Читать книгу: «Иван Крылов»

Name: Иван Крылов
Author: Александр Разумихин
ISBN: 978-5-235-04825-6

Шрифт:

…Отличительная черта в наших нравах
есть какое-то весёлое лукавство ума,
насмешливость и живописный
способ выражаться.
Александр Пушкин

Но свет – останется, поверь,
Таким, каков он есть теперь;
А книги будут всё плодиться.
Иван Крылов

«Смеяться, право, не грешно…»
Вместо предисловия

Перелистав страницы литературной истории на пару веков назад, можно обнаружить, что первым писателем, которого Россия выдвигала на роль национального поэта, был вовсе не Александр Сергеевич Пушкин, а Иван Андреев сын Крылова. Его ещё в ту давнюю пору стали называть «дедушкой Крыловым». Порой не ведая, что выражение это в массы пошло из стихотворной здравицы Петра Вяземского, написанного в дни празднования 50-летнего юбилея литературной деятельности Крылова.

Того самого князя Вяземского, который десятилетием ранее писал о будущем юбиляре совсем иные слова:

«Как ни говори, а в уме Крылова есть всё что-то лакейское: лукавство, брань из-за угла, трусость перед господами, всё это перемешано вместе».

Случай не редкостный. Бывает такое меж литераторами: сегодня тебя не сочтут за грех публично облить грязью, а спустя какое-то время с великой радостью сподобятся употребить в твой адрес елей. Поэтому не каждому слову, произнесённому или сохранённому на бумаге, приходится верить.

И вообще личность писателя редко когда соответствует тому, какой мы её представляем, читая его произведения, включаемые в Собрание сочинений, и что мы называем творчеством, будь то даже классик.

О Крылове-литераторе знаем, что он писал басни, с некоторыми из которых нас знакомят в начальной школе. Поэтому традиционно называем его «баснописцем», и почти никто и никогда не произносит: «поэт Крылов».

С детства держим в памяти несколько принадлежащих ему фраз, ставших крылатыми. Зачастую даже не помня, в каких именно баснях они родились. Просто щеголяем своей «начитанностью»: «А Васька слушает, да ест», «Услужливый дурак опаснее врага», «Сильнее кошки зверя нет», «Избави Бог и нас от этаких судей»…

Да ещё при случае смеёмся над анекдотами, связанными с именем Крылова.

Но зачастую, увы, не представляем ни жизненной и творческой биографии известного автора, родившегося в эпоху правления Екатерины II, ни процесса становления Ивана Андреевича как писателя, ни его человеческих и литературных устремлений. Позволяем себе быть несведущими. «Мы не знаем, что такое Крылов…» – сам Пушкин в письме Бестужеву закрепил в словах эту мысль.

В большинстве случаев нам предлагают услышать, мол, слыл Иван Андреевич большим чудаком. А ещё именуют едва ли не самым загадочным из русских писателей, говоря: жизнь его была полна загадок. Что, впрочем, соответствует истине. Первая среди них: когда и где он родился?

По преданию, впервые свой голос будущий великий русский писатель подал в Москве 13 февраля (2 февраля по старому стилю) то ли 1769-го, то ли 1768-го, по другим сведениям, так и вовсе 1766 года.

Официальная точка зрения предпочитает придерживаться позиции, что годом рождения самого известного русского баснописца был 1769-й. Чем обоснован такой выбор, объяснить не берусь. Во всяком случае, в 2019 году страна торжественно, хотя и без помпы, отметила 250-летие знаменитого россиянина Ивана Крылова.

В то же время существует (хотите – сочтите это мифом, хотите – серьёзным предположением), что первое празднование юбилея баснописца, которое происходило в 1838 году, совершалось по прямой подсказке самого императора Николая I. Не из великой любви к Ивану Андреевичу родилась у него мысль затеять празднество. Оно своим пафосом и государственным размахом должно было отвлечь внимание просвещённого общества от годовщины гибели Пушкина и ненужного соотнесения трагического события с венценосным именем.

Хотя, если забыть на мгновение сопряжение литературы и политики, то можно припомнить более приземлённую версию. В начале 1838 года на вечере у В. Ф. Одоевского (духовная биография которого включала в себя встречи с тремя поколениями деятелей отечественной культуры на протяжении почти полувека русской жизни) возникла идея торжественно отметить 50-летие литературной деятельности Крылова. Эта версия не исключает, что власть не просто разрешила совместить юбилей с днём рождения Ивана Андреевича, а всемерно способствовала помпезности мероприятия.

Почему в качестве места рождения фигурирует Москва, на чём основано предание, опять же вопрос. Впрочем, удивляться и недоумевать нет смысла. Достаточно вспомнить, сколько десятилетий москвичи искали место рождения Пушкина (мемориальная доска, извещающая, что «Здесь был дом, в котором 26 мая (6 июня) 1799 года родился Пушкин», по сию пору висит на здании школы (напротив станции метро «Бауманская»), что не соответствует действительности. К слову, доска эта – великая путешественница.

Ранее её прикрепляли к флигелю дома 57 на Бауманской улице. Тогда, в 1927-м, был торжественный митинг, возникла очередная гипотеза о месте рождения гения, и, главное, подошла 128-я годовщина со дня его рождения. Вообще памятные события – коварная вещь. В 1886 году к торжествам по случаю открытия в Москве памятника Пушкину Городская дума решила подсуетиться и поспешила прикрепить мемориальную доску на двухэтажном доме 27 по Немецкой улице (на тот момент была такая гипотеза).

Однако позже место рождения поэта вновь подверглось пересмотру, и через четыре десятка лет доску перенесли на дом 42 по Бауманской улице (в полном соответствии с новой версией). Потом памятным местом был объявлен рядом стоящий дом 40. Уже с него доска затем перекочевала на здание средней школы № 353, которую построили в 1936 году. В феврале 1937 года в связи со 100-летием со дня смерти поэта правительства Москвы и РСФСР присвоили этому учебному заведению имя А. С. Пушкина. А в пришкольном сквере в 1967 году появился бюст юного Пушкина работы скульптора Е. Ф. Белашовой.

В настоящее время школа стала структурным подразделением ГБОУ № 345. Доска на ней продолжает висеть. Бюст стоит. Но известный московский историк-краевед Сергей Романюк обнаружил в архивах документы, свидетельствующие, что поэт родился на Малой Почтовой улице в доме 4. Дом не сохранился. Центральный административный округ Москвы и Басманный район, где полукирпичный-полудеревянный одноэтажный дом некогда стоял, имеют место быть. Однако доску повесить некуда.

С Крыловым просто-напросто решили не заморачиваться: родился в 1769 году. Решено – и точка. Что было на самом деле – на баснях это ведь не отражается. Поэтому какая разница?

Родился в Москве. Пусть даже родители в то время жили в Астрахани. Почему довелось мальчику родиться в Москве и там ли он действительно появился на свет, никаких документальных подтверждений нет. Но Москва большая, одним человеком больше или меньше… Памятуя крыловские слова «Звери мои за меня говорят» – так вот никто из его зверей о Москве ничего не говорил. Ни плохого, ни хорошего. Какие могут быть претензии? Мне за примером далеко ходить не надо. Я вот тоже москвич в каком уже поколении, а родиться довелось в Хабаровске, куда отца отправили служить в Амурскую пограничную речную флотилию.

Детство и отрочество

Отец Вани, Андрей Прохорович Крылов, был одним из тех немногих, кому солдатской полевой службой иногда удавалось добиться дворянского звания. «Полевой» – значит вдали от больших городов, в гарнизонах захолустных крепостей в степях, в горах, в лесах, на границе. По происхождению он «из обер-офицерских детей». Было в Российской империи такое сословие. Можно сказать, классовая прослойка: не дворяне, не купеческого рода-племени, но и не крепостные.

Для общего понимания: таковыми считались две группы так называемых лично свободных людей. Первая: дети чиновников недворянского происхождения, имевших чины «обер-офицерских» классов (с 14-го по 9-й), дававших не потомственное, а лишь личное дворянство (с 1845 года; для классов с 14-го по 10-й – уже не личное дворянство, а только личное почётное гражданство).

Вторая группа – дети офицеров недворянского происхождения, родившиеся до получения их отцами первого офицерского чина, дававшего право на потомственное дворянство (с 1845 года; до этого все офицеры являлись потомственными дворянами).

Первый офицерский чин был присвоен Андрею Прохоровичу после тринадцати лет тяжёлой солдатчины. В 1759 году его произвели в унтер-офицеры, в 1764-м – в прапорщики, в 1766-м – в поручики. Служил в частях и крепостях в составе Оренбургского драгунского полка. Когда началась Русско-турецкая война, довелось ему отбыть на прикаспийскую кавказскую границу России.

В начале 1772 года, став капитаном, отправлен в 6-ю лёгкую полевую команду, расквартированную в Оренбурге. Сохранилось реальное свидетельство (справка из дел армейского повытья, опись II, № 687), объясняющее причину направления в эту тьмутаракань. Там чёрным по белому пером писаря выведено: «…велено оного порутчика Крылова, как он по карабинерной службе парадными вещами исправлять себя не в состоянии… отправить в Оренбург».

К несению службы претензий не было. Офицер Крылов усерден и честен… но финансами не располагает, чтобы поддерживать блеск военной формы. А в пыльных степях Оренбуржья особый блеск не надобен. К тому же отправлен с понижением в звании. Бедность, конечно, не порок, но доблестной службе не способствует.

А уже в мае он был включён в состав карательной военной экспедиции, направленной на подавление восстания яицких казаков. После поражения восставших Андрей Прохорович получил назначение помощником коменданта в Яицкую крепость. И тут вновь пришёл приказ о присвоении звания капитана. Во время службы Крылова в Яицком городке (сейчас это город Уральск в Казахстане) его семья – жена Мария Алексеевна и сын Иван – оставалась жить в Оренбурге. Поэтому нет ничего странного, что раннее детство Вани Крылова прошло больше в разлуках с отцом да редких поездках с матерью в Яицкую крепость, которая располагалась недалеко от Оренбурга.

Так что ко времени Пугачёвского бунта Андрей Прохорович – скромный драгунский капитан. Был тогда в русской армии такой вид кавалерии, предназначенной для действий в конном и пешем строю. И чин, и должность невелики. Дворянин, но никаких тебе поместий и крепостных душ. Иных средств, кроме скудного жалованья, по-прежнему не имелось.

Детская память всегда отрывиста. Самое яркое воспоминание Вани Крылова о Яицкой крепости – это как уральские казаки на замёрзшей реке бьют баграми в прорубях рыбу. Незабываемая картина: весёлые крики, чёрные тулупы на белом снегу. Почему из множества других сохранилась именно эта сцена? Кто его знает. Но сохранилась. Можно предположить, что дал о себе знать отзвук голодного детства. Часть рыбы тогда перепала и им с матерью – то-то было пиршество!

Другое из ранних его воспоминаний связано с матерью: та, спасая ребёнка от наступающих пугачёвцев (участников восстания обездоленных, обиженных, угнетённых, озлобленных крестьян и казаков под руководством Емельяна Пугачёва в годы правления царицы Екатерины II), везёт его в большом глиняном горшке (корчаге¹) из Яицкой крепости в Оренбург.

Следуя сегодняшним определениям, справедливо будет признать, что у Вани было самое что ни на есть военное детство. И не просто военное. На полгода город-крепость Оренбург оказался блокирован восставшими пугачёвцами. Продовольственных запасов в городе хватило только на месяц. От бескормицы пали даже лошади для перевозки орудий.

А люди стойко держались. Надеяться на милость взбунтовавшихся казаков даже гражданским не приходилось. Позже стал известен подготовленный пугачёвцами список приговорённых к повешению после взятия города. Жена капитана Крылова с шестилетним сыном были в этом списке. Как пережили осаду? Если коротко, одним словом, – голодно. Неискоренимое чувство голода Иван Крылов сохранит на протяжении всей жизни.

Тогда же его отец тоже переносил тяготы осады яицкой крепости, которая продлилась в итоге три с половиной месяца. В сложившихся обстоятельствах на капитана Крылова возложили командование 6-й полевой командой, оставшейся оборонять городовую крепость. Ему же поручили стать одним из главных распорядителей при строительстве укреплений. Серьёзное отношение к делу обернулось нешутейными разговорами между собой яицких казаков, ожидавших подхода основных сил Пугачёва: «…а Крылову уже неотменно быть убитым потому, что де он на работе наших казаков изнуряет…»

Осада крепости была снята лишь с приходом в Яицкий городок правительственного корпуса генерала П. Д. Мансурова. Только тогда у семьи Крылова, перенёсшей тяжкое бремя осады в Оренбурге, появилась возможность переехать к нему в Яицкий городок.

Если вдуматься, голод был не самый драматичный осколок военного детства. Когда обстановка позволила обосноваться в Яицком городке, дети, перенёсшие «прелести осады», завели между собой игру в пугачёвщину. Они делились на два лагеря: городовой и бунтовской. Крылов, как сын капитанский, был предводителем городовой стороны. Драки были нешуточные. Участники игры, а между ними были и довольно взрослые, выдумали, разменивая пленных, лишних сечь, отчего в ребятах произошло такое остервенение, что однажды игра чуть было не завершилась трагедией. Одного из участников, поймав, повесили на кушаке на дереве. Жертву снял прохожий солдат. Парень выжил. Принуждены были игру запретить. Сегодня такое поведение детей вполне могли бы счесть каким-нибудь оренбургским синдромом.

