Читать книгу: «Хеппи Энд»

Глава

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Я долго не решался написать эту книгу. Не потому что не знал, что сказать. А потому что знал слишком много. И понимал: то, что я напишу, не понравится. Никому. Ни тем, кто наверху. Ни тем, кто внизу. Ни тем, кто верит. Ни тем, кто не верит.

Но я написал. Потому что молчать — значит быть соучастником. Эта книга — не расследование. Не манифест. Не учебник. Это голос одного человека. Который однажды перестал закрывать глаза. И увидел. И не смог молчать. Герой этой книги — не я. Но он видит то же, что вижу я. Он чувствует то же. Он задаёт те же вопросы. И получает те же ответы. Которые не дают покоя. Которые не дают спать. Которые не дают жить так, как раньше.

В этой книге есть правда. И есть вымысел. И я не буду говорить, где одно, а где другое. Потому что правда здесь — не в фактах. Правда здесь — в ощущении. В том чувстве, которое возникает, когда ты понимаешь: мир устроен не так, как тебе говорили, показывают и внушают ежедневно вея ложью со всех щелей. Здесь есть грубость. Есть мат. Есть сцены, которые не покажешь по телевизору. Я не извиняюсь за это. Потому что жизнь — грубая. И мат как бы кому это не казалось странным — часть жизни, которой живёт каждый и без исключения. И то, что происходит в этой книге, — не выдумка. Это то, что происходит каждый день. Просто вы этого не видите. Или не хотите видеть. А тот кто видит, не говорит ведь это удобно. Я не прошу вас верить. Я прошу вас смотреть, сомневаться и задавать вопросы. Не принимать на веру то, что вам суют под нос. Ни в новостях, ни в церкви,ни в школе, ни в мошеннических банках. Нигде! Эта книга не для всех. Она не для тех, кто хочет развлечься, и не для тех, кто хочет забыться. Она для тех, кто готов увидеть, и не закрыть глаза. Даже если то, что вы увидите, будет жечь и ранить. Я не герой, и не спаситель. Не тот, кто знает все ответы. Я просто человек, который написал. Который сказал потому что не смог иначе. Если после этой книги вы посмотрите на мир иначе — значит, я написал не зря. Если вы закроете её и скажете: это бред — значит, вы не готовы. И это тоже нормально. Не все готовы. Пока. Но время идёт и оно придёт. Кролик ждёт. И нора становится глубже. Смотрите на знаки. Они везде.

Автор

Часть первая

Чтобы быть справедливым, нужно для начала быть добрым. А быть добрым — это значит понимать, что все люди ошибаются.

Адриано Челентано

Глава 1. Утро

Сквозь сон доносились дробные звуки колёс — два железнодорожных состава шли навстречу друг другу по параллельным путям, и грохот то накатывал волной, то отступал, растворяясь в вязкой утренней тишине. Я медленно выплывал из сна с тем странным чувством потери, которое иногда настигает на границе между сном и явью, когда ещё не открыл глаза, но уже понимаешь: что-то ушло, что-то важное, а что именно — не подберёшь слов.

И тут до меня дошло, что стук колёс — это не поезд. Это ритм «Спартак — чемпион», который кто-то настойчиво выстукивал костяшками пальцев во входную дверь моего гостиничного номера.

— Вставай, алкаш, пора завтракать! — голос Андрея пробивался сквозь дерево с той особой весёлой настойчивостью, которая бывает у людей, давно проснувшихся и искренне не понимающих, как можно спать в семь утра.

— Иду, — ответил я голосом, надломленным сном, хриплым и чужим.

В этот момент рядом кто-то зашевелился и произнёс в полголоса, с той ленивой, тягучей интонацией, которая бывает у женщин, не вполне уверенных, что они уже проснулись:

— Ну пожалуйста, милый, не кричи. Дай поспать. Ты меня и Элку пол ночи драл, имей совесть, а...

Ёпть.

