных обстрелов. Обслуживали раздачу солдаты-мусульмане, татары. В первую неделю пришло несколько семей. Раздали им рис, макароны, хлеб, сахар. Перед второй средой вызвали в полк по информации особистов, дали втык за самодеятельность, но и решили помочь и узаконить доставку продуктов. Подключились командир дивизии и начальник политотдела, понимая, что это лучшая «площадка» для налаживания отношений.

Со второй среды приходило уже много детей и женщин, а главная забота была о том, чтобы не обидеть нехваткой продуктов. Затем подключилось и местное руководство, кое-что выдавало из своих запасов и складов, в основном зерном (в городе находилось большое зернохранилище – «Гудом»). А затем случилось непредсказуемое – среды стали самыми спокойными и мирными днями. Причем инициатива шла от оппозиции, от душманов. Через информаторов, да и через губернатора сообщили, что по средам стрелять и нападать не будут ни на комендатуру, ни на проходящие колонны. Это было сделано, чтобы мы не отвлекались от главного – помощи детям и не занимались второстепенным – войной. Вывод можно сделать один. Никакое оружие не может сделать больше, чем хорошее слово и добрый поступок.

Последнее, что я хочу привести в этой главе, – это выписка из моей рабочей тетради и сохранившееся в памяти содержание инструкции солдатам по общению с населением.

«Советский воин! Находясь на территории дружественного Афганистана, помни, что ты являешься представителем армии, которая протянула руку помощи народам этой страны в их борьбе против империализма и внутренней реакции. Ты – политический представитель советской страны и ее великого народа. Каждый твой шаг – это политика. В стране пребывания на тебя обращены глаза людей, живущих по своим законам и традициям. Большое значение для укрепления дружбы, роста доверия местного населения имеет знание и соблюдение норм и правил поведения советских людей за рубежом родной страны, особенностей истории, культуры, быта и нравов народностей и племен Афганистана. Проявляй терпимость к обычаям афганцев, даже если они не соответствуют твоим понятиям. По характеру афганцы доверчивы, восприимчивы к информации, тонко чувствуют добро и зло. При обращении к афганцам старайся показать свое уважение к ним. Особенно они ценят почтение к детям, женщинам, старикам. Афганцы очень гостеприимны, но не злоупотребляй их гостеприимством. Если тебя приглашают посетить чей-то дом, делай это только с разрешения командира. В доме афганца-мусульманина женщины находятся на отдельной половине и в присутствии посторонних мужчин они не появляются. Не пытайся проникнуть на женскую половину дома. Будучи в кишлаках, не заглядывай во дворы, в окна. Мусульманки носят чадру на лице, и всякая попытка заглянуть в лицо женщине, приподнять чадру считается большим оскорблением. Нельзя убивать собак, даже если они нападают. В крайнем случае постарайся отбиться от них камнями. Не раз смерть собаки приводила к трагическим последствиям и для того, кто ее убил. Не мешай мусульманину совершать религиозные обряды. Не смотри в сторону молящихся, не проявляй любопытство. Не посещай без необходимости мечети, гробницы, кладбища. Не устраивай стоянок, привалов в районе религиозных сооружений. Не приобретай вещи и ценности за советские деньги у афганцев. Не выменивай ничего и не продавай. Это категорически запрещено. Не посещай без служебной необходимости предприятия, магазины, базары. Не пользуйся частным транспортом. Оберегай как общественную, так и частную собственность афганских граждан. Не допускай нанесения какого-либо ущерба государству и его гражданам. Выезды за пределы части по служебным и личным делам допускаются только с разрешения командира. Строго выполняй все советы и предписания врачей. Всегда имей при себе флягу с водой. Не употребляй воду из арыков, каналов и других водоемов. Они могут быть рассадниками инфекционных заболеваний. Не пей из чужой посуды воду или напитки, если тебя угощают на улице, они могут быть отравлены. Бережно относись к хранению служебных и личных документов, личного оружия, не допусти их утери. Строго храни военную и государственную тайну, постоянно проявляй бдительность. Помни, что разведка противника и их агентура стремится получить от тебя интересующие их сведения, скомпрометировать, когда им это выгодно, вплоть до измены Родине. Удерживай от поступков, порочащих честь и достоинство советского воина, своих товарищей. Всегда проявляй доброжелательность, гуманность, справедливость и благородство к трудящимся Афганистана. Помни, ты защищаешь южные рубежи нашей великой Родины – СССР».