А дальше, как это часто в жизни случается, судьба поворачивается к капитану Крылову сначала одной, вроде бы доброй, стороной, а потом другой – не самой благоприятной. Летом 1774 года начальник секретной комиссии гвардии капитан-поручик С. И. Маврин, которому поручено начать следствие по делу схваченного предводителя крестьянской войны, привлекает Крылова себе в помощь. О чём даже сообщает П. С. Потёмкину:

«Сей достойный офицер, долгое время здесь жительствующий и сведущий о многих порядках, мне надобен».

Известно, что капитан Крылов участвовал в допросах пленных пугачёвцев, в том числе атаманов Чумакова, Творогова и Федулёва, тех, что выдали Пугачёва правительству, и даже в допросе самого Пугачёва. Работа Андрея Прохоровича в следственной комиссии продлилась до глубокой осени 1774 года, пока Маврин не отбыл в Казань.

А уже в марте 1775 года капитан Крылов, который до того на здоровье не жаловался, подаёт рапорт об отставке с военной службы «по слабости здоровья». И в апреле он был уволен от службы. Спросите: что произошло, чем вызван рапорт?

После победы над мятежниками пришла пора награждать спасителей отечества. Отмечен был и гарнизон Яицкой крепости. Награду получил подполковник И. Д. Симонов, в руках которого формально находилось общее управление в Яицком городке. В отличие от Симонова, награждённого императрицей имением c тремястами душ крестьян, Крылов по части наград остался обойдённым.

Явная несправедливость толкнула капитана подать рапорт об отставке. Симонов удерживать его не стал, и в том же году Крылов перебрался с семьёй из Уральска² в Тверь. Там устроился на гражданскую службу и в чине коллежского асессора³ занял место председателя Тверского губернского магистрата⁴.

Были ли родители Ивана Крылова одарены, увлечены чем-то, отличала ли их страстность к какому-либо занятию? Кто задавал тон в семье? Какие они прививали своим детям задатки? Был ли Андрей Прохорович строг к сыновьям, или служба не оставляла ему времени на них? Была ли Мария Алексеевна внешне привлекательной и обаятельной? Можно только строить догадки.

Далее новая загадка. Известно, что образование Иван Крылов получил скудное, но, много читая с самого детства, стал одним из самых просвещённых людей своего времени. Однако когда и как проявилось увлечение Ивана Крылова чтением, позже переросшее в любовь к литературе?

На сей счёт существуют три версии.

Первая: первоначальное образование Крылов получил дома, под руководством матери. Заботливая, хотя и «без всякого образования, но умная от природы» (по словам самого баснописца), Мария Алексеевна занималась воспитанием сына и пристрастила его к чтению. Правда, тут встаёт вопрос: много ли у неё было времени и возможности заниматься воспитанием и образованием Вани, если в семье в это время случается пополнение: у Вани появляется ещё брат – Лёвушка? Семья стала больше, жить стало только тяжелее.

Вторая: отец его тоже «наукам не учился», но грамоте сына научил он, и любовь к чтению Иван Крылов унаследовал именно от него. При этом обычно Андрея Прохоровича причисляют к большим любителям чтения и в качестве доказательства ссылаются на то, что, мол, после его смерти сыну достался в наследство солдатский сундучок с книгами, собранными отцом. Следует признать, что в то время такое можно счесть большой редкостью и роскошью. Особенно если принять во внимание житейские обстоятельства: походную жизнь бедного армейского офицера.

Сама тема наследства вызывает необходимость сказать, что ко всем семейным трудностям добавляется ещё одна: буквально на глазах отец, как говорится, стал таять. Диагноз врача был не сильно мудрёный: грудная болезнь.

Третья: каким-то образом десятилетний Иван Крылов стал, как тогда говорили, вхож в дом богатого тверского помещика П. П. Львова, председателя уголовной палаты. Да не просто вхож, Крылов стал учиться вместе с его детьми французскому языку и рисованию.

В ту пору, по-видимому, Крылов впервые пробует сочинять стихи. Не исключено, что именно они и послужили для будущего баснописца своеобразным «пропуском» в дом Львова.

Этот дом в Твери слыл «литературным»: хозяева любили поэзию, ставили любительские спектакли, в которых, надо полагать, стал принимать участие и Иван Крылов.

Судя по всему, на протяжении четырёх лет к услугам мальчика была и богатая библиотека Львовых. Положение местного аристократа просто обязывало хозяина иметь в библиотеке «Дон Кихота», «Робинзона Крузо», «Деяния Петра Великого», басни Лафонтена, модные по тем временам трактаты Руссо, Дидро, непременно Вольтера, любовь к которому императрицы Екатерины II была общеизвестна, и, разумеется, книги таких русских писателей, как Кантемир, Ломоносов, Сумароков, стоявшие на полках рядом с переводами древних авторов: Гомером, Платоном, Аристотелем, Горацием, Овидием, Эзопом…

Надо признать, даже сегодня это очень и очень достойный круг чтения.

Мало того, человек просвещённый, Львов был большим любителем музыки. Для Ивана Крылова это обернулось тем, что его стали учить игре на скрипке, в чём он очень быстро добился заметных успехов.

Впрочем, в книге «Крылов» Николай Леонидович Степанов изложил свою версию приобщения Вани к игре на скрипке:

«Как-то на рынке он познакомился со старичком итальянцем – сеньором Луиджи, который играл там на скрипке. Никто толком не знал, какими судьбами оказался в Твери скрипач итальянец. Скорее всего он был вывезен из Италии богатым вельможей для домашних концертов, а после смерти покровителя остался не у дел. Так он и застрял в неприютной России со своей скрипкой, никому не нужный и одинокий.
Подружившись с сеньором Луиджи, мальчик внимательно слушал его тоскливую игру. Иногда он приносил музыканту кусок пирога, а то и просто вареную картошку, густо посыпанную крупной зернистой солью. Они отлично ладили: старик на ломаном русском языке подолгу рассказывал о неудачах и обидах, о своей бесприютной жизни. Ванюша многого не понимал, но сочувственно выслушивал, молча кивая головой. Старик брал ветхую скрипку, и её рыдания заглушали базарный шум. Старый скрипач стал учить мальчика игре на скрипке, а заодно и итальянскому языку. Мальчик оказался очень музыкальным. Он на слух выучился играть пьесы, составлявшие излюбленный репертуар итальянца».

Как в действительности скрипка вошла в жизнь мальчика, можно фантазировать сколько угодно.

Далее опять приходится говорить предположительно. Кто знает, как сложилась бы судьба Ивана Крылова, но то ли в 1778-м, то ли в 1780 году его отец умирает, оставив вдову с двумя малолетними детьми на руках без средств к существованию. Невеликое жалованье отца и то исчезает. Мало того, что никаких сбережений не было, Марии Алексеевне отказали даже в пенсии.

И вновь загадка: чем в это время занимается десятилетний Иван Крылов?

Вероятно, не без помощи всё того же П. П. Львова мать в 1777 году смогла записать мальчика на гражданскую службу – подканцеляристом (писцом) в Калязинский нижний земский суд, а затем в июне следующего, 1778 года определить на службу подканцеляристом – переписчиком казённых бумаг – в Тверской губернский магистрат, где ранее работал отец.

Не отсюда ли и пошёл разнобой в дате рождения Ивана Андреевича Крылова? Чтобы получить место на службе, мальчику приписали лишний год. Поэтому при жизни Крылова и его первыми биографами годом его рождения считался 1768-й. И лишь в начале ХХ века исследователями была принята иная дата – 1769 год.

Правда, особой ясности о жизни юного Ивана Крылова в этот период нет. Кто-то считает, будто он, чтобы поддержать семейство, служил за ничтожную плату писцом. Другие предполагают, что служба была для него простой формальностью: в присутствие⁵ Крылов не ходил или почти не ходил и денег не получал. По мнению третьих, служба была, по-видимому, только номинальной, и Крылов считался, вероятно, в отпуске до окончания учения.

Получается, что на работе он вроде бы лишь числился, а учился, как известно, в доме Львова. В свободное от чтения время Иван Крылов бывал там, где звучал хор или играл духовой оркестр, смотрел драматические представления, шедшие в Тверской духовной семинарии. Похоже, что именно в Твери у юного Крылова зародилась тяга к театру.

А ещё, по словам современника, «любил он бродить по городу, все закоулки и улицы Твери были ему известны, и всюду он имел товарищей. Он посещал с особенным удовольствием народные сборища, торговые площади, качели и кулачные бои, где толкался между пёстрою толпою, прислушиваясь с жадностью к речам простолюдинов».

Упоение чтением и таинственные звуки скрипки, начало взросления и первые мысли о будущем, появление в семье братика Лёвушки и смерть отца – такой осталась Тверь в памяти Крылова.

Переезд в столицу и первые годы в Петербурге

В конце 1782 года семья Крыловых покидает Тверь. Чем вызван этот переезд?

После смерти мужа в надежде добиться хоть какого-никакого вспомоществования по случаю потери кормильца вдова, безуспешно обивающая пороги чиновничьих кабинетов, решает обратиться с прошением о пенсии на высочайшее имя.

Коллективными стараниями после долгих обсуждений с друзьями составляется нужная бумага:

«Всемилостивейшая государыня! Сердобольное Вашего величества ко всем несчастным снисхождение и милость вливают смелость всем, бедствиям подверженным, припадая к престолу вашему, искать облегчения своего бремени и утешения своим горестям.
Я из числа сих несчастных. Муж мой сего году марта 17 числа, по власти божией окончивший жизнь, Тверского наместничества губернского магистрата председатель, коллежский асессор Андрей Крылов в службе Вашего императорского величества находился с 751 года, сперва в оренбургском гарнизоне, а потом в полевой службе капитаном и, командуя шестою полевою командою, в многократных против уральских мятежников военных действиях и в осаде от сих же злодеев в Уральском городке был, причем оказал отменную ревность и храбрость. Наконец истоща все силы, по окончании уже всех там бывших неспокойств в 775 году просил о определении в статскую службу, почему и отставлен с чином коллежского асессора и определен в Тверское наместничество; а хотя он был и из обер-офицерских детей, но никаких вотчин и ниже такого достатка, коим бы я себя с детьми и семейством содержать могла, не имел, а содержал себя одним токмо жалованьем; то я ныне лишением его с двумя сынами, из коих одному десятой, а другому второй год, всем происходящим от крайней бедности жесточайшим следствием преданная, без подкрепления Вашего императорского величества матерния щедроты, впаду в неминуемое отчаяние.
Всемилостивейшая государыня! в сей моей крайности дерзаю припасть ко священным Вашего величества стопам и повергнуть себя с детьми в беспримерные Вашего величества матерния щедроты, воззрите милостиво на наше несчастное состояние и, приняв во уважение двадцатисемилетнюю мужа моего беспорочную и ревностную службу, повелите на пропитание наше и воспитание детей определить, что Вашему величеству всевышний бог на сердце положит.
Всемилостивейшая государыня, Вашего величества всеподданнейшая раба».

Наивное прошение о пенсии было отправлено. Однако ответ не приходил. И тогда, полагают одни, Мария Алексеевна решает отправиться хлопотать о ней в столицу. Вместе с матерью едут и оба её сына, Иван и Лев.

Другие переезд Крыловых из Твери связывают с одним из известнейших в Петербурге людей – Николаем Александровичем Львовым, архитектором, живописцем, поэтом, музыкантом. Мол, тот, будучи в гостях у своего родственника в Твери, услышал или прочитал стихи юного поэта и способствовал переезду талантливого юноши в Петербург.

Как было на самом деле, сказать определённо невозможно. Однако факт остаётся фактом: Крылов перебирается в Петербург, и фамилия его нового покровителя, как и тверского благодетеля, тоже Львов.

Всё бы ничего, но в ряде работ (авторы которых, позволительно сказать, заблудились в двух соснах – запутались в двух Львовых) можно прочитать, уже о юноше Крылове, будто в Петербурге «он много жил в доме у Львова, учился вместе с его детьми и просто слушал разговоры литераторов и художников, приходивших в гости». Если учёбу с детьми по справедливости отдать всё же тверскому Львову, то знакомство молодого Крылова с литераторами и художниками, навещавшими Львова-петербуржца, уже имеет прямое отношение к Николаю Александровичу.

По приезде в Петербург Крыловы обосновались в слободе Измайловского полка – районе на окраине (между рекой Фонтанкой и Обводным каналом), где обычно селились солдатские семьи, офицеры, что победнее, небогатые торговцы да всякого рода «отставные» и заезжие провинциалы.

В столице матери выхлопотать пенсию тоже не удалось. Но для четырнадцатилетнего Ивана в сентябре 1783 года нашлось место канцеляриста – мелкого чиновника с нищенским жалованьем (25 рублей серебром в год) в Санкт-Петербургской казённой палате⁶. Хотя устройство на работу сопровождалось особой, довольно примечательной, историей.

Просто так взять и покинуть провинциальную Тверь, отправляясь с матерью в «прекрасный» город Санкт-Петербург, было невозможно, не получив отпуск по месту работы, пусть даже и номинальной. Иван его, как надлежало, оформил. Сроком на месяц. Когда положенное время истекло, никто по этому случаю не шелохнулся, потому что, как помним, частыми визитами в присутствие Крылов своё начальство не баловал. Тем не менее в следующем году тверской магистрат хватился пропавшего подканцеляриста Крылова. И после выяснения, что тот отбыл в столицу, послал в Петербург требование: «Крылова, яко проживающего засроком, сыскав прислать за присмотром».

Чем могло для юного Крылова закончиться это правонарушение, сказать трудно. Однако вмешался его величество случай. Напомним: при переходе с военной службы на статскую службу отец Вани Крылова не был награждён даже повышением чина. Но за него каким-то образом просил сам Потёмкин, всесильный и влиятельный человек. Ситуация сложилась щекотливая. Князю ответили, что Крылов уже уволен и награждение его зависит уже от сената, куда военная комиссия постановила «сообщить». Что сталось с этим сообщением, неизвестно. Можно предположить, что матери Крылова всё же удалось «достучаться» до кого-то из прежних начальников-сослуживцев мужа, которые были в курсе просьбы Потёмкина.

