Читать книгу: «Present Continuous»

Часть I

Гражданинов

Рубите всех! Бог узнает своих.

(Епископ Арно де Сито)

Научи понимать и молчать

Я смогу твою тайну нести

Научи на кресте не кричать

А потом пожалей и прости

Чердачные встречи

Как и в любые другие приятные пространства, попасть сюда можно только по лестнице. Первыми тебя небрежно приветствуют обиженные пластинки в разноцветных бумажных костюмах – хорошую музыку можно потрогать руками. Виниловые дети Апрелевского завода давно превратились в отстрелянные в десяточку мишени и мирно покоятся в братских картонных коробках. Рядом – однозеленоглазая Балтика с покрытыми пылью европейскими городами. Проводишь медленно пальцем по стеклу – и ты в Амстердаме.

Стеллажом ниже жеманно пыжатся винтажные ожерелья, воображая, что они жемчужные. Слева – старый самовар со сбитым носом и с вопросом насчёт измайловского вернисажа. Когда-с? Справа – прялки-пенсионерки. Над ними – высохшие и грустящие подушечки-саше – заснувшие акробаты на бельевой верёвке. Ещё выше переполненные собрания скучных сочинений умоляют о второй попытке прочтения. Внизу – угольные утюги в забытой гавани и беззубый пулемет «Скарабей».

Дальше пространство постепенно заполняется ощущением вечности. Два правых берега Небореки. Закуточное княжество метафизики. Неразгаданные смыслы в паутинах породистых пауков. Неизбежное распятье – триумф пророчества римских сивилл. Стопки неотправленных писем полковнику и цыганская астролябия. И, конечно же, кони, чёрный и белый, сбежавшие буквой Г из чёрнобелой тоски – освободить несчастных работниц и крестьянок, намертво перевязанных бечёвкой. Постаревшая Барби со сломанной ногой пытается встать и улыбнуться Ваньке-уже-не-Встаньке.

Каждое поколение проживающих внизу людей постепенно наполняло внутренность дома скорлупой ненужностей и поломанностей, которые обречённо отправлялись на чердак, покрывались там защитной пылью и, таким образом, переживали своих хозяев на многие десятки лет. Чердак всегда старше дома. Сладкое предчувствие антикварности, а соответственно, и скорое возвращение вниз, возбуждало плотно заставленные полки, корзины, сумки с посудой, чемоданы. Пережившие своих читателей «Мурзилки» и «Крокодилы» уже опробовали на прочность ненавистную верёвку.

Главным в чердачном царстве спящих вещей был, конечно же, старинный сундук. Одинокой скалой возвышался он среди задремавшего времени. Огромность и несдвижимость сундука не вызывали никаких сомнений в том, что стоял он здесь вечно, просто давным– давно постамент, на котором сундук покоился многие годы, обнесли стенами, положили крышу, настелили полы и стали жить. Во всяком случае, в детстве это была единственная версия, объясняющая существование закованного в железо неподъёмного ящика там, куда обычный взрослый, кряхтя, поднимает свои лишние килограммы.

Мне было двенадцать лет, когда я, дав честное слово никогда без разрешения не забираться на чердак, забрался на чердак без разрешения и сразу же увидел этот необыкновенный сундук. Мы долго смотрели друг на друга, и пугающая необъяснимость происходящего впервые коснулась меня. Слегка пока…

– Бабушка! А что там, в сундуке? – громко раскрыл я своё преступление. – А что там?

Мамина мама долго смотрела на меня и сказала:

– Там живёт Бескрылый. И он накажет тебя. Обязательно накажет.

– За что накажет? – удивляюсь я.

– За то, что ты нарушил свое слово.

Я помню, что долго не мог заснуть в ту ночь – думал о Бескрылом. Кто это? Почему Бескрылый? И почему в сундуке? И где его крылья? Вопросы градом сыпались на мою маленькую голову, а спасительные ответы уже давно мирно похрапывали в соседней комнате. Вдруг внутри меня стало стремительно зарождаться чувство необъяснимой жалости к этому таинственному Бескрылому, к его незавидному сундучьему заточению. Жалость постепенно смешалась с желанием как-то помочь этому загадочному существу. И это желание помочь оказалось сильнее детского страха темноты и всегда сопровождающих его упырей и чёрных рук.

В общем, я потихоньку поднялся наверх, ощупью пробрался к сундуку, раскрутил в замочных ушках медную проволоку, с трудом откинул тяжёлую крышку и тихо сказал:

– Беги…

Утром принесённый из сарая старый ржавый замок с помощью трёх капель масла вспомнил молодость и надолго закрыл для меня путь наверх.

– Бабушка, я не хочу тебя больше обманывать: сегодня ночью я выпустил его! – призналась моя маленькая совесть.

– Я знаю, – тихо сказала бабушка и заплакала.

Немного позднее

Спустя ровно сорок пять лет, осторожно ступив на обледеневший карниз семнадцатого этажа, Гражданинов отчётливо вспомнил ту сундучью ночь. Интересно, а не выпусти он тогда Бескрылого, как сложилась бы его, гражданиновская, жизнь? В какой канцелярии вписали в бланк его земной судьбы эти необъяснимые события?

«Кто превратил меня, обыкновенного Гражданинова, в персонажа этой необыкновенной истории? Истории, герои которой без приглашения войдут в дом и останутся уже навсегда. И почему всё это досталось именно мне? Мне, а не какой-то из тех многочисленных разноцветных молекул, суетящихся сейчас внизу. И предстоящий шаг – это шаг последний? Или, может быть, первый? И почему сегодня? И почему я?»

Снисходительное объяснение, существовавшее, очевидно, задолго до этих главных вопросов, озвучилось быстро и предельно просто: а почему бы и нет?

Present Continuous

О, великие времена! Грамматические лабиринты, неизменно приводящие к Его Величеству Present Continuous!!! Гамлетовское to be плюс всё, что душе угодно, но непременно с инговым окончанием. Ринг или паркинг – что лучше для митинга? Смокинг – для Стинга, фертинг – для викинга. Боулинг в моде в ангаре для «боинга», спринглз лидирует без мониторинга. И безразличен рейтинг маркетинга, фунта ли стерлинга, Маугли Киплинга.

Её так и звали: Линга. Уже в самом имени заложена настоящесть происходящего. Человек не властен над прошлым. В Past Simple не так всё просто, многое надо согласовывать… Будущее тоже под вопросом – обещания, намерения и не более того. И только в Present Continuous мы живём, влюбляемся, клянёмся, рожаем и скачем на страусах. Естественно, здесь же предаём, разрушаем, умираем, стреляем, хотя велико искушение отдать все эти гадости какому-нибудь Past Perfect.

Она опоздала минут на десять. Нет! Она пришла спустя десять минут. Тоже нет! Когда все расселись, столы густо покрылись надёжными Бонками и всеобщими тетрадями, – появилась Она. Гражданинова в сердце нежно ударила снятая с паузы молния: Она! Это Она. Последующие удары в голову с дальнейшим отключением разума методически и грамматически были выполнены безукоризненно. Оглушённый и ничего не понимающий Гражданинов сфокусировался из последних сил – в дверях стояла худенькая космическая девушка и улыбалась.

– Excuse me, may I come in? – нездешние карие глаза скользнули по аудитории, на секунду задержались на подстреленном взгляде Гражданинова, и этого было достаточно, чтобы разум обиженно покинул бедного юношу.

Обмякшее студенческое тело медленно сползло на пол.

– May I come in? – повторило небесное создание и уверенно проследовало прямо в душу ещё полуобморочного, но уже счастливого Гражданинова.

Англичанка привычно стирала с ночного деревянного неба млечные грамматические созвездия. Волшебное время. Life is going on! Present Continuous.

Когда Гражданинов очнулся, всё вокруг было по-прежнему: на Трафальгарской площади японцы полировали поляроидами засиженных туристами львов, в парижских полях прикаштанивались к вечеру бульвары, пробка на пересечении Бродвея и 42-ой категорически отказывалась рассасываться, сексуальные гондольеры, нарушая приличия, плавно скользили на красный свет, московские таксисты умело очумело мчали в парк. Гражданинов, однако, ничего из «по-прежнему» уже не замечал. Он видел только Лингу и не понимал, как же он существовал все эти годы и как он будет жить дальше. Полное отсутствие благоразумно исчезнувшего на время разума избавило Гражданинова от появления каких-либо других вопросов в этот период его улыбающейся до ушей жизни.

Через десять дней полной мобилизации всех своих внутренних сил, многочисленных консультаций с другом детства Баклажаном Гражданинов после занятий подошёл к девушке и предательски вспотевшим голосом произнёс отрепетированную бессонными ночами фразу:

– Пошли в кино.

Кино

Она согласилась. Кино длилось два года. За это время мы объездили весь свет. Нам нравилось бродить по тихим улочкам Праги, разгадывать тайны острова Пасхи, по правде говоря, никаких фигур мы там не нашли, потому что не искали, а беспрерывно обнимались друг с другом. В Стамбуле ракеты-минареты зазывали нас посетить чужие небеса, мы радостно бежали к голубой стартовой площадке, но в последнюю минуту обнаруживалось отсутствие правильно оформленных билетов, и строгий янычар при входе был неумолим. В Африке нас чуть не съел тигр. Какое это счастье – не быть съеденным вместе с любимой девушкой голодным тигром! Часто в железной бочке мы сказочно-запретно падали в бушующую пучину Ниагарского водопада, и оставались живы, очевидно, наши смерти были маленькими и ходили еще в детский сад. Американские копы штрафовали нас за нарушение общепринятых норм. Если же бочку прибивало к канадскому берегу, то обходилось без штрафа, но в обоих случаях нас «Дельтой» депортировали домой. Весной сосед по Наро-Фоминской даче на крыше незалежного «запорожца» привозил из Арктики новую ржавую бочку и с радостью подвозил нас на красивое озеро Онтарио. Краснокожие индейцы боготворили Лингу. Чингачгук называл её Говорящая-с-журавлями. Наверное, потому что была осень, над нашим вигвамом курлыкали на юг дивные птицы, и Линга подолгу смотрела вверх и шептала им что-то…

В до-ре-ми-канской республике фиолетовый попугай скромно попросился сфотографироваться с самой красивой девушкой. Два улыбающихся счастья – птичье и человечье – застыли на мгновение, называемое «cheese». Через неделю их фото взорвало тиражи парижских журналов. Попугай разбогател, купил себе свободу и погрустнел.

Мы к этому времени любили друг друга в ледяной стране, полной неземных красот и вулканов с непроизносимыми названиями. Стоя на одном из них, мы увидели белые горы на линии горизонта и одновременно почувствовали глухой и мощный зов, исходящий от них.

– Туда нельзя, – тихо сказала Линга. – Это горы Хаконы, – она прижалась ко мне крепко и закрыла глаза, как будто вспоминая что-то.

Я обнял мою маленькую девочку.

– Ну хорошо, нельзя так нельзя. В конце концов, на Земле есть много мест, куда льзя, да еще как льзя!

Одним из таких мест была необычная галерея, в которой, если верить молве, среди множества картин, написанных талантливыми мастерами прошлого, можно найти свой собственный портрет. Лингу мы обнаружили уже в третьем зале. Художник изобразил ее разговаривающей с белым китом, случайно заплывшим во время наводнения на площадь Сан-Марко. Мой портрет никак не появлялся, и, изрядно проголодавшись, мы перенесли поиски на следующий раз.

Когда фильм закончился, и в зале зажегся свет, любовь попросила Гражданинова и Лингу больше не расставаться друг с другом более чем на пять минут.

Юноша согласился сразу же. Линга немного подумала и тоже согласилась. Больше всех радовалась любовь: когда молодые, наигравшись, засыпали, она бережно прикрывала их объятия своим крылом, до утра нежно смотрела на них и пела грустную песню. С этого дня Гражданинов расставался с любимой девочкой, только чтобы спуститься вниз, на второй этаж, проверить почтовый ящик – и бегом наверх! Ровно четыре минуты. Ещё минута в резерве – мало ли что.

Звезда в созвездии зайца

Однажды, слегка окутанная перелётной печалью, Линга вдруг тихо сказала:

– Гражданинов, милый мой Гражданинов, я не хочу, чтобы ты умирал.

Признаться, меньше всего в эти минуты я думал о смерти, умирать двадцатидвухлетним не входило в мои ближайшие планы, о чём я и сообщил после небольшой паузы.

– Я не хочу, чтобы ты умирал, – повторила она, мягкие капли-детишки осеннего дождя пришли ей на помощь и скрыли набежавшие слёзы.

Смысл этих странных слов я понял только через сорок лет, а пока капли плакали, слёзы капали.

– А еще я хочу, чтобы нас было четверо.

Гражданинов обнял её и не отпускал, пока не почувствовал, что незваная тревожная гостья не покинула сердце любимой девушки.

– А давай с тобой договоримся? – вытерла слезы Линга.

– Давай, – улыбнулся Гражданинов.

– Давай договоримся, что, если кто из нас умрёт первым, он в условленном месте будет ждать другого. Тогда смерть совсем не страшна будет, просто надо будет немного дольше подождать. Ну мог же ты сейчас, допустим, встретить соседа на третьем этаже, заговориться с ним, помочь ему дверь открыть, если сломался замок, в общем, задержаться. Я же всё равно знаю, что ты придёшь, и спокойно жду. Так и тут. Просто подождать.

Гражданинов даже представить себе не мог, чтоб какой-нибудь сосед, да ещё с третьего этажа, сумел бы задержать его восхождение. Если только гранатомётом… Но на такой случай и предусмотрена минута резервная…

– И где же будет это установленное место? – спросил он.

– Не знаю, – прелестные плечики дёрнулись вниз– вверх, – думаю, где-то на небе, среди звёзд. Души людей до воплощения обитают на звёздах, куда и возвращаются после смерти человека. Давай где-нибудь там, наверху.

– В созвездии влюблённых, – подыграл ей Гражданинов.

– Нет, только не там, хочу, чтобы мы были одни. Только мы и никого больше.

– Я знаю, где это, – сказал Гражданинов.

– Где?

– Видишь, справа от созвездия Зайца расплывчатое пятнышко?

– Вижу.

– Это и будет наша с тобой галактика, там мы с тобой и встретимся. А чтобы не потеряться, сигналом будет яркий фиолетовый мигающий свет. Договорились?

– Договорились.

Родившийся вдруг поцелуй прожил долгую полноценную поцелуйскую жизнь…

– А как называется эта галактика? – отдышавшись спросила она.

– Галактика Линги и Гражданинова, – серьёзно ответил он.

Учимся летать

Это было давно. Очень давно. Земля была еще плоской, и это было время борьбы восмериц и юного ещё Даждьбога. Радугу тогда ещё называли луком солнца, а люди умели летать. Крылья просто необходимы среди непроходимых сварогских лесов, коварных кровоклюквенных болот, бесчисленных озёр с гордыми островками, заросшими камышом. Зимой без крыльев вообще никуда. Забавно было смотреть, как красные, вспотевшие от усердия мужики, возвращаясь с удачной рыбалки, отчаянно хлопали крыльями, стараясь не зацепить верхушки сосен. Сойки, дятлы и прочие сороки покаркивались с хохота, наблюдая за бесплатными человеческими спектаклями. А детям, детям-то радость какая: летай – не хочу! Самое суровое наказание для них – «двадняпешком». Но так сурово в Селяне наказали только один раз – десятилетнюю Лингу, за то, что она улетела из Present Continuous за горы Хаконы, в прошлое. А туда нельзя.

Была ещё одна, более важная причина, по которой люди должны были уметь летать. Раз в год каждый житель Селяны – именно так назывался в то время наш городок – обязан был посетить Одинокого и услышать его Слово. Услышать Слово Одинокого твёрдо означало, что весь следующий год с тобой ничего не случится плохого. Традиция исправно соблюдалась всеми предыдущими поколениями селян. Ничего плохого действительно не случалось. А так как Башня, в которой жил Одинокий, находилась на высоком холме, плотно покрытом капюшоном колючего кустарника, то добраться к нему можно было только тем, у кого есть крылья. Когда подходил срок для очередного селянина, он долго и внимательно всматривался в смутные очертания Башни и, если видел свет, что означало: «Я жду тебя», – разбегался и возносился.

Лишь один из обитателей Селяны не был еще у Одинокого. Честно, не знаю, как и откуда появился этот мальчишка в Present Continuous.

Худощавый, весь в лохмотьях, постоянно голодный и не умеющий по-человечески говорить, – откуда ты? О чем твоя непонятная песня, грустящая каждый вечер на площади? Качающемуся от ветра пацану сразу же приклеилось прозвище Двабогатыря. Отсутствию крыльев никто не удивился: зачем дурачку крылья?

О том, что Боги иногда сами спускаются к дурачкам, селяне скоро узнали. Именно ему в этот раз Одинокий поручил раздавать доброту.

Повседневная реальность волшебства

Утром на площади стал собираться народ. Все с нетерпением ждали открытия необыкновенного праздника. Через всю площадь протянулась пестрая веселая очередь. Первым стоял Лусапек, сын Скарабея. Мальчик очень боялся, что ему не достанется доброты, и он прибежал сюда первым. Следом за ним пришел Поэт. Поэта в последнее время мучила вредная бессонница, ему никак не удавалось закончить поэму о Небореке, и он пришел за добротой в надежде найти недостающие рифмы и вдохновение. Вот часы пробили ю, и Двабогатыря торжественно протянул Лусапеку доброту. Мальчик очень волновался, он прижал доброту к груди и стал осторожно пробиваться на свободное место. Доброта была теплой и излучала тихий свет. Сотни глаз следили за маленьким свертком в руках Лусапека. Люди радовались за мальчика и желали ему счастья.

Тем временем гордый Двабогатыря продолжал выполнять свои почетные обязанности. После Поэта добро получили Мастер, Садовник, Жадинаговядина, Царь, Царевич, Король, Королевич, Сапожник, Портной и многие другие жители Селяны.

Не пришли за добротой по понятной причине местные охотники во главе с Имитатором и опасные преступники ввиду отсутствия таковых. Хотел подобреть доблестный селянский гарнизон, но прапорщик Скарабей предусмотрительно закрыл всех четверых в казарме на целый день.

Двадцатым доброту получил Скульптор. Пожалуй, именно ему в эти дни теплый сверток был необходим как никому другому. История эта загадочна и, несомненно, стоит того, чтобы поделиться с читателем. Но давайте немного попозже, не будем отвлекаться от радостного праздника в чудесном городе Селяна.

Почти половина жителей Селяны получила доброту, когда случилась беда. Зануда с улицы Сорняков уже протянул руки, чтобы получить свою доброту, как Двабогатыря, проведя рукой по полке, испуганно развел руками.

– Что, – не понял Зануда, – все? Я так и знал, я так и знал…

На какое-то время Двабогатыря неподвижно застыл, стараясь осмыслить случившееся, затем вскочил и стал отчаянно шарить по полкам, заглянул под стол, посмотрел в шкафу – доброты не было.

Страшная весть быстро облетела всю очередь. Люди заволновались, обступили палатку. Каждому было обидно, что именно ему не хватило доброты. Но когда жители города увидели, как горько переживает Двабогатыря, обида моментально исчезла из их сердец, уступив место жалости к этому юноше, который, непонятно почему, считал себя виновным.

– Ну кончилась. Ну и что? – стали успокаивать его люди. – Не пропадем, убогий…

Лусапек не сразу понял, что случилось. А когда понял, то не сразу поверил. И лишь пробравшись сквозь толпу к палатке, увидел печального Двабогатыря, растерянного Зануду, грустные лица людей. Ему стало страшно: «Как же так? Мне досталось, а им – нет? Почему? Только потому, что я пришел ночью? Потому, что я был первый?»

Все перепуталось в голове у Лусапека:

«Но так не должно быть! – эта простая мысль вызвала облегчение. – Это неправильно!» – возмутилось все внутри Лусапека. Он быстро вытащил сверток.

– Берите! Берите! У меня еще есть! – кричал Лусапек и, боясь пропустить кого-нибудь, метался в толпе, отрывал кусочки своей теплоты, раздавал их направо и налево. – Берите! – и невозможно было остановить этого мальчугана, искреннего в своем желании раздать людям свою доброту.

Но и сверток Лусапека скоро закончился. Последний он отдал Двабогатырю. Селяне до слез были растроганы поступком мальчика. Те, кому досталось хоть немного доброты, делились с остальными. Выходило по чуть-чуть.

– Все лучше, чем ничего, – улыбались люди и хотели уже расходиться, как вдруг все увидели летящего человека.

Человек этот летел так быстро, что сначала подумали, что это кто-то из Белого города. Но когда он приблизился, все узнали Жадинуговядину. В руках у него была доброта.

– Я… я… – задыхался от быстрого полета Жадинаговя– дина, – все знаю. Вот. Берите. Я еще не трогал.

Он протянул сверток Двабогатырю и быстро пошел обратно, теряя ненужные теперь уже буквы в своем имени и превращаясь в бескорыстного товарища Адинаго.

А к площади уже стекались те, кто успели получить доброту. Они смущенно доставали ее, поровну делили и раздавали. Все были счастливы. Люди улыбались, смеялись. Взявшись за руки, они до полуночи бродили по улицам своего славного города и пели песни.

К Поэту в эту ночь вернулось вдохновение с чемоданом, полным крепких и свежих рифм. А ко мне, как и обещала, пришла бабушка, присела на краешек кровати и продолжила рассказ о Бескрылом.

Клюквы крови

Никто не знал, кому какие слова говорил Одинокий, любопытство благоразумно не совало свой нос в эти тайны.

Шли годы. Неборека, как и положено, постепенно размывала всё существующее внутри и снаружи. В лесах появились тропы, землянки, незаживающие ожоги потухших костров на полянах. Изысканные лилии в зеркальных озёрных отражениях впервые испытали грубые и двусмысленные шлепки мозолистых вёсел. Люди стали чаще ходить и реже смотреть вверх. Вскоре появились и те, кто забывали вовремя залететь к Одинокому и… ничего, вроде всё нормально… живы-здоровы. Да и потом, откуда он знает, был я у него или не был? Он один, а нас вон сколько, что он, помнит всех что ли? Да и некогда…

Всё реже и реже в Башне на холме зажигался свет. Старики неодобрительно качали седыми головами, предчувствуя неизбежное приближение чего-то ужасного и необъяснимого.

Однажды над городом появился незнакомец. Длинный белый плащ, похожий на третье крыло, свидетельствовал о том, что это – важный гость из Белого города. Облетев несколько раз вокруг городка, незнакомец устремился к Башне Одинокого. Там он провёл два дня. О чём они говорили, вряд ли кто-нибудь узнает, это было понятно каждому, тем не менее немногочисленная кучка селян быстро разрасталась, и вскоре на центральной площади толпились сотни встревоженных горожан.

В середине третьего дня с холма стали доноситься приглушённые грохоты и крики. Громче. Ещё громче. Потом что-то засверкало и вспыхнуло. Потом всё стихло.

Через какое-то время из зарослей с трудом выбрался знакомый нам уже незнакомец, тот самый, который два дня назад гордо парил на Селяной. Тяжело дыша, он медленно прошёл в центр площади и, обернувшись, посмотрел на Башню. Народ ахнул: там, где должны быть крылья, видны были только окровавленные лохмотья белого плаща. Крылья срезали! Незнакомец продолжил движение, толпа в испуге расступилась перед ним. Прилетевшая с болот детвора с полными корзинами ягод рассыпалась от ужаса вместе с ягодами. Перед тем как свернуть на дорогу, ведущую прочь из города, незнакомец долго смотрел на людей, переводя свой взгляд с одного на другого. И никто не мог выдержать, селяне отводили глаза. Многие настаивали потом, что видели слёзы в его глазах. Заметив в толпе Лингу, он молча подошел к ней, наклонился и прошептал:

– Тебе не надо было летать за горы Хаконы, девочка, ты не должна была видеть то, что ты видела… Я…

Не дослушав его, Линга вырвалась из толпы. Незнакомец вдруг странно улыбнулся, было видно, что ему очень больно, и сказал:

– Одинокого нет, он больше не будет обманывать вас. Забудьте его.

Слышно было, как наверху снова громыхнуло.

– И готовьтесь! И ты, девчонка, – пытаясь отыскать Лингу взглядом, – ты тоже готовься!

И ушёл. Осталась только красная дорожка через всю площадь – клюквы крови.

Так в нашей жизни появились Бескрылый и страшная тайна девочки Линги.

Бабушка замолчала. Во время наступившей паузы можно было десять раз облететь вокруг земного шара на шаре воздушном, или переползти пустыню Каракум по– пластунски, или переписать на белых листах бумаги «Улисса» и понять хотя бы десятую часть того, что ты переписал.

– А к чему надо было готовиться? – осторожно спросил маленький Гражданинов. – Что он имел в виду?

Летим. Ползём. Переписываем. Что произошло потом?

Всё ещё летим. Полный рот песка, но упорно ползём. Чернила переписывать закончились – дайте карандаш.

– Потом мы все умерли, – тихо сказала бабушка.

– Кто все?

– Все. Ровно через три года, в ночь отрезанных крыльев все жители Селяны умерли. Навсегда. Нет, конечно, внешне всё было по-прежнему: ходили на войну, работали, рожали детей, ели, пили, даже иногда танцевали, взявшись за руки, вокруг каменного Вохрима. Но это были уже не люди. Двуногие – так стал называть нас после той ночи Удр.

– Кто такой Удр?

– Удр – это волк. Обыкновенный старый волк.

Всё. Прилетели. Переползли. Переписали. Но не поняли.

– А что это за ночь отрезанных крыльев? – не сдавался внук. – И кто такой Вохрим?

– Всё, я устала, – вздохнула бабушка, – надо отдохнуть, давай продолжим через пару страниц.

– Хорошо, – согласился я.

Вохрим и храм

Вохрим жил в последнем доме у самого болота. Он рано овдовел, детей у него не было, и никто в Селяне его не любил. Во всем он всегда искал хоть какую– нибудь выгоду для себя. Если надо было обмануть – обманывал, притвориться хорошим – умело притворялся. Друзей у него, естественно, не было, а соседям приходилось мириться и даже отвечать на приветствия противного Вохрима. Затянувшееся вдовство начало тяготить его многими неудобствами, и Вохрим стал приискивать новую хозяйку в дом. Как раз в это время в Селяне появилась никому не знакомая женщина, предположительно из Белого Города, за руку она держала маленькую девочку лет трех-четырех – ту самую Лингу, непослушницу, улетевшую спустя несколько лет за горы Хаконы. Добрые люди, конечно же, приютили незнакомку с ребенком и, что самое главное, не задавали пока никаких вопросов. А вопросы так и напрашивались, так и норовили выскочить в поиске ответа, потому что чувствовалась какая-то тайна в отношениях женщины и девочки Линги. Заметны и очевидны была доброта и искренняя забота, с которой незнакомка относилась к девочке. Но любой хорошо поставленный материнский глаз без труда прочитывал отсутствие кровной связи между ними.

Вохрима все эти загадочности не интересовали, и через полгода он сделал предложение незнакомке. Она согласилась и переехала с Лингой в дом на болоте. Совместная жизнь не любящих друг друга скучна уже сама по себе, а еще в доме на болоте… Увидев в окно самодовольного индюка Вохрима и покорно идущую за ним новоявленную супругу, соседки вздыхали в предчувствии неминуемой беды:

– Одну уморил, за другую принялся.

Беда случилась зимой, в лютые холода, когда рваные куски дыма из обледеневших труб свидетельствуют об упорстве селянских печей в битве с сибирским морозом. Семейство Вохрима возвращалось на санях из Белого Города и в пролеске попало в волчью засаду.

Лошадь, почуяв клыкастую угрозу, рванула сначала сани прочь с дороги, а затем, проваливаясь в глубоком снегу, с трудом тянула испуганных путников обратно, к спасительной колее. Линга, закутанная-перекутанная в шерстяные платки, даже не проснулась. Вохрим отчаянно хлестал взмыленную лошадь и следил за волками. Стая умело обкладывала захлебывающиеся в снегу сани, передние хищники уже поравнялись с лошадью и выбирали удобный момент для прыжка. Вохрим вдруг скинул с себя тяжелый полушубок и бросил его в снег. Волки бросились рвать еще теплую человеческую одежду, отодвинув на минуту страшную развязку. Как только разъяренные звери снова поравнялись с Вохримом, он крикнул жене:

– Бросай шубу, бросай все, что есть!

