Читать книгу: «Мы из Коршуна»

1

Однажды в Москве на страницах популярной газеты появилось письмо итальянского режиссера Рамоло Марчеллини. Он обращался к советским людям с просьбой: если кому-либо известно, сообщить о судьбе его сына Георгия Марчеллини, который во вторую мировую войну был мобилизован фашистским правительством в армию, на фронте перешел на сторону русских, был тяжело ранен и отправлен в госпиталь, в глубь Советской страны. Многие прочли письмо итальянца: одни с интересом, другие равнодушно. Больше всех были взволнованы письмом режиссера в рабочем поселке Коршун, что стоит на высоком берегу Оби, на севере Западной Сибири. Здесь, особенно в Коршунской школе, о письме говорили долго и десятки раз его перечитывали.

А вечером телеграф областного центра передал молнию:

Италия. Венеция. Режиссеру Рамоло Марчеллини. Ваш сын Георгий Марчеллини похоронен в рабочем поселке Коршун. Подробности сообщим письмом. Ученики Коршунской школы.

Несколько дней школьники сочиняли ответное письмо, вспоминали все, что было связано с могилой итальянца, вновь пытались разыскать тех, кто знал или слышал что-либо о погибшем, подбирали разрозненные заметки из школьных стенных газет. И события приобрели последовательность и стали проясняться.

К поселку Коршун нет железнодорожных путей. Летом идут по широкой, многоводной Оби мощные тупоносые буксирные пароходы, тяжело таща баржи с лесом. Легко и плавно, как белые лебеди, плывут пассажирские пароходы, названные дорогими именами: «Ленин», «Маркс», «Максим Горький», «Чехов»… Задрав кверху нос, будто присев назад, едва касаясь воды и оставляя за собой длинный хвост из пены и волн, скользят быстроходные «Ракеты». Оглашая реку зычными гудками, суда проплывают мимо Коршуна, иногда останавливаются у причала, раскачивая волнами дощатую пристань и будоража ряды разноцветных лодок, уткнувшихся носами в берег. Зимой поселок Коршун связывают с миром только лишь серебристые «илы».

А сейчас в Сибири весна. Все вокруг напоено солнечным блеском: и синее безоблачное небо, и тайга, тронутая яркой молодой зеленью, и величавая красавица Обь, и небольшая, торопливая и шумная речушка Коршун, по которой день и ночь плывет и плывет к заводу лес.

Коршун – обычный современный поселок, с широкими улицами и новыми домами. В центре деревянная двухэтажная школа, а к ней прилепился невысокий дом с большими квадратными окнами и широким крыльцом. Это интернат.

Весной, так же как и зимой, шумно и весело в поселке. Из дальних мест сюда на зиму съезжаются школьники. Для некоторых учеников родители сняли углы и комнаты у хозяек, а большинство приезжих живут в интернате.

Вот в интернате-то первыми и прочитали письмо Рамоло Марчеллини. И кто бы вы думали? Техничка Фекла Ивановна.

Под вечер она шумно вошла в комнату девочек с развернутой газетой в руках и пристально глядя на них поверх сдвинутых на кончик носа очков. Голова у нее была повязана красным выцветшим платком. Платок туго и низко облегал лоб до самых бровей, рыжеватых и пушистых, открывая маленькие, аккуратные уши. На Фекле Ивановне был синий халат-спецовка и на босу ногу глубокие резиновые галоши, которые при каждом шаге норовили ускользнуть вперед.

Две девочки за небольшим столом, накрытым белой скатертью, учили уроки. Чтобы не пачкать недавно вымытый пол, они сидели в одних чулках.

У стен стояли три кровати и шкаф. Несмотря на скромную меблировку, комната казалась нарядной. Парадный вид ей придавали чистые, накрахмаленные занавески на окне и белоснежные подушки, углом поставленные на середину кроватей.

– Девоньки! – торжественно сказала Фекла Ивановна. – А у нашего-то итальянца отец объявился.

– У какого итальянца, тетя Феклуша? – спросила Вера Каменева.

А Саша Иванова только вопросительно поглядела на техничку.

– Вот, глядите. – Фекла Ивановна положила на учебники газету, разгладила ее шершавыми ладонями и ткнула пальцем в то место, где было напечатано письмо Рамоло Марчеллини.

Девочки прочитали письмо и вскочили. Не успела старая женщина рта раскрыть, как они исчезли из комнаты. Теперь Фекла Ивановна пожалела, что пришла со своей новостью сюда, а не к директору.

– Свяжешься с этими стрижами – завсегда ни при чем останешься! – обиженно вздохнула она.