И вслед за грозным приказом о розыске младшего Крылова вдруг последовал приказ тверского и новгородского генерал-губернатора графа Брюса, коим подканцелярист Крылов, он же сын капитана, подававшего ранее прошение об отставке за слабостью здоровья, на основании указа о вольности дворянства – «поелику он из штаб-офицерских детей» – уволен с должности в Твери с награждением за беспорочную службу чином канцеляриста. Заодно ему разрешено проживание в Петербурге. Вслед за тем Крылова принимают на службу в Казённую палату с жалованьем 25 рублей в год. Надо полагать, князю Потёмкину не преминули доложить, что награда капитану «переадресована» его сыну из-за невозможности наградить старшего Крылова в связи с его смертью. Какие только чиновничьи выверты не случаются в жизни.

Спустя всего два месяца юный чиновник получает продвижение по службе. Теперь он провинциальный секретарь с окладом семь рублей в месяц.

Надо думать, столичная служебная карьера вряд ли влекла Крылова. Важно другое: столица предоставила ему возможность проявить литературное призвание.

Молодой Крылов словно не замечал непролазной грязи немощёных улиц слободы, построенной на болоте. После провинциальной Твери столичный Петербург поразил его и увлёк своей яркой театральной, музыкальной и литературной жизнью. С первых дней своего пребывания в городе на Неве он чувствовал, что здесь рано или поздно сбудется его мечта стать литератором. На первом месте среди увлечений Крылова – театр. В это время он пробует силы в драматургии.

Шестнадцатилетний канцелярист, всего два года назад перебравшийся из провинции в столицу, в 1784 году написал своё первое драматическое произведение – комическую оперу⁷ в стихах «Кофейница», в которой живо изобразил вздорный нрав провинциальной помещицы-крепостницы Новомодовой, грубой и несправедливой, жадной и самоуправной, но желающей слыть модной и любящей развлечения.

Почему именно комическая опера? Думается, не потому только, что жанр был моден, что её представление на сцене всегда являлось увлекательным зрелищем. Крылова она привлекла тем, что давала пищу для более серьёзных размышлений над недостатками и пороками.

Позже, став уже знаменитым, он скажет о своей опере: «…там было кое-что забавное, и нравы эпохи верны: я списывал с натуры».

С какой натуры? Наблюдательный ум будущего баснописца рано обнаружил врождённую склонность к карикатуре и сатире, направленных на современные типы. В них легко узнавались черты окружающего быта. Лица, списанные «с подлинников», так назывался этот приём, хотя и маскировались автором, но не настолько, чтобы их нельзя было узнать.

Свою первую комедию юный автор писал по впечатлениям от знакомых тверских дворянок и чиновниц. Тверь для Крылова оказалась своеобразной миниатюрой России прошлого века. В губернском городе можно было почерпнуть не придуманную, а реальную жизнь с произволом крепостного быта, грубыми нравами, диким невежеством и суевериями вперемешку с неприхотливыми развлечениями и модными нарядами, кляузами и вымогательствами, нелепым подражанием иностранцам, что преподносилось как плоды просвещения.

«Кофейница» стала для него пробой пера. Здесь Крылов карикатурно изобразил то, к чему потом вернётся в журнальной сатире и позже в баснях. В присущей времени манере героиня оперы названа «Новомодовой». В качестве образца её рассуждений достаточно представить несколько фраз:

Кофейница (гадает, глядя на гущу). Как ваше имя, сударыня?
Новомодова. Да разве ты не можешь угадать это на кофе? Да на что ж тебе его и знать? Не по имени ли и по отчеству хочешь ты меня звать?
Кофейница. Конечно, сударыня.
Новомодова. О мадам! Пожалуйста, не делайте этого дурачества, для того что это пахнет русским обычаем и ужасть как не хорошо. Я никогда во Франции не слыхала, чтоб там друг дружку звали по имени и отчеству, а всегда зовут мамзель или мадам, а это только наши русские дураки делают, и это безмерно как дурно.

Поклонница Франции и французского языка, она, однако, в совершенстве спрягает глагол «драть» и склоняет существительное «палки».

Либретто оперы, как положено жанру, немудрёное. Крепостные Пётр и Анюта любят друг друга. Приказчик помещицы Новомодовой, желая расстроить их брак, потому что сам положил глаз на девушку, крадёт у помещицы серебряные ложки. Кофейница – так назывались в XVIII веке гадалки на кофейной гуще, – подкупленная приказчиком (он обещает ей половину украденных ложек), обвиняет в воровстве Петра. Новомодова намерена отдать его в рекруты. Родители Петра и Анюты, распродав своё имущество, уплачивают помещице стоимость пропавших ложек. Новомодова деньги берёт, но отказывается отпустить Петра. У неё намерение сделать его своим лакеем. Кофейница требует у приказчика обещанную плату. И в тот момент, когда мошенник отсчитывает ей часть ложек, входят Новомодова, Пётр, Анюта и родители. Злодей раскрыт, и его отдают в рекруты, кофейницу сажают в тюрьму. Пётр становится приказчиком. Справедливость торжествует.

Опера, которую можно счесть социальной сатирой на самодуров-помещиков, безусловно, наивна и драматургически неумела, но она не слабее произведений этого жанра того времени, принадлежавших более опытным авторам. Во всяком случае, в ней есть юмор, острая наблюдательность и чувствуется свежесть пробуждающегося дарования.

Правда, в печати или на сцене произведение юного дарования так и не появилось. Но гонорар автор всё же получил… Только вместо денег он взял книги: сочинения любимых им Расина, Мольера, Буало. О том, как это было, рассказал Пётр Плетнёв⁸, оставивший яркие воспоминания о первых годах пребывания Крылова в Петербурге:

«На детей, родившихся с поэтическими способностями, обыкновенно первое и самое сильное впечатление производят драматические сочинения. Так было и с Крыловым. В голове его, наполненной героями Древней Греции и Рима, составились разные планы театральных пьес… На пятнадцатом году он написал свою оперу “Кофейница”…
В Санкт-Петербурге жил иностранец Брейткопф. Он содержал здесь типографию, торговал книгами и занимался музыкою как страстный её любитель и знаток. К нему решился обратиться Крылов со своею “Кофейницею”. Опера, которой слова сочинены ребёнком, показалась доброму Брейткопфу любопытным явлением. Он согласился купить её и предложил автору в вознаграждение 60 рублей. Крылов не соблазнился деньгами: он взял от него столько книг, сколько их приходилось на эту сумму».

Приход начинающего литератора именно к Брейткопфу – ещё одна загадка Крылова.

Случайно ли он попал к этому незаурядному человеку, решившему поддержать юного и явно нуждавшегося автора? Или пришёл по чьей-то рекомендации? Неизвестно. Ясно одно: Брейткопф готов был уплатить автору 60 рублей ассигнациями – по тем временам немалые деньги. Такое одобрение вселяло надежды на успех в литературе.

Крылов продолжает писать, из-под его пера выходит ещё одна комическая опера – «Бешеная семья». И хотя первые произведения не принесли молодому автору ни денег, ни известности, они помогли Крылову войти в круг петербургских литераторов. Он даже получил от театрального комитета даровой билет, поручение перевести с французского оперу «L’Infante de Zamora» («Инфанта Заморы») и надежду, что «Бешеная семья» будет принята театром, так как к ней заказывают музыку.

В 1786 году «Инфанта Заморы» в его переводе попадает на сцену, что ещё больше воодушевляет автора. Крылов пишет новые либретто для опер, много переводит. Ему начинает покровительствовать модный драматург того времени Яков Княжнин.

И всё же театра, книг, скрипки, на всю жизнь остававшейся его любимым инструментом, завязанных знакомств в театральных и литературных кругах Ивану Крылову мало. Будучи чрезвычайно одарённым от природы человеком, он обладал исключительными способностями и отсутствие систематического образования настойчиво и упорно, а главное постоянно, восполнял самостоятельным изучением литературы, математики, французского и итальянского языков, истории европейского музыкального искусства.

Был ли он виртуозным скрипачом? Из отзывов современников, а чаще современниц понять сегодня это трудно. Во всяком случае, его исполнение, в которое он вкладывал душу, слушателям нравилось.

Занятия математикой – не такое уж частое увлечение среди художественно настроенных личностей – служили Крылову неплохой гимнастикой для ума, помогали ему расслабиться, переключиться. Был ли он хорошим математиком – ещё вопрос. Но что он был лучшим математиком среди поэтов – несомненно. А это куда лучше, чем, занимаясь литературой, слыть лучшим поэтом среди математиков.

Впрочем, недостатки отрывочного образования сказывались впоследствии. Так, известно, что Крылов всегда оставался слаб в орфографии, даже тогда, когда с годами приобрёл достаточно прочные знания и широкий кругозор и недурно владел не одним только русским языком.

Ещё он был неплохим художником. Конечно, сколько людей – столько и мнений, но рисование влекло его и сопутствовало ему всю жизнь.

Эти пристрастия не изменились и после того, как в 17 лет Иван Крылов лишился матери, и на его плечи легли заботы о брате Льве, который был младше на восемь лет. О нём он и дальше будет постоянно заботиться, как отец о сыне (тот в письмах и называл его обыкновенно «тятенькой»).

Неудачи с постановкой собственных комедий нисколько не охладили пыла молодого Крылова. Он решает обратиться к другому жанру драматургии. И в течение последующих двух лет написал одну за другой две трагедии.

Свои новые сочинения («Клеопатра» и «Филомела») он отнёс на суд знаменитому Дмитревскому, который считался самым образованным актёром того времени. Тот, как в таких случаях говорят, поощрил начинающего автора к дальнейшим трудам, но пьесы вежливо, но решительно отверг как непригодные для сцены. Что, впрочем, не помешало установлению между ними добрых приятельских отношений.

А дальше… Дальше у Крылова (что не мудрено для самолюбивого и ранимого душой бедного человека, вращающегося среди богатых и знатных) случается конфликт с женой Якова Княжнина, самовлюблённой, спесивой женщиной, чрезвычайно гордившейся своим происхождением – она была дочерью Сумарокова⁹.

По одной из легенд, великое множество которых ходит про Крылова, дело обстояло так. Как-то при встрече жена Княжнина снисходительно поинтересовалась, чем он сейчас занимается. Крылов ответил, что сделанный им перевод французской оперы «Инфанта Заморы» принят театром и постановка идёт на сцене.

– И что вы получили за это? – насмешливо спросила Княжнина.

– Мне дали свободный вход в партер, в рублёвые места, – ответил Крылов.

– А сколько раз вы пользовались этим правом?

– Да раз пять!

– Дёшево же! Нашёлся писатель за пять рублей! – зло рассмеялась в лицо Крылову ехидная Княжнина.

Если от любви до ненависти, говорят, всего один шаг, то от обиды до ненависти расстояние ещё короче. В тот раз он стерпел, смолчал, но обиду затаил. Ответить на оскорбление спесивой дамы Иван Крылов решил по-писательски. Его раздражение и гнев вылились в две комедии («Сочинитель в прихожей» и «Проказники»), в главных действующих лицах которых без труда узнавались тщеславная и капризная жена Княжнина и сам Княжнин, представленный самовлюблённым графоманом. Возможно, именно по этой причине (скандал ведь – двигатель торговли) их взял да напечатал журнал «Лекарство от скуки и забот».

Радость от первого появления на журнальных страницах сплелась у Крылова с горечью разорванных полезных отношений, которые у него начали складываться в околотеатральных кругах. Эти комедии рассорили Крылова не только с семейством Княжниных, но и с театральной дирекцией, от которой зависела сценическая судьба любого драматического сочинения. И хотя карикатуры получились смелыми, живыми и остроумными, а отдельные сцены были очень даже забавными, о постановке комедий не могло быть и речи.

Как повёл себя Крылов в атмосфере разразившегося скандала? Он, как мог, его… подогревал. Затеял даже переписку с Княжниным, которая напомнила мне подобный эпизод, хорошо знакомый из пушкинской биографии, когда поэт в 1835 году опубликовал откровенное стихотворение «На выздоровление Лукулла» («Ты угасал, богач младой…») и написал знаменитую стихотворную эпиграмму «В Академии наук» на министра народного просвещения С. С. Уварова и председателя Петербургского цензурного комитета и вице-президента Академии наук князя М. А. Дондукова-Корсакова. Всем было понятно, что своими должностными назначениями Дондуков был обязан не научным заслугам, а «античным» вкусам Уварова. Министр тем не менее пожаловался царю, и тот встал на сторону министра. После чего Бенкендорф пригласил поэта, чтобы донести до него неудовольствие Николая I.

Сохранилась запись Вигеля, который поведал:

«Когда Бенкендорф призвал Пушкина и спросил его [с угрозою], на кого он написал эти стихи, тот с смелою любезностью отвечал: “На вас!”. Бенкендорф рассмеялся, и Пушкин убедил его, что Уваров имеет одинаковое с ним, Бенкендорфом, основание почитать себя обиженным».

Пушкин полагал, что никто не решится официально признать в министре и президенте Академии наук расхитителя казённых дров и его оставят в покое. Но предложение шефа жандармского управления уладить дело и самому договориться с Уваровым его не устроило. Поэтому на следующий день после встречи с Бенкендорфом Пушкин обратился к нему с письмом, в котором, старательно избегая упоминать Уварова, пишет, что читатели сами, без подсказок, угадали в «наследнике» высокопоставленное лицо:

«В образе низкого скупца, пройдохи, ворующего казённые дрова, подающего жене фальшивые счета, подхалима, ставшего нянькой в домах знатных вельмож, и т. д. – публика, говорят, узнала вельможу, человека богатого, человека, удостоенного важной должности. Я прошу только, чтобы мне доказали, что я его назвал, – какая черта моей оды может быть к нему применена».