Выиграли еще секунды. Но бесполезно уже – лошадь вся в облаках пара стала переходить на шаг. Волки плотно окружили сани, решая, кому отдать право первой крови.

– Возьми вожжи! – заорал вдруг Вохрим. – Возьми вожжи!

И, передав обледеневшие ремни, перекатился назад, к Линге. Девочка лежала с открытыми глазами и спокойно смотрела на звездное небо.

Через час усталые сани вползли на улицу Селяны. Обледеневшая раздетая женщина застывшими пальцами сжимала вожжи и была еще жива. Она даже успела сказать, что Вохрим спас их, прыгнув в стаю голодных волков. И даже успела поцеловать Лингу, прошептав про какие-то корабли.

Селяне были потрясены случившимся. Особенно их поразил поступок Вохрима. То, что среди них жил настоящий человек, герой, которого они не сумели разгадать, оценить, вызывало чувство глубокой, непроходимой вины, с которой теперь предстояло идти всю оставшуюся жизнь. По единогласному решению всех селян решено было поставить памятник Вохриму на центральной площади Селяны. Поручили это скульптору, а у него что-то все не получалось и не получалось, вот он и пришел тогда за свертком доброты. И сразу же получилось: каменный Вохрим в окружении злобных каменных волков стал первым памятником в Селяне. Скульптурная композиция быстро стала символом города и местом разнообразных человеческих ритуалов. Вохриму клялись в верности, у Вохрима учились мужеству и самопожертвованию, орденом Вохрима даже иногда награждали посмертно. А маленькую девочку Лингу отдали на попечение местной Колдунье Средних Лет.

Удр

Удру исполнилось 2 года, когда он почувствовал и осознал чудесный дар понимать речь окружавших его жителей Земли: зверей и людей, птиц, скользящих по высокому небу, деревьев, спорящих с Лоренцо, траву и её многочисленных обитателей. Такой дар был дан представителю каждого существующего на планете семейства. Именно на них была возложена миссия говорить и слышать друг друга. И не имело никакого значения – цветок ли ты однодневный или столетний дуб, классно получившаяся зебра или из вредности сляпанная гиена, печальная пчела или задумчивый кот…

На давнем этапе в безначальный круговорот Небореки включился человек, и поначалу ничто не предвещало беды. Но очень скоро двуногие возомнили себя венцом природной мудрости и присвоили себе право неоправданной жестокости ко всему остальному миру. Нет, не все, конечно. Удр долгое время дружил с чудаковатым Франциском из Ассизи, волку нравилось слушать его долгие беседы с птицами. Обладателями чудесного дара были Фудзиямец, понимающий души деревьев и рыб; Заокеанец, имевший способность полностью растворяться в листьях травы; Лекарь, которому было стыдно перед собакой.

Недавно один из этой светлой компании оказался в Селяне.

– Забери меня, Неборека, посади на свои корабли, – грустно напевал мальчишка на площади.

Прохожие не понимали, о чем это хрипит и булькает оборванец, и равнодушно проходили мимо. Удр сразу понял, кто перед ним и, дождавшись темноты и пустоты, подошел к мальчишке:

– Пойдем со мной, я знаю, где можно переночевать.

– Спасибо тебе, друг, но у меня уже есть ночлег, в этом городе много добрых людей.

– Как тебя зовут? – спросил волк.

– Здесь, – улыбнулся Двабогатыря, – меня зовут Двабогатыря.

Так родилась маленькая еще волчье-богатырская дружба.

Их было много, умеющих разговаривать и слышать. Именно благодаря им Неборека всё ещё не спешит с очередным приговором.

Но других было больше. Гораздо больше. Именно от этих других Удр узнал, что он, оказывается, кровожаден и опасен. Двуногие стали пугать волком своих детей. Волков стали истреблять. Истреблять стали всех и всё вокруг. Всю землю засеяли свинцовыми зернами. «Рубите всех». Двуногий быстро сумел убедить себя в собственной исключительности, в способности решать любые проблемы. Мозг! Интеллект! Звучу гордо! Какой там убитый кит? Какие вырубленные леса? Вы о чём? Раздавленный хор муравьёв? Мёртвые куропатки в решётках радиаторов супер-машин? Не смешите! Не паникуйте!

В последние годы Удр отчаянно искал среди двуногих, умеющих слышать. Удр просто хотел успеть рассказать, как искренни угрозы тысяч звериных детёнышей, поклявшихся отомстить за страшную смерть своих родителей. «Вы рубите сосны, – хотел спросить старый волк, – потом сжигаете их в печах, чтобы вам было тепло. Почему бы вам не топить ваши дома человеческими костями? Пытаетесь расшифровать сигналы с далёких звёзд? Может, сначала надо понять предсмертные крики дельфинов, выбросившихся на берег? Где датчики боли скошенной травы? Уверенность в безнаказанности вытеснила последние остатки того, что вы гордо называете разумом. Что для вас язык цветов, история любви обыкновенного Лопуха и прекрасной Лютенции? Зачем вам тексты песен китов? «Разгляди меня в звездной пыли». Вам никогда этого не понять! Вы уже друг друга не понимаете. Умирающий муравей и его недопетая песня? Ха– ха-ха. То, что за погибшего муравья вступится сама Неборека и, рано или поздно, засыплет ваши города пеплом вулканов, и сама земля разрушит ваши храмы последней двенадцатибалльной встряской. Застыв от ужаса, двуногий, ты позавидуешь мёртвым. Но это не будет концом всего, высокомерный болван! Лоренцо бессмертен! Развалины твоих городов прорастут зелёной травой. На свет выползут букашки-таракашки. Океан найдёт в себе силы очиститься и улыбнуться – Неборека поможет ему. Пусть тысяча лет, пусть две, неважно, но колесо непременно прикатится снова на землю. Жизнь восстановится и продолжится, но уже без тебя, двуногий… Без тебя…».

До самого утра окрестные человеки слушали тоскливый волчий вой: то ли плачет, то ли вспомнил чего, зверюга серый. Непонимающие двуногие на всякий случай доставали ножи. И только маленькая девочка всё это время пропускала боль старого волка через своё маленькое человеческое сердце.

Клаксончики

Безудержное стремление что-то изобретать постоянно бурлило в Линге, очевидно, с самого рождения, во всяком случае, за те три года нашего совместного существования, два из которых мы являемся законными супругами, не было ни дня, чтобы в прелестную головку не влетала очередная гениальная идея. Идея эта, разумеется, требовала немедленного своего практического воплощения. Похоже, тот, кто отвечает на небесах за изобретения, выбрал мою юную супругу для внедрения всех этих безобидных, но весьма полезных штучек. Ну как вам, например, подставка с большим увеличительным стеклом, под которую хозяйка кладет раскрытую на нужной странице толстую кулинарную книгу и во время готовки сверяется со строгим рецептом, не позволяющем ни грамма импровизаций? Или веревочные петельки на полиэтиленовых крышках – отдельное спасибо от модниц маникюра. Бутылка с ручкой, многочисленные приспособления для украшения стола по разному поводу, колесо в виде шара и многое, многое другое. Признаться, поначалу всё это у меня вызывало улыбку, которая по закону жанра семейной жизни должна была рано или поздно смениться раздражением, но очаровательная моя половинка не только исправно трансформировала присланные ей идеи в жизнь, но сумела с помощью патентного законодательства обеспечить существенный финансовый ручеек, подпитывающий наш весьма скромный семейный бюджет. Более глобальные вещи, как, например, вечный двигатель или путешествие во времени, тоже занимали её, но исключительно с точки зрения практического применения. Вопрос, что бы такое можно будет подвигать с помощью вечного двигателя, волновал ее воображение гораздо больше, чем непосредственное создание этого двигателя. Что же касается машины времени, то мне было только непонятно, где она хранит свой красный с белыми колесами велосипед, на котором регулярно путешествует в прошлое и будущее. Я абсолютно уверен, что изобретатель колеса – ее дальний родственник. И только отсутствие нужных связей лишает меня возможности триумфально доказать, что ДНК Линги и ДНК Леонардо да Винчи совпадают. Одним словом, волшебный дар изобретательства Лингульки поднимает моё собственное тщеславие ещё на одну ступеньку вверх. Иногда, вспомнив вдруг, что в этой ее бурлящей от изобретения жизни есть ещё и я, она усаживала меня на диван, сама устраивалась напротив и говорила:

– Давай, рассказывай, что там у тебя новенького?

В ее широко раскрытых глазах поначалу ещё мелькало что-то отдалённо напоминающее заинтересованность в новостях моей жизни, но очень скоро всё это исчезало, и появлялось бешено прыгающим зайцем ее очередное изобретение.

Впрочем, иногда, немного уставшая, она приходит в спальню и сворачивается калачиком, как тогда, когда это произошло у нас впервые. Тогда после не долгого молчания она произнесла:

– М-м-м-м, мне понравилось, мне так раньше никто не делал, – потом нежно поцеловала меня и осталась навсегда.

Вот и сейчас этот маленький красивый и беззащитный голенький калачик позволяет и мне немножко поисследовать и поизобретать… Потом, счастливо уставшие, мы долго лежим молча рядом, но я уже чувствую, как с потолка волнообразно, подобно осеннему листу, к ней спускается знакомый уже заяц.

– Любимый, а помнишь, на первых машинах были такие рожки с грушами, клаксончики, чтоб на тебя обратили внимание? – закончить она не успевает: свистящий от боли кипяток в алюминиевом чайнике настоятельно требует ее пройти на кухню.

Пока она заваривает по собственному рецепту кофе, я смотрю на красивые и умные вещи вокруг меня. Тепло и уютно здесь. Я думаю, что я – тоже ее изобретение, правда, не самое лучшее. Самое лучшее ее изобретение я получил спустя год – это наша маленькая дочка. Чудо. Ангелочек, кстати, уже весьма неплохой изобретатель. Она производит маленькие клаксончики.

Чугунья

Никто не знал, как и откуда появилась эта корова в окрестностях Селян. С гордым и независимым видом вошла она в город и, сопровождаемая ватагой мальчишек и удивлёнными взглядами взрослых, вступила на главную площадь Селяны. В самом центре площади, рядом с Вохримом и каменными волками, она остановилась, победно осмотрелась вокруг и величественно застыла.

Кто-то пустил слух, что корова принесет городу счастье. Слух этот сначала накапливался по окраинам, затем выплеснулся на улицы и к вечеру уже бурлил по всему городу:

– Эта корова принесёт нам счастье! – кричали селяне. – Наконец-то мы будем счастливы.

Всё население города собралось на площади поглазеть на необыкновенную корову. Кто первый назвал её Чугуньей, тоже неизвестно, однако уже к вечеру повсюду слышалось:

– Да здравствует Чугунья! Да здравствует Чугунья!

Так в Селяне появились Надежда на Счастье и Вера в Чугунью.

На следующий день люди стали готовиться к счастью. Они основательно вычистили улицы своего города, навели порядок в домах, приоделись. Поэт начал поиск новых рифм, но почему-то всегда выскакивала «врунья». Зануда практически не ворчал, а Жадинаговядина на всякий случай построил во дворе еще один огромный сарай. Подготовка к Счастью насколько увлекла их, что недавние враги становились друзьями, забывались обиды, люди стали добрее друг к другу.

Прошёл месяц, но обещанного счастья всё ещё не было. А Чугунья тем временем исправно пожирала всё, что ей приносили. Скоро люди заметили, что животное заметно увеличилось в своих размерах. Чугунье стало тесно в прежнем сарае, и её перевели в другой, более просторный. С каждым днём Чугунья требовала всё больше и больше пищи.

«Вероятно, ей надо больше есть, чтобы принести нам счастье», – думали люди и, оставив на время свои дела, отправлялись на заготовку припасов для Чугуньи.

В один из дней случилось странное и необъяснимое.

Когда корова привычно двинулась к площадке с многочисленными корытами полными еды, путь ей преградил Двабогатыря. Чугунья, едва не наступив на мальчишку, остановилась и посмотрела вниз: кто это там путается под ногами? Взгляды их встретились и какое– то время читали друг друга. Затем коровьи глаза стали наливаться кровью, испепеляющая ненависть брызнула из них веером. Стоящие рядом с мальчиком селяне опрокинулись с криком и болью. Но Двабогатыря спокойно стоял и продолжал смотреть на Чугунью, потом он перевернул все корыта и заговорил на своём непонятном языке.

Заметно было, что Чугунья испугалась, она стала пятиться, жалобно мычать, как будто прося помощи. И помощь пришла. Пришедшие в себя селяне, очнувшись от того, что кто-то, пусть даже вчера родной, посмел поднять руку на самое святое и сокровенное, набросились на мальчишку и стали избивать его.

– Вот сволочь, – сбили его с ног здоровенные мужики.

– Гаденыша пригрели, – пинали ногами скрученное тело женщины.

Слишком быстро истек срок годности выданной недавно доброты.

– Не смейте трогать его! – кричала Линга, пытаясь пробиться сквозь толпу. – Не смейте его трогать!

Наверное, она и спасла Двабогатыря от смерти, накрыв его своим телом и приняв часть ударов на себя. Потом их обоих бесчувственных бросили в телегу и вывезли прочь из города. Часа через три заброшенную телегу отыскал Удр. Линга уже очнулась и безуспешно пыталась вернуть к жизни Двабогатыря. Увидев волка, девочка сначала испугалась, но вскоре, судя по действиям зверя, поняла, что не надо его бояться. И действительно, тщательно вылизанный волком юноша скоро открыл глаза и увидел звезды.

– Красиво, – тихо прошептал Двабогатыря, – какие они красивые.

– Ты научился говорить? – изумилась Линга.

– Нет, это ты научилась слышать, – сказал Удр.

Зря он это сказал: Линга снова лишилась сознания, теперь уже от удивления.

– Ну, ее я лизать не буду, – заворчал волк, – ты давай уж сам.

Вскоре все трое дружно сидели в телеге и рассказывали, рассказывали, рассказывали, а звёзды слушали, слушали, слушали…

– Там, за горами Хаконы, – продолжала свою историю Линга, – я увидела красивых мужчин. Они о чём-то спорили, я не слышала о чём, но слова «боги» и «дьяволы» долетали до меня чаще других. Еще они упоминали какой-то корабль, корабли. Да, точно, два корабля. Затем они построились, пожали руки друг другу, потом вдруг камень сорвался из-под ноги, и те двое, которые стояли ближе всех, заметили меня, и один из них подбежал и пытался схватить, но я сумела улететь.

Линга замолчала. Было видно, как невидимый страх заполняет ее сильней и сильней. Темнело так стремительно, что были видны не успевшие спрятаться зги, испуганными зигзагами исчезающие в лесной мгле.

– Не бойся, – сказал Двабогатыря, – во-первых, нас уже трое, во-вторых, всё это были люди из прошлого, очень далекого прошлого, и в-третьих…

– Нет, – всхлипнула Линга, – нет. Тот, который пытался схватить меня там, за горами Хаконы, он уже здесь. Это Бескрылый…

Теперь страшно стало уже всем, даже телеге. И чем бы это всё закончилось, неизвестно, но в темноте раздалось спокойное и уверенное:

– А в-третьих, нас уже четверо.

Двабогатыря и Удр замерли. «Что же за ночь сегодня такая наваристая?» – подумал волк и недовольно произнес в ответ:

– Вообще-то, с учетом его имени, – он кивнул на Двабогатыря, – нас уже пятеро…

Линга улыбалась – она сразу узнала голос Одинокого.

И все четверо дружно сидели в телеге и рассказывали, рассказывали, рассказывали. А звёзды слушали, слушали, слушали…

Когда Линга заснула, Одинокий бережно прикрыл ее своим плащом и обратился к Двабогатыря:

– В город пока не возвращайся. И на вот, возьми, оденься, – протянул он юноше белый свёрток.

Какое-то время помолчали. Двабогатыря долго смотрел на спящую Лингу и спросил:

– Ты не позволишь Бескрылому убить ее?

– Я не позволю. Но Бескрылый ищет того, кто действительно сумеет сделать это.

– Ты знаешь, кто это может быть?

– Да, знаю. Это тот, кого она по-настоящему полюбит. Если это случится, – посмотрел на звезды Одинокий, – я уже ничем не смогу помочь.

– Но ты же Бог, – то ли спросил, то ли упрекнул его Двабогатыря.

– Да, – вздохнул Одинокий. – Я всего лишь Бог…

Селяне потом удивлялись, что эта ночь длилась дольше обычного.

Ночь отрезанных крыльев

Прошло три года. Никто из жителей Селяны, как и заклинал Бескрылый, не вспомнил об Одиноком и даже ни разу не посмотрел на его Башню. Давно исчезли цветы на улицах Селяны, зачахли сады – некому было следить за всем этим. С утра и до вечера все жители Селяны от мала до велика добывали пищу для Страшной Чугуньи. Да, да, из добродушной коровы она превратилась в ужасное чудовище. Огромной горой возвышалось это чудище над Селяной. Башня. Во всей округе невозможно было укрыться от свирепого взгляда Чугуньи. Люди постоянно ощущали на себе этот взгляд – и днём и ночью.

«Вероятно, ей надо есть больше, чтобы принести нам счастье», – думали люди в коротких перерывах от работы. Тяжёлой работы. Жители Селяны давно забыли, что такое песни, танцы, что такое смех. Днём и ночью они кормили Чугунью.

«Возможно, уже завтра мы будем счастливы», – надеялись люди. Но каждое утро начиналось со зловещего рёва чудовища. Чугунья стала такой огромной, что во время своих регулярных прогулок она просто не могла видеть, что творится внизу и наступала на дома, на деревья, на людей. Удивительно, но каменные волки на площади не пострадали, правда, наблюдательные прохожие стали замечать, что фигура Вохрима переместилась во главу стаи.

Рушились дома, разлетались в щепки деревья, гибли жители Селяны.

«Так надо, – считали люди, – ведь за счастье надо платить. Жалко, конечно, но ведь это не напрасные жертвы». И несли свой последний хлеб Чугунье.

Большинство продолжало верить в Чугунью, в то, что она принесёт счастье.

– Путь к счастью лежит через лишения, – кричали они. – Да здравствует Чугунья!

Голодны, раздетые, какая-то вязкая двигающаяся серая масса.

– Да здравствует Чугунья!

А мерзкое животное продолжало беспощадно грабить и убивать своих многочисленных слуг. Ей постоянно хотелось ЕСТЬ…

И вот однажды…

– Чугунье нужны наши крылья! – крик рванулся, ударился в небо, рассыпался острыми осколками по всему городу.

– Ей нужны наши крылья!!! – подхватили ужасный крик сначала сотни, а спустя минуту – тысячи голодных глоток. – Крылья! Крылья! Крылья!

Под зловещее крещендо деловито доставались ножи, мечи, топоры – и вот брызнула первая кровь, дикая боль сорвалась с цепи и заметалась по узким улочкам Селяны. В дьявольском восторге люди подставляли свои крылья под удары отточенной стали и одновременно сами рубили крылья других. Окровавленные безумцы врывались в спящие дома, резали крылья детям и старикам. Рубите всех! Повозки быстро заполнялись отрубленными крыльями и направлялись к улыбающейся Чугунье. Кровь, собравшись с силами в верхних кварталах, выплеснулась красной волной на центральную площадь Селяны, и огромный шар полной луны в ночном небе стал огненно– красным. Ближе к утру обессилевшие, обескровленные люди молча расселись вокруг задремавшей Чугуньи и стали ждать. Съедено было всё, только маленькие горки детских переломанных крыльев остались на завтрак. Вскоре заснули все.

А утром никакой Чугуньи на площади уже не было. На её месте стоял Бескрылый и с брезгливой торжественностью осматривал последствия страшной ночи – Ночи Отрубленных Крыльев. Люди прятали взгляды в грязно-кровавых лужах, и тягучее понимание, что произошло что-то непреодолимо страшное и никогда уже не поправимое, медленно вползало в проснувшиеся души.

Бескрылый долго наслаждался картинкой своего безоговорочного триумфа, потом поднял голову, посмотрел на Башню Одинокого и сказал:

– Ты проиграл…

Старый Удр не стал ждать, что произойдёт дальше, – и так всё понятно. Хорошо, что он хоть успел увести своих волчат, чтоб не видели этого ужаса. Волк медленно побрёл вглубь леса – полно дел, но главное – надо всем сообщить: на земле появились двуногие.

Атака вражеских самолетов

Поздней осенью ранним утром за Гражданиновым пришёл долг.

– Вы кто? – открыв дверь, спросил Гражданинов.

– Я долг.

– Какой долг?

– Священный. Я твой священный долг. Ты должен меня отдать. Собирайся.

– Простите, – покачал головой Гражданинов, – но я не брал тебя. Как же я должен тебя отдать, если я не брал?

– Слушай, – устало начал долг, – может быть, ты меня и не брал, скорей всего, так и было, но отдать меня всё равно придётся! Не бойся, это всего на пару лет.

– Я не боюсь, – испугался Гражданинов, услышав «парулет», он вышел на лестничную площадку и осторожно прикрыл входную дверь. – Я просто не припомню, что я кому-то должен, и потом, я просто не понимаю…

– Не понимаешь, сука! – резкий профессиональный хук слева швырнул Гражданинова на пол, рот наполнился больной смесью крови и выбитых зубов, следующий удар, уже ногой, скрючил мычащего юношу, и началось обычное в таких случаях выбивание понимания.

Священный долг при этом трансформировался в мощного прапорщика Скарабея, который, закончив избиение, буднично спросил Гражданинова:

– Теперь понимаешь?

– Теперь понимаю, – прохрипел Гражданинов.

– Вот и хорошо. Завтра в 7 утра на площади. Не вздумай опаздывать.

Когда шаги поганого прапорщика затихли, и хлопнула подъездная дверь, Гражданинов с трудом вполз в коридор и заплакал от боли и понимания полного и безысходного бессилия перед священным долгом.

Возникшая вдруг Линга осторожно присела рядом, аккуратно впитала гражданиновскую кровь своей ночной рубашкой, бережно положила колени под разбитую голову и стала воздушно гладить и целовать любимое лицо.

– Не бойся, сейчас я пожалею тебя – и всё пройдёт. И не будет тебе больно. У собаки болит, у кошки болит, у мышки болит, – голос Линги обволакивал боль Гражданинова и уводил её прочь, – а у моего мальчика не болит. Теплота слов и нежность любимых рук живой водой возвращали Гражданинова к жизни.

– Он хочет забрать меня от тебя. На два года.

– Я знаю, любимый.

– Я не смогу без тебя, без вас. Это невозможно. Ты же знаешь. Я без тебя не могу…

Линга продолжала гладить его, глаза её постепенно наполнялись предвестием необыкновенной радости и светлости.

– Ты сможешь, любимый мой, – шептала она, – ты сможешь, ты сильный, ты даже не представляешь сам, какой ты у меня сильный. Я люблю тебя. Два года – это ерунда, ты сможешь… А мы будем тебя ждать… Все трое.

– Трое? – вздрогнул Гражданинов. – Ты сказала «трое»?

– Да, – выдохнула Линга, – теперь уже трое.

Потолок, стены, полы, чего там ещё – всё куда-то исчезло. Осталось только синее небо и летящие по нему

Линга и Гражданинов. Взявшись за руки, подсмотренные Шагалом, влюбленные летали весь день и всю ночь. И ровно в 7 утра приземлились на площади.

– Молодец, – сказал прапорщик Скарабей, – не опоздал, – и зачем-то быстро наголо побрил гражданиновскую голову.

Сотни мальчиков, пришедших в это утро на площадь Вохрима, таких разных, но непременно влюблённых, под звуки неизлечимого марша превращались в одинаковых лысых должников священного долга, отправлялись в далёкие края, чтобы уже никогда не вернуться прежними или навсегда остаться в этих дальних краях.

Гражданинову в армии дали ракету класса «земля – воздух» и поставили на сторожевую вышку. Здесь, на самом верху, голоса затихали, и можно было приступать к своим прямым уставным обязанностям. Собственно говоря, обязанность была одна: охранять вышку и территорию от многочисленных врагов, коварно выжидающих поблизости удобный момент для нападения. В бинокль юноша хорошо видел восточные карусели монгольской конницы. Вросшие в сёдла пыльные всадники хищно пожирали узкими взглядами деревянную вышку и силуэт Гражданинова на вечернем экране неба. На юге – и это тоже было заметно – янычарилось, ятаганилось коварство турецкое. На севере, в ароматных кустах можжевельника, затаился Альфредо Кюнинге с вооружёнными ватагами выносливых викингов. Ну а с запада, конечно же, – крестатые тигры с заглушёнными пока моторами. И всему вражьему воинству вышка – кость в горле, потому как почувствует стоящий на ней умысел злобный или движения непонятные, то сразу сигнал даст. А Сигналдаст – это очень опасная штука. Красная ракета в ночном небе может означать всё что угодно. Но, как показывает всемирная история поражений, для тех, кто сидит в кустах и хочет напасть, это не означает ничего хорошего, даже если это кусты ароматного можжевельника.

– Смотри туда, – махнул рукой в небо прапорщик Скарабей, – если увидишь врага – запускай ракету, понял?

Гражданинов хотел спросить, а как он узнает: враг это или не враг? – но вовремя спохватился и сказал:

– Понял.

– Только перед пуском обязательно крикни: «Стойстрелятьбуду», – а потом уже руби всех! Понял?

– Понял, – ответил опытный уже Гражданинов.

Когда прапорщик ушёл, Гражданинов попытался найти в небе вражеские самолёты, но сверху во всё небо на него смотрела Линга, и по её губам он прочитал:

– Ты сильный. Я жду тебя. Я тебя люблю.

Гражданинов бросил дурацкую ракету в угол, достал

спрятанные листы бумаги, карандаш и стал писать письмо.

Письмо

Любимая моя!

…когда мы не вместе, когда я не могу ласково гладить твои волосы, целовать твои руки, губы, растворяться в твоих бесконечно красивых глазах – будут с тобой слова мои нежные.

Здравствуй, Маленький мой. Где ты? Что ты? Как тебе сейчас? Хорошо ли? Плохо ли? Если плохо? то почему? Напиши мне, маленький, отчего бывает плохо тебе.

…любимая моя… моя девочка… мой маленький чёртичек…

У меня всё плохо. Ты далеко. Часто думаю о тебе. Скучаю. Вспоминаю наши первые встречи… Линга моя… Ты помнишь их? Я очень благодарен тебе за всё, что было. Это, наверное, награда за то, что я верил, что ты Есть, что ты Будешь непременно, что я встречу тебя; за то, что так долго ждал этой встречи.

Не надо нам терять друг друга, давай вместе пройдём оставшийся путь. Хорошо?

Бедунька моя, ты взрослая, наверно, знаешь, что всё хорошо, безоблачно, без трудностей бывает только в плохих книжках. Знаешь, что есть такая отвратительная тётка Время, которая постоянно тикает, шуршит листками календаря, которая неумолимо стирает некогда яркие краски, подтачивает чувства, а иногда даже убивает их. Она сильна, эта тётка.

Но любовь моя к тебе сильнее её, и у глупой тётки просто ничего не получится. У сестёр её Разлуки, Измены, Горя, Беды – тоже. Они умрут в бессильной ярости. Я буду любить тебя вечно. Я верю в это, а трудности (а они будут!) исчезать сами начнут, если каждый из нас уважать другого будет! Уважать и уступать. Понимать и прощать. Чувствовать и верить. И любить. Маленький, я всегда хотел и хочу, чтобы ты была счастлива. Я сделаю всё, что смогу, чтобы тебе было хорошо.

Я люблю тебя.