А девочки в это время мчались через школьный двор к директору Федору Алексеевичу.

Саша Иванова обращает на себя внимание с первого взгляда. Пожилые люди смотрят на нее с доброй и чуть грустной улыбкой: она олицетворение молодости, свежести, счастья, порыва – всего того, что приходит к человеку так ненадолго и уходит так невозвратно.

Девушки смотрят на Сашу с нескрываемым удовольствием, в ней они видят себя; а некоторые смотрят с завистью: ведь не каждая так стройна, как Саша, не у каждой такие ясные карие глаза и весело вскинутые брови.

Мальчишки стали заглядываться на Сашу с четвертого класса. Очень уж хорошо улыбается она, поблескивая белыми, ровными зубами.

Саша учится в девятом классе. Ей шестнадцать лет. Она мечтает быть актрисой. В городских школах многие девушки мечтают быть актрисами. В Коршунской школе этого увлечения нет, но Саша мечтает о театре по-серьезному.

Живет Саша далеко от Коршуна. Больше суток надо плыть от села Покровского по реке на пароходе, а там пешком или с попутной машиной добираться до высокого открытого берега, на котором одиноко стоит дом бакенщика Иванова – отца Саши.

И дед, и прадед Саши жили в этом доме. Прадед был паромщиком, дед – бакенщик. Всю жизнь дед, как смеркалось, плыл на легком обласке зажигать бакен. Так и умер на реке. Зажег бакен последний раз, а утром нашли старика умершим. Течением прибило лодку к берегу.

Дом Ивановых стоит на высоком яру. К реке ведут выдолбленные в земле ступеньки. У берега качается на волнах моторная лодка – гордость и радость семьи Ивановых. Лодка голубая, как небо, и на правом борту ее надпись: «Сашенька».

Дом у Ивановых небольшой. Возле него коровник. Над коровником – сеновал. Дальше – огород. На огороде чучело в старой соломенной шляпе, в пестрых лохмотьях, развевающихся по ветру. Все надворные постройки Ивановых огорожены высоким забором. От многих хищников забор не убережет, но иных остановит. За километр от дома бакенщика начинается глухая тайга.

Трудно сказать, что зародило в Саше горячую мечту стать актрисой: то ли нескончаемые песни величавой реки, то ли безбрежность и красота почти всегда ясного неба и необъятной тайги, или какие-то иные душевные силы.

Саша всю жизнь прожила вот на этом яру да в поселке Коршуне. В областном центре ей бывать не приходилось, а в других городах и подавно. О театре она только читала да слышала по радио, но представляла себе зрительный зал, кулисы театра и остро ощущала волнение, которое охватывает актера на сцене.

Она часто выступала. Зрительным залом у нее была величественная Обь, сценой – высокий яр. И все свободное время она проводила на этой сцене: разыгрывала в лицах эпизоды из пьес, инсценировки, которые сочиняла сама, пела, танцевала. Иногда около берега медленно проходил пароход. Увлеченная танцем или монологом, она не всегда замечала его. Пассажиры дружно аплодировали дочери бакенщика, капитан приветствовал ее гудком. А девочка, смутившись, спешила укрыться в невысоком кустарнике.

Жизнь в уединенном домике Ивановых шла спокойно и однообразно. Потому-то с такой радостью и поехала Саша в Коршунский интернат. Правда, жалко было оставлять отца с матерью. Первые годы очень тосковала о них, а потом привыкла. Домой приезжала только летом, да и то ненадолго. А зимой к дому бакенщика нет пути: дремлет река под тяжелым льдом, отдыхают в затонах лебеди-пароходы. Вокруг дома Ивановых на сотни километров царит безмолвие. Под холодным солнцем блестит ослепительный снег…

Однажды летом в Брусничное приехала бригада актеров из областного центра. В Коршуне, на крыльце поселкового Совета, повесили афишу. Но ученики старших классов работали на полях, за несколько километров от поселка, и ничего о приезжих не знали. В Коршун школьники возвратились вечером, когда в Брусничном уже начался спектакль.

Саша с подругами проходила мимо поселкового Совета.

– Девочки, тут что-то новое и красивое, – сказала одна из школьниц.

Все поднялись на крыльцо и прочитали афишу.

– Сегодня в восемь часов! А теперь сколько? – Саша вскинула голову и беспокойными глазами стала искать солнце.

А солнце – круглое, затуманенное розоватой закатной дымкой – уже пряталось за крышу интерната.

– Опоздали, однако! – с горьким отчаянием сказала Саша.