Это слово вспыхнуло в моей голове, как спичка в тёмной комнате. Кто это? Я судорожно принялся вспоминать вчерашнюю ночь. И, естественно, вечер. И, естественно, ничего не вспомнил.

Из-под одеяла выглядывали две женские головы. Одна с густыми чёрными волосами, рассыпанными по подушке, как spilled ink. Вторая — русая, коротко стриженная, с тем милым, чуть вздёрнутым носом, который бывает у женщин, не обременённых сложными мыслями. Я приподнял одеяло, заглянул под него и обнаружил себя без трусов. Та-а-к. Хорошее начало. Да вымя подкачало.

Я тихо встал, обернулся полотенцем и, шлёпая босыми ногами по прохладному паркету, направился к двери.

Андрей ввалился в номер с упаковкой пива в одной руке и большой бутылкой газированной минералки в другой. Поставил всё на стол, осмотрелся с тем выражением лица, которое бывает у человека, оценивающего масштаб чужого бардака, и сказал:

— Привет, старик. Как спалось?

Я посмотрел на кровать со спящими девицами и ответил:

— Слава богу, жопа не болит, и с бабами проснулся. Но вот что было — убей не помню.

— Ну ты красавчик, — Андрей присвистнул. — Мужчина. На тебя так всегда «самбука» действует?

— Ёперный бабай, — я поморщился. — Я пил вчера самбуку? Ведь я её на дух не переношу.

Андрей хитро поглядел на девиц, захихикал, прикрывая рот ладонью, и, продолжая смеяться в кулак, добавил:

— Так ты это... сначала вискаря литр выжрал. Потом двести грамм коньяку на спор, залпом, всё в себя опрокинул. А после лезгинки с ножом в зубах ты этого зелья шесть порций засадил.

— Шесть?

— Шесть. Элка-то с Катькой были с мужиком лысым. Так вот ты с ним на спор и жахнули.

— И? — я хлопал глазами, полными недоумения, как человек, которому сообщили, что он вчера летал на Луну.

— Что — «и»? — вторил мне Андрей.

— И вот они, — я кивнул на кровать, — у меня. А лысый где?

— В больнице.

Я замер. Полотенце на бёдрах вдруг стало тесным.

— Как в больнице? В каком смысле — в больнице? Я что, его вчера пизданул?

Андрей отмахнулся, улыбаясь:

— Да ну тебя. Нет, конечно. Ему с сердцем стало плохо. Скорая приехала, вы его проводили до машины. Ты ещё сам рвался с ним в больницу поехать, кричал во всё горло: «Мы русские, своих не бросаем!»

— Я? Кричал?

— Ты. Кричал. Хорошо, что тебя отговорила управляющая гостиничным комплексом. Ты почему-то её послушал.

— А дальше?

— А дальше вы с девчонками засунули лысому бутылку виски в носилки и коробку шоколадных конфет. Со словами: «Выздоравливай, брат. А это тебе на утро, чтобы поправиться».

Я закрыл глаза. Открыл. Закрыл снова.

— Что, неужели ничего не помнишь? — Андрей смотрел на меня с тем выражением, с которым смотрят на человека, рассказавшего анекдот, который сам не понял.

В голове медленно, как пазл из тысячи деталей, стал складываться хаос мыслей, судорожно пытающихся восстановить картину вчерашних событий. Не складывался. Детали не подходили друг к другу. Края были обломаны.

— Надеюсь, ничего больше не было? Из ряда вон?

— Да вроде нет, — Андрей пожал плечами. — Но скажу тебе: с тобой не соскучишься.

— Да уж. Обхохочешься, — пробубнил я, морща лоб и потирая виски двумя руками. Молоточки стучали изнутри, ритмично, зло, как тот самый «Спартак — чемпион», который Андрей выстукивал в дверь. Голова была тяжёлой и болела так, как будто внутри неё кто-то разбил лагерь и не собирался уходить.

— Кстати, — Андрей вдруг стал серьёзным, — ты не забыл, что у тебя сегодня встреча с немцами?