Люди-рыбы

Закончив последнюю фразу, юноша услышал какое-то шевеление в дальнем углу, и в ту же секунду в спину ему вонзился вопрос:

– Да кто же вас, людей, так учит красиво и нагло врать? Просто поразительно, – продолжал скрипучий голос, – только жить начали, а в кармане у каждого уже диплом с отличием специалиста по вранью. Все, все врут, начиная со школьного «это не я, мариванна», кончая классической пошлостью «всё будет хорошо». Хотя в первом случае именно ты, сукин сын, притащил в класс этого огромного чёрного ужа, а во втором именно тебе лечащий врач сообщил, что жить отцу осталось две недели, но ты продолжал врать… Вы дня прожить не можете, чтоб не соврать. Даже себе самим врать научились. Вот любишь ты её, вижу, любишь. Так и пиши: «Люблю тебя». Зачем врёшь, что вечно любить будешь? Ты был там? Ты знаешь, что такое вечность? Пять лет – вот и вся ваша вечность. Не обманывай себя и её не обманывай. В вечную любовь только через смерть попасть можно, и то не всегда… Зачем врёшь, что преодолеешь все преграды? Ты их видел? Это не заборы в твоей деревне, не проволока колючая и даже не комплексы твои ракетные. О вечности и вечной любви среди вас могут говорить только люди-рыбы. Преодолеет он… – вздохнул незнакомец.

Гражданинов наконец-то опомнился и, сдёрнув с плеча карабин, закричал. Крика не получилось, получилось шёпотом:

– Стой, стрелять буду.

– Не сейчас, – покачал головой гость. – Не сейчас. Мы сделаем так, молодой человек: я избавлю тебя от необходимости стрелять в меня и спорить со мной. Как говорится, лучше один раз увидеть… Я дам тебе возможность лично убедиться в твоём красивом вранье. Одна только просьба: положи это письмо в карман и храни, пока тебя не попросят достать.

– Кто попросит?

– Пока не знаю. Кстати, а почему ты не спрашиваешь, кто я? И почему я помогаю тебе?

– Я догадываюсь, кто ты, но я хотел спросить о другом.

Незнакомец не стал ждать вопроса.

– Если написать на древнегреческом: «Одинокий – Бог наш Единственный», а затем сложить заглавные буквы каждого слова, то получится «РЫБА». Именно изображение рыбы означало тайную принадлежность к общине первого одиночества. Это страшные воины! Я лично бился со многими из них один на один. Я видел, как их пытали, как они молчали и улыбались, как умирали! – голос незнакомца стал срываться на крик. – Я даже хотел быть одним из них! О, как я завидовал им, этим людям… Если бы только не Одинокий и клятва…

– Какая клятва? – пропитываясь потным ужасом, спросил Гражданинов.

В это время под вышкой появилась фигура с очевидным намерением проверить, что это там за разговоры на секретном объекте, что этот сопляк Гражданинов себе позволяет? Серьёзность намерений подтверждал пристёгнутый к самозарядному карабину штык и расстёгнутая кобура на поясе приближающегося начальника караула. Бескрылый какое-то время пытливо всматривался вниз, потом раздался его переполненный досадой раздражённый вздох:

– О, только не это! Только не он!

Бескрылый ещё раз глянул вниз – сомнения исчезли окончательно: именно это! Именно он! На вышку решительно поднимался прапорщик Скарабей.

Scarabaeus sacer

Предки прапорщика влились в род человеческий совершенно случайно. Изначально предполагалось десантирование на землю очистительной армии священных жуков-скарабеев. Могучие кататели навозных шариков должны были заменить ставших непредсказуемыми, а потому опасными, двуногих. Неутомимые насекомые, катающие говно с востока на запад двадцать четыре часа в сутки, уверенно победили в конкурсе на замещение освободившейся ниши homosapiens. В последние часы, однако, что-то перепутали в высоких канцеляриях, то ли жуки не донесли какие-то документы, то ли двуногие успели занести, но человечество в итоге не только сумело продлить своё постыдное пребывание, но и пополнилось новым семейством. О кратковременном совместном пребывании людей и божественных насекомых в ящике небесного стола напоминали теперь длинные закрученные усы у мужской половины, легко узнаваемые изДали. Обиженная на обиженных жуков строгая этимология, забыв про благозвучие, хотела присвоить новичкам фамилию Говновы, но, вспомнив вовремя о древнеегипетских проклятиях, остановилась на вполне логичном фамильном имени Скарабей.

От священных жуков многое переползло в характеры новоскатанного семейства и, главное, в само понимание смысла существования на Земле.

Много лет назад прапрапрапрапрапрапрапорщик Скарабей, ещё задолго до ночи отрезанных крыльев, так и заявил Одинокому в его Башне, что нет никакого смысла и что его жизнь – это просто перекатывание навозных шариков с востока на запад.

– Так, что же получается: ты явился в этот мир, чтоб заниматься столь почётным делом? – улыбнулся Одинокий.

– А я что, просился, что ли, в этот твой мир? – парировал прапорщик Скарабей. – Мне и нетут было хорошо!

После долгой беседы с Одиноким прапорщик окончательно убедился, что если человек создан, то всякий спрос с того, кто создал, с создателя. Зачем? С какой целью? Поиграть и передать другому? Скучно тебе, сука, стало? А если создателя нет и не было, то не надо и спрашивать других. Себя спрашивай, себе и отвечай. Только молча.

Одинокий тоже сделал определённые выводы, главный из которых смущённо попросил его держаться от прапорщика Скарабея подальше: мол, кто его знает, этого усатого потомка бога Хепри, Творца мира и Солнца, мало ли, что у него на уме.

После разговористого разговора Скарабей не только сам перестал летать на Башню, но и детям своим запретил. Это вызвало осуждение жителей Селяны, но не всех. Были и такие, кто с нарастающим удивлением замечали, что дела у трудолюбивого Скарабея шли строем и с весёлой песней. Достаток полюбил его большой сосновый пятистенок, дети не голодали. Злобной Чугунье не перепало ни кусочка с широкого скарабеевского стола. Для прапорщика не существовало «этохорошоаэтоплохо», чёрные и белые полосы не зебрили жизнь усатого главы многочисленного семейства. Существовали только незыблемые и отполированные северо-африканскими ветрами принципы: это правильно, это неправильно; так нельзя, так льзя. По этим принципам возводились великие пирамиды и строились красивые корабли, уходящие к далёким берегам будущей книжной родины Одинокого.

Естественно, что всё, что происходило в ночь отрезанных крыльев, было «неправильным» – зачем рубить крылья? Ну, не нуждаюсь я больше в чужой мудрости, так что же теперь, и за клюквой на болото не летать? Ликующую толпу бесноватых земляков с кровавыми серпами Скарабей деловито остановил длинными очередями из крупнокалиберного пулемёта, непременного аксессуара любого прапорщика. Ночные выстрелы привлекли внимание Бескрылого, наслаждавшегося ужасным зрелищем, через минуту он уже был в доме Скарабея и тут же получил порцию свинца, достаточную для полного уничтожения взвода условного противника.

– Ты что, дурак что ли? – ругался Бескрылый, выковыривая тёплые тяжёлые шарики из удивлённых своих внутренних органов. – Предупреждать надо!

Он уже понял, что это тот самый Скарабей, о котором так много говорили в Селяне, тот, кто ему нужен, и нужен именно сейчас. Закончив болезненные извлечения, Бескрылый поднял глаза на Скарабея и спросил:

– Ты знаешь, кто я?

– У тебя много имён.

– Значит, знаешь. Это хорошо. Я за тобой, ты нужен мне. Мне всегда нужны такие воины, как ты. Взамен получишь, всё, что хочешь. Собирайся.

– Я не пойду с тобой.

– Почему?

После небольшой паузы Бескрылый грустно вздохнул:

– Тогда я убью тебя.

– Не убьёшь.

– А это ещё почему? – возмутился Бескрылый.

– Потому что ты со Второго корабля и убивать или миловать можешь только своих. Или ты забыл закон Небореки?

Бескрылый уже почувствовал необъяснимую силу и мудрость в словах Скарабея, и желание хоть как-то, но непременно сделать больно этому свалившемуся с пирамиды прапорщику стремительно превращалось в планы страшной мести.

– Что ж, – усмехнулся Бескрылый, оглядывая маленьких чудесных скарабейчиков, испуганно слушающих страшные непонятности, – придётся встретиться ещё раз.

– Придётся, – согласился Скарабей, – а теперь предупреждаю, – поднял он тяжёлый пулемёт, – уходи.

Бескрылый ушёл. В течение следующих пяти лет один за другим погибли все дети прапорщика Скарабея. Случайные неслучайности, скарлатинистые пожары да чёрные гадюки, невесть откуда взявшиеся. Остался только один мальчик. Всегда теперь оставался мальчик, с годами превращавшийся в прапорщика Скарабея и живший ровно до 37 лет. И так из поколения в поколение. Люди печально называли это семейство «ни внуков, ни дедов». Некогда пышное фамильное дерево прапорщика превратилось в чёрный столб с отрубленными ветвями. И только верхушка постоянно стремилась вверх, к великому богу Хепри с головой чёрного священного жука-скарабея.

И вот сейчас этот самый Скарабей с расстёгнутой кобурой и пристёгнутым к карабину штыком совсем рядом, и он медленно поднимается к нам. Я закрыл глаза и услышал музыку.

Забытая Заезженная и Зысканность

Виниловое волшебство всегда начинается с лёгкого потрескивания иголки. Так разжигаемые в печке дрова предупреждают о скором спасительном потеплении. Предвкушение восторга плавно нарастает с обратным отсчётом флойдовского сердца: три, два, один – рванули! – гилморовские аккорды бережно окунают твою оболочку в космическую философию, наполняют её красивыми цветными смыслами. Ты медленно начинаешь понимать: здесь, на тёмной стороне Луны, действительно всё по-другому, не так, как там, на Земле, где деньги, машины, стены, где ты самонадеянно считал, что знаешь разницу между раем и адом. Здесь, на тёмной стороне Луны, привычное сознание расщепляется подобно легендарному лучу на тёмном конверте, и ты становишься таким же небожителем, как и эти длинноволосые боги. И ты счастлив. И ты летишь со скоростью 33 и 1/3 оборота в минуту, и ничто уже не может остановить твой сказочный полёт. Единственное, о чём ты жалеешь, что твоей единственной рядом нет, а ты бы так хотел, чтоб она была сейчас рядом, была сейчас рядом, была сейчас рядом, была сейчас рядом, была сейчас рядом…

Когда прогулки влюблённого лунатика заканчиваются, счастье аккуратно возвращается на полочку. Оно здесь, оно теперь всегда с тобой, вон оно, стоит слегка прижатое небесной лестницей. Какой лестницей? Что за странный вопрос? Ты ещё спроси, что это за дым над водой или кто это стучит в двери рая. Стук. Стук. Вуд. Сток. Слёзы дождя, пропитавшие вчерашние тексты и подкрученная слейдовская юла улала – ничто, нигде и уже никогда… О, непредсказуемые метафоры второй половины двадцатого! Готов ли ты основательно поджагериться под неистовым Солнцем катящихся камней, раствориться без осадка в богемских рапсодиях, вдохнуть уверенность в лирической лэтытбимости или, подобно сыну моря, замертво рухнуть перед закрытыми дверями? Чёрные и белые виртуозы, сколько вас, услышавших музыку Бога, но не устоявших перед дьявольской дозой?.. 33 1/3 оборота…

В уставшую душу крадутся ирландские тытожести. И среди них – голос отчаявшегося, но не сдающегося лысого ангела. Не бойся. Не бойся – ничто не может сравниться с тобой и с твоей прелестной лысиной.

Да здравствуют ищущие любовь июльским утром, спасибо вам, очумелым НЛОшникам, бросившим пароль «Belladonna» в безначальность космоса! Всё, что нам нужно, – это любовь, и не смей лгать мне, что ты не влюблён, мальчик на модном «харлее» объёмом десять кубических сантиметров. Спасибо всёвидящему слепому за простой телефонный звонок. Спасибо кусту с русским именем Катя. Очередные 33 1/3 оборота нежно и неизбежно закручивают меня в любовь. Я становлюсь белее мела и снова и снова готов слушать историю о девочке, которую ты любишь, и о том, что любовь может ранить. Печальные придыхания ливерпульцев плавно переходят в кричащую от боли исповедь назаретян. На предпоследнем обороте появляется усталость, в районе Канзаса сильный ветер пылью забивает глаза, ты начинаешь мечтать о знаменитых криденсовских ливнях и – о чудо! – маленький калифорнийский отель предлагает спасение, и та, которая давно в твоём сердце, – она уже здесь, она ждёт тебя.

И мы вдвоём с тобой в этом прекрасном доме, и мы стоим, обнявшись, и смотрим, как всходит солнце.

Высокое небо

Поднявшись на вышку, прапорщик Скарабей достал пистолет и разрядил всю обойму в Бескрылого. Тот покорно принял все семь пуль калибра 5,6 мм и даже не пытался ничего объяснить или просить. Затем Скарабей повернулся ко мне и, вставляя вторую обойму, заявил:

– Ты трус и предатель, Гражданинов, ты нарушил присягу и устав караульной службы. Так нельзя.

Он направил на меня пистолет и выстрелил мне прямо в сердце. Потом ещё. И ещё. Семь раз. Промахнуться было невозможно, да он и не промахнулся, просто каждый раз передо мной возникала широкая спина Бескрылого, в которую с противоположной стороны впивались ничего не понимающие пули. Закончив стрельбу, Скарабей молча отстегнул штык от карабина и попытался добраться до меня теперь уже отточенной сталью. Окровавленный Бескрылый, ослабевший уже, как мог, пытался защитить меня, но пару раз лезвие успело чиркнуть меня по лицу. Страха не было, он попросту не успел прибежать, так быстро и неожиданно всё произошло. Вскоре борьба лишила всяких сил одного и второго. Порезанные и расстрелянные, больше полумёртвые, чем полуживые, мы расползлись по углам вышки и стали смотреть в небо, а высокое небо смотрело на нас и жалело, и думало, не перемудрил ли кто там, внизу, с сюжетом этой истории.

Первым вернулся к жизни Бескрылый, привычно вычистив себя от свинцовой ненужности, он присел у хрипящего прапорщика и сказал:

– Тебе остался год, Скарабей, один год, ты сам это знаешь.

– Знаю.

– У меня завтра битва, – продолжил Бескрылый, – пойдём со мной, последний раз прошу, – и получишь бессмертие, и дети, вон, твои не будут умирать, внуков увидишь.

– Нет, – медленно покачал головой Скарабей, – это будет неправильно.

Бескрылый помолчал, потом повернулся ко мне.

– Хочешь увидеть Лингу?

– Хочу.

Страх наконец-то накрыл меня плотно и надолго, дрожь колотилась в руках и ногах, пришла и боль от двух глубоких порезов на щеке и шее.

– Ты сейчас слетаешь в одно место в увольнение. Тут недалеко. Познакомишься с одним человеком, поговоришь с ним, передашь письмо. Может, подружишься. Потом вернёшься. Это моё условие.

– И тогда я смогу увидеть её? – почти по слогам, с кровью выдавил я.

– Сможешь, – усмехнулся Бескрылый, – если захочешь.

Он подошёл с Скарабею и ногой столкнул его израненное тело с вышки:

– Тварь египетская, ненавижу! – затем повернулся ко мне: – Всё, студент, разлетаемся.

Предпоследняя битва

С северной стороны бронзовым ветром выдохнула и рванулась конница Бескрылого – те, кто сами себя вычеркнули кровью из книги жизни, безымянные за оградами церковных кладбищ там, внизу, и беспощадные всадники бесстрашия здесь, на небесах. Вечные непорочные женихи, убившие себя на Земле, им ли боятся смерти здесь, наверху? Да и есть ли она, вторая смерть? Бронзовый ветер! Юный Вертер! Бескрылый обещал! Вторая попытка! А вдруг получится?! А что если не врёт Бескрылый, и это правда? Ведь удалось же Трояну попасть из ада в рай – все это знают.

Каждого из тысяч этих несчастных всадников сама только мысль, краешек этой мысли о возможности в случае победы вернуться и построить жизнь заново, превращала в безжалостного воина, способного порвать на куски любого, кто встанет ему на пути. Это ведь только теперь, с высокой высоты подкравшейся мудрости видишь, сколь ничтожен был повод вскрыть себе вены, как всего лишь похожа была на настоящую та, из-за которой ты нажал на курок… как высокое время превратило твои роковые страсти в обыкновенные воспоминания… И вот тебе обещают вдруг отмотать эти глупые глупости и начать жизнь заново.

И всего-то надо опрокинуть и сокрушить эти цепи безмолвного ополчения Одинокого.

Схлестнулись! Рубите всех!

– Три бессмертия за победу каждому! – неистовствовал Бескрылый. – Пять бессмертий!

Бронзовая неудержимость яростно сметала всё на своём пути. Ужасный Магог, правая дьявольская рука, вклинился со своими душерезами глубоко и смертельно. Рассеяны и порублены передовые отряды Одинокого. Смяты фланговые шеренги Белого города. Рубите всех! Пленных не брать! Раненых добивать! Пощаду оставить в обозах. Кровавые всадники Бескрылого неудержимы. И только перед железной стеной рыцарей Пятого Неба, последней надеждой Одинокого, бронзовый ветер остановился, затих, почуял силу, завилял хвостом, притаился.

Противостояние длилось две тысячи семнадцать дней. Собирали силы. По земле прокатились три волны необъяснимых самоубийств: уходили влюблённые мальчики и загадочно вдруг уставшие от жизни крепкие сорокалетние мужчины, неистощимые резервы непобедимой конницы Бескрылого.

Всё это тревожное время наверху велись переговоры, в тяжёлых серых облаках рождалось очередное предательство. И на две тысячи восемнадцатый день молча расступились железные ганеллоны. И окрепнувший бронзовый ветер устремился к высокому холму. Теперь от приближающейся смерти Одинокого отделяли только три человека. С короткими римскими мечами, без шлемов и щитов, они молча смотрели на ощетинившуюся стальными иглами лавину и улыбались. Необъяснимая и неземная преданность! Камни! Корни! 515!

Ещё их называли люди-рыбы. Такие рождаются один на тысячу, а в последнем бою один стоит тысячи…

– Нас трое, – обратился Первый из них к Одинокому. – И ты знаешь, что мы справимся. Мы остановим их. Мы будем драться столько, сколько потребуется тебе времени собрать новое войско. Год, два, три… будет ещё одна битва, последняя, и ты победишь. А теперь уходи.

– Ты прав, – задумчиво сказал Одинокий, – ты прав: мне потребуется время.

Он холодно посмотрел на надвигающуюся разъярённую смерть, провёл взглядом по верным своим ученикам и, подняв с земли меч, сказал:

– Ты только в одном ошибся: нас не трое, нас четверо!

– Хочу, чтобы нас было четверо, – эхом ответила залетевшая фраза из будущего.

И продолжилась битва. И длилась она много лет – красное на зелёном, и много зим – красное на белом. Рубите всех! Последним из людей-рыб погиб Первый. Улыбка застыла на его мужественном лице, как будто радуясь, что успела, пусть и в последнее мгновение, вернуться к своему доброму хозяину и остаться с ним теперь уже навечно… Бронзовый ветер тоже затих навсегда. Не получилось второй попытки. Не приходит жизнь дважды. Два один в пользу смерти…

И остались только Одинокий и Бескрылый. Похоронив своих воинов, они сблизились и долго смотрели друг на друга. В небе появились первые звёзды, вторые, третьи. Обозначились созвездия и галактики. Оттуда, из космической безначальности, видно, как эти двое неторопливо ведут беседу о чём-то непременно вечном, как и тысячи лет назад, когда они были ещё вместе за горами Хаконы.

– Что ты пообещал этим несчастным Пятого неба?

– Я ничего не обещал. Я просто рассказал им о нас.

– Почему они поверили тебе?

– Потому что они почувствовали, как ты пытаешься обмануть их. Там, на Земле, ты обещал им вечный покой и тихие счастливости, если они пойдут за тобой. Они поверили тебе и пошли за тобой. И в том страшном бою при Катуке – ты помнишь тот бой? – они все погибли. Все! Они умирали с твоим именем и уходили на небо. Их даже не смутило то, что те, с кем они дрались, тоже умирали с твоим именем и так же славили тебя… Так кто же из нас дьявол после этого? А что же дальше? Где обещанный покой? Где твой рай? Ты снова решил послать их на смерть. Вторую смерть…

– Так что же ты им всё-таки пообещал?

– У них было только одно условие.

– Какое?

– Рассказать всю правду тем, внизу, что здесь нет никакого рая. И ада нет.

– Так говорили многие. Почему ты думаешь, что именно у тебя получится убедить их в этом? Или ты решил нарушить клятву?

– У меня получится. Понятно, почему ты хочешь людей испугать, заставить их жить в страхе. Намерения благие, не спорю. Но страдания, через которые проходят они, в сотни раз больней твоих угроз, страшней своей необъяснимой несправедливостью. Мы так не договаривались. Можно понять ещё обещанные тобой муки, если согрешил и согрешил низко. Но как же с миллионами и миллионами, которые и согрешить-то по-человечески не успели, а испытали такую боль, такие кресты непереносимые, что твоим палачертям в аду учиться и учиться? Ты успешно спешишь с утешением: простите, недоглядел, недосмотрел… Но верьте мне: наступит для вас царствие небесное, и вернутся домой ваши мальчики… И вот тут только один вопрос безответствует, но вопрос этот главный: «А почему мы должны, – спрашивают они, тебе верить, что ты там, на небесах, доглядишь, там присмотришь, там не допустишь несправедливости?» Ты обещаешь им рай, но до сих пор не понял, что истинный рай, он всегда в прошлом. Рай нельзя обрести, его можно только потерять. Люди не настолько глупы, чтоб не понять рано или поздно такие очевидные вещи… И смысл клятвы нашей, я думаю, они уже давно поняли…

– Смысл нашей клятвы, если ты забыл, заключается в том, что мы меняемся каждые четыре с половиной Вечности… Не торопись, они не заслужили любви двух богов. Продолжай резать им крылья и дождись своего часа.

– Да, я режу им крылья и буду резать. Но, в отличие от тебя, я не делю их на мне угодных и неугодных. Не обещаю первым вечные блаженства, а вторым – страдания бесконечные. У меня нет любимчиков, я одинаково всех ненавижу. И очень скоро, чтоб ты знал, я доберусь до этой девчонки из Селяны, которую ты спас в ту ночь.

– Девчонку я тебе не отдам, – покачал головой Одинокий и, вспомнив вдруг, спросил: – Да, а зачем тебе этот студент понадобился? Чего ты вцепился в него?

Бескрылый какое-то время перебирал в памяти, о ком речь:

– А, этот…

Повернувшись к Одинокому, он усмехнулся:

– Это очередной, кто врет о вещах, в которых совершенно не разбирается, многовато их там развелось внизу в последнее время. Пора отвечать за свои слова, вот пусть он и ответит.

– У тебя ничего не получится, – сказал Одинокий. Тревожность и волнение выплеснулись слегка из его чашки хладнокровия.

– У меня получится, – жестко повторил Бескрылый. – Прощай.

Перед самой землёй к нему присоединилась фигура, дальше летели вместе, целью зловещего полёта была душа Гражданинова, открытая и незащищённая…

Ведьма

Вошли в душу. Здесь было светло и чисто. Всем с недавних пор заведовала Линга, и, судя по тому, с какой тщательностью и нежностью она расставляла юношеские

мелочи по местам, ей, похоже, нравилось быть хозяйкой души Гражданинова. Невидимые гости с любопытством следили за танцующими перемещениями Линги. Особенно внимательно изучала происходящее незнакомка. Минут через десять, закончив какие-то сложные вычисления, она обратилась к Бескрылому:

– Мне не справиться с ней. Она сильнее меня.

– Я знаю, – зло сказал Бескрылый, – она единственная, кто ещё может летать в этом городе. В Ночь Отрезанных крыльев ей удалось избежать участи своих близких – Одинокий спрятал её у себя. Но тебе нужна не она, а Гражданинов.

– Почему он?

– Бедняжка, похоже, действительно влюбилась в него по-настоящему, и он единственный, кто может лишить её крыльев. Только он. А ты поможешь ему сделать это.

– Не понимаю, – покачала головой незнакомка. – Уведу я его от неё. Будет он мой и бросит её. И что? Что изменится? Не она первая, не она последняя. Не понимаю.

– И не поймёшь никогда, – вздохнул Бескрылый, – она просто другая. Другая. Не такая, как все. Она и первая, она и последняя. Похоже, что она с Первого корабля.

– Бессмертная, что ли?

– Да нет, – задумчиво сказал Бескрылый, – убить её проще простого. Её сломать надо. Сломаем её – сломаем Одинокого. Помни, до начала Высокой битвы осталось совсем немного времени. Все имеющие крылья должны полностью исчезнуть до того, как моя конница окончательно сокрушит Одинокого.

Подруге Бескрылого было 390 лет. Это была, в отличие от многочисленных своих сестёр, не потомственная ведьма, не из знаменитых фессалийских династий, а ведьма случайная. Известно: если старая колдунья умирает без наследников, не передав свой магический дар постепенно и естественно, то единственный способ продолжиться в вечности – это вручить любую заговоренную безделушку любой девчонке за час до своей смерти. Неважно, где! Неважно, как! Главное – девчонка. И за час до! И вот угораздило же двенадцатилетнюю девочку в 1610 году в германском Веймаре поглазеть на казнь очередной ведьмы. Девочку звали Лилит, отец её, преуспевающий трактирщик, позднее клялся, что, давая именно это имя новорождённой дочери, не знал страшной легенды о первой жене Адама. Ему, конечно же, не поверили и отрубили голову. Но это всё потом, а сейчас… Сейчас всей Европе стараниями господ Шпренгера и Инститориса на площадях больших и малых городов тысячами сжигали женщин. Под изощрёнными пытками все они признавались в колдовстве и не понимали, почему так необъяснимо жесток тот, кто больше всех говорил вчера о милосердии. С предсмертными криками невиновных по Земле в очередной раз прокатывалась волна Великой несправедливости, смывая последние надежды, что Одинокий всемогущ и вечен. Попадались среди несчастных и настоящие ведьмы, что отнюдь не являлось заслугой ищеек инквизиции, а всего лишь очередным тонким замыслом Бескрылого. Так вот, одну из них и везли в тот день по узким улочкам Веймера к центральной площади сжигания женщин. И когда телега с горбатой ведьмой поравнялась с белокурой Лилит, лошадь вдруг фыркнула, попятилась, вздыбилась, телега краем своим почти придавила девочку к каменной ограде. В это самое мгновение старуха и успела протянуть Лилит завёрнутое в платок что-то. Девочка схватила свёрток, машинально спрятала его на груди, оглянулась – никто не заметил. Потом она поспешила за телегой и вскоре присоединилась к потной толпе разгорячённых горожан. Казнилось по обычному сценарию: долгое и скучное обвинение, ожидаемый приговор, сломанная палочка в руках судьи, чёрный столб, цепи, хворост, огонь. Только криков на этот раз не было: ведьма лихорадочно искала кого-то безумными глазами, словно стремилась успеть сделать что-то очень и очень важное и последнее в этой своей жизни. Вдруг глаза её встретились с глазами Лилит, и ведьма успокоилась. И улыбнулась. Дома Лилит развернула платок и обнаружила широкий деревянный гребень. Заметны были длинные волосы в зубьях – губительная сила любой ведьмы. Задумчиво повертев необычный подарок, Лилит бережно положила его в свою тайную шкатулку.

В тот же вечер в нетрезвом трактире, шумно обсуждавшем дневную казнь, появился никому не известный мужчина и сразу же направился к Лилит. Трактиряне замолчали и с непонятно откуда свалившимся страхом следили за ним. Подойдя к девушке, незнакомец осторожно взял её за руку и молча повёл к выходу. Лилит, склонив голову, безропотно последовала за ним. У самой двери она остановилась:

– Подожди, я забыла одну вещь, мне надо взять её, это важно.

– Возьми – протянул ей гребень Бескрылый, – пойдём, нам надо спешить.

Над Веймаром вздрогнули и запели колокола – то ли по умершей сегодня девочке, то ли по рождённой сегодня ведьме…

Спешить было куда: жизнь Лилит теперь покатилась тяжёлым ржавым от слёз колесом по чужим судьбам и семьям. Смертельно отравленные любови, бесконечные чёрные порчи, битвы с белыми ведьмами, измены и сглазы – всё это теперь составляло смысл и суть её. Приходил опыт – чем существо совершеннее, тем оно восприимчивей к наслаждению и страданию. В празднествах на горе Блоксбёрт окончательно исчезло из памяти детство.