В это время за углом раздался шум мотора и сейчас же показался мотоциклист. Саша бросилась на дорогу и подняла обе руки.

– Подвезти? – с готовностью спросил молодой парень, серый от пыли.

– В Брусничное! – хором закричали школьницы, окружившие мотоцикл. – Скорее!

– Всех? – изумился парень.

– Только ее! – Подруги отступили от Саши.

Парень, видимо, решил, что в Брусничном у девушки произошло несчастье, и на бешеной скорости домчал ее до районного центра.

Так и появилась она на спектакле – в спортивных шароварах, в старых, запачканных в глине туфлях, наспех пригладив волосы.

Весь спектакль она простояла у стены, не замечая усталости, даже не подумав о том, что ее спортивный костюм вызывает у празднично одетых зрителей недоумение: «Откуда она, такая дуреха, взялась?» Зрители, сидящие ближе к Саше, то и дело поглядывали на нее. Забыв о себе, она жила той жизнью, которая развертывалась на сцене. Глаза ее горели, щеки залил румянец, губы шевелились. Был даже момент, когда Саша медленно, между рядов, стала продвигаться к сцене. Она опомнилась лишь тогда, когда сзади послышались недовольные голоса:

– Девушка! Заслоняешь!

Много дней она жила впечатлениями этого спектакля. И с той поры ей еще больше захотелось стать артисткой.

В интернате у Саши есть близкие друзья. С Верой Каменевой она дружит с первого класса. Вместе сидят за партой, живут в одной комнате. И свободное время проводят вместе. Впрочем, не всегда. Нежданно-негаданно в этом году у Саши появился еще один друг – Ваня Лебедев. Но сначала о Вере Каменевой.

Она высокого роста, тонкая, гибкая, с длинными ногами и широкими плечами. Подстрижена под мальчика. «А иначе стричь у нас не умеют», – как бы с сожалением говорит Вера, перебирая длинными пальцами коротко остриженные волосы. У нее довольно правильные, чуть удлиненные черты лица, красивые крупные губы и серые, тоже удлиненные глаза, которые по близорукости она часто прищуривает. Вера живет далеко от Коршуна и так же, как Саша, только в летние каникулы уезжает домой – в деревню Заречную.

Семья Каменевых отличается от других деревенских семей. Верина бабушка, Анна Матвеевна, приехала сюда в тридцатых годах. До этого она работала в городе в областном комитете партии секретарем-машинисткой. И в деревне работала она машинисткой в сельском Совете. Так и состарилась.

Беда ее жизни и всей семьи Каменевых была в том, что мать Веры, Клавдия Сергеевна, родилась глухонемой. В школе глухонемых получила девятилетнее образование, но в жизни применить его не сумела и теперь оставалась рядовой колхозницей.

Об отце Веры в семье никогда не поминают. Вера знает, что где-то на белом свете живет бездушный человек, который к несчастной доле ее матери прибавил еще много горечи и слез. И когда Вера думает о нем, в душе ее поднимается тоскливое недоумение: как смеет человек человеку причинять такое страшное зло? Как может такой человек наслаждаться солнцем, светом, теплом, жизнью? Такой равнодушный, бессердечный, бесстыжий человек? И откуда они берутся – такие люди?

Больше всех на свете Вера любит свою бабушку. Свою гордую, властную, умную бабушку. Мать она тоже любит, но совсем по-другому: без удивления, без преклонения, а просто жалостью.

Федор Алексеевич намеревался пойти в мастерские и в дверях своего кабинета встретил девочек. Он взглянул на их ноги, понял, что прибежали они с каким-то важным сообщением, и возвратился к себе.

Молча и торжественно Саша положила на стол газету, так же, как Фекла Ивановна, разгладила ее ладонями и пальцем указала на письмо режиссера.

Директор склонился над газетой.

Несмотря на свои сорок три года, Федор Алексеевич по-юношески подтянут и строен. Он высок ростом и выглядел бы моложаво, если бы не сероватый цвет лица, напоминающий о какой-то застарелой болезни. У него бледно-голубые глаза, очень спокойные и очень серьезные. И такое же спокойствие и серьезность в его лице, в движениях, во всем облике. Красивые и мягкие черты его лица портит глубокий шрам, идущий от глаза к губам, через правую щеку. Это память о боях за родную землю в 1942 году.

Федор Алексеевич родился и вырос в Брусничном. До войны он был директором начальной школы. А высшее образование получил всего шесть лет назад. С тех пор и работает в Коршунской школе директором и преподает историю.