Тем самым Пушкин ставил Бенкендорфа перед необходимостью либо признать в столь неприглядном обличье государственного человека, либо снять с автора сатиры вину за её публикацию.

Иван Крылов обыграл свою ситуацию с Княжниным очень схожим образом. «Переимчивый Княжнин», по выражению Пушкина, и впрямь заимствовавший драматические коллизии у западных драматургов, отдавая предпочтение Вольтеру, конечно, понял, что крыловская сатира обращена на него и его жену. Жаловаться не стал, но у Крылова спросил, зачем он это написал. Тот не растерялся и ответил, что не имел в виду ничего оскорбительного и что крайне удивлён тем, что Княжнин увидел в Рифмокраде себя. В продолжение затеянного возмущённым Княжниным разговора Крылов отправил ему очень большое «объяснительное» письмо:

«…желаю вам подать некоторое понятие о моей комедии.

Она (пьеса. – А. Р.) состоит из главных четырёх действующих лиц: мужа, жены, дочери и её любовника.

В муже вывожу я заражённого собою парнасского шалуна, который, выкрадывая лоскутии из французских и италианских авторов, выдаёт за свои сочинения и который своими колкими и двоесмысленными учтивостями восхищает дураков и обижает честных людей. <…> В жене показываю развращённую кокетку, украшающую голову мужа своего известным вам головным убором, которая, восхищаяся моральными достоинствами своего супруга, не пренебрегает и физических дарований в прочих мужчинах. <…>
Вы видите, есть ли хотя одна черта, схожая с вашим домом.
Я слышал также, государь мой, что вы, ещё не читав ни строчки моей комедии, уже меня браните; но я надеюсь, что вы не выйдете из благопристойности, сродной здравому рассудку, и не будете употреблять против меня брань, это грусное орудие пьяных ямщиков и солдатского сословия. Впрочем, напоминаю вам, что я – благородный человек, хотя и не был столь много раз жалован чинами, как вы, милостивый государь. Ваш покорный слуга
Иван Крылов».

Однако скандал способствовал тому, что имя молодого драматурга быстро приобрело широкую известность в театральном и литературном мире.

Конечно, его пьесы уступали художественным достоинствам сценического репертуара того времени. Далекие от совершенства драматургические опыты Крылова не сравнимы ни с «Недорослем» Фонвизина, ни с пьесами Мольера и Расина.

Да, в них было много ужасов и воплей и мало действия. Да, была разве что попытка коснуться серьёзных проблем современной автору жизни: высмеять развращённость нравов дворянского общества, обличить погоню за чинами и богатством, затронуть больную тему несправедливости крепостнических отношений. Но в пьесах молодого драматурга можно подметить естественность действия, разговорную лёгкость и живость, прекрасно подобранные народные словечки и поговорки, что было явлением для того времени замечательным.

Как бы то ни было, опыт написания комедий не прошёл для него даром: в них оттачивалось мастерство диалога, создание характеров, так необходимых для будущего басенного жанра. (Неслучайно современники молодого Крылова полагали, что «баснь – это малая комедия».)

И хотя на сцену комедии не попали, тем не менее их автор оставляет службу, решив полностью отдаться литературе.

Именно в это время Иван Крылов оказывается замешанным ещё в один скандал – громкую историю с женитьбой молодого актёра Силы Сандунова и начинающей оперной певицы Елизаветы Урановой. Дело в том, что избранница Сандунова глянулась самому канцлеру¹⁰ графу А. А. Безбородко.

Всесильный вельможа беззастенчиво домогался беззащитной молоденькой певицы, в ту пору ещё воспитанницы театрального училища. И Крылов, друживший с Сандуновым, написал от имени Лизаньки прошение императрице с жалобой на канцлера и просьбой разрешить ей брак с Сандуновым, посоветовав девушке передать его прямо во время спектакля Екатерине II, благоволившей обладательнице чудного голоса. Что и было сделано. Уже через несколько дней молодые венчались в придворной церкви, получив царское благословление и пожалованное приданое. Граф Безбородко отделался испугом, а вот руководители театра были уволены.

Роль Крылова в этом конфликте стала известна, да он её не то что не скрывал, скорее афишировал. Он, «юноша тихий, кроткий», как о нём отзывался его современник, известный литератор Николай Греч – верный и циничный слуга власти, знающий «что почём», – таким образом смог поквитаться с театральной дирекцией.

Вообще, по словам его сослуживца и биографа Михаила Лобанова, Крылов был «вспыльчив иногда до крайности; любил отомстить своим врагам, особливо за оскорблённое самолюбие».

Так что подающий надежды писатель-драматург, бунтарь по натуре, был собой доволен, хотя и сознавал, что надежды на карьеру драматурга после этих событий рухнули и пьесам его путь на сцену заказан. А тут вдобавок к событиям на театральной ниве произошла семейная беда: скончалась Мария Алексеевна. Маленький Лёвушка остался полностью на попечении Крылова, которому именно в тот момент предстояло искать какую-то иную дорогу в литературу.

Крылова не оставляла его главная мечта: стать независимым властителем людских дум, свободным от принятой в те времена поддержки императрицы или покровительства знатных и богатых её приближённых. Осуществить её было задачей не из простых.

Круговерть дней и судеб

Порвав с театром, он намеревался обратиться к поэзии. Правда, достоинства первой оды – «Утро. Подражание французскому», написанной им в 1789 году, оказались ничуть не выше драматургических опытов:

Заря торжественной десницей
Снимает с неба тёмный кров
И сыплет бисер с багряницей
Пред освятителем миров.

Ни «бисер с багряницей», ни подражание французской эротической поэзии, построенное на игровом столкновении жизнеутверждающей вакханалии любовных наслаждений и ужасов и пороков цивилизованного мира, на читателя впечатления не произвели. Не задались у него и попытки написания лирических стихотворений. Если взглянуть объективно, собственно лирики как таковой у Крылова чрезвычайно мало. Причём это не тот случай, когда мал золотник, да дорог.

Среди заметных можно выделить стихотворение «К счастью». Чтобы не утомлять читателя лирическим многословием Ивана Андреевича, воспроизведу лишь маленький отрывок из него:

Скажи, Фортуна дорогая,
За что у нас с тобой не лад?
За что ко мне ты так сурова?
Ни в путь со мной не молвишь слова,
Ни улыбнёшься на меня?
И между тем, как я из ласки
Тебе умильны строю глазки,
Ты, важность гордую храня,
Едва меня приметить хочешь,
Иль в добрый час чуть-чуть слегка
Блеснувши мне издалека,
Меня надеждою волочишь.

Пожелай Крылов издать сборник своей лирики, в лучшем случае читатели получили бы тоненькую брошюру. И не потому, что авторский отбор жёстко отсеял бы слабые стихи, чтобы представить только сильные и оригинальные строки. Нет, количество отражало тот факт, что рождённые им лирические тексты демонстрировали, прежде всего самому молодому автору, что это не его жанр. Безусловно, можно и сегодня (на любителя) прочитать написанную им тогда дюжину стихотворных произведений. Но они способны заинтересовать разве что тех, кто из любопытства захочет увидеть, с какого поэтического уровня начинал будущий классик: «К спящему дитяти», «Отъезд из деревни», «На случай грозы в деревне», ода «Блаженство», «К реке М… (Резвися, речка дорогая…)», «Ночь», «Вечер».

Позволю себе привести ещё два отрывка:

Подруга нежная зефиру
В восточных небесах видна;
Уж по небесному сапфиру
Румянит солнцу путь она;
Коням его ковры сплетает
Из розовых своих лучей —
И звёзды, красоту ночей,
В румяны ризы увивает.
Уже из недр восточных вод
Выводит солнце новый год.

«На Новый год» (1792)

Сомкнитесь, горы, вкруг меня!
Сплетитеся, леса дремучи!
Завесой станьте, чёрны тучи,
Чтоб злости их не видел я.
Удары молнии опасны,
В дубравах страшен мрак ночной,
Ужасен зверя хищна вой —
Но люди боле мне ужасны.

Ода «Уединение» (1793)

Надо отдать должное начинающему литератору: он быстро понял, что продолжать на ниве лирики для него бесперспективно. Душевные строки о любви и сердечных чувствах с мягкостью и тонкостью в переживаниях и эмоциях – это, как говорится, не про него.

Выбраться из беспросветности Крылов решил, попробовав себя как писатель-сатирик. За что только он не брался в то время. Откровенно говоря, несостоявшийся писатель-драматург превратился тогда в литературного подёнщика. На смену комической опере и трагедии пришли альбомные мелочи без подписи в журнале «Лекарство от скуки и забот». Потом к ним добавились всякого рода сатирические заметки и переводы из сборников анекдотов в журнале «Утренние часы». Там же появляются его злые эпиграммы на светских бездельников, подверженных страсти карточной игры. А ещё Крылов публикует незатейливые ироничные стихотворные послания друзьям. Позже этот жанр получит широкое распространение у Батюшкова¹¹ и молодого Пушкина.

Разумеется, не следует полагать, что Ивану Крылову было безразлично, о чём писать и где печатать написанное. Но на что-то ведь надо было жить. И он был рад любой возможности хоть где-то и сколько-то заработать. Это был период, когда думать приходилось не об известности и славе, а о том, как выбраться из нищеты.

К тому же приходило понимание, что литературное занятие – это не одни пироги и пышки, нередко вместо них жизнь подбрасывает шишки. Доведись ему, дожив каким-то образом до наших дней, давать интервью журналисту, тот наверняка услышал бы от мэтра честное признание, заключённое в одну ёмкую фразу: «В моей жизни никогда не было лёгкости и беззаботности».

Собственно, именно тогда у Крылова вошло в привычку жить в тени. Он взял за правило не сохранять никаких личных документов и свидетельств о своей незадачливой жизни. Его будущим биографам не повезло: кроме литературного наследия, Иван Андреевич не оставил почти ничего. Информацию о происходящих событиях, поведении и свойственном ему характере им пришлось восстанавливать по воспоминаниям друзей и знакомых знаменитого писателя.

Сколько продолжалось бы подобное литературное творчество, не найди Иван Андреевич в ту пору подход к владельцу и главному редактору журнала «Утренние часы», – из области гадания на кофейной гуще. Проще назвать это очередной загадкой Крылова. И раз уж судьбе было угодно свести его с Иваном Герасимовичем Рахманиновым, не оставим без внимания личность этого человека, которая по справедливости заслуживает оценки «незаурядная».

Российский дворянин, состоятельный помещик, он служил ротмистром в привилегированном конногвардейском полку, но в 1788-м, по другим источникам – в 1793 году вышел в отставку с чином бригадира¹². Его родовое гнездо – поместье в селе Казинке Козловского уезда Тамбовской губернии¹³.

Офицером стал по стопам отца, Герасима Иевлевича, выходца из старинного молдавского рода. Тот в Москву перебрался в начале XVIII века. Столица всегда манила провинциалов, мечтавших обустроиться и разбогатеть. Подвернулась заветная удача. В награду за участие в возведении на престол Елизаветы Петровны, будучи капралом гренадерской роты Преображенского полка, получил земли и село Казинку Козловского уезда Воронежской губернии (ныне село Старая Казинка Мичуринского района Тамбовской области). Появилась возможность выгодного сватовства. От брака с княжной Кропоткиной родился сын, названный Иваном. Подрастая, образование Иван получил домашнее, но достойное, которое можно счесть приоритетно гуманитарным. А далее на протяжении 23 лет – военная служба. Не знаю, как тогда, а сейчас можно сказать, что офицером он был довольно нетипичным. В 1782 году дебютировал в печати. Первая публикация – перевод сочинений Э. Юнга¹⁴.

В течение 1784–1789 годов он издаёт в Петербурге в своём переводе с французского шесть сборников и отдельных произведений Вольтера: «Аллегорические, философические и критические сочинения» (1784), «Собрание сочинений» (1785–1789), «Философические речи о человеке» (1788) и его оппонентов: «Политическое завещание г. Вольтера» Ж. А. Маршана (1785) и «Известие о болезни, о исповеди и о смерти Вольтера» Н. Ж. Сели (1785).

А в 1788 году открывает в столице собственную типографию, которую спустя три года из-за давления цензуры решает перебазировать в своё родовое село Казинку. Факт примечателен тем, что по указу 1783 года устраивать типографии в сельской местности запрещалось. Новоявленный предприниматель, чтобы обойти закон, пошёл на хитрость. Было объявлено, что в Казинке начинает функционировать якобы книжный склад. Одновременно в уездном Козлове под вывеской «Типография» демонстративно производится финальная сборка книг части тиража.

Когда процесс книгоиздания был налажен, Рахманинов уходит в отставку с военной службы. У него появляется даже партнёр – Пётр Александрович Озеров, помогающий в издании журнала «Утренние часы». Ранее он участвовал в ежемесячном издании Н. И. Новикова «Вечерняя заря», ставшего продолжением журнала «Утренний свет».

«Утренние часы» предлагали читателям познакомиться с французским писателем и драматургом Л. С. Мерсье, баснями немецкого поэта и моралиста эпохи Просвещения К. Ф. Геллерта и первыми опытами в этом жанре И. А. Крылова, стихотворениями И. И. Дмитриева. Сегодня имя Ивана Ивановича можно встретить разве что в энциклопедии и из неё узнать о существовании в те давние времена такого поэта, кстати, тоже баснописца, представителя сентиментализма. Поэзия для него, не в обиду будет сказано, – некое хобби. а вот основное его занятие самое что ни на есть серьёзное: он был сенатором, членом Государственного совета, а с 1810 по 1814 год министром юстиции.