Ночи дарили незабываемые инкубические забавы. Внешне Лилит выглядела лет на 30.

Неслучайно Случайная стала одной из многочисленных жён Бескрылого и, как все они, получила главную цель – лишить каждого живущего на Земле возможности долететь до башни Одинокого. С каждым годом таких людей становилось всё меньше и меньше. Сейчас вообще единицы остались.

И вот, – ведьма посмотрела на Лингу: возможно, последняя из них. «Первая и последняя», – вспомнила она слова Бескрылого и то, как он странно смотрел на Лингу в тот момент, как-то не по-дьявольски совсем, по– человечески как-то…

Ещё раз внимательно осмотрев душу Гражданинова, Лилит заметила всё-таки несколько пустых мест. Это уже облегчало задачу. Пустые места в душе – это хорошо: приворот, отворот, а ещё если подкормить… А ещё в полнолуние… Затем она неторопливо достала две тряпичные куколки – точные копии Линги и Гражданинова, затем сверкнула длинная стальная игла… Затем… Затем ведьма задёрнула чёрную занавеску, и в душе Гражданинова стало темно…

Три звезды корейского неба

Гражданиновскому Самсунгу Лилит не понравилась с первого взгляда. Со второго его Galaxy безошибочно распознал в блондинке опытную ведьму. И уже с третьего взгляда кореец возненавидел новую секретаршу Гражданинова всей своей андроидной сутью. Всё то, что называется колдовством и порчей и категорически отвергается просвещенной частью человечества, читалось умным узкоглазым быстро и без особого труда. С помощью друга Вируса он залез в ведьмино надкусанное яблоко и узнал очень интересную информацию. Оказывается, она отследила все культовые события молодости Гражданинова: фильмы, музыкальные группы, театральные постановки, популярных поэтов и художников. Очень умело представляла их в разговорах как своих любимых. Так обеспечивалось «родство душ», которое умиляло Гражданинова и как-то оправдывало постельные похоти. Тщательная продуманность и методичность превращения Гражданинова в кого-то другого, непонятного пока, но пугающего всё больше и больше была очевидна. Кореец не поленился и загуглил в интернете признаки приворота и сравнил их с нынешним поведением своего хозяина. Явных признаков было ю. Каждый по отдельности можно было рассматривать как случайное совпадение, но сочетание нескольких – это уже определённое «да». В случае с Гражданиновым совпали все ю. «Пора действовать!» – решительно решил Самсунг. Проблема заключалась лишь в том, как спасти попавшего в беду Гражданинова и, главное, предупредить Лингу об опасности.

Причина, по которой он решил помогать Линге, была проста: корейцы свято чтут всех своих предков и после кропотливых поисков в гигабайтовском океане памяти Самсунг обнаружил, что его прадалекая бабушка по скайповой линии жила в Селяне. Звали ее «светмойзеркальцескажи» и принадлежала она кому, как вы думаете? Правильно, Лингиной прадалекой бабушке, Колдунье средних лет. Одна бабушка с помощью другой бабушки следила, чтоб непутевая внучка не улетела случайно за горы Хаконы.

Samsung начал действовать. В те моменты, когда Гражданинов и Лилит оставались в кабинете одни, и распухший от внезапно наполнивших его чувств начальник начинал жалобно изрыгать вбитые в него «хочу быть с тобой, не могу без тебя», включался диктофон. Через пару месяцев кореец собрал достаточное количество гигабайтов гражданиновского подления и стал думать о способах передачи накопленных печальностей Линге. Предусмотрительный Гражданинов практически не расставался с телефоном, тщательно уничтожал исходящее и входящее зашифрованное предательство. Вскоре представилась ситуация. На помощь Самсунгу пришёл удобный момент. Момент обеспечил кратковременную забытость телефона на столе в гостиной и быструю заснутость изрядно выпившего в тот вечер Гражданинова. Кореец сердечно поблагодарил удобный момент за помощь и, убедившись в беспробудной отключке своего хозяина, включил диктофон на полную громкость. Линга прослушала запись трижды. Всё встало на свои места. Обозначились адреса зла и источник боли. Поначалу стало даже как-то немного полегче, но вскоре окрепшая безысходность не оставила уже никаких шансов дальнейшей жизни. Вошедший утром Гражданинов увидел свернувшуюся на кухонном диване убитую Лингу, торжествующий «получифашистгранату» Samsung на столе и всё понял. Через ю минут его чёрный Volvo летел по набережной Москвы-реки. Остановился у Большого Каменного, вышел, достал телефон и с силой бросил почти на середину. Для Самсунгов и полстакана пролитой случайной воды уже смерть, а здесь – целая река смерти. Но до самой последней секунды своей короткой, но честной жизни, он пытался послать важное сообщение тем, кто остался там наверху. Сигнал безнадежно терялся в толще грязной воды, и всё же пролетавший над Москвой спутник сумел распознать и расшифровать непонятную фразу: «Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи…»

Правда досталась Линге жестокая и беспощадная, из тех, которую благоразумные двуногие обычно пытаются поменять на святую ложь.

Клетка с видом на море

Удр не любил зиму. Зима отвечала взаимностью. Их нелюбовь обычно длилась месяцев пять. Долго, конечно, и часто февраль уже не выдерживал и срывался своими нервными метелями на марте: а чего этот серый всё бегает и бегает по моим белоснежным простыням, воет по ночам, Луну до дырки засмотрел? Вон медведь, гора косматая, полгода не видно, не слышно, а клыкастому всё не спится. Удр со своей стороны тоже возмущался: тебе дали три месяца, поровну, как всем, – что ж ты жульничаешь? Мало того что у ноября две недели оттяпала, теперь ещё и на март наехала, а уж сугробы в селянских лесах до мая в подполье ушли. Лоренцо это точно не понравится.

В январе, когда обиды ещё не обозначились, Удр любил пробежаться по застывшему лесу, оставляя цепочки фраз, понятных разве лишь только японцу. Но откуда в Селяне взяться японцу? Вот и бежит наш волк, никем не понятый и оттого немного грустный.

У продрогшей опушки Удр вдруг увидел какой-то фиолетовый свёрток, наполовину уже покрытый снегом. Подойдя поближе, волк застыл от удивления: свёрток шевелился и издавал странные звуки.

Удр с опаской приблизился ещё ближе и не поверил – в снегу умирала дивная фиолетовая птица с изогнутым вниз клювом, к которому уже радостно пристроилась маленькая сосулька. Удр аккуратно смахнул лапой снег с птицы, перехватил бедняжку беззубно и через десять минут был уже в полуразрушенной норе в обрывистом берегу замёрзшей реки.

Свернувшись в полной теплоте лохматым кольцом вокруг фиолетовой причуды, волк стал терпеливо отдавать своё звериное тепло птичьей застывчивости. Через три часа, весь затёкший и уставший от неподвижности, Удр почувствовал активное шевеление, пробуждение, затем, видимо, осмысление и вспоминание.

Затем раздался слабый голос:

– Где я?

На этот вопрос было много вариантов ответа. Удр выбрал самый простой:

– В норе.

Волк, в свою очередь, тоже был лаконичен:

– Ты кто?

Через два часа в тёплой норе уже оживлённо беседовали два верных друга, и дело здесь вовсе не в том, что один спас другого, а в том, что они слышали и понимали друг друга. А зверь ты или птица – это уже неважно.

– Я как увидел её, так и влюбился сразу. Она нашенская, она на птицу похожа.

– Ты хочешь сказать, она похожа на попугая? – засмеялся Удр.

– Да, то есть нет, конечно, – спохватился заморский гость. – Просто мне кажется, что она умеет летать. Кра– си-и-и-вая, ты не представляешь. У меня фотография есть, покажу. Мне ведь ничего не надо, просто видеть её – и всё, пусть купит мне клетку, я денег дам, поставит на шкаф меня – я оттуда смотреть на неё буду, просто смотреть. А больше мне ничего и не надо. Я буду самым счастливым попугаем. Вот её фото, смотри.

Удр уже давно знал, о ком идёт речь, улыбающееся лицо Линги лишь подтвердило его догадку.

– Не встречал её? – с робкой надеждой спросил попугай, – мне сказали, она из вашенских…

– Встречал, – ответил Удр, – и даже знаю, где она живёт.

– Так что же ты молчишь, друг, – захлопал радостно крыльями фиолетовый доремиканец, – полетели скорее к ней.

– Нет, – покачал головой волк, – не получится. Меня застрелят, как только я выйду из леса, а как ты летаешь, я уже видел. Нет, не получится.

– А кто тебя застрелит? – испугался попугай. – Ты не пугай меня.

– Двуногие, – просто ответил Удр, – меня убьют двуногие.

– Странно, – удивился фиолетовый попугай, – видел я их на пляже, лежат, загорают, вреда от них никакого, а тут убьют, говоришь, странно это.

– Ты, птица, помни, – начал сердится Удр, – ты в снега прилетел. Здесь всё по-другому, нет здесь морей и песочка белого. Забудь про свой рай.

Попугай обиженно замолчал, запыхтел, стал переминаться – обида никак не покидала фиолетовое тельце: ну глупо же объяснять этому серому другу, что клетка с видом на море не перестаёт быть клеткой, а самое страшное одиночество – это одиночество среди сотен и сотен счастливчиков и счастливиц, ласкаемых в Present Continuous доремиканским солнцем.

– Ты прав, – со вздохом согласился волк, – извини, я не хотел тебя обидеть. Прости.

«Как же тут, в снегах, всё странно, – снова изумился фиолетовый попугай, – ведь я же ничего не произносил вслух, я просто подумал. Он, что же, умеет читать мысли?» – птица подняла голову и встретилась вопросительным взглядом с Удром. Неуверенному, что попугай умеет читать по глазам, волку пришлось глухо прорычать:

– Да. Я могу читать мысли.

На следующее утро друзья составили план действий: первое – дождаться Лоренцо, второе – договориться с кем-нибудь из перелётных, чтоб помогли попугаю долететь до Москвы, и третье – найти пропитание для уже начинающей голодать птицы. Третий пункт немного изменил формулировку первого, теперь это звучало: дожить до весны.

– А кто такие перелётные? – поинтересовался фиолетовый попугай.

– Те, кто на зиму улетают в тепло, а весной возвращаются. Всё, пока, до вечера!

«Куда они улетают и зачем возвращаться, если там всегда тепло?» – подумал попугай, но эта мысль осталась непрочтённой и безответной – Удр был уже очень далеко от норы.

С пропитанием помог дятел. Достучавшись до архивов совы, он обнаружил неоспоримые родственные связи древних дятлов и попугаев. Признав после долгого рассмотрения в заморском госте своего дальнего брата, красноголовый немедленно задолбил весь лес призывами о помощи. К вечеру вся нора была завалена орехами, желудями, сушёными червяками и вялеными мухами, так что вернувшемуся Удру пришлось срочно искать место под продовольственный склад.

– Вам всем спасибо, – растрогался фиолетовый попугай, счастливый от того, что здесь, в этой холодной непонятной стране он нашёл друга, брата и, может быть, даже любовь…

Дорога к башне

Двабогатыря вернулся в Селяну через десять лет после ужасной ночи. Город, жалобно поскуливая, продолжал зализывать страшные раны и честно пытался понять, как такое могло случиться, в чем причины произошедшего безумия, кто виноват? С утра до вечера двуногие молча бродили по сгорбленным улицам, пытаясь отыскать хоть какое-то утешение в окружающем их холодном мире. Усталые поиски найти кого-нибудь, к чьей груди можно было бы прижаться и жалобно заплакать, неизменно приводили к черному незарастающему кострищу сожженных крыльев. Рваный ветер давно разметал память о том, кто еще совсем недавно мог подарить прощение. Селяну медленно окутывало неизбежное и беспощадное Прозрение.

Двабогатыря в снежно-белой рубашке (подарок Одинокого) не спеша переходил с одной улицы на другую, вышел на площадь, остановился там, где, казалось, всего вчера произошла встреча с Чугуньей и где спасла его Линга. Где ты, светлая девочка: снова там, за горами Хаконы, или в будущем? И встретила ли ты уже того, кто погубит тебя?..

Селяне безмолвными кольцами постепенно стали окружать белую фигуру, как тогда. Только теперь это был не бушующий безрассудным гневом океан, а безутешная в своем горе огромная слеза, застывшая на каменной площади Селяны. Крохотная надежда, надеждочка, надеждочка-дочка, доченька безуспешно пыталась проскользнуть в пустые души… Но чуда не произошло. Именно этот день историки единодушно стали считать рождением селянского «поколения непрощенных».

Затем Двабогатыря свернул в узкий переулок и направился в верхнюю часть города. Никто не последовал за ним, толпа еще долго вздыхала тяжело на площади, потом успокоилась и начала расползаться по холодным домам, затапливать печи, доставать еду – жить-то всё равно как-то надо. Обогнув последний по улице дом, обнесенный добротным красивым забором, Двабогатыря осмотрелся: небольшая поляна, ручей. А главное, именно здесь начиналась неприступная гора, на вершине которой находилась Башня Одинокого. Башня, в которой когда-то горел свет. Вскоре скрипнула резная дубовая калитка и выпустила невысокого коренастого мужчину с длинными закрученными усами. За спиной его весело суетилась многочисленная малышня. Двабогатыря с удивлением заметил, что у всего семейства сохранились крылья. Мужчина посмотрел на пришельца, затем перевел взгляд на поляну:

– Хочешь построить здесь дом?

– Нет, – покачал головой Двабогатыря и показал рукой на Башню.

Потом он знаками попытался показать, что ему нужен топор.

– Хочешь построить дорогу к Башне?

– Да, – радуясь, что его поняли, закивал Двабогатыря.

Мужчина стал обдумывать что-то, высчитывать, затем

протянул руку и сказал:

– Меня зовут Скарабей. Я не буду помогать тебе строить дорогу, но топор я тебе дам.

Малышня при этих словах весёлыми стрекозами разлетелась по огромному скарабеевскому двору.

А Двабогатыря сморщился от крепкого рукопожатия и улыбнулся второй раз в своей непонятной жизни. Уже к вечеру юноша познакомился и даже подружился с детьми Скарабея. Особенно тёплые отношения сложились с Лусапеком, семилетним вихрастым разбойником, и темноглазой Вишней, младшенькой из дочерей Скарабея.

– А почему ты ничего не говоришь? Ты еще не умеешь, да? – щебетала девочка, подлетая с разных сторон к внезапно появившемуся соседу. – Мария, моя сестричка, тоже не умела говорить, как ты, но она была маленькая, очень маленькая. Она была хорошая, и я играла с ней. Потом она умерла, ее укусила черная змея, и она умерла. Пойдем, я покажу тебе, где она спит.

Вишня схватила руку юноши, и он последовал за ней в тенистый угол заднего двора.

– Вот наш маленький огородик, – деловито сказала девочка, – показывая на несколько маленьких холмиков, один из которых, судя по свежей земле, появился совсем недавно.

– Вот тут она спит, моя сестренка, – вздохнула Вишня. – А вот там, у того дерева будет моё местечко, когда меня укусит черная змея. Папа положит меня там, и мы все будем рядышком.

Двабогатыря украдкой смахнул дурацкие слёзы. От Одинокого он уже знал о страшном проклятии, постигшем гордое семейство. Бескрылый тщательно следил, чтобы никто из детей не перешёл тринадцатилетний рубеж, никто, кроме одного из сыновей, менявшего Скарабея-отца, уходившего из жизни всегда сорокалетним мужчиной в расцвете сил.

Двабогатыря не понимал, почему Скарабей согласился платить кровавую дань Бескрылому, почему не пытался и не пытается как-то договориться с ним. Не понимал. Но мог бы говорить – всё равно не спрашивал бы. Знал: рано или поздно Скарабей сам всё расскажет, и терпеливо ждал. И дождался.

– Мы, скарабеи, – начал вдруг однажды Скарабей, – никогда не понимали и не будем понимать сошедших со Второго корабля. Мы не будем насильно служить им и тем более бояться их, будь то люди, боги или дьяволы. Пытайте, убивайте, режьте наших детей, но сломить или пусть даже просто изменить тех немногих, кто остался с Первого корабля, не получится. Пробовали многие – не удалось. Им никогда не разгадать наших тайн, не понять наших рукописей, не постигнуть смысл пирамид, с которых мы когда-то наблюдали, как Одинокий обустраивает этот мир. Зачем надо было так торопиться, непонятно. Мы первыми зашли на этот берег, они вторыми. Вторые никогда не будут первыми – так решила Неборека. Что же касается моих детей, – вздохнул Скарабей, – то ты знаешь: сегодняшний мир жесток и несправедлив, в чём тогда смысл постоянно убеждаться в этом долгие годы, если можно уйти раньше?

Утром Двабогатыря приступил к работе. От первых ударов топора лес вздрогнул, возмутился от наглости человечишки в белой рубашке и раздражённо швырнул навстречу стальные колючести терновника, корягистые капканы, паучьи сети с мертвыми мухами, острые частоколы необхватных дубов, тучи слепней и шипящие гадючьи сплетения под ногами. Двабогатыря молча принял бой и уже к вечеру отвоевал первые ю шагов будущей дороги к Башне Одинокого. На следующий день еще десять. Ещё. К вечеру усталый, мокрый от пота и крови Двабогатыря сначала доползал до шалаша и умирал на полчаса, потом умывался в ручье, разворачивал вкусный узелок, принесенный Вишней, ел не спеша и смотрел на Башню. Потом засыпал, и утром всё повторялось сначала. Совершенно было непонятно, откуда в этом худом изможденном человеке появилась сила совершенно нечеловеческая? Как этот юноша без каких-то механизмов может ворочать огромные бревна и камни, вырывать гигантские осьминожистые пни из земли? Необъяснимо! Что там, внутри у него? Что за сердце там бьется? И кто же наконец, и главное, когда дал единственно правильное имя ему – Двабогатыря? Во всей Селяне только Скарабей ничему не удивлялся. Он подолгу смотрел, как вверх по склону робко и неизменно поднимается росток дороги. Дороги к Богу. Что же тут удивительного и необъяснимого? То, что идет от сердца к Богу, не требует никаких механизмов – это Скарабей знал точно. Именно так строились пирамиды…

Пассажиры Первого корабля

Внутри Двабогатыря, там, где сердце, тоже складывалась пирамида. Пирамида нежности и жалости к девочке Вишне, девочке, лишенной самой распространенной детской мечты: «Вот когда я вырасту…» – девочке, которая знает, но не понимает, что за тринадцатым днем рождения уже не будет четырнадцатого, пятнадцатого, ничего уже не будет. Девочка, которая принимает свою близкую смерть абсолютно спокойно и больше всего боится, что ее любимую игрушку забудут положить вместе с ней.

– Ведь ты же проследишь, чтобы не забыли, – напоминала Вишня раздавленному горем юноше, – обещай мне.

– Да, да, – кивал Двабогатыря, из последних сил пытаясь спрятать слезы.

Желание исправить эту чудовищную несправедливость и жестокость наполняло его и становилось целью жизни, пусть даже ценой собственной жизни. Но как это сделать? Очевидно, необходима встреча с Бескрылым, но где он, как его найти? Двабогатыря яростно продолжал прорубать дорогу, но мысли были только о том, как спасти Вишню, как хотя бы попытаться спасти эту чудесную добрую девочку, которая сегодня пришла раньше, чем обычно. Поставив воду и еду на белый платок, Вишня сказала:

– Завтра мне исполнится тринадцать лет. Я уже видела черных змей в саду. Я пришла проститься.

И в эту самую секунду Двабогатыря понял, что надо делать и делать немедленно. Жестами он стал объяснять девочке, что ему надо срочно вниз, а она должна ждать его возвращения. И когда Двабогатыря убедился, что Вишня поняла его правильно, он быстро побежал вниз, к дому прапорщика Скарабея. У калитки свернул влево, к старым проросшим травой и мхом доскам, и с силой рванул их вверх. Десятки черных шипящих гадюк вскинулись угрожающе и приготовились к бою. Двабогатыря с диким криком вступил в самую гущу и руками стал хватать и разрывать черные смертоносные щупальца. Гадюки изворачивались, вонзали свои зубы и вгоняли яд в руки и ноги юноши. Ярость на ярость! Смерть на смерть! Разорванные половинки в последних конвульсиях тоже стремились впиться в белое тело. Двабогатыря в неистовстве продолжал топтать, рвать руками и зубами черных гадов и остановился, только когда увидел, что кроваво кишащее черное месиво затихло и застыло. Изнеможенный и опустошенный, искусанный и пропитанный ядом, Двабогатыря устало опустился на землю и посмотрел на небо. Бескрылый не заставил себя ждать долго. Появившись внезапно на поле боя, он брезгливо посмотрел на рваные красные обрубки, потом перевел свой тяжелый взгляд на Двабогатыря и спросил:

– Зачем звал?

Двабогатыря медленно с трудом шевелил онемевшим языком.

– Девочка Вишня должна жить. Возьми мою жизнь.

– Я не могу взять твою жизнь. Мы не с одного корабля. Да и не нужна мне твоя жизнь.

– Девочка Вишня должна жить, – теряя последние силы, повторил Двабогатыря, – проси чего хочешь.

– Хорошо, – усмехнулся Бескрылый. – Девочка Вишня будет жить и будет жить долго, обещаю. Но только одно условие: ты прекращаешь строить дорогу к башне Одинокого. Согласен?

– Согласен, – выдохнул Двабогатыря.

– Ты сегодня же исчезнешь из Селяны. Согласен?

– Согласен, – прошептал юноша и потерял сознание.

Бескрылый опустился на мертвое дерево рядом, закрыл глаза и устало стал не понимать. Не понимать, что происходит все-таки с людьми, почему все страшно переплелось и смешалось в мире тех, чье недавнее появление не вызывало никаких тревог и опасений. Казалось, Хаконский договор внесет ясность, понимание и порядок в души людей. Всемогущие боги и дьяволы со Второго корабля будут тщательно следить за кровавым равновесием: вот добро, вот зло; вот черное знамя, а вот белое! Выходи в чистое поле на честную битву. Сегодня – ты, завтра – я. Но все чаще в человеческой жизни случается непонятное и необъяснимое: душа вдруг принимает и бога, и дьявола и сама уже становится полем битвы. При этом почему-то изгнание дьявола обставляется театрально-красочно, изгнание же бога из человеческой души происходит тихо и незаметно. «Ладно, мы, бесы, не гордые, – усмехнулся Бескрылый. – Да и дело не в этом. А в том, что человек, как и мы, начинает постепенно понимать, что есть неизвестная сила Первого корабля, скрытая пока и неописуемая. Но предчувствие ее огромности и непременности уже разносит по Земле неутомимый Лоренцо».

От Бескрылого исходила настолько явственная усталость и растерянность, что вышедший из калитки прапорщик Скарабей не стал, как обычно, сразу же стрелять в ненавистного дьявола, а просто сел рядом и занялся многократным переводом непонимающего взгляда с бесчувственного Двабогатыря под ногами на молчаливого Бескрылого. Потом спросил:

– Где Вишня?

– Не знаю, – пожал плечами Бескрылый. – Здесь ее не было.

Но стала заметна вдруг маленькая фигурка летящей вниз девочки. Вишня умело облетала зубастые скалы и колючие кустарники и скоро, сложив прелестные крылышки, подбежала к отцу и обняла его. Бескрылый с любопытством стал рассматривать ее: «Ну вот что скрыто в этой Вишне? – продолжал непонимать дьявол. – В чем ее тайна? Почему этот убогий готов отказаться от главного дела своей жизни, да и от самой жизни ради этой обычной девчонки? И почему отец этой самой девчонки – родной отец! – готов пожертвовать ею, только чтоб не сражаться на моей стороне? Кто эти люди? Ведь это же очевидно, что эти двое сильнее и меня и Одинокого… Откуда они?»

– Поговори со мной, Скарабей, – выдохнул вдруг Бескрылый, – поговори, очень тебя прошу. Ведь ты же знаешь, что Одинокий обманывает людей. Красиво, вкусно, но обманывает, а люди продолжают идти к нему.

– Любая правда, требующая, чтобы ее защищали с мечом в руках и проливали свою или чужую кровь, – глядя прямо в глаза дьяволу начал Скарабей, – неизбежно превращается в ложь. Но самое печальное заключается в том, что как только начинают рубить твоих детей (рубите всех), ты хватаешься за меч и вчерашняя ложь быстренько превращается обратно в правду и призывает тебя к новой праведной битве. И так уже тысячи лет. Вчера меня звал Одинокий, сегодня – ты. Мы, люди, – всего лишь хворост для ритуальных костров ваших странных идей о счастье и справедливости. Разве не об этом твой договор с Одиноким там, в горах Хаконы? Круговорот? Но неужели вы думаете, что только эта девочка из Селян знает вашу грязную тайну, и никто больше? Вы забыли о Первом корабле? Вы забыли, о чем просила вас Неборека?

После недолгого молчания Бескрылый поднял голову и тихо спросил:

– В чем же тогда твоя правда, Скарабей, и где она?

– Ответив на этот вопрос, я бы стал одним из вас, что совершенно недопустимо для меня. Кто говорит, что знает ответ, тот врет – вот моя правда.

– Ты хочешь нашей смерти? Ты знаешь, что произойдет здесь, на Земле, если нас не будет?

– Я не знаю, как будет, но ты все время забываешь, Бескрылый, что я с Первого корабля, и я помню, как все на Земле было до вашего появления. Да вы и сами все видели, когда впервые оказались здесь. Что касается убийства, так вы сами друг друга убьете, если не потушите разожженные вами костры.

Вишня тем временем присела к лежащему юноше и маленькой ручкой стала гладить его лицо и приговаривать свои детские непонятки.

– Принеси ему воды, – сказал Скарабей и, проводив дочку теплым взглядом, спросил: – Когда собираешься убить ее?

Бескрылый медленно покачал головой.

– Я не буду убивать твою дочь, Скарабей. Девочка Вишня будет жить. Будет жить долго.

Бескрылый встал, встряхнулся, сбросил с себя облепившие человечьи слабости и уже привычным жестким голосом произнес:

– Пока ты не примешь мое предложение, Скарабей, все твои дети будут умирать, все, кроме дочки по имени Вишня. Этот человек, – он кивнул на бездыханного Двабогатыря, – попросил за нее. И я согласился.

И в эту секунду раздался звон разбившейся чашки с водой. Вишня стояла за спиной Бескрылого и все слышала.

Яичница во Вселенной

За окном было видно, как крупные хлопья снега струятся вверх, к небу, туда, в небесные лазареты, исполняя последнее желание быть увиденными. Снежинки нежно опускались в открытые глаза порубленных мальчиков и не таяли.

Линга знала, что снег падает вверх только после очередной битвы, и всегда, чтобы не волноваться, сразу же летела к Одинокому. Вот и сейчас она стала торопливо собирать сумку, изредка поглядывая на белые тревожности за окном. Закончив сборы, она вышла на балкон, расправила крылья и…

– И куда это мы собрались в такую метель, – остановил её голос Одинокого, – да ещё с таким животом?

Голос предательски покинул Лингу, и отвечать пришлось взгляду:

– К тебе.

– Убедиться, что я жив?

На помощь взгляду пришёл кивок:

– Да.

– Убедилась?

– Да.

– Ну если так, то могу я рассчитывать на чашку чая?

К взгляду и кивку присоединилась счастливая улыбка.

– Можешь! – а тут и голос-трус вернулся. – Тебе какого чая?

– Горячего, – мечтательно выдохнул Одинокий, плюхнулся на диван, завалился набок и заснул.

Линга осторожно накрыла его, подложила подушку и вдруг вспомнила, как в ту страшную ночь отрезанных крыльев она сумела долететь до Башни, и Одинокий встретил её безумные страхи и слёзы, и успокоил их, и согрел их. Засыпая тогда под тёплым одеялом, она ещё вздрагивала от пережитого ужаса, но уже понимала, что спасена.