Глава 12
Город. Афганцы

С кем бы и сколько я ни встречался в Афганистане или по возвращении на Родину, каждый раз убеждался, что у каждого, кто побывал здесь и прошел эту войну, есть свой Афган, свое понимание и своя память об этих событиях. Разные должности, места службы, особенности выполнения задач, годы службы – все накладывало особый отпечаток на судьбу каждого военного, служившего в ДРА. Мне довелось почти год провести в городе – центре провинции и зоны (если переводить на наши понятия, центр области или края), а значит, ежедневно общаться как с местным начальством в городской администрации, так и с обычными жителями: дуканщиками, скотоводами, земледельцами. К сожалению, нередко некоторые из этих мирных горожан ночами перевоплощались в жестоких бандитов. Зона боевых действий дивизии проходила по северу и северо-востоку Афганистана от приграничных районов до 300–400 километров в глубину на юг. Казалось бы, близость к границам СССР и республикам Узбекистан, Туркмения, Таджикистан должна отражаться и на более лояльном отношении населения к «шурави», но все было наоборот. Отношение к русским (советским) было здесь более жестким и даже жестоким, во всем чувствовалась непримиримость и ненависть. Объяснялось это тем, что в этих районах проживало довольно много семей, эмигрировавших в двадцатые годы из красной России. Это были дети и внуки басмачей, ушедших с боями за границу, в Афганистан. Новый командир дивизии, переведенный из Кандагара, отмечал особую враждебность и трудность переговоров со старейшинами в кишлаках, с представителями разных слоев населения в городе, которая была не свойственна пуштунам на юге страны. В середине семидесятых в стране произошли революционные изменения, свергли короля Мухаммеда Захир-шаха, к власти пришли демократические силы, но в результате очередного этапа революции в апреле 1978 года эти силы разделились на две противоборствующие стороны: «Народ» и «Знамя», по-афгански «Хальк» и «Парчам». Как мне объясняли представители обеих сторон, большой разницы в идеологии у них не было. Основную правящую часть составляла так называемая интеллигенция, выпускники Кабульского университета, западноевропейских учебных заведений и наших, советских институтов, военных училищ и академий. По различным причинам они оказались по разные стороны баррикад, но сосуществовали вполне мирно, периодически, опять же по разным причинам, переходя из одного стана в другой. Прекратилась эта мирная идиллия со смертью, вернее, убийством лидера Народно-демократической партии Афганистана (НДПА) Тараки. К власти пришел Амин, его родственники и сторонники. Переворот начался с крови, кровью и продолжался. По стране прошли аресты, пытки в тюрьмах, расстрелы. Как рассказывали мне участники этих событий, уничтожали не только политических противников, но и всех неугодных по разным причинам, в том числе из-за старых ссор, обид на родственников, соседей и т. д. Террор и репрессии нарастали. В декабре 1979 года Амин был убит. Ему на смену пришел Бабрак Кармаль, бывший послом Афганистана в Чехословакии. Кармаль стал генсеком НДПА и главой государства. Ответные меры не заставили себя ждать. Отомстили сторонникам Амина, и между «Народом» и «Знаменем» потекла новая кровь.

Некоторые последствия резни при режиме Амина я застал. Рота располагалась на территории бывшей резиденции брата Амина, сторонники которого контролировали северо-восток Афганистана. Площадь резиденции составляла примерно четыре гектара, на участке находился двухэтажный дом, построенный с учетом требований сейсмической устойчивости. Землетрясение осенью 1982 года силой семь баллов здание выдержало, хотя соединения стен и потолков потрескались. Кроме дома, было еще несколько построек складского назначения, бассейн без воды, центральная аллея с высокими деревьями. Часть участка занимали овраги и холмы естественного происхождения. По весне из этих оврагов несло трупным запахом. По свидетельству местных жителей, там были расстреляны и захоронены около сорока человек: как сторонники Тараки, так и просто попавшие «под раздел», в том числе женщины и молодые девушки. Действующая власть несколько раз приступала к расследованию преступлений режима Амина, начинали раскопки в оврагах, но до конца так и не довели. Причинами тому были разгорающаяся война, в том числе с участием советских войск, и нежелание поднимать эти вопросы некоторой частью афганского руководства провинции.