– Вот так события! – развел он руками, быстро пробежав глазами письмо итальянского режиссера. – Отец нашелся! И через столько лет…

В это время в комнату вошла старшая пионервожатая Тоня, маленькая, пышущая здоровьем, с веселыми ямочками на полных, румяных щеках.

– Вот, Тоня, читай, какие события развертываются! – сказал Федор Алексеевич.

Она взяла газету пухлыми руками, прочитала и, опускаясь на стул, сказала:

– Ох, елки!

Сказала и даже не смутилась, как это бывало обычно, когда в присутствии директора произносила эти злосчастные слова.

– После уроков второй смены объяви общешкольное собрание, – сказал Федор Алексеевич. – Нужно проверить все факты и уже тогда откликнуться.

И вдруг сразу все оживились:

– А может быть, это однофамилец?

– Почему же так поздно спохватился? Ведь прошло больше двадцати лет!

– Ох, елки! Весь Коршун всполошится!

– Опять елки! – поморщился Федор Алексеевич. – Ты смотри, из своих елок дров не наломай!

Девочки выскочили из кабинета, и через несколько минут в школе поднялись шум и беготня. Федор Алексеевич в задумчивости подошел к окну. Отсюда были видны высокие кедры с прямыми стволами, чахлые, задавленные боярышником пихты. По тропинке бежали ребятишки. «Узнали о письме режиссера, – подумал Федор Алексеевич. – Быстро!»

Ему вспомнились, как двадцать лет назад здесь, где теперь стоят дома Коршуна, шумела тайга. Не всем взрослым села Брусничного было известно, что в тайге есть могила неизвестного итальянца. Впрочем, школьники, особенно мальчишки, знали об этом.

Кто-то выбрал для могилы чудесное место на холме, между трех кедров, в изголовье поставили деревянный крест. Со временем крест подгнил и упал, дожди и солнце стерли с перекладины краску, которой было написано имя умершего, но все же десять лет назад еще можно было разобрать одно слово: «Итальянец». Когда выбирали место, где строить лесозавод, даже в деловых записках поминали могилу итальянца. Позднее вокруг завода разросся рабочий поселок, и в середине его остался кусок тайги. Это место назвали Итальянским парком.

Разные слухи ходили об итальянце: говорили, что был он известным путешественником, ученым, изучающим Сибирь; партизаном, принявшим участие в русской революции; итальянским солдатом, перешедшим на сторону советских войск в войну с фашистами. Но никто в точности не знал, какой же это итальянец лежит в русской земле, в далеком сибирском краю, когда и кем он похоронен.

Несколько лет назад рядом с Итальянским парком построили школу. Федор Алексеевич на первом же общешкольном собрании сказал, что надо научить ребят любить родной край и хорошо знать его. Он предложил комсомольской организации заняться поисками имени итальянца, похороненного в тайге, могила которого оказалась теперь в центре поселка, и ребята горячо поддержали предложение директора.

Школьники разделились на бригады, ездили в областной центр, в геологическое управление, в районный военкомат. В Брусничном и ближайших деревнях опросили всех стариков, воевавших в гражданскую войну. Никаких сведений о похороненном в тайге обнаружить не удалось. И только недавно, совершенно неожиданно, загадка была разгадана.

2

Славка Макаров учится тоже в девятом «А». Он самый старший в классе. Еще в феврале ему пошел восемнадцатый год. Со дня основания Коршуна Макаровы живут здесь. Отец, Семен Семенович, прежде на лесозаводе был мастером цеха пиломатериалов. Потом за расхищение заводской собственности его арестовали и отдали под суд, но вину установить не удалось, и его отпустили. Он стал работать кладовщиком в сельпо, однако вскоре и там был замешан в нечистых делах. Тут уж отвертеться на удалось – отбыл в лагерях три года. Снова возвратился в Коршун и сейчас устроился сменным вахтером на лесозаводе. Сидит в проходной будке всегда навеселе.

Славкина мать, Настасья Петровна, работает там же уборщицей. На работе – огонь, а дома совсем другая. С мужем жизнь не сложилась. Молча и покорно терпит его пьяные причуды, а иной раз и побои. Плачет наедине и жалуется только самой себе на свою горькую долю.

Сын Славка тоже не радует. Растет непокорный, ветреный. В семнадцать лет уже не раз с отцом напивался. В милицию два привода имеет. Первый раз задержали с компанией малолетних, которых он, ради смеха, научил в темноте с прохожих шапки снимать. Другой раз попался с мелкой кражей.

А в уме, в способностях Славке не откажешь. Учится на пятерки. Хочется ему во всем быть первым, во всем от других отличаться. Он и одет не так, как другие. На нем военная гимнастерка, брюки защитного цвета и сапоги.