Знатоки той эпохи припомнят, что именно тогда, на рубеже веков, трезвый ум и обстоятельства жизни заставили Пушкина начать жестокую и длительную борьбу за права профессионального литератора. В конце концов он её выиграл, заложив основы профессиональной литературы и авторского права в России и придав деловой характер отношениям «писатель – издатель».

Собственно, исходя из разнообразия, говоря современным языком, видов выпускаемой печатной продукции (тут и всевозможные журналы, и книги, вплоть до собраний сочинений), предприятие Рахманинова правомерно назвать частным издательством.

В казинской типографии Рахманинов успел издать три тома Собрания сочинений Вольтера (планировалось выпустить 20 томов). Именно успел, потому что в 1796 году, незадолго до своей смерти, Екатерина II указом «Об ограничении свободы книгопечатания и ввоза иностранных книг» запретила вольные (частные) типографии. По новому закону издания, готовящиеся к печати, должны были подвергаться предварительной духовной и светской цензуре.

Так что её предыдущий указ от 1783 года «О вольных типографиях», разрешавший частным лицам заниматься издательской деятельностью, действовал недолго, всего 13 лет. Почему? Об этом поговорим особо.

Книжный склад и типография Рахманинова были опечатаны. За исполнением проследил непосредственно генерал-прокурор Правительствующего сената граф А. Н. Самойлов. Говорят, он пользовался благосклонностью императрицы. Значит, дело было взято властью под особый контроль. Сменивший на троне Екатерину Павел I повелел сжечь отпечатанные в Казинке книги. Видимо, произошёл тот редкий случай, когда он согласился с мнением матери, которая сочла, что Рахманинов своей деятельностью способствовал «совершенному развращению нравов». Впрочем, по слухам, Иван Герасимович и его единомышленники смогли скрыть отпечатанное, а затем устроили поджог помещений. На этом история первой сельской типографии в России оборвалась.

Драматические события коснулись непосредственно и Крылова. В журнале Рахманинова «Утренние часы» Крылов к тому времени поместил не только оду «Утро», но на его страницах увидели свет его первые басни «Стыдливый игрок», «Павлин и Соловей». Пусть их тоже можно расценить как пробу пера (впоследствии он их не переиздавал). Однако какое-то необъяснимое чувство подсказывало автору, что продолжать писательские поиски своего жанра следует именно в этом направлении. Пусть даже первый блин оказался комом.

Тем не менее басни представлялись журавлём в небе, а журналистика, вернее даже будет сказать публицистика, виделась реальной синицей в руках. Выбраться из беспросветности Крылов решил, попробовав себя в журналистике как писатель-сатирик. И начинающий автор берётся за два занятия сразу. Во-первых, изучает типографское дело. Во-вторых, одновременно, договорившись с Рахманиновым об использовании его издательской базы, на его средства Крылов затевает издание «Почты духов»¹⁵.

Но прежде чем начать разговор о самостоятельном издательском проекте Крылова, попытаемся ответить на вопрос: как складывались личные отношения между компаньонами: Рахманиновым и Крыловым? При той малости информации о себе, какой следовал Иван Андреевич, до наших дней дошёл отзыв Крылова о И. Г. Рахманинове. В «Записках» С. П. Жихарева, племянника Ивана Герасимовича, в записи от 9 февраля 1807 года значится:

«В детстве моём я слыхал от родных, что дядя мой Иван Герасимович Рахманинов, которого я зазнал уже стариком и помещиком деревенским в полном значении слова, занимался некогда литературою и был в связи с Крыловым и Клушиным. Мне захотелось поверить это семейное сказание, и я, подсев к Крылову, спросил его, в какой мере оно справедливо. “А так справедливо, как нельзя более, – отвечал мне Крылов, – и вот спросите у Гаврилы Романовича, который лучше других знает всё, что касается до Рахманинова. Он был очень начитан, сам много переводил и мог назваться по своему времени очень хорошим литератором. Рахманинов был гораздо старее нас, и, однако ж, мы были с ним друзьями; он даже содействовал нам к заведению типографии и дал нам слово участвовать в издании нашего журнала “Санкт-Петербургский Меркурий”, но по обстоятельствам своим должен был вскоре уехать в тамбовскую деревню. Мы очень любили его, хотя, правду сказать, он и не имел большой привлекательности в обращении: был угрюм, упрям и настойчив в своих мнениях. Вольтер и современные ему философы были его божествами. Пётр Лукич Вельяминов, друг Гаврилы Романовича, был также его другом и, кажется, свойственником”. Вслушавшись в фамилию Рахманинова, Гаврила Романович¹⁶ вдруг спросил нас: “А о чём толкуете?” Я отвечал, что говорим о дяде Иване Герасимовиче Рахманинове и что я хотел узнать от Ивана Андреевича о литературных трудах его. “Да, – сказал Гаврила Романович, – он переводил много, между прочим философические сочинения Вольтера, политическое его завещание и другие его сочинения в 3-х частях; известие о болезни, исповеди и смерти его, Дюбуа; “Спальный колпак” Мерсье; издал Миллерово “Известие о российских дворянах” и, наконец, издавал еженедельник под заглавием “Утренние часы”».

«Почта духов», сатирический журнал И. А. Крылова. 1789 г.

Сегодня мы воспринимаем «Почту духов» как один из крупнейших сатирических журналов XVIII века. Почему у него такое странное название, и, вообще, о чём он?

По форме тогда это выглядело ежемесячным журналом, читатель которого получал разбитый на части текст одного большого повествования. На современном для нас сленге это прода, публикация с продолжением. Сегодня одни, исходя из содержания, определяют жанровую направленность крыловского произведения сатирической, другие находят фантастической. Оба подхода надо признать справедливыми.

Тем не менее журнал Крылова именуется прежде всего сатирическим. Почему писатель и журналист выбирает именно такой тип издания?

Для писателя, отдающего предпочтение сатире – осмеянию, обличению, памфлету, – это не обычный выбор той или иной краски, это состояние души, которое выражает отношение к окружающему миру. Присущая Крылову колкость легко объяснима нуждой и бедностью, в которых прошло начало жизни будущего великого баснописца. Ведь его болезненное самолюбие было вовсе не основной, преобладающей чертой характера, оно стало самим характером Крылова. Этот характер сказывался и в его поведении, и в литературной работе.

По содержанию «Почта духов» выглядела как «учёная, нравственная и критическая» переписка арабского философа-волшебника Маликульмулька с разными духами – гномами, сильфами, ондинами, якобы изданная его секретарём-писателем.

Какого объёма при таком подходе могла стать эта эпистолярная «повесть», переходящая в «роман», нетрудно предположить, не знал и сам создатель. Но политическая «злоба дня» предопределила появление всего-навсего сорока восьми писем (в течение восьми месяцев издания журнала). Сатирическая острота некоторых писем заставила цензуру прекратить выпуск «Почты духов»¹⁷.

Чем были продиктованы цензурные претензии к содержанию журнала и, соответственно, к автору? Формально цензуру не устраивала очевидная демонстрация гротескной панорамы современных нравов, комизма обыденного существования и абсурдности привычного порядка вещей. По сути же, закрытие журнала обусловили цензурные гонения в России после начала Французской революции.

В момент издания «Почты духов» Крылову двадцать лет. Поэтому нет ничего удивительного, что она переполнена юношеской агрессивностью и бескомпромиссностью автора. Среди суждений литературоведов о молодом Крылове, каким он проявляется в этом произведении, можно встретить такое: он – по преимуществу отрицатель. Вся социальная действительность официальной России того времени сверху донизу для него презренна. Он обрушивается в своём журнале на систему власти и культуры крепостническо-бюрократического государства, разоблачает произвол и разврат представителей власти, вельмож и чиновников, разложение нравов «высшего общества», изобличает судейское ханжество и лицемерие, нападает на крепостное право. Нет никакого пиетета перед царской властью и правительством. Одна лишь злободневная критика. Причём его сатира не «общечеловеческая» – всем сёстрам по серьгам; она бьёт по конкретным фактам социальной жизни России конца царствования Екатерины II.

Есть довольно популярный в литературе жанр – повесть в рассказах или цикл рассказов, объединённых одним героем. «Почта духов», если глядеть на неё как на целостное произведение, как раз такая повесть, сложенная из очерков (в виде писем неких гномов, сильфов и т. д. почтенному и премудрому Маликульмульку).

Больше чем уверен, что большинство нынешних почитателей баснописца не читали сей сборник политических эссе (позволительно и так взглянуть на жанровую природу крыловской задумки). Но смею думать, что и при появлении на свет у «собрания писем» тоже было не великое множество читателей. Распространялся журнал по подписке. «Подписавшихся особ» числилось 79 человек.

Напрашивается вопрос: для кого же создавался журнал, если среди современников у Крылова нашлось всего 79 читателей? Боюсь, что сегодня, захоти какое-то издательство выбросить на книжный рынок это повествование про гномов и сильфов со склонностью к писательству, пользоваться спросом оно тоже не станет.

Могу предложить читателю в качестве своеобразного эксперимента мысленно вообразить, что он перенёсся в 1789 год, очутился в Санкт-Петербурге и держит только что вышедший номер «Почты духов», в котором напечатано «Письмо VIII. От сильфа Световида к волшебнику Маликульмульку». А что? Распространённый приём фантастической литературы. И в отведённое вам короткое время для пребывания в мире фэнтези у вас есть возможность прочитать творение молодого Крылова, совсем не классика и даже не баснописца. Юноша – в сущности, ещё никто и звать его никак. А вот вы призваны высшими силами для выполнения некой миссии, но при этом остаётесь консервативной фигурой, революционные изменения не являются вашей целью. Каким будет ваше восприятие текста?

Или вы не поклонник, даже на короткое время, жанра про попаданцев? Ограничимся в таком случае известным рекламным приёмом, какой используют отделы реализации в современных издательствах. Разместим то же самое «Письмо VIII. От сильфа Световида к волшебнику Маликульмульку» в интернете в качестве ознакомительного фрагмента выставленного в продажу текста подзабытой многими фантастической повести о мире, в котором живут гномы и сильфы.

В обоих случаях перед нами будут идентичные по содержанию тексты. Почему мой выбор пал именно на «Письмо VIII. От сильфа Световида к волшебнику Маликульмульку»? Эта главка, очерк, эссе, называйте как угодно, – самая короткая часть сборника писем, из которых сложена «Почта духов», написанная и изданная Крыловым.

Итак, читаем, исходя из желания просто познакомиться с тем, что из себя представляет это художественное произведение по форме, по содержанию, по языку, по стилистике, по манере обращения автора к читателю.

«ПИСЬМО VIII
От сильфа Световида к волшебнику Маликульмульку

О свойствах, отличающих человека от прочих творений; суждения о науках дворянина, живущего в деревне, в городе, служащего в военной службе и поверженного в роскошь и негу богача

Когда воображаю я, мудрый и учёный Маликульмульк, что человек ничем другим не отличается столько от прочих творений, как великостию своей души, приобретаемыми познаниями и употреблением в пользу тех дарований, коими небо его одарило, тогда, обратя взор мой на жилище смертных, с сожалением вижу, что поверхность обитаемого ими земного шара удручается множеством таких людей, коих бытие как для них самих, так и для общества совершенно бесполезно и кои не только не вменяют в бесчестие слыть тунеядцами, но, по странному некоему предубеждению, почитают праздность, презрение наук и невежество наилучшими доказательствами превосходства человеческого.

Деревенский дворянин, который провождает всю свою жизнь, гоняясь целую неделю по полям с собаками, а по воскресным дням напиваясь пьян с приходским своим священником, почёл бы обесчещенным благородство древней своей фамилии, если б занялся когда чтением какой нравоучительной книги, ибо с великим трудом едва научился он разбирать и календарные знаки. Науки почитает он совсем несвойственным для благородных людей упражнением; главнейшее же их преимущество поставляет в том, чтоб повторять часто с надменностию сии слова: мои деревни, мои крестьяне, мои собаки и прочее сему подобное. Он думает, что исполняет тогда совершенно долг дворянина, когда, целый день гоняясь за зайцами, возвращается к вечеру домой и рассказывает с восторгом о тех неисповедимых чудесах, которые наделали в тот день любимые его собаки, – словом, ежедневное его упражнение состоит в том, что он пьёт, ест, спит и ездит с собаками.

Дворянин, живущий в городе и следующий по стопам нынешних модных вертопрахов, не лучше рассуждает о науках: хотя и не презирает он их совершенно, однакож почитает за вздорные и совсем за бесполезные познания. “Неужели, – говорит он, – должен я ломать голову, занимаяся сими глупостями, которые не принесут мне никакой прибыли? К чему полезна философия? Ни к чему более, как только что упражняющихся в оной глупцов претворяет в совершенных дураков. Разбогател ли хотя один учёный от своей учёности? Наслаждается ли он лучшим здоровьем, нежели прочие? – Совсем нет! Учёные и философы таскаются иногда по миру; они подвержены многим болезням, по причине чрезмерного их прилежания; зарывшись в книгах, провождают они целые дни безвыходно в своих кабинетах и, наконец, после тяжких трудов, живучи во всю свою жизнь в бедности, умирают таковыми же. Куда какое завидное состояние! Поистине, надобно сойтить с ума, чтоб им последовать. Пусть господа учёные насыщают желудки свои зелёными лаврами и утоляют жажду струями Иппокрены; что до меня касается, я не привык к их учёной пище. Стол, уставленный множеством блюд с хорошим кушаньем, и несколько бутылок бургонского вина несравненно для меня приятнее. Встав из-за стола, спешу я, как наискорее заняться другими весёлостями: лечу на бал, иногда бегу в театр, после в маскарад; и во всех сих местах пою, танцую, резвлюсь, кричу и всеми силами стараюсь, чтобы, ни о чём не помышляя, упражняться единственно в забавах”.

