Читать книгу: «Сонечка. Часть 1»

В. Набокову.

От автора.

Не буду отрицать, что мой роман «Сонечка» написан по следам романа Владимира Набокова «Лолита». Да только я, как автор, ставил перед собой совсем другую цель: мне хотелось показать мою героиню не глупой малолетней шлюхой, какой, по-моему, является Лолита, а наоборот, вполне нормальной, умной и хорошей девочкой, которая погибла, не выдержав регулярного насилия со стороны некоего педофила.

Эта книга – далеко не примитивный, порнографический роман; и дело тут не только в детективном сюжете, а ещё и в вопросе: кому мы верим больше всего, и кому стоило бы поверить?

Думаю, я ни для кого не открою Америки, сказав, что иногда человек верит тем, кто подло ему лжёт (а, может быть, как-то даже и содействует этим беде!), и напротив, не верит тем, кто на деле чисты перед ним. Собственно говоря, именно эта тема является ядром данной книги.

Да, я хотел написать книгу не просто о проблеме педофилии, а вот именно о том, что девочка попала в беду, осталась с ней один на один, так как мать ей не поверила (по сути, предала!), а рассказать кому-либо ещё (скажем, психологу) нельзя: во-первых, стыдно, во-вторых, если рассказать – обязательно вызовут маму, будут расспрашивать, что у них дома делается и так далее… В итоге всё кончится поркой. И как выйти из этого тупика – она не знает.

Наконец, я задумал мой роман не только под впечатлением от «Лолиты» и из желания показать её сюжет в другом ракурсе; мной ещё двигали жалость к детям, которые подвергаются сексуальному насилию, и сильное желание, чтобы те выродки, которые с ними это делают, были жесточайшим образом наказы, вплоть до смерти!

Ваш А. Х.

1

Стоял тёплый майский день, тихонько переходивший в вечер (времени было 4 часа дня!). «Господи, как же хорошо на улице: солнышко стало щедрее одаривать теплом и светом людей и природу, птицы щебечут, деревья тихонько стали одеваться в листья, а люди, наоборот, раздеваться, дождавшись наконец-то тепла… И что бы просто не жить и не радоваться, глядя на это всё?!», – Думал следователь Павел Александрович Иванов, выехавший с опергруппой на очередной труп по адресу улица Гагарина, дом-22.

Труп был обнаружен во дворе дома. К моменту приезда опергруппы на месте происшествия были и неотложка, и участковый, и судмедик. Погибшей оказалась школьница лет 15-ти, высока, стройная, с длинными и светлыми волосами, и милым, почти ангельским личиком, что теперь было обогряно кровью. Девочка погибла в следствии падения с высоты 6-го этажа. Положение тела погибшей была сложено почти что кренделем. Что это? Несчастный случай? Мало ли: девочка могла сидеть на подоконнике у открытого окна, в какой-то момент у неё закружилась голова, или ещё с чего-то плохо стало – и она свалилась вниз. Впрочем, был и вариант, о котором не хотелось даже и думать.

– Привет, ребята! – сказал опергруппе судмедик Андреев, Олег Гаврилович, любовно прозванный коллегами Горынычем. Кто его так прозвал и за что – это осталось тайной, но Андреев вопреки своей мрачной профессии был человек с юмором и не обижался.

– Здорово, Горыныч! – ответил Иванов. – Вот только детских трупов на нашу голову нам не хватало!

– И не говори, Саныч! – отозвался судмедик. – Как думаешь: суицид или несчастный случай?

– Сейчас всё выясним! – ответил Иванов. – Вон, участковый работает.

–Пал Саныч, там участковый Горохов, Сергей Иванович работает, – выдал опер уполномоченный Кирилл Хвостов. – Разрешите подойти к нему и поговорить!

– Что, старый знакомый? – спросил следователь.

– Да, однокашник по школе милиции, – сказал Хвостов.

– Дуй! – сказал Иванов.

Погибшую довольно скоро опознали соседи по подъезду, где она жила со своей семьёй: ей оказалась София Цаплина, школьница. Через недолгое время это подтвердила и мать погибшей девочки, Елена Юрьевна Цаплина, примчавшаяся с работы домой. Она была, как две капли воды, похожа на свою покойную дочь. Подозрения судмедика о самоубийстве, к сожалению, подтвердились. Об этом говорили и последнее СМС-сообщение погибшей, отправленное матери: «Мама, я не могу больше так жить. Прощай!», и записка, найденная в её комнате: «В моей смерти виноват только он». Кто этот он? И что данный негодяй сотворил с юным созданием, что довёл до самоубийства? Да! Вопрос на вопросе. Иванов, сам отец двоих детей, понимал тяжёлое состояние несчастной матери. И всё же он должен был задать вопросы о погибшей – поэтому, дав женщине воды, чтобы она слегка успокоилась, он начал допрос.

– Елена Юрьевна, вы можете говорить? – спросил Иванов.

– Да, конечно, – ответила Цаплина, отпив воды.

– Расскажите о вашей дочери. Какой она была?

Женщина, собравшись с духом, начала:

– Сонечка моя весёлая девочка… Была. Её любили соседи, учителя, одноклассники. Последние нередко бывали у нас. А я и рада была, что к моей девочке ходят в гости друзья и подружки.

– Говорите, все вашу дочь любили… – отозвался Иванов.

– Да. А что? – спросила Цаплина.

– Да малость странно получается, – замечает следователь, – человека все любят, а он вдруг из окна шагает в столь юном возрасте.

– Вы думаете, что я вам лгу? – спросила Цаплина и глаза её при этом приобрели оттенок лёгкого гнева.

– Боже упаси, Елена Юрьевна! – успокоил её Иванов. – Я просто хочу спросить, может, у погибшей были завистники или иные недоброжелатели?

– А чему завидовать? – не понимала Цаплина.

– Ну, как! – сказал Иванов. – Красивая была, училась, наверно, хорошо…

– Училась хорошо – это верно, – согласилась Цаплина, – даже золотую медаль имеет за участие в соревнованиях по волейболу среди школ. Но Соня никогда не была зазнайкой, напротив, старалась помочь отстающим друзьям.

– Это хорошо! – подметил следователь. – Нынче, наверно, редко, где встретишь таких друзей или подруг.

– Да уж, вы правы, – тяжело вдохнув, сказала Цаплина. – Сонечка умела и дружить, и любить тех, с кем дружит… Точнее, дружила.