Славка высок ростом, сложения отличного. Видно, что силен и ловок. И лицом красив: нос с горбинкой, черные брови на переносье срослись, темные глаза горят неспокойным блеском.

Вот этот самый Славка Макаров как-то вечером, с небольшой компанией ребят из четвертого класса, отправился в Брусничное. Там их внимание привлек один дом. Он стоял на высоком каменном фундаменте и, несмотря на вечернюю пору, в отличие от других домов не был освещен. Окна закрывали ставни с железными перекладинами на болтах. Только одно окно было распахнуто. Подсаживая друг друга, ребята заглянули внутрь. В небольшой полупустой комнате кто-то спал на кровати. На столе горела лампа, закрытая абажуром, а сверху – полотенцем, и свет ее чуть падал на край стола, на котором стоял небольшой берестяной туес.

Славка посидел на подоконнике, приглядываясь к полумраку, и вскоре увидел, что на кровати спит лысый старик. Славка вынул из кармана шпагат, сделал на конце петлю и ловким, точным движением накинул ее на туес. Петля обхватила его плотно. Славка осторожно придвинул туес к краю стола, дернул – и тот на мгновение повис в воздухе, а затем осторожно опустился на пол, пополз к окну и вмиг оказался в Славкиных руках. Вся компания бросилась бежать.

– Сработано чисто! – стараясь не показать волнения, говорил Славка своим спутникам. Заметив смущенное молчание ребят, успокоил их: – Мне это зачем? Я так, из интереса…

Возвратившись в Коршун, ребята забрались в Славкин дровяник. Освещая карманным фонариком старинный туес с выжженным рисунком, Славка вытряс на пол его содержимое. Там оказались марки. Славка разделил их поровну между спутниками. Себе не взял ни одной.

И когда бросил туес в угол, тот ударился о стену, перевернулся и из него выпал конверт.

– Письмо какое-то… – пренебрежительно сказал Славка, однако подобрал его, сунул в карман и скомандовал: – Ну, а теперь по домам! Кто пикнет о том, что было, – плакать будет.

О письме Славка забыл и несколько дней протаскал его в кармане.

Как-то вечером был он дома один и томился от безделья. Неожиданно вспомнил о письме, достал его – конверт старый, пожелтевший от времени, – прочитал адрес: «Село Брусничное. Большая улица, дом 19. Петру Константиновичу Федоренко». Вынул из конверта желтый, потрепанный лист бумаги, исписанный вкривь и вкось неровными, скачущими буквами:

Дорогой родитель Петр Константинович! Низко кланяется Вам Ваш сын Павел Федоренко.

Во первых строках своего письма сообщаю Вам радостную весть, что врагов гоним в хвост и в гриву. Здоровье мое хорошее.

Дюже хотелось бы мне посмотреть на Вас, побывать в родных местах, особливо тянет на Белый ключ, в те места, где мы схоронили солдата-итальянца. Но, видно, не так еще скоро придется мне побывать на Родине и старость Вашу уважить.

Еще раз низко кланяюсь Вам.

Ваш сын Павел Федоренко.

Письмо писано в январе 1945 года.

«Интересно, – подумал Славка, – кто же тот лысый старик, который на кровати спал? Может, отец?»

И вдруг Славка подскочил на стуле, словно оса его ужалила. Он схватил письмо, надвинул на голову кепку и бросился к дверям. Бежать! Но куда? К ребятам? К директору? И что он им скажет?

«Все, как было, без утайки», – говорил один голос.

«Соврать, что отобрал письмо у мальчишки, который вылез из открытого окна», – подсказывал другой.

Славка колебался, не зная, что предпринять.

Он бежал и думал о том, что всю сознательную жизнь его терзают эти противоположные голоса: один – честный, другой – подленький. И то первый, то второй одерживает верх, и вечно между ними идет спор.

Теперь верх взял Славка № 1.

Федора Алексеевича он нашел в палисаднике, возле своего дома, с лейкой в руках, в клеенчатом фартуке. Директор сажал георгины, которые выращивал с большим искусством. Летом толстые стволы георгинов доставали крышу дома директора и с этой высоты гордо смотрели их огромные разноцветные шапки: белые с розоватыми стрелками, нежно-желтые, желтовато-красные, как пламя, и пурпурные, переходящие почти в черный тон. Славка всегда любовался этими георгинами. Несколько раз даже рождалась мысль явиться сюда в темноте, сорвать пару красавцев и поднести Вере Каменевой. Но кто же в Коршуне не узнает директорских георгинов? Да и хозяина этих цветов Славка уважал больше всех на свете, и не хотелось доставлять ему огорчений.