Вот, премудрый Маликульмульк, каким образом рассуждает о науках бόльшая часть дворян. Сколь достойны они сожаления! Если б сии ослеплённые глупым предрассуждением тунеядцы могли когда почувствовать сие сладчайшее удовольствие, сие тайное восхищение, которое люди, упражняющиеся в науках, ощущают, то перестали бы взирать на них, как на несчастных, лишённых в жизни сей всякого утешения. Науки суть светила, просвещающие души: человек, объятый мраком невежества, во сто раз слепее того, который лишён зрения от самого своего рождения. Гомер хотя и не имел глаз, однакож всё видел: завеса, скрывающая от него вселенную, была пред ним открыта, и разум его проницал даже во внутренность самого ада.

Если дворяне, праздно живущие в деревнях и следующие модам нынешнего света, будучи предубеждены в пользу своего невежества, мыслят столь низко и столь несвойственно с званием своим о науках, то и служащие в военной службе иногда подвержены бывают равному заблуждению. Жизнь сих людей в мирное время протекает в различных шалостях и совершенной праздности: биллиард, карты, пунш и волокитство за пригожими женщинами – вот лучшее упражнение большей части офицеров. Учёный человек, в глазах их, не что иное, как дурак, поставляющий в том только своё благополучие, чтоб перебирать беспрестанно множество сшитых и склеенных лоскутков бумаги. “Какое удовольствие, – говорят они, – сидеть запершись одному в кабинете, как медведю в своей берлоге? Зрение наслаждается ли таким же удовольствием при рассматривании библиотеки, как и при воззрении на прелести пригожей женщины? Вкус может ли равно удовольствован быть чтением книг, как шампанским и бургонским вином? Осязание бумаги с такою ли приятностию поражает наши чувства, как прикосновение к нежной руке какой красавицы? Слух равное ли ощущает удовольствие от звука ударяющихся математических инструментов, как от приятного согласия оперного оркестра? Чернила и песок такое же ли испускают благовоние, как душистая наша пудра и помада? Какую скучную жизнь провождают учёные! Возможно ли, чтобы человек, для приобретения совсем бесполезных в общежитии знаний, жертвовал для них своим покоем и весёлостями?”

Так рассуждает пустоголовый офицер, превозносящийся своим невежеством. Равным образом и сластолюбивый богач, пользуясь оставшимся после отца награбленным имением и получая пятнадцать тысяч рублей ежегодного доходу, нимало не помышляет о науках. Роскошь и нега в такое привели его расслабление, что потерял он почти совсем привычку действовать не только разумом, но и своими членами. Препроводя во сне большую часть дня, едва лишь только откроет он глаза, то входят к нему в спальню три или четыре камердинера, кои, вытащив его из пуховиков, составляющих некоторый род гробницы, где ежедневно на двенадцать часов он сам себя погребает, обувают его, одевают и наконец сажают в большие кресла, на которых дожидается он спокойно обеденного времени. За столом просиживает он три или четыре часа и наполняет свой желудок тридцатью различными яствами, над приготовлением которых трудились во всё утро пять или шесть поваров. После обеда садится он опять на прежнее место, где засыпает или забавляется рассказами нескольких блюдолизов, привлечённых в его дом приятным запахом его кухни. Потом подвозят ему великолепный экипаж; два лакея, подхватя под руки, сажают его в карету с такой же трудностию, как бы несколько сильных извозчиков накладывали на телегу мраморную статую. В сем положении ездит он по городу до самого ужина: свежий воздух возобновляет в нём охоту к пище, и движение кареты способствует его желудку варить пищу, коею он во время обеда чрез меру был отягощён. Возвратясь домой, находит он у себя великолепный стол и, просидев за оным до полуночи, ложится опять спать. – Вот точное описание повседневных упражнений роскошного сластолюбца. Итак, если во всю свою жизнь ничего он более не делал, как только спал или, подобно расслабленному, пребывал в бездействии, то можно ли будет сказать после его смерти, что он когда-нибудь жил на свете?

Бесконечно бы было, мудрый и учёный Маликульмульк, если б начал я исчислять слабости или, яснее сказать, дурачества некоторой части земных обитателей; а скажу только, что глупое их против наук предубеждение заставляет меня думать, что на земле столь же мало людей, которые бы прямо могли называться людьми, сколь не много сыщется беспристрастных судей и некорыстолюбивых секретарей».

Итак, что же представляла собой «Почта духов»? Не стану даже говорить об очевидной сложности этого текста для восприятия и сейчас, и тогда. Нынешний читатель скажет, что в нём «многа букаф», что у него сложная для понимания лексика и громоздкие языковые конструкции, делающие его нечитабельным. Современник Крылова мог бы отнестись к тексту примерно так же. Почему? Придётся вспомнить строки из письма Пушкина поэту Вяземскому о несформированности прозаического языка:

«Когда-нибудь должно же вслух сказать, – писал он поэту Вяземскому, – что русский метафизический язык находится у нас ещё в диком состоянии. Дай Бог ему когда-нибудь образоваться наподобие французского (ясного, точного языка прозы – то есть языка мыслей)».

Журнал, надо признать, был органом радикальной идеологии. И соответственно текст повествования, исходящего якобы из-под пера вымышленного гнома, выполнял функцию пропагандистской листовки. Это я даже не с точки зрения современной идеологической борьбы-противостояния с либеральными веяниями говорю. Просто, читая такого Крылова, я отчётливо слышу голос автора «Путешествия из Петербурга в Москву». Нет, не собираюсь записывать Радищева в соавторы Крылову в «Почте духов», хотя гипотеза такая имеет место быть.

Но оба, и Крылов, и Радищев, создавали свои обличительные произведения не из заповедных слов художественной прозы. Они выступали политическими глашатаями, которые прекрасно понимали, что их опусы можно использовать в революционной агитации. Именно за это качество «путешествующий» Радищев, поздний Тургенев, а затем Чернышевский со своим «Что делать?» оказались в первых рядах писателей, чьи литературные герои фокусировали внимание читателей на политике.

Тем самым в стране шла радикализация общества, прежде всего молодёжи, как разночинной, так и дворянской. Бунт становился священной традицией. Реализм должен был быть критическим. Смысл человеческого бытия смещался от понимания трудности эволюционного движения к счастью и верности человека традиционным идеалам, к революционному пути развития и переустройству всего человечества.

Необходимость серьёзных дел подменялась отротой слов. Многие литературные персонажи как-то очень быстро морально устаревали. Почему? По той причине, что художественное начало в политике имеет куда меньшую ценность и существенно ограниченную область применения.

Молодые материалисты и рационалисты устремлялись не за счастьем, а за свободой, и потому отправлялись на баррикады. «Новая» литература манила свободой, равенством, братством. Тогда как героям «старой» литературы, что Пьеру, что Манилову, не говоря уже об Обломове, ближе было мировоззрение, как заметил один наш современник, соответствующее популярной присказке: «Спи! Утро вечера мудренее».

Сам факт малого количества подписчиков журнала Крылова даёт основание задуматься о причине, нет, не того, почему их мало, а того, что при столь малой тиражности издание, явно не приносящее прибыли, тем не менее выходило в свет. Крылов был главным и единоличным редактором журнала. И он же был основным автором журнала. Но издателем являлся Рахманинов. Финансировал проект, как сказали бы сегодня, всё же Иван Герасимович. Почему? Ответ находим у Г. Р. Державина. По его словам, Рахманинов «человек был умный и трудолюбивый, но большой вольтерианец». Так что совсем не случайно издавал он Вольтера. Не было это у него неким хобби. Справедливо будет назвать его книгоиздательскую программу скорее пропагандистской. А сам Рахманинов предстаёт перед нами не культурным просветителем, а либеральным политическим деятелем.

Я не вкладываю в свои слова негативную оценку. Кому-то будут ближе иные определения: публицист-вольнодумец, инакомыслящий, оппозиционер. Но будем честны: из революции ни одна дорога нигде и никогда не вела туда, куда революционеры звали. Очень скоро, осмысляя телодвижения своих друзей-приятелей декабристов, это понял Пушкин.

Безусловно, 1789 год ещё не то время, когда революционеры росли как грибы. Но ведь кто-то приближал дни торжества принципа политической целесообразности и правосознания! Рахманинов, а вместе с ним Крылов, несколько раньше Новиков, чуть позже Радищев были как раз теми, кто приводил в действие механизм революционного подхода к действительности. Хочется обратить внимание на примечательный факт: все четверо перечисленных в том или ином качестве участвовали в процессе издания книг и журналов на базе типографии Рахманинова.

Неудачная попытка мятежа-переворота, получившая название «восстание декабристов», происшедшая на Петровской (Сенатской) площади в Петербурге, традиционно считается началом революционных традиций. Истоком такого суждения, полагаю, стала знаменитая ленинская формула. Но ещё задолго до декабристов, разбуженного ими Герцена, который развернул революционную агитацию и «Колокол» которого начал звонить в Лондоне, сказала своё слово питерская четвёрка. Оно, надо признать, было тогда услышано.

Любопытная параллель: августовский номер ежемесячного журнала «Почта духов» вышел только в марте следующего, 1790 года, после чего печатание журнала было остановлено.

Точно так же ранее поступили с «Адской почтой». Даже мотивы были озвучены аналогичные. Оба издания подверглись закрытию, потому что способствовали уменьшению общественной опоры на традиционные ценности и, что ещё хуже, усилению общественной революционности (по выражению Екатерины II, «разврата»).

Могу предположить, что ещё в пору формирования бизнес-плана издания «Почты духов» среди первоочередных задач значилась резкая полемика с журналом «Всякая всячина», которым, напомню, руководила Екатерина II. Так что удивляться малочисленности подписчиков «Почты духов» не стоит. Главный читатель журнала свой экземпляр получала и внимательно его прочитывала. Откуда такая уверенность? Здесь самое время обстоятельно поговорить о той стороне личности Великой, которая, вряд ли ошибусь, мало известна современным почитателям Стивена Кинга, Пауло Коэльо, Бориса Акунина и Валентина Пикуля, любителям «Мастера и Маргариты», «Гарри Поттера», «Властелина колец», саги «Сумерки» и двух антиподов антиутопий «О дивный новый мир» и «1984» Д. Оруэлла.

По праву учителя в прошлом хочу задать вопрос как в классе у старшеклассников: «Вы читали “Сказку о царевиче Февее”, “Тайну противонелепого общества”, “Мой золотой век”, “Были и небылицы”, “Воспитание внуков”?» Автор этих произведений, немка по рождению, француженка по любимому языку, по справедливости занимает видное место в ряду писателей XVIII века. Ею написано четырнадцать комедий, пять комических опер и три исторические драмы. А ещё её большое Собрание сочинений включает мемуары, записки, переводы, басни, эссе. Полное имя автора – Екатерина Великая (урождённая София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская), в православии – Екатерина Алексеевна; Божиею милостию Екатерина Вторая Императрица и Самодержица Всероссийская: Московская, Киевская, Владимирская, Новгородская, Царица Казанская, Царица Астраханская, Царица Смоленская, Царица Сибирская, Царица Херсониса Таврическаго, Государыня Псковская и Великая Княгиня Смоленская, Княгиня Эстляндская, Лифляндская, Корельская, Тверская, Югорская, Пермская, Вятская, Болгарская и иных Государыня, и Великая Княгиня Новагорода Низовския земли, Черниговская, Рязанская, Полоцкая, Ростовская, Ярославская, Белоозёрская, Удорская, Обдорская, Кондийская, Витебская, Мстиславская, и всея северныя страны Повелительница, и Государыня Иверския земли, Карталинских и Грузинских Царей и Кабардинския земли, Черкаских и Горских Князей, и иных наследная Государыня и Обладательница.

Время, когда она творила, вошло в историю как эпоха Просвещения. Идеологию того периода формировали идеи французских философов-просветителей. Многим известно, что императрица состояла в личной переписке с французскими просветителями. Кажется, в отечественной истории это единственный случай, когда правитель страны, будь то царь, император, председатель Совета народных комиссаров, генеральный секретарь, президент, личным творчеством старался повлиять на формирование взглядов, нравов, поведения и чувств своих современников, известных философов и писателей.

При этом Екатерина Великая вела себя очень достойно: её увлечённость литературной деятельностью была обращена не только на интеллектуальную зарубежную элиту, но и на знатные придворные верхи и на низы населения собственной страны.

Впрочем, не всё тут просто. Поэтому-то Александр Сергеевич Пушкин и писал об «отвратительном фиглярстве» императрицы «в сношениях с философами её столетия». В этом качестве она, скажу, глядя из нынешнего дня, напоминает мне Николая I, о котором многие говорили, что он был прекрасным актёром, а великий умница Фёдор Тютчев вослед умершему самодержцу сказал: «Ты был не царь, а лицедей». Нет, Екатерина Алексеевна была истинной царицей, но и лицедейства у неё было предостаточно.

В столице, к примеру, особым расположением императрицы пользовались Эрмитажные собрания. Сегодняшнему читателю, наслышанному о петровских ассамблеях, смею думать, куда меньше известна такая форма дворянского интеллектуального досуга в России XVIII века. Хотя она являлась относительно продолжительным по времени периодом «поэтического» светского поведения.