– Елена, Юрьевна, а вы с дочерью были близки? – спросил Иванов.

– То есть? – опять не поняла Цаплина.

– Она часто с вами делилась своими переживаниями, проблемами и так далее? – спросил следователь.

– До 14-ти лет Сонечка часто могла подойти ко мне и рассказать всё, что с ней случилось, – отвечала Цаплина. – А потом всё реже. Больше в дневник записывала.

Иванов удивился.

– Почему вы решили, что Соня вела дневник?

– Я просто видела один раз, как она что-то писала в тетрадь, – сказала Цаплина. – Если бы она делала уроки, то на столе были бы учебники. А так была одна тетрадь.

– А вы спрашивали дочь, о чём она писала в дневнике?

– А как же! – ответила Цаплина. – Я спросила Соню об этом, но она сказала, что собирает интересные афоризмы.

– Вы пытались увидеть дневник Сони? – спросил Иванов.

– Да, и не раз, – отвечала Цаплина. – Но, увы, так и не смогла его найти. Очевидно, дочь уносила его в своей сумке.

– У вашей дочери был молодой человек? – спросил Иванов.

– Да, я несколько раз видела его, – сказала Цаплина. – Дима Еликов его зовут, очень хороший и воспитанный мальчик. А почему вы спросили?

– В записке ваша дочь пишет «В моей смерти виноват только он», – замечает следователь. – Как вы думаете, мог ли Дима в какой-то момент сделать вашей дочери что-то нестерпимо-болезненное: предать её или жестоко оскорбить? Вот так, на ровном месте.

– Нет-нет, я так не думаю, – сказала Цаплина. – Знаете, бывало так, что я невольно слышала, как Соня говорила с Димой по телефону или когда он к нам приходил, и это были очень тёплые разговоры. Даже, если допустить, что Соня с Димой из-за чего-то поссорились (возможно, и серьёзно!), то, зная свою дочь, скажу, что Соня из-за этого кончать с собой не станет: она или найдёт силы простить, или просто забудет обидчика.

Следователь качал головой, давая понять хозяйке, что он всё понимает.

– Вы жили вдвоём? – спросил Иванов Цаплину.

– Нет, ещё мой муж, Валерий Гончаров, живёт с нами, – ответила та. – Он сейчас на работе.

– А ваш муж не родной отец Сони? – деликатно спросил Иванов.

– Да, он её отчим, – сказала Цаплина.

– Ясно, – сказал Иванов, качая головой.

– И последний вопрос, – объявил он, желая уже сам отвязаться от убитой горем матери. – А какими были отношения между вашим мужам и дочкой?

– Да нормальными они были, – ответила Цаплина. – Валера Соню очень любил, даже баловал частенько чем-нибудь вкусным. Да и Соня к нему хорошо относилась.

Говоря про отношения дочери с отчимом, Цаплина, выражаясь языком музыкантов, слегка сфальшивила, то есть и голос, и речь вдруг зазвучали уже не так уверенно, как до того. Да и тон, и взгляд женщины были какими-то немного испуганными, точно она боялась, что вот-вот откроется дверь в каком-то из шкафов и оттуда предательски вывалится какой-нибудь скелет, которому надо бы стоять и не высовываться. Иванов это заметил – и потому был вынужден спросить Елену Юрьевну – не ревновала ли дочь мать к её мужу?

– Первое время было так, – отвечала Цаплина. – Мы даже ссорились на этой почве, потому что Соня думала, что я её разлюбила и бросила… но однажды мы с Соней откровенно поговорили обо всём этом и я ей честно сказала, что её никогда не разлюблю, не брошу и не предам, и она, поверив мне, смягчилась.

– Ну, хорошо! – сказал Иванов. – На сём мы закончим. Я только посмотрю комнату вашей дочери.

– Да, разумеется! – сказала Цаплина и проводила следователя в комнату погибшей.

***

Первое, что увидел Иванов, войдя в комнату Софии Цаплиной, был идеальный порядок! Это сразу малость насторожило, так как, исходя и из своего опыта, и из примера своих домашних и знакомых, Павел Александрович знал, что человек, живущий в своей квартире или комнате, то там, то сям оставляет какую-нибудь свою вещь. Проще говоря, метит свою территорию. Однако Елена Юрьевна сказала, что дочь сама всегда прибирала свою комнату так тщательно.

– Моим бы поучиться такой аккуратности! – сказал Иванов, слегка улыбнувшись. Елена Юрьевна тоже вяло улыбнулась. В тоже время следователь заметил, что всё в комнате было устроено так, чтобы хозяйке жилось комфортно; возможно, что и сама погибшая приложила к этому руку. Иванову невольно представилось, с какой любовью несчастная девушка обживала свой уголок, и ему самому стало горько оттого, что хозяйка сюда больше не вернётся никогда. Сама комната была светлой, оклеенная белыми обоями в голубой цветочек. Посреди неё стояли две ширмы, деля помещение на рабочую зону и зону отдыха. Видно, так сделала сама хозяйка. В зоне отдыха стояла кровать с ящиками, куда, возможно, убиралась постель или зимняя верхняя одежда до срока. Над кроватью была приделана длинная узкая полочка, к которой был прицеплен маленький ночник, а рядом лежала книжка; на этой же полке соседствовали маленький музыкальный центр с кассетником и дисководом и две коробки – одна с кассетами, другая с дисками. Рядом с кроватью стояла лесенка для гимнастики, под ней аккуратно лежали свёрнутый трубочкой коврик, две гантели, диск и ролик, а на ней висели прыгалка и резиновый жгут, используемый в качестве эспандера. С рабочей зоной было тоже всё ясно: у окна письменный стол, на столе компьютер (а как без него!), стопка тетрадей, банка с ручками и карандашами, а также альбом для рисования. У стола стоял вращающийся стул с подлокотниками. По левую и правую сторону стояли два узких и высоких стеллажа: в одном были справочники и учебники, в другом художественная литература.

– Я гляну? – спросил Иванов, притягивая альбом.

– Да, конечно! – сказала Елена Юрьевна.

Следователь открыл альбом и, увидев там несколько рисунков, дался диву, как здорово они были выполнены. Особенно его умилил чёрно-рыжий котёнок, маленький и большеглазый.

– Всегда жалел, что не умею рисовать, – сказал Иванов с лёгкой завистью.

– Да уж, Сонечка рисовала отлично! – сказала Елена Юрьевна. – Она дизайнером хотела стать…

Вернув альбом на прежнее место, Иванов взялся за тетради.