По должности командира подразделения, охранявшего город и исполняющего обязанности военного коменданта, я был здесь единственным представителем военного командования и имел реальную силу и возможность противостоять действиям бандформирований. Реально оценивая обстановку, местное руководство понимало, что без присутствия советских военных их власть в городе не продержалась бы и суток. Структура управления в нашей северо-восточной зоне, как и в других зонах Афганистана, была однотипной. Руководство осуществлял уполномоченный ЦК НДПА по зоне – заместитель Б. Кармаля, по советской структуре – первый секретарь обкома, крайкома. Заместителями у него были секретари НДПА по провинции. Партийная власть осуществляла все руководство страной. Ей подчинялась исполнительная власть, включающая губернаторов провинций, начальников ХАДа (афганского КГБ), командующих Царандоя (МВД), командиров частей и соединений армии, а также руководителей различными отраслями народного хозяйства. При всех партийных и военных афганских руководителях были поставлены наши партийные и военные советники и специалисты. В Афганистане передавался не только наш опыт, но и насаждался партийный стиль руководства страной и народным хозяйством. Самым авторитетным и главным среди партийных советников был старший партийный советник по зоне в ранге примерно третьего секретаря республиканского ЦК КПСС, должность довольно высокая. Ему подчинялись все партийные советники и специалисты, согласовывали свои действия старший военный советник, в звании генерала, советники по ХАДу, Царандою, руководители спецподразделений «Каскад» и «Кобальт». Руководство частями и подразделениями контингента Советской армии осуществлялось командованием 40-й армии и военным руководством, находившимся в Кабуле и Москве. О взаимоотношениях с нашим советническим аппаратом будет рассказано в другой главе, хотя рассматривать это отдельно от афганского руководства очень трудно, так как многие вопросы решались совместно.

Итак, по порядку. Уполномоченный ЦК НДПА – первое лицо в руководстве северо-востока ДРА. Взаимоотношения с ним были хорошие, взаимоуважительные. Он закончил курсы при ВПШ (Высшей партийной школе), неплохо говорил по-русски, был убежденным сторонником Б. Кармаля и приверженцем Советского Союза, хорошо знал обстановку в Афганистане и понимал решающую роль частей 40-й армии в поддержании порядка и действующей власти. Кстати, 10 ноября 1982 года, в день, когда умер Л.И. Брежнев и об этом официально сообщили, он пригласил меня на конфиденциальную беседу, очень беспокоясь, не изменится ли курс СССР на оказание военной помощи ДРА и не будут ли выводиться войска. Ему, конечно, хотелось это знать и быть уверенным в действиях нашего подразделения. В странах Азии при смене диктаторов и режимов, во время переворотов очень часто армейские части переходили на другую сторону и играли значительную роль. Уверен, что такое расположение ко мне было результатом наблюдения за отношением нашего партийного советника, мнением которого он очень дорожил. И последнее, я чувствовал его поддержку во всех возникавших разногласиях с афганским руководством провинций, он всегда поддерживал мое мнение и мою позицию, к тому же они носили не личностный, а служебный характер. После вывода наших войск, гибели Наджибуллы, он эмигрировал в Советский Союз и жил в Москве. Желание и возможности встречи были, но я на это не пошел. Скажу честно, было стыдно, что мы их бросили. Их обманул и предал сначала Горбачев, а затем Ельцин.

Вторым человеком по значимости и власти, как ни странно, являлся президент «Спинзара» – завода по переработке хлопка. Колонны с афганским хлопком в Союз шли регулярно, их сопровождение и охрана тоже входили в мои обязанности, а по секретности и важности все это не уступало военным операциям. Президент дружил с уполномоченным, был человеком образованным, закончившим институт в Баку. Он женился на азербайджанке, у них было трое детей и дружная семья. Один-два раза в неделю они всей семьей приезжали к нам в расположение, дети играли с кроликами, которых мы пытались разводить, а мы беседовали, часто о Советском Союзе. Чувствовалось, что его супруга скучает по Родине, ей хотелось больше говорить по-русски, расспрашивать о новостях из СССР. Второй, не менее значимой, причиной их посещений являлось укрепление связей с советским воинским подразделением как единственной надеждой на защиту семьи в случае перемены власти в стране. Я понимал их беспокойство, особенно за детей. Был разработан план по эвакуации и спасению семьи в случае необходимости. На заводе имелась и своя вооруженная охрана из рабочих-активистов, а ряд семей руководства и рабочих даже жили на территории завода.