Были три вида Эрмитажных собраний: Большое – для высших сановников и дипломатического корпуса (150–200 человек), Среднее – 50–60 человек, Малое – лишь для членов императорской фамилии и лиц, приближенных к Екатерине II: канцлер князь А. А. Безбородко; княгиня Е. Р. Дашкова; обер-шталмейстер Л. А. Нарышкин; гофмаршал барон А. С. Строганов; фельдмаршал князь Г. А. Потёмкин; обер-камергер И. И. Шувалов и ряд других высокопоставленных чиновников.

На Эрмитажных собраниях принято было проводить обсуждение разных искусствоведческих проблем: театральных, литературных, музыкальных. Они были школой салонной речевой культуры. Их участники становились зрителями театральных спектаклей здесь же в Эрмитажном театре. На собраниях исполнялись и камерные концерты квартетного ансамбля, в который входили скрипка, виолончель, арфа, фортепьяно. После чего проводилась дискуссия по поводу только что увиденного и услышанного: сценического исполнения актёров, виртуозной игры музыкантов.

Одновременно Эрмитажные собрания являлись местом, где Екатерина II решала вопросы государственной деятельности. Например, губернаторов назначала только через Эрмитаж. Кандидатуру на пост министра, статс-секретаря императрица рассматривала и утверждала лишь после продолжительной беседы на Эрмитажном собрании: «…здесь она заговаривала с ним о разных предметах и вводила его самого в разговор».

Следует учесть воздействие на участников собраний самой обстановки помещений Эрмитажа, которую академик Петербургской Академии наук И. Г. Георги описывал так:

«Во всех комнатах находятся картины и богатые вазы, урны, группы, столбы и разные искусственные вещи, мраморные, яшмовые, яхонтовые, изумрудные, хрустальные, порфирные и из др. каменьев, также лепной работы фарфоровые, бронзовые, резные из дерева и пр. <…> Картины висят в трёх галереях и отчасти в комнатах Эрмитажа и расположены не столько по точному порядку школ, мастеров и пр., как по виду, ими производимому и по местоположению, чем не только помещено много картин на небольшом пространстве, но и произведён приятнейший вид…»

Другими словами, просмотр произведений искусств включался в «программу» Эрмитажных собраний. Кстати, в своих донесениях в Версаль французский дипломат граф М. Д. Корберон писал:

«Эрмитаж – это небольшие покои е. и. в. В её присутствии там дышится необыкновенно свободно, не чувствуешь ни малейшего стеснения, садишься, где хочешь. На особом щите красуется изречение, которое накладывает на всё окружающее печать почтительной красоты: Хозяйка здешних мест не терпит принужденья».

Кстати, уместно обратить внимание на то, что от приглашённых в Эрмитаж требовались предельная раскрепощённость и отказ от соблюдения норм этикетного поведения. Ведь они являлись не на великосветский бал или придворные «посиделки». Как отмечал один из участников собраний, «…всякая церемония была изгнана, императрица, забыв своё величество, обходилась со всеми просто. Были сделаны правила против этикета…»

В различных воспоминаниях о собраниях времён правления Екатерины II встречаются упоминания об этих составленных ею самой правилах поведения гостей в Эрмитаже. Любопытно, что сами правила висели в рамке на стене, прикрытые занавесью, чтобы лишний раз не смущать собравшихся. Тем не менее шутливые по форме статьи этикета, прописанные в них, за шуткой скрывали вполне серьёзные требования:

«1. Оставить все чины вне дверей, равно как шляпы, а наипаче шпаги;
2. местничество и спесь оставить тоже у дверей;
3. быть весёлым, однако ж ничего не портить, не ломать, не грызть;
4. садиться, стоять, ходить, как заблагорассудится, не глядя ни на кого;
5. говорить умеренно и не очень громко;
6. спорить без сердца и горячности;
7. не вздыхать и не зевать;
8. во всех затеях другим не препятствовать;
9. кушать сладко и вкусно, а пить с умеренностью, дабы всякий мог найти свои ноги для выхода из дверей;
10. сору из избы не выносить, а что войдёт в одно ухо, то бы вышло в другое прежде, нежели выступит из дверей».

Можно заметить, правила подсказывали присутствующим, что здесь от них ждут следования некоему кодексу равных прав. Причём правила рождались, что называется, из жизненных реалий. Например, Григорий Потёмкин в первые годы службы при дворе был из-за своего высокого роста довольно неуклюж, случалось, опрокидывал гостиную мебель, а от смущения начинал кусать ногти. Именно ему адресован третий пункт правил: «ничего не портить, не ломать, не грызть».

Правила поведения гостей в Эрмитаже были не столь строги в сравнении с правилами петровских ассамблей. Нарушивших правила Екатерины II, если тому были два свидетеля, ждала кара. Если уличали нарушителя, то он должен был выпить стакан холодной воды и прочитать страницу из «Телемахиды» – эпической поэмы Василия Тредиаковского, написанной старинным, исключительно трудным языком. Провинившийся «против трёх статей» обязывался выучить шесть стихов из «Телемахиды» и продекламировать их собранию. Тот же, кто ухитрялся не соблюсти все десять пунктов, изгонялся навсегда.

Парадные и торжественные вечеринки в Эрмитаже не обходились без развлечений. Ритуал Эрмитажных собраний подразумевал всевозможные игры: фанты, шарады, во время которых в шутливой форме «сообщались новости в мире науки и искусства, сыпались остроты, каламбуры». Непременной участницей игр была сама императрица, которая не просто присутствовала, но и садилась за карточный стол. Она любила поиграть.

Вообще-то в стране существовал запрет на азартные игры. Он касался всех, но имел одно исключение. Действовал особый указ, по которому игра в карты допускалась в доме Императорского Величества и больше нигде. Так что всё было по закону.

Любопытный факт: литературный творческий жар вспыхнул у Екатерины II после вступления на престол. А до того он её почему-то не беспокоил. Понадобилось стать императрицей, чтобы проснулось повышенное внимание к литературе и желание личным участием оказывать влияние на развитие литературной мысли. Зачем? Чтобы влиять на взгляды, нравы, поведение и чувства своих современников.

Вот только приходится признать, что её жанрово многогранное литературное творчество грешило однообразием. И проза (повести, аллегорические сказки, пародии), и драматургия, и публицистика (юридическая, политическая, историческая) до жути нравоучительны и ярко выраженно политически тенденциозны. Сегодня читаешь, и кажется, мировоззрение императрицы выдаёт некую странность. Обращаясь к людям и критикуя человеческие пороки, слабости, суеверия, она даже не стремится скрыть презрение к людям. Они для неё упрямцы, безумцы, «полуумные».

Казалось бы, она тоже хотела улучшить положение вещей в России. Но изменить несправедливое положение людей в стране, покусившись на крепостническое устройство государства, – такого желания у неё не наблюдалось. Больше того, сторонники подобного подхода подвергались преследованию.

Понять её можно. Императрица славила порядок, установленный ею, потому что при нём, была уверена, наступили времена свободы. И ей осталось разве что убедить других, что «все теперешние пороки ничего не значут», ибо являются проявлением бурного движения общества вперёд.

А в этой ситуации вдруг находится человек, упрямый в своём брюзжании, который «поныне ещё жалуется на несправедливость воевод и их канцелярий». Первым среди таких недовольных оказался Денис Иванович Фонвизин.

В принципе Екатерина II не была против полемики. Императрица лично – в это трудно поверить, но это исторический факт – была непосредственным участником жарких споров в те времена. Бурные словопрения в бумажном варианте начались в 1769 году, когда Екатерина II затеяла выпускать «Всякую всячину». Правда, сатира в её сатирическом журнале оказалась весьма необычной. Сегодня и по форме и по содержанию мы подобные тексты назвали бы анекдотом или шуткой. Сама Екатерина II такой подход называла «сатирой в улыбательном духе». На современном языке подобное назвали бы созданием положительного информационного фона. Слова, конечно, другие, но по смыслу разница невелика.

В том же 1769 году родился журнал «Трутень». Тоже еженедельный, тоже сатирический, но всё же литературно-художественный. Его издателем стал Николай Иванович Новиков, человек либеральных взглядов. Между прочим, благодаря приличному по тем временам тиражу в 1240 экземпляров издание журнала оказалось прибыльным делом.

Предназначение издания Новиков видел в распространении «здоровых воззрений». Творческий коллектив редакции составляли семь человек. Среди сотрудников «Трутня» одно знакомое многим имя – Д. И. Фонвизин. Через 13 лет российская литература обогатится его «Недорослем».

Журналу либерала Новикова, что называется, на роду было написано вступить в полемическую борьбу с Екатериной II. Первоначально литературную, но почти сразу откровенно политическую. Чтобы убедиться в принципиальной разнице позиций противоборствующих сторон, далеко ходить не надо. В качестве примера можно привести ответ императрицы на заметку в «Трутне» от 9 мая 1769 года за подписью «Правдулюбов». Уже 29 мая «Всякая всячина» печатает ответ отнюдь не «улыбательного» характера. Я счёл необходимым его здесь процитировать, а не пересказать, так как реальная речь, какой она была более двухсот лет назад, – прямо-таки своеобразный раритет:

«На ругательства, напечатанные в “Трутне” под пятым отделением, мы ответствовать не хотим, уничтожая оные; а только наскоро дадим приметить, что господин Правдулюбов нас называет криводушниками и потаччиками пороков для того, что мы сказали, что имеем человеколюбие и снисхождение ко человеческим слабостям и что есть разница между пороками и слабостьми. Господин Правдулюбов не догадался, что, исключая снисхождение, он истребляет милосердие. Но добросердечие его не понимает, чтобы где ни на есть быть могло снисхождение; а может статься, что и ум его не достигает до подобного нравоучения. Думать надобно, что ему бы хотелось за всё да про всё кнутом сечь. Как бы то ни было, отдавая его публике на суд, мы советуем ему лечиться, дабы чёрные пары и желчь не оказывалися даже и на бумаге, до коей он дотрогивается. Нам его меланхолия не досадна; но ему несносно и то, что мы лучше любим смеяться, нежели плакать. Если б он писал трагедии, то бы ему нужно было в людях слезливое расположение; но когда его трагедии ещё света не узрели, то какая ему нужда заставляти плакать людей или гневаться на зубоскалов».

Резкие нападки на Фонвизина за его дерзкие «Вопросы» свидетельствовали о том, что, по мнению Екатерины II, литература должна была защищать незыблемость монархии без права выступать с критикой её основ. Сатира тем самым объявлялась противозаконной.

Ещё совсем недавно по меркам истории, в советскую пору, каждый, кто в годы самодержавия в той или иной форме выступал против царской власти как таковой, признавался великой личностью.

Поэтому мы знаем славное имя яркого публициста и просветителя XVIII века Новикова.

Мы превозносили – ведь они приближали революцию! – молодых благородных дворян, офицеров, которые, сделав глоток европейского воздуха свободы и будучи патриотами, захотели изменить несправедливое положение вещей в России посредством вооружённого восстания. Гордились славной плеядой декабристов и их жён, которых Некрасов воспел в поэме «Русские женщины».

На школьных уроках мы усваивали, что Радищев, взглянув окрест себя, отчего душа его страданиями человечества уязвлена стала, бросил вызов деспотическому русскому самодержавию. Мы понимали: пока существовало крепостное право, автоматически в царе, его окружении и дворянах в целом следует видеть злодеев-крепостников, деспотов, угнетающих простой народ. На них как бы не распространялась презумция невиновности. Мы возвеличивали романтику революционной борьбы.

Так было позже, а тогда, в царские времена, в указе от 4 сентября 1790 года Радищева признали виновным в преступлении присяги и должности подданного. Преступлением признавалось издание книги, «наполненной самыми вредными умствованиями, разрушающими покой общественный, умаляющими должное ко властям уважение, стремящимися к тому, чтобы произвести в народе негодование противу начальников и начальства и наконец оскорбительными и неистовыми изражениями противу сана и власти царской».

Виновный был приговорён к смертной казни. Но «по милосердию и для всеобщей радости» смертная казнь заменена ссылкой в Сибирь. На приказе о высылке – автограф императрицы:

«Едет оплакивать плачевную судьбу крестьянского состояния, хотя и то неоспоримо, что лучшей судьбы наших крестьян у хорошего помещика нет во всей вселенной».

Ну что ж, нечто похожее она писала своим зарубежным корреспондентам о крестьянской жизни, например Вольтеру в 1769 году:

«В России нет мужика, который не имел бы курицы, когда её захочет, а с некоторого времени они предпочитают индеек курам».

Вряд ли Новиков располагал этими суждениями Екатерины II. Но совсем не обязательно знать, в человеческих отношениях достаточно чувствовать: он видел в её позиции лицемерие и неискренность.

Царь, как известно, – батюшка, а Екатерина – она матушка. Понятное дело, ни одна власть не способна, свидетельствует история, приветствовать свободомыслие. Поэтому Екатерина II, как подобает матушке, в одном из номеров «Всякой всячины» поучала:

«1) Никогда не называть слабости пороком;
2) Хранить во всех случаях человеколюбие;
3) Не думать, чтоб людей совершенных найти можно было, и для того,
4) Просить Бога, чтоб дал нам дух кротости и снисхождения…»

Впрочем, это мягкосердечное поучение она завершила словами:

«Я хочу завтра предложить пятое правило, именно чтобы впредь о том никому не рассуждать, чего кто не смыслит; и шестое, – чтоб никому не думать, что он один весь свет может исправить».