– Что вы ищите? – спросила Елена Юрьевна.

– Хочу попробовать найти дневник вашей дочери, – сказал Иванов. Он осмотрел также и ящики стола, и сумку девочки, и книжные полки… Увы и ах! Дневника нигде не было.

– Жаль, – сказал Иванов с досадой. – Что ж, я пойду, пожалуй. Вот что: запишите, пожалуйста, ваш номер телефона на случай, если будут новые вопросы!

– Да, конечно! – сказала Елена Юрьевна, и, вырвав листок из тетради дочери, записала телефон. – Павел Александрович, а когда я могу забрать Соню для похорон?

– Как только судмедэксперт сделает всё необходимое – вы получите тело на руки, – сказал Иванов. – Примите мои глубокие соболезнования! И всё-таки, кто же этот он? До свидания.

– До свидания, Павел Александрович, – сказала Елена Юрьевна, провожая следователя.

Дверь закрылась – и в квартире наступила гробовая тишина.

2

Тем временем, пока следователь работал с матерью погибшей Софии Цаплиной, участковый уполномоченный Горелов и члены опергруппы Анна Дурова, Кирилл Хвостов и Денис Маков опрашивали соседей, живущих как на одной площадке с Цаплиными, так и в одном подъезде. У многих был шок. Те из соседей, которые знакомы С Цаплиными довольно давно, плакали по Соне, как по родному человеку и отзывались о ней только хорошо, равно как и о её матери. Да даже те соседи, которые не так хорошо знакомы с Цаплиными, и те нашли тёплое слово как о маме, так и о дочке. Впрочем, не только они были удостоены хорошего отзыва.

Из показаний Анжелики Малининой оперу уполномоченному Макову.

Знаете, я и с мамой погибшей девочки, и с самой погибшей общалась маловато, так как относительно недавно переехала сюда с мужем – и потому ничего толком вам не скажу; но так-то и та, и другая вроде люди нормальные были… И чего девчонка из окна выброситься надумала? Я просто в шоке. Так вот: с Цаплиными я общалась на уровне «Здравствуй, как дела?»; а вот с Валерочкой Гончаровым, сожителем Цаплиной-старшей, мы общаемся боле тесно. Очень интересный мужчина! Такой разговорчивый, красавчик, а ещё и массажист классный! Я всегда только к нему на массаж хожу в салон «Юнона» и там получаю массу просто сумасшедшего удовольствия. Бывает, что мы и помимо массажа во дворе увидимся и чуток поговорим… Жаль, что мы раньше не встретились.

Из показаний Ларисы Селезнёвой оперу уполномоченному Дуровой.

Я Леночку и её семью знаю с тех пор, когда они сюда переехали. А это было лет четырнадцать назад. Так что Сонечка росла у меня на глазах… Бедная девочка. Знаете, я едва понимаю, что случилось; ведь Соня была всегда добродушным и весёлым ребёнком, всегда здоровалась, даже сумки поможет… то есть помогала донести, поговорить с тобой могла немного… Да и Лена женщина тоже далеко незлая, хотя и тянула Соньку одна: Боря, муж её, вскоре их бросил. Как мне сказала Лена в одном из наших разговоров, он ушёл потому, что Соня была ему нежеланна, нелюбима им и вообще мешала ему нормально жить: то есть, прийти домой, поесть и сесть смотреть телевизор или кроссворды разгадывать, или в компьютерные игры играть, или вовсе пойти к кому-нибудь. И с тех пор от него ни слуху, ни духу не было. Так Лена с Соней и жили до тех пор, пока Лена не встретила своего полюбовника (вот этого Валеру!). Знаете, всё понимаю: бабе без мужика плохо… Но, между нами говоря, какой-то этот Валера скользкий тип: вроде бы и вежлив, и обходителен с тобой, а глаза у него какие-то нечистые, неискренние… Я не знаю, как правильно объяснить. Впрочем, может, мне кажется?

Из показаний Николая Голубкина оперу уполномоченному Хвостову.

Я только встал (спал после ночной смены) – и слышу со двора крик: «Помогите – ребёнок убился!». Я, в чём был, к окну: глядь – а там и, правда, ребёнок лежит… Я так и обалдел: знаете, я до перехода в такси работал водителем на «скорой» – всего насмотрелся, но никак не мог и не могу до сих пор спокойно смотреть и принимать или травмы и страдания детей, или их смерть. Потом вызвал милицию и неотложку, оделся наскоро и вниз. Выбегаю, смотрю – а это наша Соня… Весёлая такая девчушка была, хорошая, и здоровается… То есть, здоровалась с тобой, и помочь могла авоську донести, даже если не просили её… Да и просто был добродушный человечек (прими, бог, её душу!). И мать тоже добрая женщина… За что ей это несчастье, господи?!

Из показаний Василисы Бурой Участковому уполномоченному Горелову.

Знаете, ещё утром, когда я встретила Соню, вышедшую из подъезда, она мне показалась какой-то угрюмой, ни в глазах, ни на лице не было и тени радости, поздоровалась со мной как-то через силу, чего прежде не было. Я спросила так, по-соседски, не приболела ли она? На что Соня мне сказала нехотя, что болит голова, и стремительно пошла в школу, как бы желая избежать нового вопроса. Я посмотрела ей вслед, и поняла, что что-то с девчонкой не то… Не знаю, почему я так подумала. Таким был наш последний разговор.

***

Собравшись после всех допросов и расспросов в кабинете Иванова, оперативники, угощаясь налитым хозяином кабинета чаем и жуя поставленные им же оладьи, уложенные в контейнер для еды, подводили некоторые итоги.

– И так, коллеги, что мы имеем? – произнес Павел Александрович. – У нас труп малолетней самоубийцы, которая шагнула из окна по вине неизвестного. Мать погибшей говорит, что и в семье, и в школе девочку любили и не обижали… На счёт школы пока ничего не знаю, а в семье явно что-то не то.

– Почему, Пал Саныч? – спросила Анна Дурова, молодая оперативница, не так давно пришедшая в отдел.

–Понимаешь, Анюта… Когда я спросил Цаплину-старшую про отношения дочери с её мужем (в смысле с мужем самой матери!), Валерием Гончаровым, – то она сказала, что отношения падчерицы с отчимом были нормальными… Но сказала она это как-то неуверенно, смазано, будто бы или чего-то боится, или что-то скрывает (что вероятнее всего!). Но, с другой стороны, что ей скрывать? Ревность дочери, которую та испытывала первое время? Так мать сама мне о ней сказала, как и то, что она с дочерью обо всём поговорила и всё уладила.