— Да, помню. Сегодня вроде в два. В обед. В ресторане «Пушкин».

— Ну вот и чудно.

Он достал из внутреннего кармана пиджака упаковку таблеток и аккуратно положил её на журнальный столик передо мной. «Алко-Зельтцер». Шипучие. Спасение для тех, кто вчера жил не по средствам.

— Как говорится, — Андрей подмигнул, — головка бобо, денежки тю-тю.

— И не говори, — я смущённо улыбнулся.

— Ладно, старик, мне пора. Я в область, к заказчикам. Вечером в районе восьми буду в лобби-баре. Если что — я на связи.

Он встал с кресла, растопырил пальцы правой руки и изобразил телефонную трубку, приложенную к уху. Старый жест. Наш жест. Тот самый, которым мы обменивались ещё в те времена, когда мобильных не было, а слово «связь» означало не оператора сотовой сети, а обещание быть рядом, когда нужно.

— Спасибо тебе, Эндрю, — сказал я ему прежде, чем он закрыл за собой дверь.

Андрей молча, не оборачиваясь, махнул рукой на прощание. Дверной замок сухо щёлкнул, и в образовавшейся тишине слышалось лишь тихое посапывание двух молодых девчонок, которым на вид было лет по двадцать. Они сладко спали на большой «икс-сайз» кровати уютного гостиничного полулюкса, и им было решительно всё равно, что за окном уже утро, что где-то там, в другой жизни, кто-то едет на работу, кто-то стоит в пробке, кто-то целует жену перед уходом. Им было хорошо. И это, пожалуй, единственное, что имело значение.

В этой гостинице, в народе именуемой «абвгдэйкой», расположенной в районе Алтуфьево, я жил уже больше полугода. И мне нравилось такое проживание. Не то чтобы я выбирал его осознанно — нет, скорее оно выбрало меня, как река выбирает русло: не потому что так лучше, а потому что так проще. Перезнакомившись со всем персоналом за это время, я по-тихой сапе приводил в свой номер женщин, которые с удовольствием проводили в нём пару-тройку часов. Иногда больше. Иногда меньше. Зависело от настроения, от количества выпитого, от того, насколько женщина была готова закрыть глаза на то, что я не помню её имени.

Людка, главбух этого комплекса, — крепкая, красивая баба. Та старалась хотя бы раз в неделю нырнуть ко мне под одеяло, придумывая для встречи самые нелепые предлоги. То ей нужно было «срочно сверить отчётность», то «подписать акт», то «обсудить вопросы по налогообложению». Но чем нелепее был предлог, тем яснее становилось, что Людкины гормоны мешают ей думать. А потому ей «срочно нужна моя помощь». Помощь, которая не имела никакого отношения к бухгалтерии.

Людкин муж, замначальника отдела на линейном транспорте — то ли метро, то ли РЖД, впрочем, мне это было совершенно неинтересно, — был человеком занятым. У этого «бравового» стража порядка имелось несколько точек с проститутками, которые он крышевал вместе с местной братвой. Братвой, которая давно уже легализовалась из типичных бандюг и оборотней в категорию белых «элитных» воротничков, «вышедших из полублатной среды». Людмила часто жаловалась, что муж не трахает её вот уже полтора года. И её изголодавшееся тело тридцатипятилетней женщины требовало пылкой любви. Которую, по её словам, я ей давал даже больше, чем ей было нужно. Как минимум раз в неделю.

И знаете что? Мне это нравилось. Не Людкa. Не её тело, не её предлоги, не её муж с проститутками. Мне нравилось то, что я кому-то нужен. Что кто-то приходит ко мне не за деньгами, не за транзитом, не за «решением вопроса». А просто потому что хочет быть рядом. Даже если это всего лишь на час. Даже если это всего лишь Людкa с её нелепыми предлогами.

Это было больше, чем секс. Это было доказательство того, что я ещё существую. Что я не просто функция, не просто механизм для перевода чужих денег из пункта А в пункт Б. Что где-то там, в этом мире, есть живое тело, которое хочет моего тепла. И это, как ни странно, грело.