Из её поучения я особо выделю два последних: пятое и шестое. Попытаюсь объяснить, почему и что за ними стоит. Дело, на мой взгляд, в том, что свободомыслие, конечно, штука малоприятная, когда оно направлено против тебя. Но отставим в сторону личные мотивы. Включим голову и обратимся к тому, что принято называть общественным.

Конфликт Екатерины II и плеяды литераторов-журналистов, обозначившийся в то время, можно назвать классическим. Даже сегодня, если взглянуть окрест себя, легко увидишь, не включая богатое воображение, нечто подобное. И для нас эти схожие эпизоды не сиюминутны. И не возникли из ничего. Они длятся, замечу, не год и даже не столетие. Так что в некотором роде явление показательное. А значит, о его проявлениях полезно поговорить.

Начнём с бесспорного. Свободная мысль в одних случаях способна служить пользе, в других – идти не во благо, а во вред. И тут надо понять главное, почти что наивно детское: что такое хорошо? что такое плохо?

В сущности, Екатерина II, мы понимаем, грозила расправой всем непокорным, кто решит пойти по пути Фонвизина. И за этим уже слышалось прямое предупреждение самому Новикову, что если «Трутень» продолжит публиковать подобные материалы, его закроют.

Проще простого признать журнал Новикова оппозиционным органу пропаганды правительства, каким была «Всякая всячина». Можно взглянуть иначе: журнал Новикова был органом пропаганды оппозии в борьбе с правительством.

Так что, прикрывая целую череду журналов, императрица прежде всего ликвидировала идеологическую конкуренцию. Из чего позволительно сделать вывод: в основе выпуска сатирических журналов была не литературная фронда, а идейно-политическая. Именно в политических воззрениях и убеждениях журналисты и не сходились с Екатериной II.

Но, пожалуй, говоря о несходстве, приходится прикоснуться к двум сторонам событий той поры. Первая: под литературной оболочкой сатирических журналов либерального толка таилась политическая начинка. Вторая: внутренний посыл этой идеологии корнями своими уходил совсем не в благонамеренные идеи западных революционеров и сторонников европейского развития за счёт России.

Надо заметить, фигуры литераторов, внимание на которых мы сосредоточили в связи с Крыловым, заставляют внимательнее подойти к проблеме политической обстановки и теме общественного мнения в те годы.

Для непосвящённых: период конца XVIII века – это время резкого разворота в отношениях с Европой и прежде всего с Францией. Первое время Екатерина II благоволила событиям в самой большой западно-европейской стране, на языке которой говорила вся российкая знать, зачастую не владеющая русским языком. Но после казни французского короля Людовика XVI (21 января 1793 года), когда в России всё настойчивее зазвучали голоса в защиту либерально-гражданских ценностей, императрица не просто разорвала дипломатические отношения с Францией, она наложила запрет на французские книги и журналы, выслала из страны французских эмигрантов, симпатизирующих французской революции, и даже повелела всем россиянам покинуть Францию.

Сегодня нужно признать, что Екатерина Великая одна из первых поняла, какую зажигательную и разрушительную силу таили в себе сочинения Вольтера. Сама или не без помощи Потёмкина, который озабоченно писал императрице о последователях французов: «…обояющие слепые умы народные мнимою вольностью, умножаются», предупреждая, что «игры в вольтерьянство» добром не кончатся.

Однако современная историография как-то неуверенно и настороженно, отмечая, что во внутренней политике Екатерины II происходит отход от либеральных идей, понимание исторического момента предлагает сконцентрировать на происходящем усилении реакционных черт. И среди первых подтверждений этому фигурируют преследование Н. Новикова и А. Радищева, запрет на издание вольнодумных произведений и т. п.

Выходит, век Екатерины II характеризуется как вторая и небезуспешная попытка европеизировать и модернизировать российское государство и общество и одновременно мрачное время в границах того же государства усиления крепостничества и проведения репрессий.

Что касается первого, тут всё понятно. Внешняя политика России, отвечавшая национальным интересам, расширение государственных границ империи, права и свободы, щедро пожалованные дворянству и некоторым другим сословиям, дали основание назвать период правления Екатерины II «золотым веком».

В то же время усилилась крепостная зависимость крестьянского сословия от помещиков. Крепостные, лишённые своих личных и гражданских прав, стали для их владельцев просто товаром, которым они могли распоряжаться по своему усмотрению.

С этими характеристиками и оценками эпохи Екатерины II, знакомыми нам, что называется, с детства, принципиальных проблем не возникает. Совсем иной коленкор по поводу событийных фактов, которые расцениваются как репрессии. Каким сегодня быть характеристикам и оценкам, относимым к конкретным людям? Будем ли мы по-прежнему смотреть на них как на представителей золотой когорты тираноборцев, обречённых на славу среди их наследников-революционеров? Попробуем не ограничиваться привычными точками зрения и посмотреть на исторический период непредубеждённо.

Желающие перечитать «Опавшие листья» философа Василия Розанова обнаружат одну его необыкновенно глубокую мысль, имеющую непосредственное отношение к периоду русской истории, о котором у нас идёт речь:

«Есть несвоевременные слова. К ним относятся Новиков и Радищев. Они говорили правду и высокую человеческую правду. Однако если бы эта “правда” расползлась в десятках и сотнях тысяч листков, брошюр, книжек, журналов по лицу русской земли – доползла бы до Пензы, до Тамбова, Тулы, обняла бы Москву и Петербург, то пензенцы и туляки, смоляне и псковичи не имели бы духа отразить Наполеона.
Вероятнее, они призвали бы “способных иностранцев” завоевать Россию, как собирался позвать их Смердяков и как призывал их к этому идейно “Современник”; также и Карамзин не написал бы своей “Истории”. Вот почему Радищев и Новиков хотя говорили “правду”, но – ненужную, в то время – не нужную. И их, собственно, устранили, а словам их не дали удовлетворения. Это – не против мысли их, а против распространения этой мысли. Вольно же было Гутенбергу изобретать свою машинку. С тех пор и началось “стеснение свободы мысли”, которая на самом деле состоит в “не хотим слушать”».
«Боже мой, как всё повторяется в русской истории! – воскликнул по этому поводу современный поэт и публицист Станислав Куняев. – Ведь и у Курбского в его письмах к Ивану Грозному была “правда”, но несвоевременная».
А сколько “несвоевременной правды” было в “философическом письме” Чаадаева? Не потому ли Александр Пушкин, не соглашаясь с главными чаадаевскими мыслями, тем не менее в своём знаменитом ответном неотправленном письме старшему другу нашёл интонацию, исполненную чрезвычайного уважения. Однако “правда” Радищева была для него настолько “несвоевременна”, что в оценке радищевской правды Пушкин был беспощаден: “Он есть истинный представитель полупросвещения. Невежественное презрение ко всему прошедшему, слабоумное изумление перед своим веком, слепое пристрастие к новизне, частные поверхностные сведения, наобум приноровленные ко всему, – вот что мы видим в Радищеве”. Впрочем, эти слова Пушкин написал уже после нашей победы над Наполеоном.
Осуждение герценовской западно-либеральной правды Достоевским становится понятным, потому что “несвоевременность” Герцена для Фёдора Михайловича была вопиюща: “Герцен не эмигрировал, не полагал начало русской эмиграции – нет, он так уж и родился эмигрантом. Они все, ему подобные, так прямо и рождались эмигрантами, хотя большинство их и не выезжало из России”.
Эта мысль Достоевского жива и по сегодня, как будто сказанная о нашей “пятой колонне”».

Вот ведь как близко оказываются имена Эмина, Рахманинова, Осипова, Новикова, Фонвизина, Крылова, Радищева, отдалённые более чем двумя сотнями лет от нынешних будней! Оказывается, итоги Великой французской революции, по историческим меркам произошедшей совсем недавно, подводить просто рано. Мир и мировая политика к этому ещё не готовы. Это заключение, прозвучавшее в современных высоких политических кругах из уст одного из китайских руководителей, обратило на себя внимание многих. Вот и мне, признаюсь, не согласиться с ним трудно. Хотя, казалось бы, где Китай, и где Франция, с её почитанием Наполеона и Великой французской революции, где Россия XVIII века, когда молодой Иван Крылов затеял выпускать журнал со странным названием «Почта духов».

Повторю: «Почта духов» – это журнал одного автора, который к тому же являлся и его издателем (вот для чего понадобилось знание типографского дела). Все литературные маски духов создавал сам Крылов. С их помощью рассказывал о том, как тяжело живётся в России. Высмеивал распространившуюся среди дворян моду на всё французское, обличал казнокрадство и плутовство, притеснения крепостных, неправду в судах.

Он отнюдь не был революционером, слышим мы от историков и литературоведов. Иногда добавляется, что журнал был рассчитан на богатых и образованных людей и следовал идее «просвещённой монархии».

Однако на многих страницах журнала можно было встретить противопоставление реального и идеального государя, что превращало фантастические строки писем в едкую сатиру на Екатерину II и её вельмож.

Каков был реальный тираж «Почты духов» – сказать трудно. Подписка действительно была невелика. Но с учётом свободной продажи тираж был всё же больше. Можно встретить мнение, что он доходил до 700 экземпляров. Крылов обещал, что выйдет 12 номеров, но ошибся. Журнал просуществовал меньше года. Всего вышло восемь томов журнала¹⁸, ибо издание закрыли за слишком резкие суждения о порядках в стране.

В конце концов, тираж журнала не основная и единственная проблема «Почты духов» и её автора. Нам важнее понять, как быть с Екатериной Великой, говоря о Крылове, как воспринимать самого Крылова, находившегося в одном ряду с Новиковым и Радищевым, которые для России – то же самое, что Вольтер и Дидро для Франции. Именно они были главными идеологами и вдохновителями революции.

У Мережковского есть верное замечание:

«Екатерина кругом виновата; но виноватая была все же правее правого: гениальным чутьём самовластия учуяла она слишком опасную связь русской религиозной революции с политической. Несколько лет до Новиковского дела, прочитав книгу Радищева, обличение самодержавия как нелепости политической, Екатерина воскликнула: “Он – мартинист!” Она ошиблась на этот раз ошибкою обратною той, которую сделала в приговоре над Новиковым. Радищев – революционер-атеист; Новиков – верноподданный мистик. Но в глазах самодержавия мистицизм, отрицающий русского Бога, и революция, отрицающая русское царство, – одинаковая религия, противоположная религии православного самодержавия».

В конечном счёте всё зацикливается на главном понятии – «самодержавии».

Дело в том, что сегодня, столетия спустя, мы, пожалуй, при всём желании не способны ответить на два простых и тем не менее архисложных вопроса. Мы не можем на уровне чувств уяснить: что значила для Европы, России, для всего мира революция во Франции? И какая была разница в восприятии происходившего где-то там, в далёком Париже, каким-нибудь российским чиновником из бедных дворян, простолюдином и императрицей?

1.Корчага – древнерусский глиняный сосуд (известен с X–XII веков) округлой формы и с двумя ручками; позднее – большой сосуд типа горшка с широким горлом. – Здесь и далее примеч. автора.

2.В 1775 году Яицкий городок переименован в город Уральск.

3.Коллежский асессор – гражданский чин 8-го класса.

4.Магистрат – орган городского или губернского управления.

5.Присутствие (присутственное место) – государственное учреждение.

6.Казённая палата – учреждение, ведавшее государственными доходами; «утверждением домов за разными лицами», то есть распределением недвижимости; «денежными исками» (имущественными тяжбами); «определением крестьян в купечество и мещанство», другими словами, взаимоотношением сословий; занималось делами, связанными с государственной монополией на соль и вино.

7.Комическая опера – комедия с сюжетом из простонародной жизни, со вставными ариями, дуэтами, хорами. Один из самых популярных жанров в русском театре 70—80-х годов XVIII века.

8.Пётр Александрович Плетнёв – литературный критик, поэт и журналист из ближайшего окружения А. С. Пушкина, позднее – профессор словесности и ректор Императорского Санкт-Петербургского университета, действительный член Петербургской академии наук.

9.Александр Петрович Сумароков (1717–1777) – известный русский поэт и драматург, происходил из богатого старинного дворянского рода.

10.Канцлер – в дореволюционной России высший гражданский чин (1-й класс). Давался обычно руководителям внешней политики (министр иностранных дел).

11.Константин Николаевич Батюшков (1787–1855) – поэт, сыгравший значительную роль в развитии русской поэзии начала XIX века; наряду с В. А. Жуковским явился непосредственным предшественником Пушкина.

12.Бригадир – в армии воинское звание выше полковника и ниже генерал-майора. Гвардейские офицеры из-за отсутствия в гвардии чинов подполковника и майора пользовались преимуществом в два чина перед армейскими.

13.Спустя 100 лет из его родового гнезда вылетит знаменитый русский композитор С. В. Рахманинов. А несколько раньше в нём появится профессор математики и ректор Киевского университета Иван Иванович Рахманинов.

14.Эдвард Юнг (1683–1765) – английский поэт, был одним из властителей дум в эпоху зарождения и развития сентиментализма в России.

15.«Почта духов» имеет много общего с выходившим на двадцать лет раньше сатирическим журналом «Адская почта, или Переписка хромоногого беса с кривым» писателя, романиста Ф. А. Эмина. Вероятно, журнал Эмина послужил Крылову образцом.

16.Речь идёт о Гавриле Романовиче Державине.

17.В 1793 году Рахманинов без дозволения цензуры напечатал второе издание «Почты духов». А в начале 1800-х годов им были напечатаны пять частей Собрания сочинений Вольтера (из некогда задуманного 20-томника). Закончить начатое помешала смерть Рахманинова.

18.В XVIII столетии номера журнала назывались томами и иной раз были очень большими по объёму. Тогда том журнала воспринимали как обыкновенную книгу.

Бесплатный фрагмент закончился.