Федор Алексеевич поставил лейку на завалинку, снял фартук.

– Ну, дружище, что скажешь?

Оба присели на ступеньку крыльца.

Славка ничего не сказал. Он просто передал директору письмо и с беспокойством стал ждать вопроса.

Вопрос последовал сейчас же.

Славка рассказал все как было, только отказался назвать своих спутников.

Федор Алексеевич долго молчал. Чесались руки – по-отечески дать ученику хороший подзатыльник. Этот парень давно беспокоил директора. Последнее время, правда, он вел себя хорошо, прошлое лето проработал в колхозе и замечаний не имел. И вот опять сорвался.

– Ну, вот что, Ростислав, пойди скажи Ивану – пусть Трошку запрягает… Поедем перед стариком извиняться. Даю тебе полчаса, чтобы забрать марки у своих дружков. Понятно?

Славке все было понятно. Он мгновенно исчез.

Федор Алексеевич поспешил к жене.

Елена Николаевна преподавала русский язык и литературу и была классным руководителем девятого «А». Школьники дали ей прозвище Царевна Несмеяна. Елена Николаевна на уроках никогда не улыбалась. Вид у нее всегда был такой печальный, что тем, кто не знал ее близко, хотелось с участием спросить: «У вас что-нибудь случилось?» Она была небольшого роста, полная, черноволосая, медлительная в движениях, с гладкой прической на прямой ряд. У нее были густые черные брови с трагическим изломом. А темные большие глаза в черных ресницах смотрели с такой грустью, что этот взгляд хватал за сердце каждого доброго человека.

Елена Николаевна, в пестром халате и домашних туфлях, сидела за письменным столом и готовилась к урокам. По быстрым шагам мужа, которые слышны были еще из сеней, она догадалась, что он торопится сообщить ей какую-то новость.

– Ленушка, кажется, наш итальянец скоро получит имя! – воскликнул Федор Алексеевич, подавая письмо.

Она стала читать вслух.

– Кто же этот Федоренко? И кто нашел… – Елена Николаевна не договорила, повела носом и бросилась в кухню.

Но было уже поздно: в едком чаду на плите дымилась сковорода с обугленными котлетами. Елена Николаевна сбросила котлеты в ведро для мусора и сердито распахнула обе створки окна.

– Ничего, Ленушка, поедим супу, – успокаивал ее Федор Алексеевич, – стоит ли из-за этого волноваться…

– Где же ты взял письмо? – забывая о котлетах, спросила Елена Николаевна.

И, выслушав рассказ мужа, вздохнула:

– Ох этот Макаров! Боюсь, придется с ним на другой метод переходить. Вор из него растет, Федя.

Федор Алексеевич заметил, что в этом возрасте неисправимых нет. Многое будет зависеть от школы.

– Многое, но не все. Семья влияет больше.

В этот момент в открытое окно кухни донесся насмешливый голосок, и в дверях появилась дочь Сибирцевых, десятиклассница Наташа. Она тоже немножко была Царевной Несмеяной. Тот же трагический излом густых черных бровей, те же темные и грустные глаза. Но губы у нее веселые, смешливые. И вся она – живая, порывистая – полная противоположность матери.

– Мамуля, опять котлеты прозанималась?

– В этом, Наташа, виноват итальянец, – ответил за мать Федор Алексеевич. – На-ка, прочти.

3

Темно-коричневый битюг Трошка, запряженный в легкий ходок, лениво бежал по дороге. Его широкие копыта с нависающей на них длинной шерстью стучали по засохшим глинистым колеям. Трошка прядал ушами и удивленно косил карим глазом – другой закрывала челка, – должно быть, недоумевая, зачем его, опытного тяжеловоза, заставляют, как легкомысленного рысака, скакать по засохшей грязи.

Дорога шла вначале лесом, между старых сосен, стволы которых можно было обхватить, только взявшись за руки двоим взрослым людям. Казалось, что вот-вот из-за такого ствола, розового от заходящего солнца, появится Красная Шапочка, а навстречу ей выбежит Серый волк и заговорит человеческим голосом. То справа, то слева от дороги среди сосен темнели могучие кедры. В их густо-зеленой хвое, где-то там, в небе, у самых макушек, прятались прошлогодние шишки, не сбитые сколотнем и еще не вылущенные белками.

Федор Алексеевич и Славка сидели рядом на высокой скамейке ходка. Федор Алексеевич держал вожжи, вернее, они лежали у него на коленях, потому что править Трошкой не было нужды: он и сам отлично знал дорогу. Разговор у директора с учеником был далеко не мирный.