Я посмотрел на часы. Половина девятого. Встреча с немцами в два. Времени вагон. Вагон и маленькая тележка, как говорил мой отец, когда мы ехали на дачу и он хотел, чтобы я не торопился.

Я подошёл к окну. За стеклом раскинулся серый, чуть помятый утренний пейзаж Алтуфьево. Многоэтажки, серые, как солдатские шинели. Дорога, по которой ползли первые машины. Небо, затянутое тонкой плёнкой облаков, как глаз бельмом.

Где-то там, за этим небом, жили люди. Настоящие. С домами, с жёнами, с детьми, которые просыпались по утрам и шли в школу. С завтраками, которые пахли яичницей и кофе. С разговорами за столом, которые не касались транзита, офшоров и меченых долларов.

А я стоял в гостиничном номере, обёрнутый полотенцем, с двумя незнакомыми женщинами в кровати и головной болью, которая стучала в висках, как «Спартак — чемпион».

И думал о том, что сегодня мне нужно надеть костюм. Завязать галстук. Улыбнуться немцам. Обсудить цифры. Кивнуть. Пожать руки. И сделать вид, что всё в порядке.

Что я — человек. А не функция.

Глава 2. Фрау

К двум часам я был в «Пушкине».

Костюм сидел безупречно. Галстук завязан. Волосы уложены. В зеркале заднего сиденья на меня смотрел человек, у которого всё в порядке. Который платит налоги. Который не просыпается с двумя незнакомыми женщинами и не пьёт самбуку на спор с лысыми мужиками. Человек-функция. Человек-фасад. И это, пожалуй, единственное, что имело значение.

Вестибюль ресторана встретил меня тем особым полумраком, который бывает только в заведениях с историей: не темнота, а намёк на неё, как шёпот вместо крика. Где-то за спиной негромко играл рояль, и звук этот ложился на стены, как пыль на старые книги, — мягко, ненавязчиво, но ощутимо. Пахло кофе, дорогим деревом и тем самым парфюмом, который используют в местах, где деньги пахнут деньгами, а не потом.

Управленцами этого заведения персонал подобран так, что кажется, будто все официантки из одной «семьи» — однотипной славянской внешности, приятные в обслуживании и в манере общения с посетителями. Та самая вышколенная, чуть отстранённая любезность, которая говорит тебе: мы рады вас видеть, но не настолько, чтобы запомнить ваше имя.

И вот тогда ко мне подошла хостес.

— Здравствуйте, сударь! Добро пожаловать. Простите, вас ожидают? Или у вас забронированный столик? Если да, то на чьё имя?

Деликатно, но с полным чувством собственного достоинства. Голос у неё был мягкий, чуть грудной, из тех голосов, которые не кричат, а обволакивают. Синее платье сидело на ней безупречно, подчёркивая ту самую стройность, которая бывает у девушек, ещё не уставших от жизни.

Я назвал фамилию, под которой была забронирована встреча. Хостес кивнула, улыбнулась той улыбкой, которую тренируют на курсах «клиентоориентированности», и повела меня через зал.

— Да, княжна, меня должны ожидать иноземные гости. Возможно, в правом зале. Возможно, в левом, — добавил я, улыбаясь во весь рот.

Видимо, хостес была новенькая, потому что от обращения «княжна» она слегка засмущалась. Или, возможно, мне это показалось. Но, думаю, она запомнила меня. Я шёл следом за ней, не сводя взгляда с её упругих ягодиц, которые провокационно напрягались при каждом шаге, и думал о том, что жизнь, в сущности, неплохая штука, если в ней есть такие хостес в синих платьях.

Фрау Марта всем своим видом «царствующей» особы восседала в окружении четырёх человек. Мужчины средних лет, где-то в районе сорока, парно седели слева и справа от «царицы», как преданные вассалы, готовые исполнить любой каприз этой фрау. И мужчины явно, даже как-то не стесняясь, заискивающими взглядами и жестами пытались заслужить расположение этой бюргер-«мутер».