Глава 13
Город. Губернатор

Губернатор. Высокий, стройный, красивый, интеллигентный человек. Он окончил Кабульский университет, учился на каких-то курсах в Союзе, на русском разговаривал, но не очень хорошо. Встречался с ним я не часто, так как наши служебные обязанности относились к несколько разным сферам, но почти все встречи запомнил, потому что они были связаны с неординарными событиями. Резиденция губернатора находилась в административном центре города, недалеко от гостиницы, где располагались наши советники, и напротив так называемой виллы группы «Каскад». Офицеры КГБ приглашали губернатора регулярно к себе в баню, приучили париться и научили открывать пробку холодной фанты с помощью пистолета ПМ. Это было красиво, ловко и молодцевато: вынуть заряженный патронами магазин, отвести и закрепить затвор пистолета и выступом у скобы сорвать пробку с бутылки. Ему это очень нравилось. Пистолет он всегда носил с собой, причем сзади за ремнем брюк или под рубашкой. Однажды его увлечение чуть не закончилось для меня трагически.

Это случилось в августе. Две боевые машины возвращались в город из полка по верхней дороге. При подъезде к городу они были обстреляны со стороны кладбища из ручного гранатомета. Одна из гранат вскользь зацепила верхний бортовой щит моторного отделения, и осколками брони ранило в лицо механика-водителя. Командир взвода решил заменить раненого за штурвалом управления, хотя целесообразнее было бы ему руководить обеими машинами, а водителем посадить наводчика-оператора. Во всех экипажах была предусмотрена взаимозаменяемость как одно из важнейших условий выживания в боевых ситуациях. Но решил так решил, ему за все и отвечать. Так и вышло. В центре города, на перекрестке дорог, так называемом кругу, под гусеницы БМП попадают дед и внук. Виноваты и мой командир взвода лейтенант, и афганец с малышом, попытавшиеся перебежать дорогу. Мне сообщили о происшествии по радиостанции, и минут через десять я с опергруппой был на месте трагедии, где уже собралась толпа агрессивно-взволнованных мужчин-афганцев. По настроению собравшихся понимал, что возможна расправа без суда и следствия. К тому же в толпе были и подстрекатели. Через присутствующих здесь знакомых дуканщиков, а дуканы (магазины-лавки) стояли по кругу вдоль дорог, и своего переводчика, который сопровождал меня в городе всегда, стал вежливо и одновременно жестко объяснять, что офицер будет арестован и наказан, а за гибель людей будет обязательно выплачена большая компенсация семье. По афганскому обычаю («пуштунвалай» – неписаному кодексу чести и достоинства, передаваемому из поколения в поколение), положена компенсация за убийство, ранение или увечье, а также за ущерб собственности. Зная, что существует обычай «барашта» (захват), то есть взятие в заложники виновного до выплаты компенсации, я назвал немалую для них сумму и пообещал сразу же все решить у губернатора. А также сказал, что «шурави» уедут все вместе, в заложниках никто не останется, но я согласен взять с собой на броню родственников и представителей рода для поездки к губернатору и передачи через него компенсации.