– Видимо, не всё уладила, раз дочка из окна спрыгнула! – заметила Дурова.

– Хочешь сказать, что погибшая всё-таки не приняла отчима? – спросил Иванов.

– А почему нет? – сказала Дурова. – Дочь долгое время живёт с мамой, привыкает, что мамино сердце принадлежит ей одной, а тут сваливается чужой дядя в эту уютную гармонию и переманивает маму на свою сторону. Тем более, что мама давно в разводе, о чём говорила соседка Цаплиных Лариса Селезнёва. Естественно, это не может не ранить ребёнка – и в какой-то момент решает покончить с собой, видя, что самый дорогой для него человек, его мать, просто на него плюнула.

– Что ж, допустим пока, как одну из версий, – сказал Иванов.

–Разрешите замечание! – сказал Хвостов. Иванов кивнул. – Я говорил с Гороховым, и он мне сказал, что за два года работы на его участке он к Цаплиным даже по мелким вопросам не приходил, то есть люди жили нормально: ни пьянок, ни дебошей, ничего. Хотя алкашни и буянов у него едва ли не через квартиру в этом подъезде.

– Ясно, – сказал следователь.

– Разрешите! – подал голос Денис Маков. Следователь вновь кивком дал добро. – Я хочу добавить пару слов об отчиме к словам Ани: в общем, допросив другую соседку Цаплиных, Анжелику Малинину, я понял, что между ней и отчимом погибшей были более, чем соседские отношения: во-первых, она его называла весьма нежно: «Валерочка»; во-вторых, она о нём говорила едва ли не в превосходных степенях и как про массажиста, и как про мужчину.

– К слову, та же Селезнёва охарактеризовала сожителя Елены Цаплиной, как мутного человека, – добавила Анна Дурова.

– К Валерию Гончарову и к маман погибшей мы ещё непременно присмотримся! – сказал Иванов. – Однако не будем упускать и другие версии: например, травлю в школе. И хотя мать Софии говорила, что девочку все любили там, но я склонен думать, что девчонку кое-кто из педагогов или одноклассников мог недолюбливать. По себе знаю: была у нас среди учителей пара сволочей, для которых унизить ученика, который не понимает чего-то, просто доблесть.

– Думаете, и у погибшей могли быть с кем-то из педагогов или одноклассников натянутые отношения? – спросил Кирилл Хвостов. – Нет, так-то всё возможно, в семье не без урода. Сам иногда слышу в новостях: то там педагог или одноклассники над ребёнком издеваются, то сям.

– В общем, надо проехать в школу и всё узнать, что да как! – сказал Иванов. – Кроме того, надо найти парня погибшей, Дмитрий Еликов его зовут… Вот я дурак, не додумался посмотреть телефон погибшей: может, там номер его есть? Стоп! У меня же номер матери Софии есть. Сейчас попробуем всё выяснить.

– Пал Саныч, а давайте я попробую найти нашего Еликова по сети! – предложила Дурова. – Вполне вероятно, что и телефон мы там найдём.

Она набрала страницу Софии Цаплиной и через неё вошла на страницу весьма красивого, улыбчивого, темноволосого парня примерно лет погибшей. Это и был Дмитрий Еликов. На счастье нашёлся на его страничке и телефон, по которому Дурова дозвонилась…

Однако, ответивший ей отец, сказал, что Дима попал в больницу с переломом ноги после автоаварии, и искать его надо хирургии.

– Так, Аня, тебе и Кириллу задание: завтра съездить к этому Еликову в больницу и допросить его про их отношения с погибшей. А мы с Денисом тогда съездим в школу. Ну, а теперь по домам! Ещё неизвестно, чего Горыныч нам напишет.

3
Соня Цаплина. Детство

Соседка Цаплиных Лариса Селезнёва не обманула: Елена Цаплина и вправду тянула дочь одна, и ради её благополучия она едва ли не на изнанку выворачивалась. Дабы хоть как-то более-менее нормально и содержать, и прокормить себя и дочь, Елена Юрьевна кроме работы в библиотеке подрабатывала переводчицей в издательстве, переводя с английского и французского языков современные романы. Бывало иногда, что Елене Юрьевне помогала её родня – кто вещами, кто деньгами, кто ещё как-либо. Отец, уйдя из семьи, совсем забыл и жену, и дочь, даже алименты не платил. А про то, чтобы просто придти навестить девочку, поиграть с ней или погулять, и говорить нечего! Как сложилась его жизнь? Думаю, так: он жил с какой-то хорошо обеспеченной женщиной, вёл домашнее хозяйство и ублажал её в постели. Почему я так думаю – не знаю. Да и какая разница, по большёму счёту?! Для меня человек, не вспоминавший ни разу о своём ребенке, – просто мразь подзаборная и всё.

Каким всё-таки было оно, детство Сони Цаплиной? Почему-то хочется верить, что оно было пусть небогатым, но счастливым. И хочется в это верить не без оснований: её любила вся семья и близкие, как, например, крёстная Людмила Гуляева. Что в её доме, когда она звала крестницу на выходные, что в домах бабушки и тёток с дядьками Соня была желанна всегда, когда приезжала на каникулы, и каждый из них старался побаловать девочку, как мог. Баловала Соню и мать, не забывая при этом и воспитывать ребенка, и заниматься с ним… Строго говоря, любое баловство, будь то покупка мороженного, поход в кино, в цирк или на пляж, было таким поощрением за хорошее послушание, прочитанную книжку, помощь маме по дому или что-то ещё такое. А если было что-то не так – был облом. К слову сказать, Соня терпеть не могла никакого наказания, особенно, когда мама била её по попе ремнём, что являлось своего рода высшей мерой, и применялось только в том случаи, когда ребёнок распускался донельзя. А такое, слава богу, было не часто, даже в пресловутом подростковом возрасте! Да и сама Елена терпеть не могла пороть дочь. Не садистка ведь она! Да, она была иногда строга с Соней, но в это же время ей хотелось быть с дочерью и подругами, которые любят друг дружку, доверяют друг дружке что-то очень личное, а то и просто рассказывали о своих проблемах, обсуждали бы фильмы и книги… Словом, Елена хотела, чтобы дочь не отталкивалась от неё, не боялась, а любила и уважала; чтобы она видела, что мама – это не только человек, который только ругает и бьёт по попе, но и человек, с которым можно и нужно разговаривать, который тебя и поддержит, и утешит, и умрёт за тебя. Поэтому Елена в отношениях с Соней старалась соединять, казалось бы, не соединимое: родительскую строгость и дипломатическую гибкость. То есть, мать могла не только давить на дочь авторитетом, но и полюбовно о чём-нибудь договориться: скажем, в пятницу Соня помоет посуду и приготовит ужин, а в субботу или в воскресенье мама ей поможет помыть полы. И похожих примеров было много! И у Сони с мамой прекрасно всё получалось, пока однажды в жизни матери не случились перемены.