Все «слуги» — а я бы по-русски назвал их просто шестёрками — были одеты в серые добротные костюмы, но унылой и какой-то застаревшей модели, образца девяностых. Качество немецких костюмов, по моему мнению, подмачивается скудностью цвета и фасона. Но это мой сугубо субъективный взгляд. Мне кажется, что итальянские бренды — «Китон» или тот же «Бриони» — всегда отличались утончённостью и элегантностью, и эти марки могут более ярко охарактеризовать предпочитающего их мужчину. Впрочем, как и рубашки с обувью в его гардеробе.

Как говорил мой добрый старый друг «дядя» Майкл: бизнесмен должен пахнуть деньгами, а не понтами.

У женской аудитории вкус и нюх на тряпки и бабло стоит порядком выше, чем у среднестатистического мужчины. И фрау Марта — этому живое подтверждение. В её глазах вспыхнул огонёк «охотницы за головами». Виду она, конечно же, не подала, переведя весь диалог в деловое русло. Но меня, внимательно следящего за внешними реакциями собеседника, всегда привлекало извлекать информацию не из его слов, а из его невербального поведения. Мне нравится язык тела человека, потому что он всегда отражает душу, вопреки воле обладателя. И по едва уловимым жестам и мимике мне проще слышать истинное намерение собеседника. Даже запах оппонента имеет свою неповторимость.

А чем может пахнуть женщина? Её запах делится на первое и второе. Первое — «хочу его». Второе — «не в моём вкусе, но могла бы». В своей жизни я видел женщин, которые, будучи очень высокого положения, отдавались дворникам или водителям, причём внешне ничем не примечательным. А я бы сказал даже противным. И ничего. Жили. И были счастливы. По-своему.

Как бы это ни воспринималось, но движитель сексуального желания полов явился первым и основным для человечества прогрессом. Превратившим человечество, по мере возрастания аппетитов и развращённости желаний, в регресс. Но это, пожалуй, тема для другого вечера. И для другого виски.

Марта была из неприлично богатой немецкой семьи, берущей корни от каких-то немецких баронов. Потому что переводчик с немецкого, а по совместительству личный помощник фрау, звонивший мне по поручению Марты накануне, пытался донести до меня значимость этой особы. На что я ответил:

— Герр Гельмут, мне так похуй на ваши регалии, вы даже не представляете.

Гельмут слегка сконфузился. Но всё же попросил быть с Мартой более учтивым и любезным. Я согласился. Ответил:

— Ну разумеется.

А после, как повесил трубку, сказал вслух:

— Вот же немецкий долбоёб. Совсем меня за дикаря держит.

Марта с детства была воспитана брать все игрушки, независимо от стоимости, и в любом магазине. А учитывая внешние данные этой особы, пришло понимание, что она не просто покупает эти игрушки. Она их регулярно отбирает. И, конечно, никогда и никому не отдаёт. Особенно если вопрос касается её «душевного» равновесия. Или, так сказать, «слабости».

А слабость у Марты была одна. Она любила побеждать. Не в бизнесе. Не в переговорах. В людях. Ей нужно было видеть, как мужчина, который ещё пять минут назад смотрел на неё как на партнёра, начинает смотреть на неё как на женщину. И тогда она улыбалась. Той самой улыбкой, которой улыбаются кошки, поймавшие мышь. Не для того чтобы съесть. Для того чтобы поиграть.

Я сел за стол. Улыбнулся. И начал игру.

Я откинулся на спинку стула. Взял бокал. Сделал глоток. И заговорил тем голосом, которым обычно говорят люди, знающие предмет не понаслышке, а по живому опыту, оставившему на ладонях мозоли.

— Мне известны более экзотические способы перевозок, которыми пользовались в те времена начинающие бизнесмены. Те самые, которые построили в будущем целые империи. Правда, затем эти империи были «успешно» экспроприированы теми же государственными чиновниками, вышедшими из криминальных структур, при полной поддержке, не побоюсь сказать, откровенных преступников из «уголовной среды».