Ситуация была непростая, взрывоопасная. Часто общаясь с афганцами, знал, что надо вести себя уважительно, но твердо и решительно, иначе толпа сметет. На мое предложение согласились. Я по рации связался с замом по политчасти, назвал необходимую сумму, время и место. Подъехали. Машины оставили у виллы, солдаты экипажа контролировали с оружием ситуацию, лейтенанта спрятали внутри в десантном отделении. Приехавшие с нами афганцы, человек семь-восемь, стояли отдельно, метрах в пяти от нас, перешептываясь меж собой. К губернатору я пошел один, сообщив его охране цель приезда, хотя об этом было уже известно, так как информация в Афгане распространялась неестественно быстро. Зашел в большой зал, у входа оставил автомат, так положено. Губернатор шел мне навстречу. Обнялись. Я стал объяснять, как все произошло, желание загладить нашу вину и сумму компенсации. Его вроде бы все удовлетворило, он согласно кивал на мои предложения, а потом отошел к столу, на котором стояли фрукты и вода, резко откинул правую руку назад за спину, выхватил пистолет, направив на меня, затем передернул затвор, дослал патрон в патронник и вынул магазин, но уже без одного патрона. Левой рукой взял со стола бутылку с водой и поставил на нее пистолет сверху, как для стрельбы с упора. Какие мысли пролетели у меня в голове в тот момент, сейчас уже трудно сказать. Помню, косил глазом на оставленный метрах в пяти сзади автомат, рассчитывая, успею прыгнуть до него или нет, пожалел, что не ношу с собой пистолета, а нож и две гранаты бесполезны – не успеваю. Губернатор, пока я размышлял о жизни и смерти, елозил пистолетом вверх-вниз по пробке и вдруг нажал на спусковой крючок. Пуля ушла влево вверх от меня, а он, умело ругнувшись по-нашему (тоже «каскадеры», видимо, научили), ловко открыл бутылку, сорвав пробку пистолетом с отведенным назад затвором. Кстати, о его «тренировках» в бане я узнал только после этого случая, рассказав ребятам из «Каскада», а они объяснили все его действия и некоторые издержки учебы тем, что ПМ должен быть без патронов. Видимо, небольшое количество саун и тренировок не позволило в полной мере овладеть навыками безопасного обращения с оружием. Ну а дальше все как по плану: выпили фанты, замполит привез деньги, вызвали родственников погибших, объявили предложение о сумме, она их вполне удовлетворила. К сожалению, человеческая жизнь в Афганистане в то время стоила очень мало. Мы расплатились за гибель двух человек мизерными, по нашему понятию, деньгами, но через год доплатили жизнью нашего лейтенанта. Смерть свое взяла.

С губернатором мы встречались нечасто, в основном на общих совещаниях. Ходили слухи, что он давал информацию «и нашим и вашим». Меня это не особенно удивляло, так как из оперативных сводок узнавал, что воюющие в провинции главари «духов» заканчивали тот же Кабульский университет, что наводило на особые размышления. Однажды, в конце сентября, мне сообщили, что на КПП приехал губернатор и просит о встрече. Я дал команду пропустить и встретил его у входа в здание комендатуры. Мы обнялись и прошли в зал для переговоров. После вступительных слов, расспросов, пожеланий помочь, чем может, он сам обратился ко мне с просьбой встретить на аэродроме его дочь, которая училась в Союзе и должна приехать на несколько дней домой. Причины, по которым он сам не может ее встретить на легковых машинах, были понятны. Я согласился и в назначенный день двумя БМП, проехав по главной нижней дороге, был на аэродроме. Все свои действия я согласовал с командиром дивизии и получил добро. Аэродром был старым афганским аэропортом со взлетной полосой около 800 метров, принимал двух- и четырехмоторные самолеты Ан-26, Ан-12 из Кабула, Герата, Союза. С января 1980 года на аэродроме расположилась отдельная вертолетная эскадрилья, сменявшая экипажи, по-моему, каждые шесть-девять месяцев. Охрану и прикрытие ПВО осуществлял зенитный полк неполного состава. С другой стороны взлетной полосы располагался штаб дивизии, отдельные батальоны и родной полк. Дислокация полка вблизи аэродрома подразумевала постоянное взаимодействие с вертолетчиками, особенно при десантных операциях. Также вертолетами производилось снабжение войск, доставка военнослужащих на различные точки и, конечно, огневая поддержка подразделений с воздуха. Самолет прилетел вовремя, дочь губернатора встретили. Обратно решил возвращаться другой, верхней дорогой, которая была грунтовой и минировалась «духами» не так часто. Обстреляли нас уже при подъезде к городу. Увеличив скорость, сумели проскочить, девочку я столкнул вниз, в люк. Никто, к счастью, не пострадал. Дочь доставили счастливому отцу, и она рассказала, как я ее чуть ли не спас от смерти, прикрывая собой. Часть правды была, но больше девичьей впечатлительности, переживаний от стрельбы. Губернатор приехал ко мне на следующий день. Встречал я его также у входа, а сбоку здания у окна стояла моя БМП. Номера машины были замазаны грязью. Это делалось для того, чтобы душманы не могли ориентироваться и анализировать наши выезды. Губернатор посмотрел на машину, обнял меня, сказал, что будет благодарен за дочь всю жизнь. А еще если мне будет очень нужно куда-нибудь поехать, даже ночью, то позвонить ему, сказать номер машины, номер не замазывать, и он гарантирует безопасный проезд по всей территории провинции. Губернатор слово держал. За два года я три раза пользовался его услугой и не был обстрелян.