«Зачем? Кому нужны эти ужасные ночи? Зачем эти битвы? – думала она. – Почему уже тысячи лет в них нет победителя? Зачем и, главное, за что он сражается с Бескрылым? И что изменилось? Вон за окном белые бабочки всё также летят вверх…»

– Не с Бескрылым я сражаюсь, – спокойно сказал проснувшийся Бог, – не с Бескрылым.

– Ведь тебя же могут убить, – продолжала искренне не понимать Линга. – Как же тогда твоя Башня, крылья, люди? Ты же обещал, в конце концов!

– Я никому ничего не обещал.

– Ну как же? Ведь в книгах написано…

– Что-то я не припомню, чтоб кто-то из наших писал книги. Мы многое можем и умеем, но книги?.. Боги не пишут книги. Книги пишут люди. Не всему, что пишут люди, нужно верить.

– Ну подожди, подожди. А как же Библия, Коран, другие священные книги? Чему тогда верить? Как выбирать тогда?

– Книг много, – согласился Одинокий, правда, дошли только книги Второго корабля. Но ты должна верить своему сердцу, услышать его и понять. А книга сама выберет тебя, не мы выбираем их. Это уже будет только твоя книга и что в ней написано, будешь понимать только ты. У святости не может быть тиража.

– Нет, я всё равно не понимаю. Люди пишут, что нет тебя, что ты не существуешь. Наука, ученые, атомы там разные, материи, открытия. Зачем мне читать всё это, если я знаю, что ты есть? Вот ты сидишь сейчас передо мной, я даже коснуться тебя рукой могу, погладить, пожалеть. Зачем?

– Да-да, – замечтался задумчиво Одинокий, – это было бы здорово – погладить и пожалеть, но, увы, невозможно. А что касается ваших ученых и их открытий, то это просто малыши в песочнице.

– Какие малыши? – не поняла Линга.

– Обыкновенные малыши из детского сада. Представь: пришёл к ним воспитатель, высыпал гору игрушек, конструкторов всяких. Играйте, дети. Вот они и играют: изобретают, складывают, строят, пыхтят от усердия, куличики там всякие, секретики. У белобрысого Очкарика всё складно получается, а Ушастик никак понять не может, что к чему. Бурлит все в песочнице, строится, восторгается, плачет, и к обеду, в конце концов, превращается в чудо-городок. Только все чудеса этого городка кажутся великими и значимыми только для четырехлетних карапузов. Так и наука ваша – игры в песочнице, а учёные – карапузы забавные. Пытаться помочь вам осознать этот, прискорбный для вашей гордыни факт, еще трудней, пожалуй, чем убедить вас в том, что на Солнце по вечерам пасутся кони.

– Какие кони? – напряглась Линга, – на Солнце нет никаких вечеров… их там просто не может быть… это противоречит всем законам физики…

– Жаль, – улыбнулся Одинокий, – жаль, что такие суровые законы. Непонятно, кому могли помешать пасущиеся по вечерам на Солнце кони?

– Представляю, что бы сейчас тебе сказали Ньютон или Эйнштейн, ты бы такого от них услышал… – попыталась вступиться за науку девушка.

– А они уже давно всё сказали мне, в том числе и те, кого ты только что упомянула.

– И что же они сказали? – слегка обескуражилась Линга.

– Исаак и Альберт искренне поблагодарили меня, – простодушно ответил Одинокий.

– За что?

– За то, что я высыпал им мешок игрушек. Начинать– то всё равно рано или поздно надо, тут я с ними согласен. И еще одно, – продолжил Одинокий, – наука дает ответы на вопросы, но это неправильно. Истина – не в ответе, ответ всегда спорен и недолговечен. Над людьми, которые веками считали, что Земля плоская, смеются точно так же, как будут смеяться над теми, кто считает, что сейчас она круглая. Совсем скоро вам придется заново переписать учебники физики и математики. Еще забавней для меня, когда мне рассказывают сказки об эволюции. Девочка, я лично следил за раскраской зебр и попугаев в мастерских Небореки. Да, не всегда успевал – попробуй уследи, если каждый тогда хотел поучаствовать в создании мира. У кого-то получился лебедь, у кого-то – утконос, но старались все.

Девушке потребовалось минут пять, чтобы заново собрать разлетевшиеся мысли.

– Хорошо, – выдохнула она решительно. – Допустим, всё так, пусть песочница, пусть будет мешок, спасибо. Но ведь это только начало. Малыши вырастут. Песочница останется в детстве, и возьмутся за дело уже по-взрослому.

– Я тоже так думал, что будет именно так, – вздохнул Одинокий, – мы все так думали. Но будет всё по-другому. Опять появится какой-нибудь Карапуз, который вдруг с необъяснимым остервенением начнёт топтать и крушить всё то, что создавалось в песочнице. К нему присоединятся многие, и они уже не остановятся, пока не разрушат всё. Именно так тут у вас всё и происходит, у взрослых. Неборека дала вам уже две попытки. Увы, напрасно. Вам, людям, видимо, так и не суждено вырасти из песочницы.

– Значит, это правда, что у человечества нет будущего, – тихо не спросила Линга.

– Только вот не нужно ложной трагичности, – оживился вдруг Одинокий, – не верх ли лицемерия переживать за судьбу тех других, которые придут на смену вам? Откуда такая уверенность, что они заслуживают другой участи, что они лучше? Что ты знаешь о них? Да, у человечества нет будущего, как, впрочем, и у собачества, у волчества и даже, если хочешь, у свинячества, и у слонячества. Ни у кого его нет, но почему-то у вас, у людей, этот вопрос постоянно возникает. Вы же сами придумали смерть, аккуратно выбиваете ее дату на мраморных надгробьях, отмечаете регулярно. Дата твоей собственной смерти и есть дата смерти человечества. Ты когда-нибудь встречала табличку в лесу «Здесь закончилась жизнь старого серого зайца»? Нет, не встречала, конечно. Поэтому за судьбу зайчатества никто и не переживает. Не переживай за будущую судьбу человечества, поезжай лучше и поправь оградку на могиле тех, кого действительно знал и любил, а когда вернешься, позвони тем, кого давно не видел, и скажи, что пора встречаться…

– Как странно, – задумчиво пропела Линга, – Гражданинов тоже так говорил.

Одинокий, услышав о влюблённом мальчике, встревожился.

– Да, кстати, а где он сейчас?

– Сегодня сто двадцать седьмой день, как его забрал долг, – вздохнула Линга.

Печальная задумчивость Одинокого всё больше и больше заполняла погрустневшую комнату.

– Одинокий, – не выдержала наконец Линга, – скажи, зачем ты пришёл? Что случилось? Я же вижу, я чувствую. Правду скажи. Я справлюсь, я сильная, ты же знаешь. Это как-то связано с моим Гражданиновым?

«А действительно, – подумал Одинокий, – почему я не могу сказать ей правду, что Гражданинов скоро предаст её?»

– Он правда хороший, – сбивалась с дыхания Линга. – Я люблю его. Я не могу без него. И он меня любит, я знаю.

«…что он, этот её любимый, – не слышал её Одинокий, – лично отрежет ей крылья и будет спокойно наблюдать за её мучениями».

– Во мне ребёночек его, – заплакала Линга, – и ещё будет. Будет, будет. Нас будет четверо, вот увидишь.

«Почему же я не могу сказать ей, что в конце концов Гражданинов просто убьёт её. И забудет имя её. Забудет всё, что было связано с ней».

Одинокий ещё долго думал, в чём сила того, кто не даёт ему никакой возможности помочь этой пока ещё счастливой девушке избежать непереносимых страданий, жадно ожидающих уже за дверью.

«Почему он, Одинокий, знает ужасный приговор невиновной и ничего не может изменить? И если это так, то тогда перед кем ему, Великому и Всемогущему, встать на колени и просить прощения? Но мы поборемся за тебя, мы ещё поборемся за тебя, моя девочка», – стал возвращаться из своих тяжёл остей Одинокий.

– А где мой обещанный чай, да и перекусить бы не мешало.

– Да, да, я сейчас, – встрепенулась Линга, но вспомнив, что в холодильнике мёрзнут только три яйца и больше ничего нет, медленно опустилась на стул. Какой кошмар! Стыдобища!

– Отдохни, – погладил её по плечу Одинокий, – я всё сделаю сам.

Спустя минуту из скворчащей кухни раздался его громкий голос:

– Если вы, люди, допускаете, что Бог может управлять Вселенной, почему вы сомневаетесь в его умении поджарить яичницу?

Впервые за сто двадцать семь дней Линга улыбнулась.

Забытая мелодия

Мой полёт длиною в 30 лет летел в основном над Москвой, изредка отклоняясь в сторону бирюзовых морей, кружевных венеций и красных телефонных будок. На 25-летней высоте Гражданинов увидел маленькую прелестную девочку, спустя четыре года -, ещё одну. «Хочу, чтобы нас было четверо». Сверху было отчётливо видно, что счастье несёт цвет выстиранных марлевых пелёнок, парусами развешанных в маленькой кухне. Семейная белизна меняла оттенки, густела, иногда обиженно закрывалась тучами, но ненадолго. В бинокль можно было увидеть в первой комнате стопки потрёпанных школьных учебников, яркие детские платьица, ньюкидзонзеблок на честно выстоянных обоях, берёзкину Барби. Во второй комнате упивался своей удачной добытостью и многофункциональностью заграничный диван. Линга продолжала булькать новыми изобретениями, теперь уже слегка повзрослевшими под повзрослевший возраст. Датчик для поиска потерявшихся очков: хлопнул в ладошки -, и запикали они радостно в дальнем углу стола. Двуспальное одеяло, сшитое из двух разных, теплое: ей – не мерзнуть, легкое ему – не потеть. Комфортно обоим и все рядом, под одним одеялом, если что…

Под диваном по ночам шептались листья травы и грустило столетнее одиночество. Во время вечерних набегов чудесных девочек к ним ненадолго присоединялась Таня, плачущая по уронившемуся мячику и спустившийся с Луны Незнайка.

Была ещё кухня, единственное место для наваристых бесед и алкогольных экскурсий по Вселенной. Больше комнат не было. Жилищные условия условно улучшились лишь на 40-летней высоте. К этому времени Гражданинов сумел взлететь на верхний этаж университета, где его радовали роскошные виды на Москву.

Пролетая над опасным для мужчин районом 45-летия, Гражданинов вдруг услышал слабую мелодию. Он сразу вспомнил эту чудесную историю и улыбнулся.

Мы в это время были еще вместе, и то, что ночное пробуждение одного автоматически прерывало сон другого, было естественно и объяснимо.

– Что случилось? – просыпательно пробормотал я, обнаружив сидящую на кровати Лингу.

Пять тридцать утра.

– Что случилось? – потянулся я к своей девочке и получил внезапный отлуп.

– Тихо! Не мешай, – отвела она мою руку.

Та часть моего мозга, которая отвечает за обиду, очевидно, еще не проснулась, и я повторил вопрос.

– Ме-ло-дия, – медленно процедила Линга. – Я услышала во сне сказочную музыку. Я слышу ее до сих пор. Мне надо как-то записать ее. Помоги, – повернулась она ко мне, – помоги, пожалуйста. Она ускальзывает. О, как она прекрасна! Я могу напеть ее.

Ситуация прояснилась и потребовала от Гражданинова срочной работы окончательно проснувшихся мозгов. «Так, – думал он, – главное – освободить ее от всего ненужного». Ненужными были приготовление завтрака, разбудка детей, их кормежка и отводка в детский сад. Все это время Линга очень аккуратно передвигалась по комнате, умывалась, стараясь не расплескать таинственную мелодию, посланную ей союзом небесных композиторов. Перебрав всех друзей, Гражданинов обнаружил, что полное отсутствие нотной грамоты было одним из условий их общей дружбы. Что же делать?

– Надо ехать в патентное бюро, – медленно протянула Линга. – Там меня знают, там подскажут, что делать.

Усилие, с которым она пыталась сохранить внутри своей головы ночную мелодию, легко читалось на ее сосредоточенном лице. Через сорок минут такси высадило у дверей патентного бюро загадочно мурлыкающую девушку с каменным лицом и вспотевшего Гражданинова.

Лингиной знакомой инспекторши на работе не было, вместо нее на стуле обмякла огромная тетка в очках– батискафах.

– Что у вас? – мутно спросила она.

Линга попыталась сформулировать вопрос, но не смогла.

– Что у вас, женщина? – начала колыхаться масса на стуле.

– У меня музыка, – тихо сказала Линга. – Мне приснилась мелодия, – сказала и застыла в ожидании «ачеготысюдаприперлась? »

Но вместо приговора тетка достала с полки толстую папку, вытащила пачку бланков и велела заполнять.

– А что писать? – спросила Линга.

– Название, – сухо ответила та.

– Чего? – не поняла моя бедунька. – Название чего?

– Музыки твоей, чего-чего, – загрохотала тетка, – они сочиняют, а мне оформляй.

– Я не знаю, – пожала плечами Линга, с ужасом чувствуя, что мелодия начинает исчезать.

– Тогда запишем «Собачий вальс», – громко заявила тетка.

– Почему, – прошептала Линга, – почему… собачий?

Последние отзвуки волшебства еще жалобно перекликивались внутри, но ощущение пустоты уже почти полностью вытеснило ночную мелодию.

– Потому что все, что без названия, идет по номенклатуре «Собачий вальс».

Когда несчастная и заплаканная Линга вышла на улицу, Гражданинову стало жалко ее, и только обняв ее нежно и крепко, он сумел спрятать свои слезы. Так бывает, когда люди еще вместе.

Полёт продолжался, я уже почти забыл ужасную сцену на вышке и только одна лишь мысль продолжала беспокоить: почему Бескрылый спас меня, почему принял на себя огонь Скарабея, зачем отправил на встречу с каким-то таинственным незнакомцем из будущего и, главное, что означает фраза: «Вернёшься к Линге, если захочешь»? Если захочешь?

Пока Гражданинов летел, не занятые полётом мозги с гораздо большей скоростью обрабатывали кладовки с накопленной информацией с целью если не найти точные ответы, то хоть получить какую-то подсказку. Книги, газеты, цитаты, Босх, бесы, фильмы, доклады, разговоры, цитаты, музеи, Маркес, Париж, альбомы, письма, Уитмен, отели, мемуары, допросы, Фёдор Михайлович, школы, мать, книги, Скарабей, книги, книги, детство, Жестя, хариус, отец, Медео, Книга перемен, слеза, полковник, корабль дураков, Брейгель, Лоренцо Великолепный, капельница, велосипедная тоска, арбуз, кельты, листья травы, суета сует, wish you were here, пеленки, снег, могила, SOS, роза, Христос, лес, мысль, Св. Патрик, Селяна, бред, боль, след, предать, atomic, Флоренция, белый, крылья, без, кочегарка, смысл, Инга, нежить, галиматья, польская луна, марш, Москва, просить, жемчуг, чердак, ПВО, простить, Пасха, Арканы, Иртыш, зачем, крест, жук, space, Анисим, Оку-love-Ka, 8 нота, свинец, кони, радуга, солнце, музыка, Present Continuous, кто, нет, стоп… Пролетая над изрядно алкогольнопропитанной серединой своих сороковых, Гражданинов получил ответ. Древнехарлашаимская рукопись. Цитата: «…и принимаются и вчера, и сегодня, и завтра слова любви твоей к Отцу нашему, а пожалевший хоть раз Дьявола – сам становится Дьяволом». И вторая цитата из начала нашей «Present Continuous»: «Вдруг внутри меня стало стремительно зарождаться чувство необъяснимой жалости к этому Бескрылому, к его незавидному сундучьему заточению».

Вот внизу как раз луковки православные, кресты с гвоздиками, вот рухнуть бы Гражданинову на них, проткнуться насквозь да замертво, закончить историю и спасти Лингу.

А вот и блондинка незнакомая и притягательная внизу появилась м стала загадочно махать мне рукой: давай, ко мне опускайся…

Но я продолжал лететь.

Слезы плакали, капли капали

«Не дьявольское это дело – снимать проклятье, да еще к тому же свое собственное. И, главное, с кого? С маленькой дочки заклятого врага. Хорошо, что свидетелями унизительного унижения Бескрылого были только Скарабей и Двабогатыря. Девчонка не в счет – мало что понимает пока. Есть еще, правда, Одинокий, но от этого персонажа, к сожалению, ничего утаить нельзя. С другой стороны, – рассуждал Бескрылый, – другого выхода у меня просто не было. С такими темпами Двабогатыря мог закончить дорогу к Башне месяца через два-три. И что тогда? Если есть дорога, то люди непременно пойдут по ней. Не все и не сразу, но пойдут. И многие из них смогут наконец найти тогда то, что давно уже потеряли, они снова смогут увидеть Одинокого и задать ему вопросы, тревожившие их все это бездорожное время. И что самое страшное – они могут получить ответы. И все мои усилия тогда, – думал Бескрылый, – и Чугунья, и Ночь отрезанных крыльев, все пропадет даром, придется все начинать сначала. Нет, – решительно завершил свою думу дьявол, – пусть подольше поживет эта скарабеевская дочка. Пока поживет…»

Вишня тем временем совершила свой первый взрослый поступок. Ночью ее собственный голос, повзрослевшии и твердый, откуда-то из еще только предстоящего, заявил громко и четко:

– Ты пойдешь за этим юношей, который спас тебя. Ты посвятишь всю себя этому человеку, ты станешь навсегда частичкой его жизни, потому что твоя собственная жизнь закончилась сегодня.

Утром Вишня собрала все свои вещи и осторожно вошла в комнату отца. Скарабей угрюмо сидел у стола и даже не посмотрел на дочку.

– Я пришла попрощаться, – тихо сказала Вишня, – я ухожу, прости меня.

Скарабей долго молчал, потом встал, подошел и первый раз обнял затихшую девочку. Капли плакали, слезы капали. Глухим голосом произнес:

– Я хочу тебе сказать, что ты все делаешь правильно, – и прижал Вишню к себе еще крепче.

Впитывал жадно родную маленькую теплоту, понимая, что это все в последний раз. Потом Скарабей проводил ее в дальний угол сада, где они молча постояли у могильных домиков сестричек и братиков. Именно здесь Скарабей произнес непонятные слова, которые навсегда остались с Вишней:

– Если тебе пообещали долгую жизнь, то правильно будет жить ее за всех тех, кто лежит здесь.

Потом они простились, и пути их больше никогда не пересекались на этой Земле.

Одинокого путники

По смятой траве Вишня быстро нашла раненого юношу. С помощью Удра он сумел доползти до ближайшей

пещеры, где вскоре к ним присоединилась прилетевшая из города Линга. Две девочки молча наблюдали, как волк внимательно осматривал и обнюхивал Двабогатыря.

– Он не умрет. Ему надо много пить – яд будет выходить с водой. И лежать, лежать дня три-четыре. Нужны одеяло, костер и вода. Как только он сможет вставать, надо будет сразу уходить отсюда, уходить далеко и надолго. Бескрылый будет следить. Все, девочки, мне пора, а вы помогите ему.

Когда Удр исчез, Линга сказала:

– Я в город. Принесу все необходимое. Постараюсь успеть к вечеру, чтобы отпустить тебя пораньше домой.

– Меня не надо никуда отпускать пораньше, – звонко возразила Вишня, – я ушла из дома и больше туда не вернусь.

– Но почему? – удивилась Линга, – а как же отец, Лусапек, сестры? Тебе ведь всего тринадцать лет, – хотела продолжить она, но вовремя вспомнила, что в этом возрасте дети Скарабея уже заканчивают свой жизненный путь. Вместо этого она подошла к Вишне и нежно обняла ее: – Я не буду больше ни о чем тебя спрашивать, ты уже взрослая девочка и можешь поступать, как считаешь нужным.

Вишне очень понравились эти слова, и она еще тесней прижалась к Линге. Потом девочки занялись делами: старшая полетела в город, а младшая стала собирать дрова для костра и обустраивать временное убежище. Услышав слабый стон, Вишня подсела к Двабогатыря и осторожно пригладила всклоченные волосы. Юноше, похоже, становилось хуже, он начал бредить, кричать и пытался подняться. Вишня как могла успокаивала его, плакала от жалости и постоянно следила за входом: «Где там Линга?» Скоро Двабогатыря затих, и только частое ресничное мигание передавало сигналы: «Я жив, я жив, я жив…». Линга прилетела с огромными плетеными корзинами, набитыми бутылями с водой, фруктами, хлебом, медом. Перетаскивание тяжеленного Двабогатыря на одеяло измотало девчонок, еще дольше пришлось повозиться с костром, но вскоре все наладилось, загорелось, нагрелось, ободрилось и даже тихо вдруг произнеслось:

– Пить, хочу пить.

Первую ночь девочки провели в пещере вместе. Во-первых, вдвоем не страшно. Во-вторых, вдвоем совсем не страшно. И в-третьих, вдвоем не так страшно.

Разговоры не прекращались до самого утра. Вишня узнала, что Вохрим – вовсе не отец Линги, что памятник ему она обходит стороной, мать совсем не помнит, живет у добрых людей и очень любит разговаривать с Одиноким.

– Он же Бог, – удивилась Вишня. – О чем ему с тобой разговаривать?

Линга, в свою очередь, была удивлена твердой решимости Вишни посвятить всю свою жизнь этому израненному юноше, получившему наконец воду, теплоту и заботу.

– Это, конечно, хорошо, но мне кажется, этого недостаточно. Как бы тебе сказать, – пыталась не обидеть подругу Линга, – надо, чтобы он тоже хотел эту твою заботу. Вот выздоровеет он скоро, станет снова сильным, здоровым, зачем ему тогда эта вода, этот костер, одеяла? Зачем ему тогда ты?

– Но разве человеку не нужно, чтобы о нем заботились? – не понимала Вишня. –       Ведь мне же ничегошеньки от него не надо. Я просто хочу быть рядом с ним. Так, на всякий случай. Он даже и не заметит.

Вишня искренне не понимала того, что хотела донести до нее Линга.

– Хорошо, а если он захочет, чтобы о нем заботилась другая девушка?

– Да нет, – призадумалась Вишня. – Зачем же он тогда меня спас, а не другую?

– Ладно, ладно, – решила закончить разговор Линга, – вот давай подождем, когда он поправится, спроси его, и пусть он сам скажет, чего он хочет.

– Зачем же ждать до завтра? – раздался спокойный голос Двабогатыря – сполохи пламени выхватили его лицо. – Я сейчас могу сказать: я хочу, чтобы девочка Вишня была со мной и заботилась обо мне, а я буду заботиться о ней.

Очевидно, все накопившиеся за ночь силы ушли на это важное сообщение, потому как, сказав это, Двабогатыря снова потерял сознание.

Следующие долгие годы они действительно шли по земной жизни вместе: крепкий и добрый юноша, излучающий твердую уверенность в правоте того, что говорит (а говорил он к этому времени уже вполне прилично) и делает; и верная ему девушка с красивыми глазами вишневого цвета. Молва о добрых делах этой пары разлетелась по всей Земле. Двабогатыря строил дома для бездомных, соединял деревни мостами через горные речки, выкашивал заливные луга, договаривался со зверьем, чтоб не драли домашний скот. Вишня ухаживала за больными, лечила травами и словом. Исходящая из нее скарабеевская правильность помогала людям принимать нужные решения. Когда Двабогатыря и Вишня покидали очередное поселение, люди долго смотрели им вслед и шептали молитвы.

То, что рано или поздно происходит между мужчиной и женщиной, к ним пришло поздно. В ту ночь звезды уже давно выложили свои колыбельные медведицы, стада овец пересчитаны дважды, но не засыпается никак. Непонятное, могучее и волнующее постепенно плавно погружает в себя неспящих Вишню и Двабогатыря. Кто-то нежно переплетает их, всласть захватывают неуклюжие неумелости… Затем все вокруг качнулось, сорвалось и полетело, полетело… Вечности и мгновения менялись и торопились, боясь не успеть: ещё, ещё, ещё.

Потом долго не отпускали друг друга, молчали, не понимали. Потом всё повторилось и повторялось, пока любовь притворно-сердито не забрала остатки их сил, не накрыла теплым одеялом: всё! На сегодня хватит, спать! Затянула тучкой звезды, чтоб не мешали, и стала печально разглядывать заснувшее под утро счастье.

Именно после этой ночи Лилит почувствовала появление новой противостоящей силы на Земле и пожаловалась Бескрылому.

– Кто посмел? – возмутился дьявол и, приглядевшись поближе, скривился: – А, старые знакомые, больно далеко вы забрались, надо же, до Москвы дошли.

И стал действовать.

Действовать в России дьяволу привычно и не особо трудно: здешнее стремление жить по справедливости быстрее всякой измены открывает ворота дьявольской коннице.

Налетели, сожгли, образумились, отстроили, снова сожгли – процесс прост, цикличен и отшлифован русскими веками. Вот и сейчас Бескрылому достаточно было перехватить Двабогатыря наедине и сказать беспощадно:

– Ты обманул меня. Все эти годы ты строил дорогу к Башне. Строил не один, она помогала тебе, я знаю. Ты нарушил слово. Я – нет. Девочка (наверное, правильно сейчас будет – девушка) Вишня жива. Что будем делать, убогий? Как мне ее убить? Сразу сейчас, как вернется, или все-таки вечером, чтобы ты успел ей сказать правду, почему она должна умереть?

– Вечером, – тихо сказал Двабогатыря, – вечером.

– Хорошо, – скривился Бескрылый, – тогда до вечера.

Перелетные

Перелетные закружились над лесом в начале октября. Уставшие, одна за другой птицы плавно приполянивались на опушке леса и сразу же засыпали. По Великому договору, на перелетных во время отдыха запрещалось нападать всем без исключения зверям. Оставались, правда, двуногие с ружьями, но беркуты-разведчики тщательно следили за перемещениями негодяев. Старший из перелетных Белый гусь внимательно выслушал историю Гая, но помочь добраться до Москвы отказался.

– Куда я тебя, на шею, что ли, посажу? Посмотри, – кивнул он на спящих, – вымотались как. А тут ты ещё. И совет тебе: не связывайся ты с двуногими. Ничего хорошего от них не будет. Возвращайся лучше домой и забудь эту девушку.

– А мне твои советы не нужны, – вспылил друг попугай, – не хочешь помочь – не надо, так и скажи, а то раскрякался тут…

– Это кто раскрякался? – возмутился гусь. – Я раскрякался?

Сравнение с уткой, пусть даже косвенное, наконец, что может быть унизительней для гордого гуся? Ссора с радостью почесывала кулачки и готовилась превратиться в драку, но подоспел Удр и грозным рыком охладил пернатых. Гай, продолжая ворчать, пошел жаловаться дятлу, а гусь пошипел, пошипел еще немного и успокоился. Утром перелетные перекусили, бодро встряхнулись и стали ждать команды на взлет. Лесные обитатели дружно собрались проводить пернатых, и только Гай демонстративно разглядывал какую-то весёлую букашку на дереве. Белый гусь долго смотрел на него, потом позвал серого, и вдвоём они подошли к попугаю.

– Сядешь мне на спину, держаться будешь за шею. Аккуратно. Не бойся, я так Нильса катал, он раз в десять тяжелее тебя будет. Когда я устану, осторожно пересядешь на брата. Когда устанет брат, вернёшься ко мне. К вечеру будем пролетать над Москвой, дам сигнал, отцепишься и спустишься уже сам. Всё понял?

– Понял, – радостно улыбнулся попугай.

Птичье счастье улыбнулось ему в ответ. Подумать только: уже вечером он увидит ту единственную, ради которой пришлось столько испытать.

– А какой будет сигнал? – деловито спросил Гай.

Гусь подумал немного, потом улыбнулся и громко сказал:

– Я крякну!

Поляна взорвалась от хохота. Смеялись все, громче всех, конечно же, наш заморский гость. Через несколько минут перелётные взлетели и вскоре превратились в едва различимую строчку Уитмена на сером листе русского неба. Примерно через час Гай с изумлением заметил летящего навстречу человека. Белый же нисколько не удивился. Он слегка отвел стаю в сторону, уступив встречку, как оказалось, юноше в солдатской истрепанной гимнастерке. Летевший куда-то по важному делу солдат даже не заметил птиц, но попугай успел разглядеть его усталое лицо. Оно показалось ему очень знакомым.