Я сделал паузу. Посмотрел на Марту. Она слушала. Внимательно. Не перебивала. Её пальцы лежали на скатерти, неподвижные, как пальцы хирурга перед операцией.

— И мне лично знакомо много владельцев бизнесов, у которых те же губернаторы отжимали всё. Под предлогом надуманных мер по борьбе с преступностью. А преступником на поверку оказывается государственный чиновник. Тот самый, который ещё вчера жал руку и говорил: «Работайте, мы вас поддержим». А сегодня забирает всё. И улыбается. Потому что знает: ему ничего не будет. Потому что он — система.

Марта чуть наклонилась вперёд. Её бровь дрогнула. Едва заметно. Но я заметил.

— Продолжайте, — сказала она. Голос ровный. Но в нём было что-то новое. Не любопытство. Скорее, голод. Тот самый холодный голод, который бывает у человека, понимающего, что перед ним — не просто собеседник, а источник.

Я улыбнулся. Сделал ещё один глоток. И продолжил.

— Деньги через границу «экзотическим» способом — в прямом смысле в жопе — перевозили те, кто ездил за границу закупать компьютеры, бытовую технику и прочее, что в те годы для России было дефицитом. Импорт всегда был и приятнее, и качественнее, так как промышленность в стране переживала очень трудные времена. Да и советская промышленность лучше выпускала вооружение, но никак не бытовую технику для народа. Народу, в сущности, не полагалось. Народу полагалось воевать. А не мыться.

Я усмехнулся. Марта тоже. Едва заметно. Уголком рта. Но я заметил. И один из её «вассалов», тот, что сидел слева, тоже усмехнулся, но тут же одёрнул себя, как будто усмешка была не по чину.

— По прошествии лет комфортные для нас «условия» транзита осложнились. Перемещение средств «физиком» стало труднее и опаснее. Многих сотрудников таможни либо уволили, либо посадили. Но правда в том, что сажали не тех, кто брал. Сажали тех, кто перестал делиться.

Я поставил бокал. Посмотрел на Марту. На её четырёх «вассалов», которые сидели с тем выражением лиц, которое бывает у людей, не вполне уверенных, что они понимают, о чём идёт речь, но боятся переспросить.

— Один мой знакомый таможенник, назовём его Виктор, брал три года. Аккуратно. Тихо. А потом решил, что он сам хозяин. И через месяц его взяли. Не за взятки. За «превышение полномочий». Статистика раскрываемости выросла на единицу. Начальство отчиталось. А Виктор поехал на нары. И все поняли: рот откроешь — поедешь следом.

Марта молчала. Долго. Так долго, что один из её «вассалов» кашлянул, как будто пытался заполнить тишину. Марта не повернула головы. И «вассал» замолчал.

— Вы говорите об этом так спокойно, — сказала она наконец. — Как будто рассказываете рецепт супа.

— А это и есть рецепт, фрау Марта, — ответил я. — Рецепт выживания. Только вместо моркови — чужие деньги. А вместо соли — чужие жизни.

Я взял бокал. Сделал глоток. Поставил. И заговорил тише, как говорят люди, когда хотят, чтобы их услышали не все, а только тот, кому это нужно.

— И потому после многих скандалов с посадками мы стали искать другой выход переправки средств. Которые нам уже несли очередью нескончаемых заказчиков, нуждающихся в наших услугах, и перед кем мы были ответственны с момента заключения устного соглашения. Ведь если взял чужие деньги в руки, ты уже за них отвечаешь. А конфискация средств, не важно по какой причине, всегда несёт за собой череду событий, мягко говоря, неприятных. И я не хочу вдаваться в детали этих событий. Потому что детали эти пахнут кровью. А я, как вы понимаете, фрау Марта, не люблю запах крови. Предпочитаю запах денег. Он, в сущности, чище.