– Понимаешь ли ты, Ростислав, что значит честь и гордость? – спрашивал Федор Алексеевич.

– Это условно, – отвечал Славка. – Вот вам я не могу соврать, а другим совру. У вас я бы и самую дорогую вещь не украл, а у старика слямзил никому не нужные марки.

– А как ты мерзок был в тот момент, когда лез в раскрытое окно, трусливо лез, бесчестно!

– Я просто из интереса лез, – угрюмо сказал Славка. – Марки мне не нужны.

– А если бы вместо марок на столе лежали деньги?

Славка пожал плечами и не ответил. Он и в самом деле не знал, как поступил бы тогда.

– Ты пойми, дурак этакий, в жизнь ведь вступаешь. С чем сейчас войдешь, то при тебе и останется: пойдешь ли широкой дорогой, с хорошими людьми бок о бок или будешь в темноте блукать, крутить закоулками…

Славка молчал.

– Ты вот говоришь, что просто из интереса лез… Ну, а представь себе, если все начнут ради интереса тащить друг у друга. Что из этого получится?..

Кончился лес. Перед глазами раскинулась однообразная поляна. Трошка бежал уже вдоль крутого, обрывистого яра. На реке шла горячая, полнокровная жизнь. Плыли баржи, груженные лесом и гравием. Шли пассажирские пароходы. На песчаной косе противоположного отлогого берега работала бригада рыбаков. Было видно, как под навесом повариха в белом халате накрывала столы для обеда. Один рыбак крутил ручку деревянного барабана, на который наматывалась бечева невода, и полукруг белых поплавков, лежавших на воде, суживался и все ближе и ближе подходил к берегу.

Но вот дорога повернула в сторону от яра, и навстречу поднялись приземистые домики окраины Брусничного. Поехали по широкой пустынной улице.

– Вот здесь, – сквозь зубы сказал Славка.

Федор Алексеевич пошевелил вожжами, и Трошка понял – свернул в открытые ворота.

– Посиди пока, – сказал Федор Алексеевич, бросая вожжи Славке на колени. Затем поднялся на крыльцо.

Дверь в дом оказалась незакрытой. Он вошел в просторную, грязную кухню, наполненную запахом жареного лука, картошки, пареной брюквы. У плиты суетилась старуха.

– Здравствуйте, бабушка, – громко сказал Федор Алексеевич.

Старуха проворно обернулась, убрала под черный платок выбившиеся седые пряди волос. Лицо ее было моложавым и даже румяным. Она приветливо поздоровалась, как ружье к ноге, опуская кочергу, смахнула передником пыль с крашеной лавки, пригласила гостя сесть.

Через несколько минут Федор Алексеевич узнал, что дом этот принадлежит молодому доктору Павловскому, который уехал в Москву на курсы усовершенствования врачей, забрав с собой жену и сына. А старушка работала у Павловских няней. Зовут ее Еремеевной. В одной комнате этого дома живет прежний его хозяин – больной, одинокий старик Федоренко. Лет пять назад разбил его паралич – он потерял речь, отнялись ноги и руки. За больным стариком ухаживала она из жалости. Думала, за это и к ней на старости лет кто-нибудь милосердие проявит. Еремеевна получала пенсию Федоренко, кормила его и по совету доктора Павловского в комнате больного целыми днями держала окно открытым.

Разговаривать со стариком Федоренко было невозможно. Но директору из педагогических соображений хотелось заставить Славку извиниться хотя бы перед няней. Он коротко рассказал ей историю с марками. Еремеевна всплеснула руками, заволновалась; она и не предполагала, что кого-то может привлечь открытое окно.

Федор Алексеевич вернулся за Славкой, но, к удивлению своему, во дворе его не обнаружил. Опустив голову и широко расставив толстые ноги, стоя дремал Трошка. На сиденье ходка лежал туесок с марками.

– Ростислав! – негромко позвал Федор Алексеевич.

Ответа не последовало.

Тогда он вышел за ворота. Широкая улица была безлюдна.

Директор возвратился в дом, передал Еремеевне письмо и туесок, извинился за своего воспитанника и, расстроенный, поехал в Коршун.

А Славка тем временем на попутной машине добрался до Коршуна и весь вечер не выходил из дому. Зло оборвал мать, когда та сделала ему замечание за то, что он завалился на кровать в грязных сапогах. Нагрубил отцу, который, как обычно, пришел домой в нетрезвом виде.

Так, не раздеваясь, до полуночи провалялся Славка в постели, то намереваясь утром бежать к Федору Алексеевичу извиняться, то приходя к выводу, что делать этого не надо.