К вечеру, как и было обещано, внизу показался город. Вид на любой большой город сверху всегда производит впечатление неприятного лишая на зеленой макушке земли. Москва не была исключением, разве что осенняя макушка здесь всегда грязно-серого цвета. Гай внимательно всматривался в проплывавшее внизу геометрическое изобилие: квадраты и прямоугольники домов, круги и овалы площадей, прямые и кривые проспектов и улиц, многочисленные точки людей. И где-то там, среди них, – та, которую он сейчас увидит. Точечка, точулечка, точулька, Лингулька… Из приятного видения Гая вытряхнул громкий кряк гуся:

– Пора!

Попугай нежно прижался к белой шее, попрощался и отцепился. Следом за ним незаметно спикировал Белый – проследить, мало ли что у влюбленного попугая на уме. Стаю дальше повел брат.

Какое-то время Гай камнем летел вниз, потом сумел все-таки выставить свои попугайские крылышки и продолжал падать, но уже не унизительным для птицы камнем, а просто вниз. Минуты через две громкий шлепок раздался на клумбе тихого сада Эрмитаж в центре Москвы. Время было позднее, и поэтому диковинную полуживую птицу с переломанными ногами сюжетный дворник обнаружил только утром и сразу же отнес в покои своей жилплощади. Через несколько минут в подвал осторожно спустился Белый. Дворник нисколько не удивился появлению еще одной птицы в своем жилище и сразу же кивнул в дальний угол, где на теплом еще человеческом свитере стонал от нестерпимой боли фиолетовый попугай. Белый приблизился и бережно коснулся его крылом. Гай открыл один глаз, увидел друга и застонал еще громче. Белый все понял правильно и стал усиленно жалеть бедного попугая. Птичья жалость, как и любая другая, в том числе человечья, – лучшее лекарство от боли. Вот и Гай уже открыл второй глаз, перестал стонать и с интересом стал осматривать сыроватые внутренности тусклого подвала. Скоро на свободу выкарабкался уже знакомый читателю традиционный попугайский вопрос:

– Где я?

– Не волнуйся, – успокоил его гусь, – ты в Москве.

– А это кто? – указывая на дворника, тихо спросил попугай.

– Не знаю, – пожал крыльями Белый, – он не говорит по-нашему. Но бояться его не нужно, это он принес тебя сюда, и если учесть, что там, наверху, полно кошек, то можно сказать, он спас тебе жизнь.

– А ты? Ты-то как здесь оказался? – продолжал восстанавливать события попугай. – И где остальные?

– С ними все в порядке, брат ведет их дальше на юг. Он справится. А я позже догоню их.

Тяжелый вздох выдал расстроенность и встревоженность Белого гуся.

– Подожди, подожди, – после небольшой паузы встрепенулся попугай, – получается, что ты бросил свою семью, братьев из-за меня?

Маленький танцующий огонек свечи бросался снежками света в темные углы подвала, проявляя на мгновения беседующих птиц и усталое закрытоглазое лицо дворника.

– Зачем ты сделал это? – повторил вопрос Гай. – Это все Удр, да? Он тебя попросил?

В последнее время попугай все чаще стал задаваться вопросом: почему все вокруг помогают ему – Удр, Дятел, Сова? Почему Белый готов пожертвовать своими близкими ради него? Да, он, фиолетовый попугай, полюбил Лингу и не сможет жить, если не будет видеть ее. Но для них-то она совершенно чужая! Она человек, а это значит враг?

– Никто меня не просил, – звонко отозвался гусь, – я сам так решил.

В это время огромная тень дворника на дальней стене зашевелилась и стала угрожающе нависать над пернатыми. Вскоре в свете свечи появились его огромные руки, и сильные пальцы стали аккуратно разламывать куски белого хлеба прямо перед притихшими птицами. Гай заметил многочисленные странные шрамы на руках дворника, как будто кто-то очень давно вырезал ножом иероглифы хокку на предолгую память.

Поблагодарив человека, птицы досыта наклевались вкусного хлеба, попили из пластикового стаканчика воды, и заснули, и не видели уже, как дворник бережно прикрыл их своей курткой и задул свечу.

Утро обозначилось узкой дорожкой света и синими кусочками неба в цокольных окошках. Дворника не было, как и решения, что же делать дальше. Нервное ничегонеделанье продолжилось до полудня. Потом пришел дворник на обед. Следом за ним пришло решение.

– Значит, так, – по-гусиному четко рассуждал Белый, – ходить и летать ты пока не можешь. Здесь ты в безопасности, – гусь бросил взгляд на жующего огромный маслохлеб дворника, – и полностью обеспечен едой и питьем. Отсюда следует, что ты даешь мне адрес Линги, я нахожу ее, все ей объясняю, и мы с ней быстро летим сюда.

Птицы не заметили, что при слове «Линга» человек перестал жевать и с интересом стал смотреть в их сторону.

– Согласен? – бодро произнес гусь.

– Согласен, – прошептал вспотевший от волнения Гай.

Фраза «мы с ней быстро летим сюда» застала врасплох

маленькое попугайское сердце.

– Тогда давай адрес и фотографию, – деловито скомандовал гусь и стал собираться.

– Фотографию я тебе не дам, – испуганно спопугаился Гай. – Адрес дам, фото нет.

– Как же я узнаю, что это она?

Попугаю потребовалось минут двадцать, чтобы внутренне согласиться, что вопрос логичен, еще двадцать минут ушло на поиск решения возникшей проблемы. И только потом гусь смог спокойно запомнить выложенную на стол фотографию Линги. Как бы совершенно случайно дворник тоже оказался у стола и скользнул взглядом по красивому лицу. Потом он долго смотрел на обсуждающих детали предстоящей операции пернатых и думал о чем-то далеком и, похоже, не очень приятном, затем досыпал хлеба и зерен в кормушку, долил воды и ушел. Следом за ним сырой подвал покинул Белый гусь.

Петляя по осенним московским переулкам, он вспоминал ночной разговор с Удром накануне отлета.

– Нет, ты скажи, почему мы все должны помогать этому клоуну? – горячился он тогда, пытаясь понять непонятное. – Ведь эта его любовь – она чужая. Она человек, она из семьи врагов, в конце концов. Не понимаю.

Удр тогда долго молчал, потом все-таки решился ответить:

– Она не чужая. Она с Первого корабля. И у нее есть крылья, – подождав, пока гусь придет в себя после услышанного, Удр добавил: – И запомни: чужой любви не бывает.

Резкий автомобильный гудок вернул гуся в слякотную безлоренцевую реальность, и через пару минут встроенный природный навигатор вывел его к дому, где жила Линга.

Карлушистая петелька сорвалась с гвоздика и ахнула в неизвестность

Вот и всё. Жизнь раскололась на две части: до и после. Всё, что было «до», превратилось в какую-то жалкую насмешку, фарс, пародию на любовь. Всё, что «после»… не знаю… да и будет ли это после?., и кому оно нужно?., и зачем?.. Почему же так происходит: встретишь любимого мужчину, да нет, не мужчину, а мальчика, красивого, умного, сильного мальчика. Это с тобой он уже становится мужчиной. Любит тебя, и ты чувствуешь эту любовь, и ты счастлива, и в счастье своём отдаёшь ему всю себя. Всю! Даришь ему своё тело, открываешь душу свою, строишь вместе с ним дом и согреваешь этот дом теплом своим, даришь ему прекрасных детей и снова любишь его.

Часто спасаешь его и жертвуешь многим и многим, о чём он даже не догадывается. Часто оглядываешься по сторонам, видишь горе и беды вокруг, благодаришь Бога, что минует чаша сия скорбная тебя и семью твою, и радуешься, и снова любишь его. И вдруг приходит чужая, страшная, некрасивая, и забирает его у тебя. Он, похоже, и сам не понимает, что происходит, пытается врать, изворачивается. Только в глазах, стеклянных и пустых, – отражение ведьмы этой и холод ко мне и детям.

И имя моё он уже не в силах произнести. И предаёт он медленно и методично всё, что «до». И цветы, что продолжает изредка приносить, ведьмой пахнут, и когда мы вдвоём с ним – мы не вдвоём, а втроём, вернее, он с ней и я где-то сбоку. И всё, что говорил мне тридцать лет назад мой Гражданинов, этот чужой мужчина теперь слово в слово повторяет чужой женщине. Ну почему? Почему? Что же это происходит? Зачем это? Она же не любит его, я знаю. Она моложе его на 30 лет. Ведьма? Меня-то зачем по живому резать? Меня-то за что вы убили? Играйте в ваши грязные игры, играйте! Убили, убили. Я не живу сейчас. Я просто существую. А когда-то летала. Летала и танцевала. Танцевала и пела. Хотя нет, и этого не было. Вы и прошлое убили.

Прости меня, Неборека, ты предупреждала, я помню… Я не могу больше… Забери меня, Неборека.

Линга не помнила, как оказалась на улице, и что привело ее к серому зданию университета. Натолкнувшись на внезапного пожарного, он подняла голову, извинилась и машинально спросила:

– Что-то горит?

– Еще нет, – хитро сощурился пожарный, – но скоро очень сильно полыхнет. – Вам сюда, – услужливо показал он на д линную лестницу, устремившуюся в высокие этажи, и, воровато оглянувшись, шепнул: – Они там, на двадцатом.

Когда Линга поняла, о чем идет речь, огнеборец продолжил:

– Вам непременно надо подняться и увидеть все собственными глазами.

– Зачем? – спросила Линга.

– Тебе станет легче, – уверенно перешел на «ты» пожарный, – вот увидишь.

– Хорошо, – согласилась Линга и подошла к лестнице.

Это была обычная деревянная деревенская лестница, рассохшаяся, с торчащими ржавыми гвоздями, но при этом очень и очень длинная.

Поднявшись на первую пересечку, Линга повернулась к собеседнику и стрельнула презрительным взглядом.

– А я знаю, кто ты.

– Я тоже знаю, кто я, – хищно улыбнулся в ответ Бескрылый. – Вот и познакомились.

– Я все равно не отдам тебе Гражданинова. Слышишь? Не отдам, – тихо сказала Линга.

Бескрылый продолжал улыбаться:

– Да, да, не отдашь, поднимайся, они ждут тебя.

Земля вдруг аккуратно перевернулась (привет астрономам), теперь шпиль университета погрузился в мрак бездонной пропасти, и высокий подъем превратился в мучительный спуск. Постепенно трескучий скрип лестничных пересечек стал доступен для Лингиного понимания. Большинство из них жалели ее и просили нижних бережно относиться к ее тоненьким ножкам. Были и такие, кто не понимали ее и даже осудили. Линга медленно опускалась в этом нарастающем гуле участия и сострадания. Погрустневший Лоренцо пытался согреть ее своим теплым дыханием.

На последнем шаге перед открытым окном двадцатого этажа Земля перевернулась обратно, и, взглянув вниз, Линга застыла от ужаса высоты. Собрав последние силы, девушка сделала последний шаг и заглянула в комнату. На столе, широко расставив ноги, развалилась Лилит. Гражданинов стоял на коленях, уткнувшись лицом в ведьмин живот. Лилит перевела взгляд на Лингу, победоносно кивнула на Гражданинова и засмеялась. Засмеялась громко и очень больно, громко и больно, и не могла уже остановиться в этом своем страшном смехе. Гражданинов с ненавистью смотрел на Лингу и кричал:

– Зачем? Зачем ты здесь?

Лестничные пересечки не выдержали и стали осыпаться. Осталась одна, последняя… Но и она уже не нужна. Гражданинов подскочил к окну и с силой оттолкнул лестницу. Линга раскинула руки и пятиконечно стала падать вниз, предчувствуя такое близкое и сладостное освобождение. Прощальный переполненный болью женский крик успел вонзиться в землю. Но тело в последнюю секунду подхватил Одинокий, перенес домой, бережно положил на кровать. Долго смотрел на несчастную девушку, а перед уходом оформил все произошедшее как обыкновенный кошмарный сон.

Пернатые страсти

Гусь вернулся под вечер. Молча прошлепал к своей подстилке, лег и уставился на торчащий из стены гвоздь, как будто не замечая разбухающий от плохого предчувствия взгляд попугая. Долгое молчание. Один боялся сказать, другой – спросить. Первым не выдержал Гай:

– Есть будешь?

– Буду.

– Там хлеб на блюдце и немного семечек.

– Спасибо.

– Холодно на улице?

– Холодно.

– Замерз?

– Замерз.

– А снег там есть?

– Снега там нет.

– А солнце?

– Солнца тоже нет.

– Видел ее? – вырвалось наконец у Гая, застывшего в костыликах на краю стола. – Где она?

– Ее убили, – повернул к нему голову гусь. Подхватить рухнувшего в очередной раз попугая он не успел.

Где-то через час пришел дворник. Почти одновременно с ним в себя пришел вторично переломанный Гай и слабым голосом попросил рассказать все по порядку.

– Хорошо, – согласился гусь и, бросив опасливый взгляд на дворника, начал рассказывать: – Нашел дом, определил окно квартиры. Проник внутрь через открытую форточку, прочитал письмо. Но самое главное узнал от соседских ворон. Оказывается, Гражданинов – Лингин муж – спутался с какой-то девкой. Врал постоянно. В последнее время изменял практически в открытую. В общем, убивал понемногу и убил. Я бы, может, и не поверил бы вороне, но вот письмо… там все написано.

– А разве так можно: полюбить, а потом предать? – тихо спросил Гай.

– У них, у двуногих, можно, – вздохнул гусь, – у них все можно.

– Я помню его, он мне еще там, на пляже, не понравился, – продолжал попугай, – чувствовался в нем какой-то гаденыш.

– Да, – согласился гусь, – в каждом двуногом сидит маленький гаденыш. И растет, растет…

Птицы настолько были расстроены, что даже не заметили, как письмо оказалось в руках мужчины. Прочитав его несколько раз, он опустился на стул и отчетливо произнес:

– Ее убьет тот, кого она полюбит по-настоящему.

Потом дворник поднялся, посмотрел на изумленных

птиц и громко сказал:

– Ну что, калеки пернатые, давайте знакомиться. Меня зовут Двабогатыря.

– Га-га-тыря, Га-га-тыря, – радостно захлопал крыльями гусь. – Я догадывался, я знал.

– Гай, – вывернул он свою шею, – он наш, наш! Это тот самый Двабогатыря, который перебил всех гадюк в Селяне, он просто разорвал их всех. Помнишь, я тебе о нем рассказывал?

– Помню, – соврал попугай, – конечно, помню.

Восторг переполнял белого гуся, он отчаянно старался

удержаться на уровне лица юноши и белые лопасти весело разметали по комнате все, что весит меньше одного килограмма.

Двабогатыря сначала растерялся, а потом осторожно обнял гуся и прижал к себе, пернатый впервые опробовал клювный поцелуй на человеке. Гай был более официален, он поблагодарил за спасение жизни, семечки, ко– стылики и предпочел больше слушать.

– А как ты оказался в Москве? Ты давно здесь? – не умолкал гусь и вдруг остановился, вспомнив что-то. – Послушай, но Удр говорил, что с тобой будет девочка, девочка… еще ягода такая, – напрягся Белый.

– Вишня, – помог ему юноша. – Девочка Вишня.

– Точно, Вишня. Где же она?

Двабогатыря рассказал о последней встрече с Бескрылым и том, что все должно было случиться вечером.

– Но Вишня так и не вернулась тогда, ни на следующий день. Она до сих пор не вернулась, – сказал юноша. – Я искал ее долгие годы повсюду, я трижды обошел Землю, никто не видел ее. Я точно знаю, что все это время Бескрылый тоже искал ее и тоже не нашел. Остается только одно место, где она может быть в безопасности, но я не знаю, как попасть туда.

Подвал наполнился богатырской печалью и потерянностью.

– Расскажите же теперь вы мне о Линге! – оживился вдруг Двабогатыря.

Попугай вздрогнул:

– Ты знаешь ее?

– Конечно, – улыбнулся юноша, – очень хорошо знаю. Она тоже наша. И за ней тоже охотится Бескрылый. Но вам-то она зачем?

Гай смущенно опустил голову. Гусь выжидательно уставился на друга:

– Ну что, сам скажешь или помочь?

– Я люблю ее, – сам сказал попугай.

– Понятно, – нисколько не удивился Двабогатыря, – сочувствую тебе.

– А мне не надо сочувствовать, – стал по привычке заводиться попугай. – Лучше помоги мне.

Гусь и Двабогатыря с интересом ждали продолжения. Попугай долго обдумывал как бы поделикатней попросить о помощи и наконец выдал:

– Помоги мне убить Гаденыша.

– Какого гаденыша? – не понял Двабогатыря.

– Гражданинова.

– Ты думаешь, это поможет твоей любви? – спросил юноша. – Или поможет найти ее?

– Нет, не поможет, – признался попугай. – Но почему он еще живет, если она умерла? Разве это справедливо?

– Ну, раз не поможет, то и убивать мы его не будем. И потом, с чего ты решил, что она умерла?

Лучик надежды скользнул в крохотном птичьем сердечке:

– Ты считаешь, что Линга жива?

– Теперь я точно знаю, что она не только жива, но и где она, – твердо сказал Двабогатыря. – Кстати, Вишня наверняка находится там же.

– Где? – одновременно воскликнули птицы.

– На Первом корабле, – тихо сказал Двабогатыря. – Как я сразу недллш догадался.

– Так что же мы ждем? – захлопал крыльями Белый. – Полетели!

Двабогатыря молчал.

– Да, – поддержал гусиную идею попугай. – Но сначала все-таки надо убить Гражданинова, потому что он – подлее.

– А куда он подлез? – не понял гусь.

– Никуда он не подлез, – начал опять сердиться Гай. – Я говорю, что он – подлее.

– К кому он подлез? – разгорячился Белый. – Зачем подлез?

– Он хочет сказать «подлец», – быстро погасил птичью ссору Двабогатыря. – Гражданинов – подлец, правильно?

– Правильно! – обрадовался попугай. – Подлец, подлец, подлец!

После недолгого молчания, Двабогатыря повернулся к попугаю и вздохнул:

– Не торопись, птица, осуждать других. Большинство из нас, если разобраться по-честному, – подлецы, в разной степени умеющие скрывать это от окружающих.

– Ты говоришь о людях? – с надеждой спросил его Гай.

– Конечно, – кивнул юноша, – я не могу говорить за других.

– У других то же самое, – с важным видом подключился к беседе гусь. – Подлецы везде, – философски заявил он, глядя на затихшего попугая. – Вот ты съел только что червяка и даже не знаешь, что он тоже может быть подлец.

– Кто? – изумился Гай. – Червяк? Червяк – подлец?

Двабогатыря напрягся в недоумении.

– А почему бы и нет? – невозмутимо продолжал гусь.

– Я съел подлеца, – не слышал его и уже разговаривал сам с собой попугай. – Я съел подлеца? Какой ужас, мне нужно в туалет.

Неизвестно, чем бы закончилась эта человече-птичья дискуссия, но Двабогатыря выключил свет, зная, что любая птица в темноте будет молчать по соображениям личной птичьей безопасности.

Неборека

Из предальнего космоса, огибая потухшие звёзды, сторонясь огненных комет и дырчатых чёрн, двумя кораблями поочередно касается Земли Неборека и продолжает дальше своё вечное течение. Это не первая встреча Небореки с Землёй и не последняя. Каждое такое мгновение длится ровно столько миллионов земных лет, сколько необходимо всё здесь начать и всё закончить.

Со второго корабля, как всегда, из Небореки на Землю вступили боги, кто-то остался, другие отправились по течению дальше, в другие вселенные. Оставшиеся рассыпались равномерно по суше, согрелись и стали обустраиваться: леса и горы, пустыни и степи, болота и океаны, жара и морозы, дни и ночи – кому что нравится. Неборека не возражала: живность всякая, птицы и рыбы, завры зубастые и прочие насекомости только приветствуются. Пусть будут флоры и фауны. Пусть в брызгах водопадов радуги ниагарятся, а ночные кони пусть пьют своё отражение.

– Только, – предупреждающе забурлилась Неборека, – чтобы никаких человеков больше. Знаем. Проходили в прошлом мгновении.

И склонили понимающе боги головы:

– Да, знаем, проходили в прошлом мгновении, – и проводили долгими взглядами вечную свою мать-мачеху, безжалостную спасительницу и Владелицу Времени.

Вернувшись в свою обитель, каждый тайно создал человека – Как же Богу без человека? Бог без человека ничто и никак. «В этот раз-то у меня точно получится», – надеялся каждый непослушник.

Вскоре пошли по земле люди – белые, чёрные, жёлтые, красные; умные, красивые, добрые.

Кому – радость, а кому – печаль да озабоченность. Перемешалось всё вокруг, потерялось. Вроде получилось всё, и человек есть. Вот он, родненький, создание моё несравненное, а почитания и уважения от него всё меньше и меньше. А требований всё больше и больше: то огонь ему подавай – холодно ему стало, то скандал яблочный закатит, как дитё малое. Похоже, скоро и здороваться со мной перестанет и имя моё забудет. А там, глядишь, и сам Богом захочет стать. Надо срочно делать что-то, пока Неборека далека.

И собрались тогда боги в горах Хаконы на претайный совет и решили, что надо поставить человека на место, нельзя допустить его возвышения. А для этого надо, чтоб дьявол наполнил людские души всякими гадостями и страхами. А боги, в свою очередь, в обмен на послушание очистят душу смертного или накажут жестоко за непослушание. Вот тебе, человечек, Рай. Вот тебе, человечек, Ад. Выбирай сам.

Единственное – где взять дьяволов, да таких, чтоб по силе равнялись они богам, иначе не сработает.

И бросили боги жребий: каждому второму на время стать дьяволом до следующего совета через четыре с половиной Вечности. Согласились. И поклялся каждый держать решение это в вечной тайне. И только бог Белого города и бог Селяны знали, что прикоснулась случайно к этой тайне девочка Линга.

На первый же день новоявленные дьяволы объявили лесным людям, что именно их бог единственно истинный. На второй день степным людям сказали то же самое. На третий – горным людям, и так далее.

Затем провозгласили торжественно дьяволы, что самое главное на Земле – это справедливость для всех и каждого. Призвали бороться и быть даже готовыми умереть за эту самую справедливость.

Но что это такое, дьяволы объяснить забыли, а когда вспомнили, было уже поздно: каждый понял по-своему. И оказалось вдруг, что справедливость лесных людей отличается от справедливости степных, и отличается очень и очень существенно. Единственное, что объединяло первых и вторых, – это дрожащая от нетерпения готовность убивать за эту самую свою справедливость.

И последнее. Это дьяволы прошептали уже на ушко каждому: «Ты тоже бог, только никто, кроме меня, этого не знает…»

Блистательно сыграли актёры. Поверили зрители. И потекли реки кровавые. Застонала земля от увиденного. В бесконечных битвах сложили головы почти все боги и дьяволы. Думали временно – оказалось навечно, но никто не нарушил клятву страшную. И о том, что произошло и происходит на земле в Present Continuous, знают теперь только Одинокий, бог Селяны, и Бескрылый, бывший бог Белого города.

И не знает ещё Неборека, далёкая и недокричаемая…

Лоренцо

Лоренцо родился ветром, любимчик Небореки. В галактике Прюлала чуть правее ненашего солнца, попался он в паруса Второго корабля и остался. Желающих заполучить его теплое дыхание было много, заманчивые предложения заманчиво предлагались звездами, кометами, планетами, черно-белыми дырами и прочими различными небесными телами. Лоренцо уже давно скитался в холодной бесконечности космоса и устал. Согласие Небореки принять его на Второй корабль безо всяких условий и ненужных вопросов зародило в Лоренцо приятное предчувствие скорой перемены к лучшему.

Гораздо сильнее, чем от холода, Лоренцо страдал от собственной абсолютноникому ненужности. Безобидный теплый ветерок вызывал непонятный интерес только у хищных черных дыр, разбросанных дуршлаком по всей Вселенной. На корабле Небореки им тоже никто особо не интересовался, но никто и не угрожал. Все изменилось, как только корабль коснулся Земли, и Лоренцо в компании остальных пассажиров оказался на берегу. Земля к этому времени уже достаточно офлорилась, и многочисленные цветы радостно распахнули свои лепестки, тычинки и пестики навстречу смущенному Лоренцо. Ура! Наконец-то! Мы дождались обещанного Неборекой теплого тепла! Строгие и разноцветные, многолетние и однодневные, скромные и ароматные, принимайте вашу награду за долгое и верное ожидание! Открывайтесь вашему теперь уже навсегдашнему цветочному счастью, имя которого так же красиво, как и ваши имена. В первые же дни Лоренцо облетел всю Землю, познакомился со всеми подопечными и, осознав свалившуюся на него приятную ответственность, стал отныне самым счастливым ветром на Земле.

И если северные моря и леса и неприступные белые горы с безразличием относились к новому персонажу, то немного южнее он уже желанно ожидался не только цветами, но и теми, кого создали его недавние попутчики-боги. Создания эти внешне были очень похожи на своих создателей, и, честно говоря, Лоренцо был не в восторге ни от первых, ни от вторых. Другое дело – птицы! Разноцветные птицы, парящие в высоком небе. Лоренцо частенько взмывал вместе с ними вверх, падал вниз, соревновался в скорости и иногда даже выигрывал. Или киты, тоже красивые. Часто летая над океаном, Лоренцо ощущал их мощь и величие. Но самые красивые на Земле – это, конечно же, цветы. А боги и человеки, – считал Лоренцо, – так себе: две руки, две ноги, голова, непонятно зачем, – ничего особенного.

Господа птицы

Двуногие правы, утверждая, что в начале произошел Большой взрыв. Так и было. Попугаю и гусю просто чудом удалось спастись. Смертельная волна безжалостно разметала все вокруг: надежды, судьбы, жизни и даже неприступные стены еще минуту назад незыблемых истин. Поэтому, если и соглашаться с учеными, то только в том, что Большой взрыв был не только началом, но и концом всего.

Птицы в этот знаменательный момент находились минут за пять до, Гай уговорил друга мотнуться на минутку в первые главы «Present Continuous» – поспрашивать, где же все-таки искать Первый корабль. Никто не помог. Двабогатыря печально вздыхал:

– Если бы я знал, я давно был бы там, рядом с моей Вишней.

Скарабей пожимал плечами, хотя наверняка имел какие-то мысли на этот счет. Колдунья Среднего Возраста, та вообще отмахнулась от пернатых детективов, как от назойливых мух.

– Ладно, – деловито подвел итог Гай. – Полетели обратно, сами найдем.

– Подождите, – поднялся Поэт, – мне кажется, я знаю, где надо искать.

Попугай, гусь и Двабогатыря замерли.

– Искать надо в старых текстах, – продолжал Поэт. – Если корабль действительно существует, то искать его надо именно там.

После небольшой паузы, во время которой попугай старательно перебирал в своей маленькой памяти значение странного слова «текстах». Гусь опередил товарища и спросил:

– А где этот «текстах» находится?

– В долине персонажей, – просто ответил Поэт. – Скорей всего, в тамошней библиотеке.

– А… – понимающе протянули ничего не понимающие птицы, – в библиотеке…

В библиотеке долины персонажей… Как сами не догадались…

Ох, интересные люди эти поэты: сидят всю жизнь за письменным столом в маленькой комнате размером со Вселенную, смотрят на звезды на потолке и наполняют далекие долины героями своих черно-белых бессонниц.

Перед тем как вернуться в Present Continuous, птицы уважительно поблагодарили Поэта, попрощались с остальными (не сердись, Колдунья!), затем Гай привычно уже взобрался на шею Белого.

– Подождите, я с вами, – вскочил Двабогатыря. – Одну минуту только, сумку соберу.

– Ну, что я тебе говорил? – победно зашипел гусь. – Он с нами, ты проспорил, с тебя десять червяков.

В эту секунду из будущего, примерно из середины книги, докатились глухие раскаты тяжелого грома – тот самый конценачальный взрыв! Друзья переглянулись и не поняли, что двабогатырское «сумкусоберу» и было тем первым чудом, сохранившим их птичьи жизни для грядущих тяжелых испытаний.