Марта смотрела на меня. Долго. И в её глазах я видел то, что хотел видеть: не страх. Не отвращение. Интерес. Тот самый холодный, расчётливый интерес, который бывает у человека, оценивающего, стоит ли ему вступать в игру с тем, кто сидит напротив.

— Знаете, фрау Марта, — добавил я, понизив голос до того уровня, на котором слова становятся не словами, а оружием, — Леонардо да Винчи писал: устрица раскрывает раковину в полнолуние, а краб кидает внутрь камешек, и устрица не может закрыться. Таков удел тех, кто слишком много открывает рот. Я предпочитаю раковину не открывать.

Марта улыбнулась. Той самой улыбкой, которой улыбаются кошки, поймавшие мышь.

— Тогда зачем вы мне всё это рассказываете? — спросила она.

— Потому что, фрау Марта, — ответил я, — я хочу, чтобы вы знали: я не устрица. Я краб. И камешек у меня уже в руке.

Тишина. Короткая. В три секунды. Потом Марта рассмеялась. Тихо. Почти беззвучно. Но рассмеялась.

Я сделал ещё один глоток. Поставил бокал. И продолжил, понизив голос до того уровня, на котором слова становятся не словами, а товаром, который продают только тем, кто может за него заплатить.

— К нашим услугам, в эпоху ельцинского расцвета коррупции и разбазаривания всего, что плохо лежит, прибегали в основном чиновники разного ранга. И даже силовики, сидящие на откатах и взятках, носимые им такими же любителями дармовщинки из бюджетной кормушки. Так что рано или поздно для нас наступил момент, когда пришлось изменить стратегию действий. Для более спокойного перемещения средств как за пределы страны, так и обратно.

Марта не перебивала. Один из её «вассалов», тот, что сидел справа, потянулся к бокалу, но Марта едва заметно качнула головой, и рука замерла на полпути. Я это видел. И в который раз подумал: эта женщина умеет управлять людьми одним движением брови.

— Самым непростым было найти способ, как, физически не пересекая границу, передать средства клиента по назначению. То есть брать деньги, но не беря их в руки. И даже не присутствовать при передаче этих денег. И в то же время гарантированно получать свой интерес, находясь в полной безопасности. Задача оказалась непростой. Но решение пришло неожиданно.

Я усмехнулся. Той самой усмешкой, которая бывает у человека, вспомнившего что-то далёкое и одновременно смешное.

— На мысль, как это правильно сделать, меня натолкнул один случай. Нужно было одному, так сказать, региональному чиновнику решить своё кадровое повышение. Перебраться с юга России в Москву. Под крыло одного серьёзного «дяденьки» из правительства. Как раз курирующего его направление. Просящий был человеком крайне ненадёжным, и брать из его рук деньги было рискованным предприятием. Ведь ни для кого не секрет, что тот, кто ворует миллиарды, тот обязательно идёт на повышение. А такие мелкие рыбёшки, как мы, обычно идут на корм акулам. Чего мне крайне не хотелось.

Марта чуть склонила голову, как птица, услышавшая незнакомый звук. Её глаза сузились. Не от недоверия. От интереса.

— Однако сумму с шестью нолями, предложенную за оказание «услуги» для решения кадрового вопроса, мне, что уж греха таить, очень хотелось погреть на этом руки.

Я помолчал. Повертел бокал в руках. И заговорил тише.

— Чиновник высокого ранга взятки брал за решение вопросов через своего помощника Николая. Так же поступают все чиновники, как низкого, так и более высокого ранга. Коля — парень «палец в рот не клади», откусит по локоть. Но в то же время Николай никогда не обманывал и не утаивал реальных положений дел. Что позволяло нам с ним решать достаточно многие щепетильные вопросы вовремя и безопасно.

Я сделал паузу. Посмотрел на Марту. На её четырёх «вассалов», которые сидели с тем выражением лиц, которое бывает у людей, слушающих чужую исповедь и не знающих, куда деть глаза.