4

На утро, как и было решено, Иванов и Маков направились в школу, где училась погибшая Соня Цаплина. Новость о её гибели стала для многих шоком… Для многих, но, увы, не для всех! Иванов, как это ни печально, не ошибся: бесспорно, были люди и среди одноклассников, и среди педагогов, которые Соню любили и очень глубоко скорбели по её гибели, и у них находилось тёплое слово о своей подруге и ученице; но были те, которым она была немила. А причины для немилости у каждого были свои. Пожалуй, болезненнее всех восприняла страшную новость о гибели Сони её классный руководитель Волкова, Ольга Станиславовна, преподававшая русский язык и литературу. Это была высокая, моложавая женщина со светло-рыжими волосами, собранными в хвост, и большими, серыми, красивыми глазами, полными горечи, скорби и слез. Она плакала по своей ученице, точно мать по своему ребёнку. Да и как Соне не быть для Ольги Станиславовны таковой, если Волкова её учила с пятого класса?

Из допроса Ольги Волковой П. А. Ивановым.

– Какой ужас! – воскликнула Волкова. – Бедная Сонечка, девочка моя! Почему же так произошло?

– Это мы и хотим выяснить, – мягко сказал Иванов. – Скажите, Ольга Станиславовна, какой была погибшая ученицей?

– Не отличница, но и «двоек» не имела, – ответила Волкова, подавая классный журнал. – Вот, взгляните!

Следователь раскрыл журнал: «двоек» не было точно; по гуманитарным предметам – так вовсе везде «пять». Зато по точным и естественным наукам отметки пляшут с «тройки» на «четвёрку» и обратно.

– Точные и естественные науки никогда не были коньком Сони, – сказала Волкова в ответ на замечание следователя. – Её конёк – это вот как раз История, Ин-яз, Литература… Она – чистейший гуманитарий… была. – Волкова на миг отвернулась, прижав к глазам платок, но вскоре вернулась обратно с ещё влажными от слёз глазами. – Простите, просто в голове не укладывается, что Сонечки больше нет… Словно свою дочь потеряла.

Иванов понимающе покачал головой. – Скажите, Ольга Станиславовна, а как Соня ладила с ребятами из класса и другими педагогами?

– По поводу отношений с другими педагогами скажу так, – начала Волкова. – В семье не без урода: есть среди нас и те, кто искренно любит и детей, и свою работу, и отдают им всю свою душу, а есть те, кто, как мне кажется, в школу пришёл по ошибке, и кто понятия не имеет ни о том, как с детьми разговаривать, ни о том, как в коллективе общаться.

– Пример из первой категории я вижу перед собой, – сказал Иванов, чем и порадовал слегка, и также слегка смутил Волкову. – А можете ли вы привести пример из последней? – Один из таких примеров – это Евгения Васильевна Обухова, наш учитель физики, – начала Волкова. – Она сама из педагогической семьи – и по веленью родни пошла по её стопам, за что она ненавидит свою работу личной ненавистью… Плюс ещё у неё с личной жизнью нелады: бог ребёночка не дал – и муж ушёл. Думаю, отчасти из-за этого она деток недолюбливает… Если угодно, они были в её глазах как бы виноваты в том, что они у своих родителей есть, а у неё детей нет.

– И Соня тоже? – спросил Иванов.

– Отчасти да, – сказала Волкова. – Но в зачёт ей ещё шло и то, что она слабо понимала физику. Она при мне о Соне говорила по этому поводу, что она круглая дура. И как бы я ни защищала девочку, всё было бесполезно. Бог ей судья!

– А с классом у погибшей какие были отношения? – спросил Иванов.

– Да хорошие отношения были! – ответила Волкова. – Во всяком случаи, я не видела какового-то явного недоброжелательства. Да и Соня мне никогда не жаловалась, что её кто-то обижает. А если у неё и были с кем-то недопонимания – так что ж, они тоже люди.

Иванов покачал согласно головой.

– Мне необходимо побеседовать с вашими учениками, – сказал он. – Разумеется, в вашем присутствии.

Волкова ответила согласием.

***

В учительскую поочерёдно вводили одноклассников Сони. Понимая, что им может быть вдвое тяжелее и больнее, Иванов старался разговаривать с ними ещё более аккуратно, чем с их педагогом, и каждому из них принёс соболезнования перед допросом. Кто-то из вводимых старался держать себя в руках и не плакать, кто-то мог на короткое время всплакнуть. Однако среди допрашиваемых была одна девушка, в чьих глазах и в голосе не было ничего, кроме холода и равнодушия. Её звали Зоя Кривоумова.

Из допроса Зои Кривоумовой.

– Зоя, примите мои соболезнования… Вы учились с погибшей Софией Цаплиной; как вы охарактеризуете вашу подругу? – спросил Иванов.

– Разрешите поправку, – начала ровным, ледяным голосом Зоя. – Мы учились, но не дружили.

– Почему? – спросил Иванов.

– А какое ваше дело! – вспылила Зоя. – Я с кем хочу – с тем и дружу! Ясно вам?

– Вполне, – ответил Иванов, стерпев хамский ответ девушки. – И всё же, почему вы не дружили с погибшей?

– Списывать домашку не давала, гадина такая! – также по-хамски ответила Зоя.

– Девушка, вы понимаете, что человек погиб?! – рассердился Иванов. – А вы, вместо помощи, тут Ваньку валяете!

– Да что мне ваша Цаплина, сестра родная? – прокричала Зоя. – Меня в момент её гибели не было – я была на уроке.

– На каком? – спросил Иванов.

– На математике, – быстро сказала Зоя. – Можете проверить!

– Проверим! – сказал Иванов. – А пока можете идти! До свидания.

Зоя убежала, не прощаясь.

Из допроса Александра Куприянова.