Прибыв на место и обнаружив на месте библиотеки дымящиеся развалины, искатели Первого корабля приуныли. Оглядевшись внимательно и осознав, что исчезла не только библиотека, а и все живое вокруг, «приуныли» быстро лишилось приставки «при». Там, где еще совсем недавно полной грудью дышал и шумел знаменитый селянский лес, остались только срезанные железной волной пни – полный Stihl! Это как достаешь из кармана фотокарточку любимого человека в надежде получить какую-то теплоту, поддержку в трудную минуту, предчувствуешь уже радость… а там смотрит на тебя небритое лицо незнакомого урода. Именно в такие моменты многие двуногие обычно сдаются, потеряв последнюю надежду. Полный Stihl – та самая поляна, где стреляются мальчики и молча уходят на небо в армию Бескрылого. Знаем. Проходили. Уже написан «Вертер».

Но птицы – не люди, им многое непонятно. И они, в отличие от двуногих, умеют не только летать, но и ждать. Вот и ждут Гай и Белый терпеливо. Просто ждут. А что касается Двабогатыря, то ведь он сейчас тоже птица. Каждый, кто влюблен, – птица.

Но вот сверху, с предпоследнего ряда небес, опускаются, кружась, белые листочки. Всклоченные взрывной волной, краями обгоревшие, но счастливые возвращением, плавно застилают они теплую землю. Тысячи, тысячи и тысячи. Обрывки текстов живых и мертвых языков, бумажные зеркала людских страстей, исповедей и смыслов. И вот только теперь медленно превращаются они снова в бессмертных персонажей и гостей обугленных страниц Present Continuous. Гении и злодеи, благородные и коварные, убийцы и жертвы, униженные и оскорбленные, принцы и нищие, красавицы и чудовища, отцы и дети, толстые и тонкие, занесенные снегом, унесенные ветром, живые и мертвые – все они здесь, в этой долине, и кто-то из них точно знает, где Первый корабль. Для того чтобы успеть спросить побольше народу, друзья решили разделиться. Двабогатыря двинулся прямо по центру, птицы начали облетать тех, кто уже успел или еще только пытался вскарабкаться на крутые склоны. Вопрос был один:

– Известно ли вам что-нибудь о Первом корабле?

Ответов были тысячи, разные по форме, интонации, долготе и краткости, красноречию и вульгарности. Но суть у всех была одна:

– Нет, не знаю!

Часов через пять уставшие Гай и Белый решили передохнуть, привалились к серым валунам во мховой обивке, закрыли глаза и задремали. Тут и прозвучало самое красивое и необыкновенное приветствие в их пернатой жизни:

– Добрый день, господа птицы, позвольте мне присесть рядом с вами?

Несколько раз неуверенно оглянувшись и убедившись, что рядом никого нет, птицы осознали, что «господа» – это к ним. Их только что назвали «господа птицы»! Первый раз в жизни! Искренность и теплота только что произнесенного не вызывали никакого сомнения, уж в этом после пятичасового общения с людьми Гай и Белый достаточно хорошо разбирались. Да кто же ты такой, добрый маленький человек в потрепанном костюме, немного смешной, но с грустными глазами? Откуда ты? Как тебя зовут?

– Не думаю, что мое имя поможет вам, господа птицы, в вашем деле, – заговорил маленький человек, – тем более что мой создатель не уполномочивал меня на это. Зовите меня просто: князь.

Вот князю-то они тут же все и рассказали. Все, что знали и видели сами, что слышали от других, ну и добавили, конечно, немно-о-о-го своих геройских придуманностей.

– А что? – внимательно выслушав, задумчиво сказал князь. – Очень похоже, что так и было задумано. Надо признать, очень умно и последовательно. Первый корабль – это любовь и только любовь. Это самое главное. Это правильно. На Втором корабле – да! – все остальные: боги, люди, звери всякие и, конечно же, вы, господа птицы, – радовался своей догадке маленький человек. – Ведь Создатель всенепременно должен иметь такие запасы любви, чтобы на всех хватило. Только, – запнулся на мгновение князь, видимо, вспомнив что-то плохое, – на всех-то и не хватило, мало одного корабля на такую огромную планету. А может, раздавал неправильно, – продолжал рассуждать князь, – одному слегка губы смочит, а другого окунет с головой в глубины глубокие, да еще хорошо, если обратно вытащит. Лучше бы себе побольше оставил… но это надо у него самого спросить.

– Почему же не спросишь? – поинтересовался Гай.

– Встречу – спрошу, – тихо сказал князь, – но, боюсь, что он промолчит. Самому надо ответ искать.

– Вот как интересно у вас, людей получается, – заумничал гусь. – Сам себе, значит, вопросы трудные задаю, сам себе и отвечать должен. Вы там, на Втором корабле, договориться, что ли, не успели, кто задает, кто отвечает?

Нехорошее предчувствие охватило Гая: и этот князь тоже ничего, похоже, про корабль не знает. Что за болтуны эти люди и как их понять?..

– И не старайся, – вспомнил он слова Удра, – не старайся их понять, они другие, когда-то давно у них были крылья, и с ними можно было поговорить и понять, но не сейчас.

Князь, очевидно, заметил нарастающую тревожность Гая и решил сменить тему.

– А зачем вам корабль, господа птицы, ведь вы, – обратился он к попугаю, – не его, а Лингу ищете. Вы же любите ее, она и так в сердце вашем, вы в себе ее носите. Она с вами. Люби ее. Береги ее, – князь вдруг замолчал, а потом добавил не очень понятную вещь: – И себя береги! Будьте осторожны, господа птицы. Люди по долине разные ходят, есть среди них и охотники. Слышал я, Имитатор из Селяны тоже здесь промышляет. Видели его недавно там, в горах Хаконы.

Услышав страшное имя, Белый вздрогнул:

– Как Имитатор, он то как здесь оказался, он же из другой книги?

– Взрыв слышали? – вздохнул князь. – Все перемешалось, здесь все теперь…

Пока Белый пытался остановить покидающее его хладнокровие и га-га-гарделивость, Гай продолжал гнуть кривую, как его клюв, линию:

– Правильно ли я вас понимаю, князь, что точного места нахождения первого корабля у вас не имеется?

– Не имеется, – простодушно ответил маленький человек. – Я считаю, их вообще ни у кого не имеется. Единственное место, предполагаю я, где этот корабль можно еще встретить, – это горы Хаконы. Но туда, как вы знаете, нельзя.

– Это почему? – Гай перевел взгляд на переминающегося друга. – Почему туда нельзя? И кто такой этот, как его, татар, мататор?

– Имитатор, – тихо сказал Белый. – Его зовут Имитатор.

– Не смею больше беспокоить вас своим вниманием, господа птицы, – раскланялся вдруг маленький человек. – Мне очень нравится ваше общество, но… пора…

– До свидания, князь, – холодно произнес Гай.

– До свидания, – кивнул Белый.

Проводив взглядом маленького человека до его полного растворения в нижнем персонажевском море, гусь попытался избежать неминуемых вопросов от своего друга и с этой целью начал тщательно инспектировать состояние своих перьев. Карикатурные позы рассмешили бы многих, но не Гая.

– Рассказывай, – жестко сказал попугай, – все рассказывай.

Гусь понял, что неминуемость пришла, и начал рассказывать.

Имитатор начинал как обычный охотник, изобретательный, меткий, безжалостный и всегда приносящий добычу. Он убил десятки гусей, уток, кабанов, медведей и лис. Невозможно было избежать хитроумных ловушек или уйти от свинцовой пули. Но постепенно звери и птицы научились распознавать его коварности и хитрости. И тогда он придумал ужасную вещь: он научился имитировать голоса лесной живности, причем не голоса вообще, а голоса близкие и родные. Прятался в засаде и стрелял уже в упор – попробуй не остановись, услышав отчаянный крик о помощи родного ребенка. Он научился умело имитировать голоса матерей и близких друзей. К этому уже нельзя было привыкнуть, и счет убитых зверей и птиц пошел на сотни. Имитатор стал самым богатым двуногим в Селяне. Вскоре лесная охота наскучила ему, но дар требовал продолжения. Тогда злодей занялся людьми: стал имитировать чувства и отношения. Говорят, что его одинаково боялись и Бескрылый, и Одинокий, понятно почему. Скорее всего, именно они и позаботились, чтобы он исчез. Он действительно исчез на многие годы. Но вот, видишь, появился опять.

– Хорошо, с этим клоуном понятно, – Гай наливался взрослостью и какой-то флибустьерской отвагой «пятнадцать человек на сундук мертвеца». – А почему нельзя лететь в горы Хаконы?

– Хорошо, я скажу, – согласился Белый. – Но дай мне слово, что не полетишь туда.

– Я даю тебе слово: я полечу туда.

Белый поднял голову и стал внимательно смотреть на своего друга: «Когда? Когда ты успел стать крылатым? Кто сумел поставить тебя на крыло в этой трудной, полной опасности жизни? Что превратило тебя, вчерашнего желторотого птенца, в большую фиолетовую птицу? Где имя тайны твоего великого перевоплощения?» Но сказал Белый совсем другое:

– В горы Хаконы летали очень многие, но вернулся только один человек.

– Кто? – спросил Гай.

– Линга, – ответил Белый. – Девочка Линга, – и тут же понял, что это и есть имя тайны.

Двабогатыря тем временем продолжал поиски в нижней части долины персонажей. Затянутый в бурлящий водоворот, постоянно сталкиваясь с чужими судьбами и слегка обезумевший от вавилонского многоголосья, Двабогатыря стал понимать, что это все-таки не то место, где можно найти. Здесь только искали. Каждый искал свое: Синюю птицу, Белого кита, Женщину, Философский камень, Остров сокровищ, Потерянное время, Золотое руно, Чашу Грааля, живую и мертвую воду… Задумчивые люди искали разноцветные смыслы жизни и смерти. Улыбчивые расспрашивали о золотых ключиках, туфельках 33 размера и стульях в количестве двенадцать штук. Неулыбчивые тоже что-то искали, но молча и непонятно.

Никто ничего не знал о Первом корабле, но надежда продолжала проталкивать Двабогатыря через пеструю толпу к неминуемому ответу. В самом конце долины, там, где горы расступались и безгранично загоризонтились мягкие степи, сидел и ждал терпеливо ответ. И когда Двабогатыря приблизился к маленькому человеку и устало сел рядом, князь тихо произнес:

– Первый корабль – это первая любовь. Где встретил ее, там и ищи.

Потом князь поднялся, долго смотрел на Двабогатыря, загружая свою память перед долгой разлукой и вместо прощанья сказал:

– Вишня в Селяне, поторопись.

История болезни

Шизофрения подкараулила учителя Гражданинова поздней осенью, сразу же после его 50-летнего юбилея. Юбилей – это, пожалуй, слишком пафосно для скромной группы коллег Гражданинова, слушающих поздравительную речь директора школы. Текст, в котором за последние пять лет менялись только фамилии и цифры, все знали наизусть, и после сигнальной фразы: «Хотелось бы отметить также…» – педагоги начали аккуратно выпивать и осторожно закусывать. Поели, попили, попели, успели, вспотели, хотели, допили, доели. Устали. Разошлись.

Гражданинов возвращался один через ноябрьский парк и, проходя мимо холодной скамейки, почему-то остановился. Повинуясь следующей команде невидимого командира, сел и стал ждать. Ждал Гражданинов недолго и совершенно напрасно. Стало грустно и холодно. Окна пятиэтажки с опаской смотрели на Гражданинова, а затем трусливо задернулись занавесками. Учитель попытался отыскать Луну, но не смог найти небо. Тогда Гражданинов заплакал, беззвучно, сочно и крупно, как плачут все больные мужчины. Шизофрения наблюдала за ним, а когда учитель успокоился, подошла к нему, погладила по седой голове и сказала:

– Здравствуйте, Гражданинов, теперь я ваша.

Прошёл месяц. К удивлению осенней гостьи, учитель не стал сопротивляться. Изматывающие бессонницы, галлюцинации, голоса и всю остальную противную свиту он воспринял как необратимое приложение к своей нынешней жизни. Производители снотворного, успокоительного и прочего витаминного не получили от него ни копейки. Многочисленные винно-водочные районные точки тоже остались без клиента. Психоаналитиков из районной поликлиники он безжалостно лишил возможности в очередной раз с умным видом произнести:

– Хотите говорить со мной говорите.

Каждый раз, возвратившись в свою тёмную комнатёнку, Гражданинов садился к столу и долгое время сидел совершенно неподвижно. С фотографии на сырой стене на него смотрела красивая незнакомая девушка с фиолетовым попугаем на плече и улыбалась.

– Кто ты? – беззвучно спрашивал её Гражданинов. – Откуда ты?

Шизофрению такое поведение учителя Гражданинова удивило и возмутило. За тысячу лет благородная болезнь привыкла к почтительному и трепетному к себе отношению. Наглое гражданиновское безразличие воспринималось как неслыханное оскорбление. Она даже спать стала плохо, а на очередном совещании психических расстройств и депрессий разругалась с каким-то незнакомым психозом. Симптомы самой себя! Себя самой симптомы! Самой себя симптомы! Тьфу! Бред какой-то. Пришлось позвонить Бескрылому и пожаловаться на неблагодарного клиента.

– Я тебя предупреждал, – почему-то обрадовались на том конце, – это Гражданинов! Работай, работай, старая, – добавила трубка и повесилась.

Я думаю, пора открыть первую тайну истории нашей болезни.

Одна из причин, объясняющих стойкость Гражданинова, заключалась в том, что, будучи талантливым учителем, он обладал даром заряжать энергией не только своих учеников, но и в равной мере получать такую же энергию от них. И даже то, что его собственные импульсы значительно ослабели, ответные потоки ничуть не уменьшились.

Гражданинова дети любили так же, как много лет назад любили студенты. Невыспавшегося и смешно путающего слова учителя любили еще больше.

Ещё одной причиной обидного отступления болезни было безнадежное одиночество Гражданинова. Сила любой шизофрении, как известно, зависит от количества близких людей вокруг больного. Из них формируются круг первый и круг второй. Страдает не больной, страдает тот, кто рядом. А у учителя к этому времени остался только друг детства Баклажан, да и тот в последние годы возникал очень и очень изредка.

Чтобы избежать полного поражения, Шизофрении пришлось прибегнуть к самому мощному оружию из своих арсеналов – Голосу Смерти. Звучит смешно, но действует безотказно. Больной сам выносит себе приговор, сам назначает дату, сам приводит приговор в исполнение. Бескрылый несколько раз пытался украсть эту гениальную схему у Шизофрении, но все было вовремя запатентовано. В ночь на понедельник Голос сообщил Гражданинову, что жить осталось немного и убьёт он себя непременно в четверг. Объявление было сделано настолько профессионально убедительно, что Гражданинов даже не стал задаваться вопросом: «Почему я должен убивать себя сам? И каким это образом всё можно сделать?» Волновал учителя Гражданинова сейчас только один вопрос: «Почему четверг? Почему именно четверг?» Заспанный и зевающий ответ пришел уже под самое утро: «Глупый, тебе дано три дня: съездить на кладбище, навестить своих родителей – раз, уладить все дела на работе – два, найти Баклажана и проститься с ним – три. Теперь понял?» – «Теперь понял, – ответил ответу учитель Гражданинов. – Четверг так четверг». Шизофрения сначала улыбнулась, чувствуя приближение очередного своего триумфа, надо признать, в довольно трудном поединке, но потом что-то необъяснимо тревожное стало постепенно заполнять её бесчисленные лабиринты. Симптомы себя самой! Глубинные колодцы– стали заполняться пугающей неизвестностью. Известно было только имя этого страха – Баклажан!

Дневники лопуха

К полуночи долина опустела, и только трое верных друзей и малолетний костер оставались еще в упавшей темноте. Решали, что делать. Вообще-то Двабогатыря и Гай уже точно знали, куда они отправятся утром, поэтому решал только Белый, с кем ему лететь.

«В незнакомую и таинственную Селяну? Туда, где когда-то всем отрезали крылья? Ну и что, что там сейчас Вишня? Ему-то, обыкновенному гусю, что с этого? Или снова помочь этому бедолаге, – посмотрел он на попугая, – вот ведь угораздило, это же надо так влюбиться! Но мне-то какой смысл лететь с ним? Порадоваться за него? Я и здесь за него могу порадоваться. Я обещал, что помогу попугаю, – я помог. Всё, дальше пусть сам. А мне в стаю пора».

Поймав на себе удивленные взгляды друзей, гусь досадливо понял, что, размышляя, забыл выключить звук и теперь лихорадочно перебирал сказанное – не сказал ли чего лишнего…

– Ты прав, Белый, – откликнулся Гай.

И гусь облегченно вздохнул: «Нет, не сказал».

– Я благодарен тебе, – продолжал попугай, – и никогда не забуду твою помощь. Но дальше я уже полечу сам.

Потом фиолетовая птица обратилась к человеку:

– Не осуждайте меня, двуногие, и не улыбайтесь снисходительно: мол, ты же птица, куда ты лезешь, что ты понимаешь в любви? Разве может птица полюбить человека? Может, – вздохнул попугай. – Еще как может. Только не самой птице это решать и не человеку, не киту, не бабочке, это сама любовь решает, в чью душу заглянуть, задержаться на какое-то время, а может быть, даже остаться навсегда, но это очень редко. Когда вы, двуногие, – улыбнулся попугай, – я даже готов поспорить, научитесь понимать язык цветов и растений, то обязательно прочтете «Дневники лопуха». Это история о том, как уличный лопух влюбился в садовую лютенцию, наблюдал за прекрасным цветком, мечтал и был неимоверно счастлив, когда садовник в жаркий день раскрывал теплицу и всё подзаборье наполнялось волшебным ароматом. Но рожденному на пыльной улице не суждено быть любимым оранжерейной красавицей. Это только в многочисленных двуногих сказках с воровскими сюжетами все заканчивается хорошо. А о «печальнейвсехнасвете» единицы рассказать сумели. В лопушиной истории любви много непонятного и пугающего, согласен, но многие из вас поставят этот томик рядом с Шекспиром.

Белый все это время с восхищением слушал попугая и изредка бросал гордые взгляды на Двабогатыря: знай наших! – то, что ему самому давно хотелось сказать, но никак не формулировалось, только что было четко сформулировано и сказано. И главное – кем? «Моим лучшим другом! – сам себе ответил гусь, – можно даже сказать – братом». Названый брат тем временем, выпустив полностью свой философский пафос, слегка понурился и украдкой поглядывал то на юношу, то на пернатого. Двабогатыря, казалось, внимательно слушал наболевшее попугайское, но на самом деле думал о Вишне и о том, как бы ему побыстрее добраться до Селяны.

– Да, да, – постарался он не обидеть Гая, – я читал Лопуха, мне понравилось, и я обязательно поставлю его рядом с Шекспиром. Как только появится полка… – с улыбкой добавил он и, поднявшись, обратился к обоим: – Давайте прощаться!

Прощание знало, что эти трое уже никогда не встретятся, и поэтому не спешило, не торопило с чудными обниманиями и пустыми обещаниями. Первым ушел Двабогатыря. Подождав, когда он полностью растворится в рассветной дымке, Гай разбежался и, с трудом оторвавшись от склона, взлетел неуверенно и тоже скоро исчез. Белый, включив навигатор, быстро определил кратчайший путь до пересечения с перелетными и уже к вечеру влился в родную стаю.

Птицы приняли его как-то не очень радостно, некоторые даже сделали вид, что не заметили его возвращения, и это все при том, что обязанности вожака никто с него не снимал. Он сам временно передал их родному брату – кстати, где он? – Белый не обнаружил ни брата, ни некоторых близких друзей. Объяснение пришло во время короткого отдыха в селянских болотах. Обступившие Белого гуси рассказали, что пару дней назад на таком же болоте они услышали крик о помощи. Кричал кто-то из своих, скорей всего, подранок, кричал жалобно и правдиво. Брат Белого и еще трое полетели на крик, и через несколько секунд все четверо были разорваны свинцовой дробью. Стрелял какой-то черный двуногий.

– Имитатор, – зашишептал Белый, – это был Имитатор.

Холодный липкий ужас стал наполнять дрожащую от страха птицу. Страха не за себя, а за маленький влюбленный фиолетовый комочек, кувыркающийся сейчас неуклюже прямо к горам Хаконы. В том, что он непременно доберется туда, – сомнений нет. А вот кого он первым встретит, Лингу или Имитатора, – большой вопрос.

Вопрос ответился быстро. Тендер на встречу летучего доремиканца безоговорочно выиграл Имитатор.

Аккуратно расставив силки и капканы, он сначала, как обычно, сымитировал песню о свободе – «прочищал горло». В радиусе одного десятилетия всегда находится пара-тройка идиотов, которые не в состоянии отличить реальную свободу от песни о ней. Как правило, идиотами оказывались сородичи Имитатора, гораздо реже – звери и птицы. Имитатору иногда даже было обидно за родственников: «Homo Sapiens! вашу мать, опомнитесь! Куда вы? Разве не очевидно, что свобода не будет прятаться в камышах? Разве не ухослышно, что о свободе могут петь только несвободные?» Редкую живность Имитатор оставлял себе, глупых человеков отдавал Бескрылому. Таков был давнишний уговор, за соблюдением которого зубасто следили каменные вохримовские волки. Стая неубиваемых хищников сопровождала злобного внучка гомеровских сирен и днем и ночью.

Прочистив горло, Имитатор занимался влюбленными – и опять в основном человеки молодого возраста. Если повезет, улов исчислялся десятками и сотнями, а если к охоте подключалась Лилит, то счет шел уже на тысячи. Запутавшиеся в капроновых сетях имитации настоящей любви и осознавшим страшную и несправедливую подмену ничего не оставалось, как смириться и доживать в удобном режиме «каквсе». Другие зубами рвали собственные жизни и уходили наверх, в конницу Бескрылого…

Попадались иногда и любопытные экземпляры. Вот сегодня, например, в сети попался фиолетовый попугай. Откуда здесь, в селянских болотах, это заморское чудо? Имитатор осторожно высвободил дрожащую птицу, и в следующую секунду его самого тряхнуло ужасом.

– Ты, гаденыш, ответишь за это! – громко, на человеческом языке обратился к нему фиолетовый попугай. – За то, что ты посмел прикоснуться к её голосу, будешь казнен до захода солнца. Быть здесь, никуда не уходить. Я скоро вернусь! – грозно приказал попугай и неуклюже продолжил свой полет.

Каменные волки, переглянувшись, бросились врассыпную. Вспотевший имитатор, раскрыв рот, проводил их пустым взглядом, еще минут пять тупо смотрел на уже покрытое камышом солнце и только потом стал лихорадочно набирать номер Бескрылого.

А Гай тем временем продолжал лететь к своей Лин– гульке, и чем ближе, тем волнительней становилось большому сердцу маленькой фиолетовой птицы.

Внизу, в измученных бессонницей городах, тысячи двуногих, отложив все свои суетысует, молча наблюдали за финалом необыкновенного полета и с тревогой ощущали приближающуюся неизбежную перемену в собственной жизни.

Баклажан

С Баклажаном Гражданинов познакомился и подружился в школе, в шестом или восьмом классе, не помню.

Когда учительница спросила фамилию новенького, он гордо и чётко крикнул:

– Дзанирбадукаджан!

Класс замер. С этой минуты все «шлиссашейпошоссе» и «ехалигрекичерезреку» уступили место новой скороговорке «дзанирбадукаджан».

Дальнейшую трансформацию имени гордого сына бурята и якутки проследить нетрудно. Настоящее имя, по понятным причинам, сократилось до Жан. Жан, естественно, быстро созрел в Баклажан. Иногда в период сезонного расцвета мальчишеских дразнилок возникало прилагательное Тухлый, Тухлый Баклажан. Но после очередных жестоких драк с врагами с проспекта Мира обидное прилагательное отпало по простой причине: дрался широкоскулый бурякутенок совсем даже не тухло. Природа забыла вложить в него инстинкт самосохранения, и яростно врубающийся в толпу проспектовских бойцов мальчуган вызывал уважение. После битвы потрёпанный будущий учитель Гражданинов оттаскивал окровавленного друга к забору, и там они долго еще скулили и зализывали раны. Этимологический процесс на этом закончился, и дальше по жизни гордо шёл уже исключительно Баклажан – и в военном училище, и в армии, и в горячих точках, и в любовных многоточиях… Многочисленные любившие его женщины, наверное, так и обращались к нему:

– Милый Баклажанчик, ну обними же свою фасольку.

Или клубничку, а может, тыквочку, капустку, морковку. Что там есть еще на огороде? Надо признать, что Баклажан никогда ни с кем не обсуждал, что там растёт на его огороде. Исключение составлял только Гражданинов. Вот только Гражданинов и знал, что ничего серьезного на огороде никогда не росло. Было что-то пару раз, но уж очень сезонное и пустоцветное. Способность любить категорически отсутствовала в Баклажане, и это делало его свободным и счастливым. Что же касается мужской дружбы, то Баклажан не измерял её количеством совместно выпитой водки, не понимал он и фразу: «Всегдаготовприйтинапомощь». У него самого была такая интересная особенность: где-то внутри под сердцем у Баклажана был хрюкающий датчик. Этот датчик можно настроить только на одного человека, и когда этому человеку плохосто плохо и действительно нужна помощь, датчик даёт знать.

Ещё в детстве Баклажан настроил свой датчик исключительно на Гражданинова и дал клятву своему степному Богу умереть за друга. Вот и сейчас он почувствовал легкое похрюкивание датчика. Баклажан бросился на улицу, поймал такси и через час ворвался в квартиру Гражданинова.

– Что случилось? – спросил Баклажан.

Выслушав внимательно всю историю болезни, Баклажан спросил:

– А чего не позвонил?

– А зачем? – пожал плечами Гражданинов.

Баклажан отмерил своими шагами паузу от одного

угла комнаты до другого и сказал:

– Ну, я хотя бы пистолет прихватил бы, – ещё пять шагов паузы, – яд тебя, проспиртованного змея, уже не возьмет, веревки надежной нет, остается только пистолет!

Баклажан стал срываться на крик:

– Только, понимаешь, патрон у меня один остался. Один, Гражданинов, слышишь! Один! А стреляешь ты хреново, я знаю. Ну дам я тебе пистолет, а ты промахнешься. Что тогда?

Трясущаяся Шизофрения с нарастающим ужасом наблюдала за орущим майором ВДВ. Страшное зрелище! Никто кроме нас! Самой себя симптомы!

– Мне не до шуток, – сказал Гражданинов.

– Извини, – сказал Баклажан.

«Сейчас что-нибудь придумаем, у нас есть ещё целый час», – Шизофрения испуганно затаилась в углу, справедливо полагая, что сейчас в якутских мозгах гадкого бурята вполне может родиться предназначенный ей осиновый кол. Симптомы себя самой!

– Придумал, – выдохнул радостно Баклажан.

«Теперь точно конец», – закрыла глаза Шизофрения.

– Ты сказал: в четверг. Он сказал: в четверг? Кто сказал: в четверг? Неважно. Совершенно неважно. Четверг, понедельник, среда, суббота – не в этом суть. Важно число, дата! Без даты – это просто «после дождичка». Помнишь?

– Помню.

Это был звёздный час баклажановской логики. Гражданинов стремительно воскресал.

– Тебе число, дату сказали?

– Нет, не сказали.

– Ха-ха-ха-ха! В одном году – шестьдесят четвергов! Десять лет – шестьсот четвергов! Когда сказано? Не сказано? Завтра? Может, завтра, друг мой, а может, и через десять лет. Так что, Гражданинов, лопухнулся твой Голос. Ничем печальное окончание твоего пути не отличается от окончания любого другого из нас.

Баклажан торжествующе закончил свою замечательную речь, подошёл к вспотевшему и просветлевшему своему верному другу, обнял его и прошептал:

– Живи, Гражданинов, живи долго! А теперь прощай!