— Ведь передача средств в интересах заинтересованных лиц — это всегда рискованное дело. Знаете, фрау Марта, однажды ко мне пришёл опер. В штатском. С корочкой. Сказал: «Мы знаем, чем вы занимаетесь. Но мы не хотим вас закрывать. Мы хотим долю». Я посмотрел на него. На его ботинки. Дешёвые. На его часы. Поддельные. И понял: этот человек не борец с коррупцией. Этот человек хочет новую машину. И любовницу. И дачу в Подольске. И я дал ему долю. Потому что так дешевле, чем воевать.

Марта провела пальцем по краю бокала. Медленно. Как человек, который оценивает, стоит ли ему вступать в игру с тем, кто сидит напротив.

— Этим «бравым операм» тоже хочется жить на широкую ногу. Содержать любовниц. Ездить на дорогих машинах. Потому что на зарплату опера едва можно концы с концами сводить. И в эту категорию любителей жизни на широкую ногу всегда попадали начальники милицейских отделов, прокуроры и следователи. И, конечно же, судьи.

Я усмехнулся. Не весело. Скорее, устало. Как человек, который слишком долго рассказывал правду и уже не ждёт, что ему поверят.

— Причём было даже неожиданным узнать, что именно судьи в первую очередь нуждались в услугах транзита. Так уж случилось, что мой товарищ состоял в длительной, очень личной связи с одной судьёй. Настолько личной, что она длилась почти двадцать лет. И настолько длительной, что он до сих пор не мог понять, кто из них кого использует.

Я сделал паузу. Долгую. Такую, в которой слова оседают, как пыль после выстрела.

— И мой товарищ обратился ко мне с просьбой принять в работу сто тысяч долларов. Затем суммы стали расти. Каждый месяц он привозил в среднем один миллион. И только через полгода рассказал мне, что это деньги его любовницы — судьи по уголовным делам в кассационном суде. Я уж не стал выяснять, в каком именно. Потому что судейская «братва» была частым заказчиком наших «услуг».

Марта откинулась на спинку стула и скрестила руки. Не жест защиты. Жест оценки. Как человек, который смотрит на картину и решает: повесить её в гостиной или сжечь.

— А чиновники... — я пожал плечами. — Ну, вы же понимаете, фрау Марта. Чиновник — это не человек. Это функция. Которая хочет кушать. И кушает. И не давится.

Я откинулся на спинку стула. Сделал глоток. И заговорил ещё тише. Почти шёпотом. Так, как говорят люди, когда то, что они говорят, не предназначено для чужих ушей.

— В моём окружении есть одно негласное правило, выработанное годами горького опыта: не работать с определёнными выходцами из постсоветского пространства. Не потому что мы далеки от политики. А потому что в нашем деле, где слово дороже контракта, есть те, для кого слово — это просто звук. И мы научились этих людей узнавать. По глазам. По рукам. По тому, как они смотрят на деньги. Не как на инструмент. А как на добычу.

Я сделал паузу. Посмотрел на Марту. Она молчала. Но не так, как молчат люди, которые не знают, что сказать. А так, как молчат люди, которые слушают. По-настоящему. Всем телом.

— Мы далеки от политики и криминала. Хоть и сами занимаемся не совсем легальным промыслом. Но не переходим границ дозволенного. Наш инструмент — это слабости, которыми наделены индивиды с патологической жадностью наживы. И наши слова принимаются на веру в определённых финансовых кругах, в которых никак нельзя не держать слово.

Я замолчал. И в этой тишине было слышно, как где-то за спиной рояль играет Шопена. Тихо. Ненавязчиво. Как фон для разговора, который не должен быть услышан.

Марта поставила бокал. Посмотрела на меня. И заговорила. Сама. Без пауз. Без прелюдий.

Голос её был ровный. Чуть грудной. С тем особым акцентом, который бывает у людей, выросших на двух языках и не вполне уверенных, какой из них родной. Она говорила через переводчика — немца, сидевшего чуть поодаль, за соседним столом, с тем выражением лица, которое бывает у людей, привыкших быть невидимыми.