– Александр, мои вам соболезнования… Что вы можете рассказать о погибшей Цаплиной? – спросил Иванов.

– Да, действительно, ужасно, – мрачно сказал Куприянов. – Знаете, Соня была хорошей, добродушной девчонкой, но мы с ней близко не дружили.

– Объясните, пожалуйста, почему? – спросил Иванов.

– Понимаете, – начал Куприянов, – Соня любила романы, кино и прочую такую дребедень, тогда как я предпочитаю этому занятья математикой, физикой и информатикой, поскольку хочу быть программистом и хорошо зарабатывать. А Соня летала в романтических мечтах о любви – вот и связалась в итоге с Димкой Еликовым, нашим Ромео.

– Что ж плохого в том, что девушка мечтала о любви? – спросил удивлённо Иванов, на что Куприянов сказал, не задумываясь:

– Может, ничего, но надо жить реальностью; а она такова, что любовь в магазине не купишь и ни на бутерброд, ни в кастрюлю не положишь. А кушать, увы, хочется всегда! Что ж касается любви, то она, по-моему, вообще не обязательная, даже не нужная вещь.

Поняв всё про этого парня, Иванов отпустил его.

Из допроса Евгении Славиной.

– Евгения, примите мои соболезнования, – сказал мягко Иванов. – Каким человеком была погибшая, и какими были ваши отношения?

– Наши с Соней отношения были хорошими, можно сказать даже, сестринскими. В голове не укладывается, что Сони больше нет… – тут Евгения всплакнула слегка, и Волкова её гладила, желая поскорее успокоить. Иванов терпеливо ждал. – Извините, пожалуйста!

– Ничего страшного! Я понимаю, – сказал следователь. – Вы сказали, что ваши отношения можно назвать сестринскими; а как давно вы дружите?

– Да как в первый класс пошли, так и дружим, – ответила Славина. – Знаете, как-то так совпало удачно, что я, Соня, Лена Лисицына и Вася Мельникова сдружились, и так и идём… то есть, шли по этой жизни. – Славина извлекла из кармана пиджака смартфон, чтобы показать одну из последних фотографий со всей компанией. – Вот мы все на моём дне рождения 1-го мая. Рыжая – это Лена Лисицына, а брюнетка – Вася Мельникова, а мы с Соней оказались две блондинки.

Иванов глянул на снимок. Четыре юные и стройные красавицы с улыбкой смотрели на него, показывая большими пальцами на руках, что всё у них прекрасно! И вот одной из них, стоящей между рыжей Леной и светлой Женей, больше нет.

– Замечательная фотография! – с грустной улыбкой сказал Иванов. – Скажите, какой погибшая была и подругой, и человеком вообще?

– Подруга она была замечательная! – ответила Женя. – Мало того, что с ней просто по-человечески было хорошо и легко общаться, так она, если надо, могла и помочь: например, когда я в среду и в пятницу в бассейн шла, она иногда, когда была не занята, легко с моей бабушкой-инвалидкой могла посидеть, пока мама с работы не приедет, благо, мы живём… то есть, жили в одном доме. Однако, если её кто-то допекал, она его и послать могла по почте. Сама раз слышала, как Соня по телефону одного такого послала, после чего отключила телефон. А на мой вопрос – кого это она так? – отмахнулась, мол, есть один неуёмный придурок, который безответно в меня влюблён, и сказала, чтобы я не брала это в голову.

– Позвольте спросить, Евгения: а почему Соня присматривала за вашей бабушкой? – спросил Иванов.

– Просто отец, разведясь с мамой, совсем на нас плюнул, даже со мной не общается, а с маминой стороны некого попросить: одна сестра умерла, другая в другом городе живёт. Такая вот штука.

– Евгения, скажите: а Соня была словоохотливой девочкой? – спросил Иванов. – Было ли так, что она рассказывала вам с девочками о семье, о том, как она живёт?

– Я скажу так, – начала Женя, – Соня любила поболтать, рассказать о каких-то моментах из жизни семьи, но это было что-то весёлое; а так, чтоб поплакаться, этого с нами не было. По крайней мере, на моей памяти! Возможно, у неё для этого был другой человек.

– Спасибо, не буду больше вас мучить, – сказал Иванов, и отпустил девушку.

Допросив также Василису Мельникову и Елену Лисицыну, а с ними и остальных одноклассников Сони Цаплиной, Иванов увидел следующую картину: да, среди них были те немногие, с кем погибшая дружила, включая и трёх первых девочек; но даже и они никто не знали, как она жила до того момента, когда она покончила с собой. Кто-то сам не интересовался её жизнью, кого-то сама погибшая туда не пускала. Почему? Что она скрывала от друзей? Не понятно. И что это за таинственный придурок, который ей звонил? Закончив с допросами, Иванов простился с Волковой и ушёл.

***

За то время, пока Иванов отрабатывал классную погибшей и её одноклассников, Денис Маков разговаривал с остальными педагогами Софии Цаплиной. Вот какой портрет погибшей составили они:

Из показаний Евгении Обуховой, учителя физики.

Я буду краткой: Соня была девочкой слабой, плохо понимала то, о чём я ей говорю… То есть, говорила. В общем, вместо мозгов у неё в голове была манная каша. Плюс к этому она и хамка была, какую ещё найти, могла запросто нагрубить тебе на твоё замечание, едва ли не матом тебя обложить… Словом, ничего хорошего я о ней сказать не могу. Знаете, мне иногда очень жаль, что в наше время учителям нельзя драть своих учеников, глядишь, те и посмирнее бы были, и ума у них было бы больше.

Из показаний Олега Синявского, учителя математики.

Да, ужасная новость, нечего сказать. Светлая память бедной девочке! Знаете, Соня, в общем, была девочкой далеко неглупой и способной, но почему-то ей трудно давалась математика. Мне порой приходилось едва ли не на изнанку выворачиваться, чтобы объяснить ей ту или иную тему. Впрочем, надо отдать Соне должное в том, что она старалась хоть что-то понять из того, что я ей говорил. Чёрт с ним, что не всё гладко выходило у неё, например, с уравнениями или ещё с чем-то, главное, что она хоть старалась вникнуть во всё это, и вникала, в конце концов! Иным ученикам заобъясняйся хоть до посинения, а они даже не пробуют тебя понять, и все твои объяснения, словно в дудку, вылетают; и только Соня в этом смысле была молодчина.

Из показаний Антонины Груздевой, учителя английского языка.