Гражданинов успокоился. Болезнь исчезла. В пятницу ученики получили прежнего любимого учителя. Коллеги заметили светлые перемены в поведении товарища, но списали это на приближающиеся выходные. Взбесившаяся Шизофрения, естественно, по полной вцепилась в

Баклажана, тем более что Бескрылый заверил ее, что Баклажан не с Первого корабля и очень даже смертен. В течение двух лет она мобилизовала весь свой московский филиал, освободила от своих страшных объятий и вытащила ножички из тысячи больных. Всё тебе, Баклажан, тебе, шпана якутская. Врачи недоумевали над резким спадом заболеваемости страшной болезни. Чиновники ставили это себе в заслугу. В Москве прошли несколько международных конференций, посвященных успехам российской психиатрии. Верующие благодарили своих Богов за то, что услышали их молитвы. Разгневанная болезнь со всей своей свитой всё это время преследовала Баклажана, вытаскивала его из шумных, веселых компаний, выбрасывала из теплых постелей, настигала в своих осенних парках и била, била, била, била, била, била. Била не только по нему. Била по его детям, била по прошлому. Закрыться от таких изощренных и мощных ударов он уже не сумел – двери бурятских душ всегда нараспашку. Последняя любившая женщина сражалась за него три года, потом у неё кончились слёзы:

– Я ухожу, любимый, я больше не могу!

В безумном взгляде Баклажана мелькнуло что-то теплое и давно забытое. Мелькнуло и исчезло. Гражданинов всё это время не звонил. Во-первых, у него не было хрюкающего датчика, а во-вторых, сама мысль о том, что с Баклажаном может случиться что-то плохое, редко посещала гражданиновскую голову.

С трудом договорившись с остатками своего разума, Баклажан чудом добрался до родных мест – то ли Улан, то ли Уде, и даже нашёл там место, где стояла юрта, юрта отца Дзанирбадукаджана. Там его и обнаружили под утро. Маленькое скрученное тело Баклажана окончательно успокоилось и затвердело. Осень была поздняя, день холодный и грустный. Похоже, это был четверг.

Разгляди меня в звездной пыли

Ночью пришел поэт, разбудил, опустошенный, но счастливый, сразу понятно, что это тот редкий случай, когда удается переложить печали небесные на язык человеческий. Так радуется художник, сумевший в мастерской найти цвет, увиденный во сне, или музыкант, разложивший по нотам послание из вечности. Отражение Поэта в старинном морщинистом зеркале тихо заговорило со мной:

– Гражданинов, кто ты? Мы знакомы много лет, давно вместе идем по этой жизни, и мне все время казалось, что я знаю тебя. Оказалось, что нет, не знаю, совершенно не знаю. Два года назад на моей Карте Неопознанной Боли вдруг зажглись твои координаты, я сначала просто насторожился, но когда пошел звуковой сигнал, понял, что случилось что-то очень серьезное. Я стал наблюдать, Гражданинов, наблюдать и вспоминать. Ты перестал рифмоваться с жизнью. Обнаружив, что твоих рифм здесь больше нет, я начал понимать тебя, Гражданинов. Похоже, ты уже никому не нужен. Отсюда боль. Все твои попытки облачить эту свою ненужность в а-ля-трагические одежды мировой непонятности не срабатывают. И я скажу, почему. Не буду врать, ко мне тоже приходила Лилит. Она приходила к тысячам других мужчин, это правда. И ничего, жизнь не остановилась. Слюбилось. Стерпелось. И ты считал, что ничего, что ты – один из тысячи. И это правда: ты – один из тысячи. Но вся беда в том, что твоя Линга, она другая, она с Первого корабля, она в эти статистики никак не вписывается. Единственная ее ошибка – что она поверила тебе, когда после кино вы разговаривали на балконе. Помнишь? Или письмо твое: «Любить буду вечно». Браво, Бескрылый! Как же жестоко ты ее наказал. Ведь чувствовал же, что она – другая. «В дверях стояла худенькая космическая девушка». Это же всего пятая страница, первая встреча…

Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, Гражданинов. Возможно, это хороший выход – среди всадников Бескрылого много порядочных людей, я бы со многими там пообщался с удовольствием. Так что попридержи местечко, мало ли что… Да, вот еще, – протянул он листок бумаги, – возьми, почитай. Здесь это никто не поймет.

Подними меня, Неборека,

Посади на свои корабли.

Жил навстречу тебе, но упал…

Разгляди меня в звездной пыли.

Научи понимать и молчать,

Я смогу твою тайну нести.

Научи на кресте не кричать,

А потом пожалей и прости.

Забери меня, Неборека,

И в голодной космической мгле,

Через длинные тысячи лет Я напомню тебе о Земле.

Это там, где рождаются смыслы Среди злых и не очень людей,

И кружатся печальные птицы Над причалом твоих кораблей.

Повзрослевшая смерть мне закрыла глаза,

Но я все-таки видел незримо,

Как услышала крик мой Неборека,

Как прошли корабли ее мимо…

Из дневников лопуха

(Перевод Поэта)

Лютенция нецелована. Имя римское утром в поле выпало. Не ходи здесь – опять потеряешься на четыре с половиной Вечности. То ли боли тебе пересыпали, то ли по рождению с глазами солеными. И снова я Падую, Падую, Падую, там, где дышит Лютенция и усталые воды Севера закружились немного южнее Флоренции. Любви бесконечной двуликих двуногих и космического Лоренцо. Ты уже тысячу лет под арестом оранжерейном. Вырасту – попрошу яду, отравлю всех садовников. Неборека простит – в моей тени волшебные царства от Бескрылого прячутся, хотят наиграться до осени. Лютенция, чуть повыше, любимая. Далекая. Непохожая. С улицы опять незнакомцы на тебя смотрели. Пятеро. Яд останется, отравлю всех прохожих. Прости, Лютенция, лопушиность зеленую, безутешную и безначальную. Я с утра уже трижды растоптан, впечатан в обочину подковами ржавыми. Arctium Lappa прощает вас, тревожные всадники, и прощается. Вам суждено от меча короткого сегодня вечером, ему – от октябрьской безлютенции. Всё по-честному: железом по теплому, красным по белому, незащищенному. Недопетые песни в деревянных ящиках.

Лютенция, любимая моя Лютенция, пока еще жизнь синим небом июлится, пусть тебе вспомнится: птицы небесные, Хаконы далекие, ведьмы Бескрылого, верные путники Одинокого… Там, у них, тебя звали Линга… И пусть непременно увидится через сжатую старыми досками щелочку. Шепотом. Краешком. И тогда я снова воскресну, апрельно и, наверное, там же, у старой калитки. И увижу, как ненавистный садовник пронесет тебя мимо и ты меня не заметишь…

Солдатик Андерсена

В один из последних дней ближе к вечеру в гражданиновской комнате возник молодой человек лет двадцати пяти. В порванной солдатской гимнастерке, с болтающемся погоном и засохшими пятнами крови на лице, он устало опустился на стул и стал осматривать комнату. Давно разучившийся удивляться Гражданинов поднял голову и равнодушно спросил незнакомца:

– Кого ты здесь ищешь, солдат?

Юноша не успел ответить, вниманием его полностью завладела фотография девушки с попугаем. Солдат рванулся к полке, схватил карточку, впился в нее жадно, пытаясь попасть туда, внутрь, раствориться в этом красивом, не тронутом временем лице.

– Что тебе надо, солдат? – повторился Гражданинов и внезапно почувствовал нарастающий острый холод внутри.

Сердце, артерии, кровь, мозги – что там еще? – стали стремительно покрываться инеем. Холод уже вырывался наружу. И вот руки и спина, похоже, примерзают намертво к спинке кресла. Гражданинов попытался встать, но обледеневшие ноги виновато не слушались. Закованный Гражданинов уже не мог говорить, но еще мог видеть и слышать.

– Откуда это у тебя? – медленно стал приближаться к нему юноша. – Откуда здесь ее фотография? Кто ты? – растекался по комнате его горячий шепот. – Ты знаешь ее?

Фотография девушки приблизилась к лицу Гражданинова. Взгляды их встретились… Теплая волна стала плавно окутывать больного мужчину. Казалось, что пожелтевшая фотография своим дыханием стала отогревать его, возвращать к жизни. Совсем скоро Гражданинов уже свободно, расправив плечи, откинулся в кресле и закрыл глаза. Отпустило.

Солдатик тоже затих, почувствовав приближение того самого неотвратимого ужаса, что убивает любую надежду на будущее всего одним своим касанием. Осознание того, что опоздал, не успел, усиливало страдания несчастного юноши, получившего столь жестокий урок от Бескрылого: «Пять лет – вот и вся ваша вечность!» Собрав последние силы, он достал сложенный белый листок из кармана, положил его на стол и сказал:

– У тебя очень мало времени. Постарайся успеть прочитать это. Прощай.

И исчез, как будто и не было его. Ничего не было. Шизофрения. Так бывает. Болеем.

Только вот белый листок на столе непонятно откуда. Письмо? Письмо. Настоящее письмо. И Гражданинов стал читать:

«Любимая моя! …когда мы не вместе, когда я не могу ласково гладить твои волосы, целовать твои руки, губы, растворяться в твоих бесконечно красивых глазах – будут с тобой слова мои нежные.

Здравствуй, Маленький мой. Где ты? Что ты? Как тебе сейчас? Хорошо ли? Плохо ли? Если плохо, то почему? Напиши мне, маленький, отчего бывает плохо тебе.

…любимая моя… моя девочка… мой маленький чёртичек…

У меня всё плохо. Ты далеко. Часто думаю о тебе. Скучаю. Вспоминаю наши первые встречи… Линга моя… Ты помнишь их? Я очень благодарен тебе за всё, что было. Это, наверное, награда за то, что я верил, что ты Есть, что ты Будешь непременно, что я встречу тебя; за то, что так долго ждал этой встречи.

Не надо нам терять друг друга, давай вместе пройдём оставшийся путь. Хорошо?

Бедунька моя, ты взрослая, наверно, знаешь, что всё хорошо, безоблачно, без трудностей бывает только в плохих книжках. Знаешь, что есть такая отвратительная тётка Время, которая постоянно тикает, шуршит листками календаря, которая неумолимо стирает некогда яркие краски, подтачивает чувства, а иногда даже убивает их. Она сильна, эта тётка.

Но любовь моя к тебе сильнее её. И у глупой тётки просто ничего не получится. У сестёр её Разлуки, Измены, Горя, Беды – тоже. Они умрут в бессильной ярости. Я буду любить тебя вечно…»

Здесь Гражданинов остановился, помолчал немного, отложил письмо в сторону и тихо проговорил наизусть оставшуюся часть, как будто напротив него, за столом сидела та, кому он писал это письмо много лет назад:

«…я верю в это, а трудности (а они будут) исчезать сами начнут, если каждый из нас уважать другого будет! Уважать и уступать. Понимать и прощать. Чувствовать и верить. И любить. Маленький, я всегда хотел и хочу, чтобы ты была счастлива. Я сделаю все, что смогу, чтобы тебе было хорошо. Я люблю тебя».

Потом он аккуратно сложил листок, убрал к сердцу и тихо сказал себе:

– Ты не опоздал, солдат. Ты пришел вовремя. Я понял тебя: ты все сделаешь правильно. Может быть, у тебя получится. А я здесь подожду.

И постепенно вдруг все окружающее Гражданинова – и его комната, стол, кресло, и Москва за окном, зябнувшая в осенней слякоти, и дальние страны и непрожитые годы, и мертвые люди на ленте эскалатора, и все кресты и океаны облаков, и порубленные клятвы – все это превращается в красные внутренности огромного сундука, на стенах и крышке которого медленно корчатся отражения черного человечка. Человек становится все больше и больше, он бежит по стенкам, смеется и отбрасывает белую тень. Гражданинову стало невыносимо душно, он

стал задыхаться и терять сознание. В последнюю секунду тяжелая крышка сундука приоткрылась, белоснежным бинтом занежила воспаленные глаза полоска спасительного света.

И я услышал знакомый голос:

– Беги!

Вохрим и храм. Начало

– Возьми вожжи! – заорал вдруг Вохрим. – Возьми вожжи!

И, передав обледеневшие ремни, перекатился назад, к Линге. Девочка лежала с открытыми глазами и спокойно смотрела на звездное небо. На секунду задержавшись на этом взгляде, Вохрим подхватил плотно закутанную, а потому абсолютно беззащитную девочку, поднял бедняжку над головой и готов был уже бросить в разъяренные пасти.

– Не-е-е-е-т!! – нечеловеческой силы крик остановил злодея.

Выхватив ребеночка, женщина прижала его к себе и безумным взглядом прожгла Вохрима.

– Дура! – орал он, оглядываясь на медленно подступавших волков. – Так мы все погибнем! Это не твоя дочь, я знаю. Дура! – встав в полный рост, он хотел было снова завладеть ребенком и спастись, но неожиданный и мощный удар ногой сбросил его в самую гущу стаи, и в этой своей земной жизни Вохрим уже никогда не поднялся.

Пожалей и прости

– А сейчас, – голос экскурсовода профессионально стал окрашиваться в таинственные тона, – мы переходим к самой загадочной картине художника. Мы видим лицо незнакомого нам юноши, это уже не персонаж известного нам селянского цикла. Совершенно новое лицо, взгляд, от которого невозможно укрыться, отвести глаза. Взгляд не судьи, не пророка, скорее взгляд еще вчера обыкновенного человека, одного из нас, живущего среди нас и принимающего все блага и невзгоды этого нашего мира. Но мы чувствуем, что произошло что-то страшное с ним, открылись ему тайны совершенно непереносимые и всеисключающие. Таинственное, кстати, происходит и сегодня. Картина, как вы заметили, закрыта бронированным стеклом. Нам пришлось пойти на это после двух совершенно необъяснимых попыток какого-то ненормального попугая разорвать холст. Своим клювом и когтями он впился в изображение, и нам с трудом удалось оторвать его. Картина называется «Предчувствие рождения новой галактики», и, как уже говорилось, венчает все творчество художника. У нас есть все основания так считать, несмотря на отсутствие здесь традиционной сложности, как в «Раздаче доброты в Селяне» или яркой выразительности «Ночи отрезанных крыльев». Можно также вспомнить сложный психологизм «Дороги к башне» и многое другое. Здесь ничего этого нет, как вы видите. На нас смотрит больной человек. Больной – это значит, что ему больно, очень больно. Видно, что он ищет кого-то среди нас, ищет того, кто может ему помочь, того, кому он может рассказать, что с ним происходит и как окончательно все безвыходно; того, кому огласит свое последнее решение…

Легенда рассказывает, что юноша влюбился в красивую девушку, влюбился с первого взгляда и поклялся, что любовь его вечна и даже смерть не сможет их разлучить. Все это не понравилось дьяволу, и, хотя подобные любовные признания звучат за последние тысячи лет на земле ежедневно, дьявол решил испытать именно этого юношу. Почему именно его? Дело в том, что девушка, которую он полюбил, принадлежала, как гласит легенда, к потомкам людей Первого корабля, то есть тех, над кем дьявол не властен. Таких людей осталось очень мало, и добиться их полного исчезновения – главная его задача. В нашем случае дьявол просто рассказал юноше о его будущем предательстве. Даже не рассказал, а наглядно показал, как, где, каким образом тот будет уничтожать свою любимую и единственную. Методично так и убедительно доказал, как учитель в школе. И вот мы видим, как юноша, вернувшись из своего грязного будущего, сидит, распухший от нестерпимого отчаяния и боли, смотрит на нас, перебирает нас своими солеными глазами и ищет ту, ту единственную и любимую, которой ничего уже не надо объяснять, а просто надо рвануть холст, шагнуть из этой тесной рамы к ней, обнять ее, поцеловать и проститься… И очень важно нам понять, что чувствует сейчас этот юноша, что он видит… я вижу, как наполняется постепенно зал селянами с теплыми свертками доброты, Лусапека и прижавшуюся к нему сестренку Вишню. Царь, Царевич, Король, Королевич, Сапожник, Портной… Неподвижно застыла в углу Колдунья Среднего Возраста. Я вижу, как пытается крикнуть мне что-то Двабогатыря, но не получается у него, и мудрый Удр успокаивает его, как тогда, в телеге под звездами. На плече у поэта волнуется фиолетовый попугай – последняя возможность выцарапать мне глаза. Белый гусь важно семенит в зал в окружении своих верных перелетных. Бабушка, добрая и милая моя бабушка, тоже здесь, и я даже догадываюсь, кто эти две красивые девочки рядом с тобой и зачем ты их привела… И тебя, прапорщик Скарабей, я вижу и чувствую твой упрек и осуждение, но не стреляй в меня, Скарабей, подожди – осталось совсем немного. Баклажан, верный мой друг и товарищ, ты тоже здесь, скоро увидимся, я тебе все объясню. И в самом конце зала, у двух выходов, я вижу Бескрылого и Одинокого, они медленно открывают двери – каждый свою – и молча ждут. Им надо подождать. Они понимают, что прежде чем выбрать, куда шагнуть, я должен увидеть Лингу…

Поникший Гражданинов обреченно пересекает зал и, остановившись перед Одиноким, медленно поднимает голову:

– Где она?

Одинокий сначала долго изучающе рассматривает меня, затем наши взгляды встречаются, и я чувствую внезапное облегчение: она жива! Он знает, где она! Он поможет мне!

Кажется, прошла вечность, прежде чем я услышал его спокойный голос:

– Набил бы я тебе морду, Гражданинов, да нельзя.

С этим простым и божественным напутствием Гражданинов понуро направился к балкону, тому самому, на котором семьдесят страниц назад они с Лингой договорились о встрече. «Я не хочу, чтобы ты умирал», – бедняжка, она уже тогда все знала… Что же творилось в ее душе? На что она надеялась? Ведь она непременно должна была на что– то надеяться? Как же тебе было больно… Лингуленька…

Схваченный намертво безответными вопросами, Гражданинов не заметил, как Бескрылый шепнул что-то Магогу, и свирепый воин, освобождая меч, последовал за Гражданиновым.

…где ты? Если жива, дай мне возможность просто посмотреть на тебя последний раз и сказать, что я знаю теперь, как любить тебя вечно… В последнюю секунду перед выходом на балкон могучие ручаги Магога остановил Одинокий. В безмолвном противостоянии заискрился огонь очередной битвы. Битвы за любовь обыкновенного человека с дурацкой фамилией Гражданинов.

– Не здесь, – покачал головой Одинокий, – и не сейчас.

Бескрылый, подумав, согласился, и противники, к великой радости присутствующих, разошлись.

Но я ничего этого уже не видел и не слышал…

Четыре с половиной вечности

В Селяну Двабогатыря пришел ближе к вечеру. Все те же узкие кривые улицы, площадь, на которой он когда-то познакомился с Удром, каменный Вохрим, не понимающий, куда исчезли загрызшие его волки, неспешные селяне и заросшие развалины башни Одинокого на осиротевшем холме.

Дорогу к дому Скарабея юноша отыскал бы и с закрытыми глазами, от площади – минут двадцать, а с открытыми – вот он уже стоит у знакомых ворот и не решается постучать. Помолодевший Скарабей (он же – повзрослевший Лусапек), вышел сам. Изучив внимательно вечернего гостя, сказал:

– Она верила, что ты придешь, ждала…

– Где она? – перебил его Двабогатыря.

Скарабей рукой остановил его и продолжил:

– Вишня всё рассказала мне, и я знаю, что твоей вины здесь нет.

– Где она? – тихо попросил Двабогатыря. – Просто скажи мне: где она?

Скарабей помолчал немного, посмотрев в сторону сада, вздохнул:

– Там же, где все, пойдем.

Печальных холмиков прибавилось в хозяйстве правильного прапорщика. Последний из них, тот, что с краю, был побольше других.

– Она здесь, – уже по-деловому кивнул Скарабей. – Я похоронил ее пять лет назад.

Двабогатыря опустился на колени и погладил теплую, слегка покрытую травой землю.

– Здравствуй, Вишня, здравствуй, моя маленькая девочка Вишня.

И стал рассказывать, как не жил все эти годы, как искал, обошел всю землю несколько раз. Говорил, говорил, говорил, как будто старался остановить страшную боль, пытавшуюся вырваться диким криком из горла.

– Ты знаешь, с кем я познакомился, ты не поверишь: это попугай и гусь. Это мои друзья теперь. Я про Гая тебе обязательно рассказать должен, и про князя, и…

Боль все-таки вырвалась наружу. Резкий и непереносимый стон пробил насквозь тишину селянского вечера. Потом ещё, ещё, уже потише, совсем тихо и еле слышно, и только потом – слезы. Крупные мужские капли, не меньше, чем июльские дождевые, а может быть, даже и побольше.

Скарабей, как и все потомки мудрых фараонов, был начисто лишен таких чувств, как жалость и сострадание – ты никогда не построишь пирамиду, если в тебе затаились эти две ненужности. Поэтому, понаблюдав с минуту за склонившемся и пытающимся скрыть слезы, прапорщик пожал плечами и вернулся в дом.

Когда боль разрешила, Двабогатыря тяжело поднялся, вытер лицо земляными руками, осмотрелся: где я? – заметил заросшую просеку его дороги к Башне, развернулся и побрел куда-то непонятно и горестно. Пройдя несколько шагов, он услышал голос Скарабея:

– Подожди!

Двабогатыря оглянулся. Скарабей стоял у калитки и держал за руку маленькую девочку лет пяти – вылитая Вишня.

– Она вернулась не одна, – громко сказал Скарабей. – Это её дочь. Её тоже зовут Вишня. Ты можешь подойти.

Двабогатыря осторожно приблизился к девочке, та с интересом разглядывала незнакомца.

– Папа, а кто это? – весело спросила она Скарабея. – Это твой друг, да? Вы вместе были на войне, да? А как его зовут?

Двабогатыря не слышал её и не замечал ничего вокруг, кроме родного лица с большими глазами темно-вишневого цвета. – Девочка… Девочка моя… Ты жива…

Руки его потянулись и замерли. Скарабей шагнул вперед, заслонил девочку и сказал:

– Это не друг мой. Это просто прохожий, дочка. Он попросил воды и сейчас он уйдет. А ты иди домой.

Проследив за ней взглядом, Скарабей повернулся к Двабогатыря:

– В тот день, когда она вернулась, Бескрылый уже ждал её здесь. Я хорошо помню его слова: «От меня не убежишь, – сказал он ей, – хотя я прекрасно понимаю, что ты всего лишь хотела избавить своего любимого мужа от печального зрелища. Но он нарушил наш договор, и ты должна умереть. Правда, – он внимательно посмотрел на её живот, – мы договаривались на одну девочку, а вас, я вижу, двое. Что ж, подождем». И ушел. Потом, сразу же после родов, он забрал её. Перед смертью Вишня сказала, что любит тебя и будет ждать – где вы там договорились, не знаю. Еще она просила отдать тебе твою дочь.

Скарабей помолчал немного, а потом, глядя прямо в глаза Двабогатыря четко и жестко сказал:

– Девочку я тебе не отдам. Она не наша, не скарабеевская, и проклятье на неё не распространяется, не бойся. Не сердись: не сберег одну, не сбережешь и другую. Не умеешь, значит, хранить тех, кто тебя любит. Подойдешь еще раз к воротам – убью, – просто и буднично сказал Скарабей. – Мы с одного корабля, у меня получится. Узнаю, что ищешь встречи с Вишней, – найду и убью еще раз. А теперь прощай.

Правильность и откровенность услышанного уберегли обоих от взрыва богатырского гнева, двух взрывов. Погасив в себе острое желание уничтожить все вокруг, Двабогатыря быстро успокоился и спросил:

– А ты, значит, умеешь? Только скажи, Скарабей, что у тебя лучше получается: хранить или хоронить? Земли в твоем хоронилище на многих еще детишек хватит, или пора расширяться? Это правильно! Это неправильно! Я не против твоих принципов. Я не приемлю ту страшную цену, что ты платишь за эти самые принципы. Продать свою душу дьяволу, Скарабей, но при этом спасти десятки детских душ, – это очень хорошая сделка. Чем быстрее поймешь, тем лучше. И последнее. Я буду приходить к этим воротам. Я буду приходить каждый день и смотреть на Вишню. Поэтому я сейчас пойду по этой дороге, пойду медленно и не буду оглядываться. Здесь метров сто. И если ты не передумал убить меня, то лучше это сделать сейчас – успеешь сбегать за своим пулеметом. Прощай, Скарабей, и тоже не сердись.

Двабогатыря еще раз взглянул на дом, где была Вишня, и пошел вниз медленно, как обещал. Вскоре его широкая спина уже устало покачивалась в кресте прицела знаменитого скарабеевского пулемета. И в самом конце расстрельной стометровки раздалась длинная смертомётная очередь. Выпущенные на свободу пули, не касаясь Двабогатыря, весело разрывали ветки над его головой, взрывали фонтанчиками землю под ногами, самые смелые вжикали в сантиметре от головы. И так – четыре с половиной вечности до поворота. Потом всё затихло.

Двабогатыря даже не обернулся, так и исчез спокойно за поворотом.

«Вот гад, – с уважением оценил богатырское самообладание Скарабей. – Сразу видно: из нашенских», – не без скрытой гордости подумал он. Двабогатыря тем временем вышел к опушке испуганного леса, свернул к заброшенной телеге, на которой когда-то давным-давно его, полуживого, вывезли из Селяны после встречи с Чугуньей. В ту ночь мальчишку спасла Линга, необыкновенное и неразгаданное создание. Потом, в пещере, после битвы с гадюками, она еще раз помогла ему встать на ноги, на этот раз вместе с Вишней.

Ей же самой, похоже, никто не помог… Двабогатыря не сразу заметил застывшую печальную фигуру в высокой траве. Повзрослевшая и затихшая, обхватив руками колени, она всматривалась в небо и что-то шептала. Заметив юношу, тихо улыбнулась. Подвинулась, поправила платье, еще раз улыбнулась и сказала:

– Смотри, какие красивые звезды. Как тогда, помнишь?

– Помню.

– Нас тогда было четверо. И тебя всего вылизал волк, – Линга продолжала улыбаться. Спасительная память старалась помочь ей отрывками светлых и смешных случаев из прежней жизни… – Нас напугал тогда еще Одинокий, помнишь?

– Помню, – ответил Двабогатыря. – «Нас пятеро!»

Линга какое-то время еще светилась, минут пять – срок действия вспоминательного обезболивания. Потом погрустнела и снова стала смотреть на звезды. Вспомнив, повернулась к Двабогатыря и тихо спросила:

– Был у неё?

– Был.

– Это в тебя сейчас Скарабей стрелял?

– В меня.

Пауза теперь аккуратно заполняла ночное небо и теплое дыхание подкравшегося Лоренцо.

– Он показал тебе дочь?

Двабогатыря молча кивнул.

– Красивая, – сказала Линга, – она очень красивая, как её мать.

«Как странно», – подумал Двабогатыря. Из всех, с кем ему пришлось встретиться на страницах этой истории, никто ничего не знал о своей матери. Линга, Лусапек, Гражданинов, Баклажан, Скарабей… И что случилось, в конце концов, с его собственной матерью? Где она? Что это: какая-то забытая тайна или просто маленькие хитрости сюжета, и лишь во второй части все станет ясно?

В эту минуту спящие кусты неслышно раздвинулись, и на поляну не спеша вышел Удр. Подвинув слегка своих друзей, он хитро устроился между ними так, что вторая рука каждого из них теперь радостно поглаживала его давно не глаженную спину. Говорить никому не хотелось. Все всё знали, обошли, переползли, перелетели, перечитали, да не один раз.

– Смотрите! – показал вдруг на ночное небо Двабогатыря. – Какой необычный свет.

Все подняли головы. В ночных небесах действительно что-то произошло. В созвездии Зайца замигала часто и радостно яркая фиолетовая звезда. Астрономы всего мира возбужденно прильнули в эту минуту к своим телескопам, тысячи неспящих старательно всматривались в неземное чудо. И только Линге мешали брызнувшие вдруг последние запасы слез.

Не видимый в темноте Одинокий так и не решился присоединиться к недавним знакомым – чувство вины посещает иногда и богов. Он давно уже понял, что эти трое сильнее его. И через четыре с половиной Вечности, когда он превратится в Бескрылого, пассажиры Первого корабля по-прежнему будут сильнее его. Так решила Неборека, и ничего не изменится. Всё может только повториться, но только через четыре с половиной Вечности. А если не повторится, то, значит, ничего и не было…