Однако бои боями, но жизнь продолжалась и требовала отдыха от бесконечных обстрелов, волнений, стрессов. Однажды главный врач городской больницы, он же по совместительству министр здравоохранения провинции и зоны, пригласил меня с другом-каскадовцем в гости на плов. Были обещаны экскурсия по больнице, само собой, плов, ну и другая вечерняя трапеза, переходящая в ночную. Как я понимаю, нашему знакомому врачу тоже хотелось выпить чего-нибудь крепче чая, а сделать это он мог, только «когда Аллах спит и не видит». Больница находилась на противоположном краю города в пятнадцати минутах езды на автомобиле. Мы приоделись поприличнее, в десантные комбинезоны, и поехали на трофейной «Тойоте» и с охраной из пяти человек на УАЗе. Так было незаметнее и тише, чем на гусеничных БМП. Приехали без приключений часов в десять вечера. Машины оставили неподалеку, спрятали. Охрану тоже в больницу не взяли, чтобы не пугать, да и не по субординации. Хозяин нас встретил, провел по нескольким кабинетам, причем явно гордился, что ему досталось кое-какое медоборудование из советской помощи. Через час сели за стол в большом кабинете. Большое блюдо – тарелка с пловом из крупного риса – сразу привлекало внимание. Были приглашены еще несколько мужчин-врачей. Женщины, видимо медсестры, посуетились в самом начале вечера, накрывали на стол, а потом ушли. Всего, включая нас, собралось шесть человек. Двое по-русски не говорят и не понимают, но беседа получилась интересная. Переводили друг другу, объясняли значения некоторых слов и выражений.

В разгар застолья, уже после полуночи, вдруг медленно и, как мне показалось, с каким-то тревожным скрипом приоткрылась дверь и из-за нее показалась сначала борода, потом рука с винтовкой, а потом весь целиком душман довольно мрачного вида. Увиденным были удивлены все присутствующие, и мы и он. Встреча явно не планировалась. Повисла гнетущая тишина. Все застыли за столом, а незваный гость в дверях. Я мерил глазами расстояние до оружия, оставленного в углу комнаты, и в очередной раз проклинал афганские обычаи и себя, следовавшего им. Главврач выскочил наконец из-за стола, подбежал к вошедшему и стал что-то быстро объяснять. Дверь еще раз приоткрылась, вошли еще двое «духов» с автоматами, встали по обе стороны двери и направили стволы на нас. Перед глазами мелькнули картинки воспоминаний о том, что «духи» делают с пленными. А у дверей шел громкий разговор, переходящий в гортанные звуки. По очереди один убеждал другого, но собеседник не соглашался. Я видел, что главврач был настойчив и в итоге вытолкнул пришедших за дверь, выйдя с ними. Через пару минут он вернулся один, быстро подошел к столу и сказал: «У вас пять минут, нужно срочно уходить». Как я выходил, забирал автомат, проходил больничным коридором и вышел на улицу, не помню. Очнулся только в машине среди своих солдат, которые контролировали главный вход в больницу. Развернули машины и ретировались в свое расположение очень быстро. По дороге нас два раза обстреляли, но мы не отвечали, будто не замечая. Потом, приехав, сидели у меня в комнате молча минут десять. «Из-под трамвая выкатилась отрезанная голова, и окровавленные губы прошептали: „Ох, ничего себе сходил за хлебом"…» – мрачно пошутил я. Это был очередной урок, что надо всегда проверять помещения, знать все входы и выходы и блокировать их. Наутро куда-то выезжали, кого-то сопровождали, освободился часа в четыре. Взяли с другом бакшиш, не скажу какой, и поехали уже в сопровождении БМП в больницу. В общем-то, мы предполагали и догадывались, что все дневные афганцы связаны с ночными, а часто это были одни и те же люди. Так и наш главврач, с кем-то учился, кто был на той стороне, с кем-то дружил, и не мог им не помогать, в том числе медикаментами, и наверняка сливал какую-то информацию. Спасло нас соблюдение существующих обычаев, когда хозяин полностью отвечает за своих гостей и обязан их защитить.