Боже, какой кошмар! Просто не укладывается в голове, что Соня погибла… Царство ей небесное!

Знаете, Соня очень хорошо соображала в иностранных языках: если угодно, она на английском языке могла говорить, как на родном, перевод текста, как на английский, так на русский языки делала без проблем, а главное, делала с интересом. Каким Соня была человеком? По мне, вполне хорошим, вежливым и добродушным. Не знаю, кто как, а я от неё ни одного грубого или обидного слова не слышала.

Из показаний Светланы Киселёвой, учителя химии.

Царство небесное бедной девочке, и дай бог сил её матери это пережить! Ужас – одно слово. Почему же это так? Что касается Сони, то она человек, в общем, была не плохой и не глупый, знала, что ей было надо от жизни; однако совершенно равнодушна к химии. Нет, она могла и ответить, и задания выполняла, но делала она это с холодными, безынтересными глазами, словно выполняла нудную работу. И, признаться, меня, как учителя, это слегка ранило, потому что я всегда старалась не просто передать ребёнку мои знания, но и заинтересовать его своей наукой, чтобы он, возможно, продолжил ей заниматься в будущем.

***

Едва Иванов и Маков вышли на крыльцо школы, как у Иванова зазвонил телефон. Это был судмедик с новостями.

– Говори, Горыныч! – ответил следователь.

– Саныч, я осмотрел нашу погибшую, и помимо многочисленных травм и переломов, от которых она погибла, нашёл ещё кое-что.

– Горыныч, не тяни резину! – взмолился следователь.

– В общем, нашу девушку, мягко говоря, «любили» во все места, – сказал судмедик. – И, очевидно, не раз, а последний секс у неё был за сутки до смерти.

– Ничего себе! – удивился Иванов. – Это что, изнасилование вырисовывается?

– Возможно, Саныч! – ответил Горыныч. – Хотя, прости меня, господи, грешного, может и иначе быть: девочка захотела взрослой любви – ну и путалась тайно от мамы с кем-нибудь, хоть с маминым полюбовником. Но это моя версия!

– Я тебя понял, Горыныч, – ответил Иванов. – Ты подгони все бумаги, я сейчас буду. – Кладёт трубку. – Чёрт! Только изнасилования на мою шею не хватало! Что ж, по крайней мере, ясен один из мотивов самоубийства Цаплиной-младшей.

– А разве есть другой? – спросил Маков.

– Есть, но об этом дорогой скажу, – сказал Иванов. – Слушай, набери ребятам, узнай, где они? Если в отдел едут – пусть поесть купят. А мы с тобой съездим сначала к Горынычу, а затем к Цаплиным, так как у меня появились новые вопросы.

– Хорошо! – сказал Маков.

По дороге к судмедику Иванов позвонил Цаплиной-старшей. Та была отгуле, занималась похоронными делами. Узнав, что следователь хочет с ней поговорить, она сказала, что минут через тридцать будет дома, так как ритуальное бюро было недалеко, на что Иванов сказал, что он сам подъедет нескоро, и чтобы женщина сильно не торопилась. Когда Иванов повесил трубку, Маков рассказал всю информацию о Софии Цаплиной, добытую им у педагогов, и поделился своими мыслями о них. Услышанное не особо удивило следователя, но утешало то, что хоть у кого-то из педагогов, включая Волкову, а также у одноклассников нашлось хоть одно доброе слово о погибшей.

5
София Цаплина за год до гибели

Ей 14-ть лет! Она высока, хороша собой и улыбчива. У неё точённая фигура, подтянутые ягодицы, длинные руки и такие же длинные, прыгучие ноги. Когда Соня играла с мамой или с подругами в бадминтон на пляже, то тем не всегда удавалось отбить подачи Сони, зато сама она отбивала все их подачи. Вообще пляж – это излюбленное место обеих Цаплиных, куда они приходят и поплавать, и позагорать, и просто расслабиться. Причём это у них бывает и дома, и где-то в отпуске.

Всё случилось в то жаркое и злосчастное лето. Почему злосчастное? Сейчас расскажу: начнём хотя бы с того, что в то лето у Елены не было отпуска, так как весной, в начале мая, она ездила к умирающей матери, за которой вместе с сестрой ухаживала все две последние недели её жизни, плюс ещё похороны и поминки. Соня тогда осталась на попечении своей крёстной, Людмилы Гуляевой, потому что и ЕГЭ за 9-й класс не за горой, да и просто зачем ребёнку лишний стресс? Нет, мать от дочери не скрывала, что бабушка умирает, и всё такое… Они даже вместе поплакали об этом. И всё же было решено оставить Соню с крёстной. Впрочем, слава богу, Людмила Игнатьевна была женщина находчивая и могла как просто поддержать Соню в тяжёлую минуту, когда она узнала о кончине бабушки, так и найти дело, которое, хоть на миг, но могло бы отвлечь крестницу от мрачных мыслей и не дало бы впасть в уныние: например, на дачу брала, где всегда есть, что делать. Так что в силу вышеописанных причин традиционная поездка к морю «накрылась» медным тазом, и потому вылазка на пляж по выходным с мамой (а иногда с подругами!), прогулки или поездка к крёстной на дачу, когда та приглашала, для Сони были спасением.

Вот тогда-то, на пляже, когда Соня пошла искупаться, а мать решила ещё понежиться под солнцем, к ней подошёл молодой мужчина. Ему было лет 35-ть, он был высоким, атлетически сложённым, имел в меру длинные, тёмные волосы, красивое, чисто выбритое лицо, где были большие зелёные глаза. Глядя в них, ты уже как бы не видишь ни прямого, заострённого носа, ни тонких губ, излучающих тонкую улыбку… Ты, словно весь в его глазах, или, лучше сказать, под их гипнозом!

– Здравствуйте! – сказал незнакомец.

– Здравствуйте! – улыбнувшись, ответила Елена. – Что вам угодно?

– Да вот увидел одну красивую женщину – и захотел подойти, познакомиться! – ответил мужчина. – А то она лежит одна, ей, наверно, скучно…

Елена, всё поняв, снова улыбнулась.

– За красивую женщину спасибо, но я не одна и мне не скучно.

– Вы не одна? – удивился незнакомец. – А с кем вы?

– Я со своей дочкой, – сказала Елена. – Вон она купается. Так что нам вдвоём не скучно!

–Ясно, – сказал незнакомец. – Но познакомиться с вами можно?

– Конечно! – ответила Елена Юрьевна.

– Валерий Гончаров, массажист, а также немного писатель и художник, – сказал мужчина. – Елена Цаплина, библиотекарь, иногда переводчица, – сказала Елена. Во время разговора у Елены зазвонил мобильный. Она, извинившись перед собеседником, взяла трубку. – Да, Люся! Где мы? Мы с Соней на пляже отдыхаем. А что? Не хотим ли мы приехать к вам и пообедать? Ну, можно, если Соня не будет против. Давай так: я её спрошу, и перезвоню тебе. – окончив разговор по телефону, Елена вернулась к Валерию. – Ещё раз извините: просто родственница звонила – на обед звала.

– Понимаю, – улыбаясь, ответил тот. – Самому надо тихонько трогаться, так как есть одно дело. Но можно у вас телефон спросить?

Елена дала ему телефон, после чего они расстались.

– Кто это был? – спросила Соня, вернувшись на берег.

– Знакомый, – ответила мать дочери.

– Что-то я не помню у тебя таких знакомых, – замечает Соня.

– Мало ли, кого ты не помнишь! – отозвалась ей мать. – Я говорю, что это мой знакомый – и будь добра поверить мне! – Соня сдалась. – Скажи лучше, как ты смотришь на то, чтобы пообедать у тёти Люси?

Соня обожала свою крёстную! Это был второй человек после матери, кому она говорила и по телефону, и лично «Здравствуй, моя любимая!». Про то, что Соня иной раз могла своей крёстной о своей жизни поведать или о чём-то ещё поболтать, и говорить нечего! Но в тот день Соня сказала, что устала и хочет домой, чтоб прилечь.

– Так у тёти Люси отдохнёшь! – предложила мать. – А мы пока пощебечем! Ну, пожалуйста, поедем!

И Соня согласилась. Убирая своё полотенце, она не обнаружила в своей сумке сменного белья.

– Не поняла, – сказала Соня, бледнея.

– В чём дело? – спросила мать насторожено.

–Да не могу найти свои трусики, – сказала Соня. – Ведь клала их вместе с полотенцем.

– Сонечка, успокойся! – сказала мать, утешая дочь. – Может, ты хотела положить трусики с полотенцем, да телефон отвлёк – и ты сцапала второпях одно полотенце. Надень пока шорты и майку, а дома мы всё уладим!

Дав такой совет, мать повела дочь в кабинку. Переодевшись и собравшись, наши героини поехали на обед.

Людмила Гулляева, крёстная Сони, а кроме того и бывшая одногруппница её матери по институту, была женщиной средних лет, кудрявая, невысокая, круглолицая и пышнотелая. Её лицо, светло-серые глаза, лёгкая улыбка на губах были добродушными и светлыми. Её голос был тёплым и мягким, как пуховый платок. В день встречи с Цаплиными Людмила была одета в синее трико с белыми лампасами, где красовалась какая-то нерусская надпись, и белую футболку с медным всадником. Увидев первой любимую крестницу, Людмила незамедлительно впечатала ей в щёку смачный поцелуй.

– Рада видеть тебя, моя красавица! – сказала она, ласково похлопав Соню по спине.

– И я тебя, моя любимая! – ответила Соня, поцеловав крёстную в ответ.

– А меня поцеловать? – сказала шутя Елена, и Людмила тотчас поцеловала и её. Чай, от неё не убудет! Нацеловавшись, наши героини прошли на кухню, где за вкусным и сытным обедом говорили о всякой всячине. Кухня была средних размеров, там легко расходились двое человек, а иногда там спокойно помещалась компания из пяти. Обстановка кухни была такой: справа от входа висела длинная полка с разными травками-приправками, в углу стояли стопочкой круглые табуретки с трубчатыми металлическими ножками, рядом стоял белый диванный уголок, покрытый пёстрым покрывалом, а напротив такого же цвета круглый стол, где всё уже было готово к обеду. Слева стоял высокий шкаф-пенал, где хранилась посуда для готовки и другие нужные для этого предметы, рядом посудомойка, навесной шкаф для обеденной посуды, далее раковина, рядом с ней плита с вытяжкой и, наконец, высокий двухкамерный холодильник.

Обед был самый простой, но от этого не менее вкусный: салат «Оливье», фаршированные перцы, грушёвый компот и манник с яблоками. Обычно Соня это поедала с аппетитом, особенно манник, который любила больше всего, а тут она почему-то ела без желания, словно через силу, кое-как разделавшись с одним из двух перцев.

– Соня, ты почему так плохо кушаешь? – спросила крёстная.

– Почему-то не хочу есть, – ответила сухо Соня. – Да ещё голова побаливает. Можно я в гостиной полежу?

– Зачем в гостиной? – сказала крёстная. – У тебя для этого здесь своя комната есть! А таблетку от головной боли я тебе сейчас дам. – Она дала Соне лекарство, та его выпила. – Иди, моё солнышко, отдыхай! – сказала крёстная, поцеловав Соню в щёку.

Едва Соня ушла, Елена тотчас рассказала куме о своём знакомстве с Валерием на пляже, будто ждала этого момента. При этом в её глазах была такая радость, будто бы она познакомилась с самим Аполлоном! Каковой была реакция Людмилы? Она, конечно, порадовалась за подругу: протяни столько лет без мужчины! Однако в голове её мелькнул вопрос: если Елена и Валерий будут встречаться, а то и вовсе захотят зажить вместе, как к этому отнесётся Соня?

– Соня уже довольно большая девочка – и будем надеяться, что она сможет всё понять, как надо! – ответила Елена. – По крайней мере, я ей постараюсь объяснить всю эту ситуацию, и, надеюсь, нам удастся договориться миром.

– Дай-то бог! – сказала Людмила. – Просто она у тебя такая ранимая – ещё подумает, что ты на неё плюнула, или что-то в таком роде.

– Не волнуйся! Всё будет нормально! – сказала с улыбкой Елена, и разговор сменил направление.

Настало время собираться домой, и Елена позвала Соню. Но в ответ молчок.

– Спит, что ли? – сказала Людмила, и пошла глянуть в одну из дальних комнат, что стояли в маленьком коридорчике друг рядом с дружкой. Так оно и оказалось: Соня спала; да так сладко, что у Людмилы не поднялась рука её будить. Вернувшись в кухню, она сказала Елене об увиденном, а ещё предложила ей привести девочку вечером, благо, Людмила была три дня, как в отпуске. На том и порешили.