4

Ваня Лебедев-Лабосян тоже кончает девятый «А». Он сирота. Родителей своих не помнит. Восемь лет назад из Коршунского детского дома взял его на воспитание директор лесозавода Вартан Акопович Лабосян. Отношения у них сложились самые дружеские, живут, как говорится, душа в душу.

В детском доме в деле Ивана Ивановича Лебедева сохранился единственный документ – акт с двумя неразборчивыми подписями. В акте говорится о том, что мальчик сдан в Дом ребенка города Иркутска 2 июля 1950 года. Мать мальчика, Лебедева Ольга Ивановна, умерла в 1949 году, отец, Иван Николаевич, умер 30 мая 1950 года. Мать работала на слюдяной фабрике. Отец – инвалид Отечественной войны, был в гитлеровском концлагере в Италии, из плена бежал, принимал участие в итальянском отряде Сопротивления. На родину возвратился больным.

Как это ни странно, Ваня очень похож на второго отца – Лабосяна. Ростом высок и в плечах широк. Взглянешь на него – и сразу подумаешь, что парень этот обладает недюжинной силой. Ручищи и ножищи большие, крепкие. Рукопожатие сильное. Таких, как Ваня, в деревнях называют увальнями.

Волосы у Вани светлые, с рыжинкой, глаза голубые, улыбчивые. Широкое, румяное лицо с добрыми губами и белыми, крепкими зубами простодушно и очень располагает к себе. Выглядит Ваня взрослее своих однолеток, и поэтому школьники называют его – Иван Иванович Лебедев-Лабосян.

Ваня – секретарь комсомольского комитета. У него в школе свой кабинет – крошечный закуток без окна под лестницей. На дверях надпись: «Комитет комсомола». Здесь с трудом помещается обрезанный и одним краем прибитый к стене стол. На стене над головой полки с политической литературой. Низко над столом и днем и вечером горит жаркая бронзовая люстра с лампочками-свечами, принесенная кем-то из школьников специально для комитета комсомола. Здесь Иван Иванович разговаривает только с глазу на глаз – третьему лицу поместиться невозможно.

Упоминание об итальянском солдате в письме Павла Федоренко взбудоражило учеников, и снова Коршунская школа деятельно занялась поисками фактов, связанных с могилой итальянца. Теперь надо было разыскать знакомых Федоренко. Для этого в субботу вечером, после занятий, школьники отправились в Брусничное.

Сбор назначили в комитете комсомола. Саша с Верой, обе в пальто и платочках, повязанных под подбородком, появились одновременно. Вани еще не было, и кабинет был закрыт. Но все знали, что ключ лежит под дверью. Вера достала ключ, открыла кабинет и уселась на секретарский стул. Саша пристроилась с краю, на столе.

– Смотри-ка ты – новость! Телефон! Да какой-то странный! – удивленно сказала Вера и поднесла к уху трубку телефона, похожего на распластавшегося лягушонка. Раздался глухой звонок.

– Что, Ваня? – спросил в трубку голос директора.

– Кто гудить? – спросила Фекла Ивановна из интерната.

– Ох елки! – отозвалась старшая пионервожатая.

Вера испуганно заморгала глазами и быстро положила трубку на телефон:

– Все разом отвечают!

Саша засмеялась:

– Он соединен сразу с тремя точками… А тут, смотри, кнопка. Звонок куда-то. Позвонить, что ли? – И она надавила кнопку, приделанную к краю стола.

Звонка не было слышно. «Не работает», – подумала Саша и еще раз надавила кнопку.

– Ну, кто там балуется? – послышался недовольный голос, и на пороге появился хозяин кабинета, в стеганке, с кепкой в руках. Могучей фигурой своей он загородил дверь.

Саша вспыхнула:

– Это я, Иван Иванович.

А Вера звонко рассмеялась:

– У тебя тут такая техника!

Из-за плеча Вани в комнату заглянул Славка. Бросил быстрый взгляд на Веру и хотел уйти, но Ваня схватил его за рукав гимнастерки:

– Почему на уроках не был?

Славка смерил недружелюбным взглядом такого же рослого, как и он, Ваню и сказал сквозь зубы:

– Я не комсомолец. Пусти. – Он вырвал руку и ушел.

Ваня поглядел ему вслед и с упреком обратился к Вере, которая вскочила со стула и тоже поглядела на уходившего Славку:

– На тебя заглядывается. Вот тебе бы…

– Мало ли кто на меня заглядывается! – серьезно и немного с вызовом ответила Вера и поторопилась уйти.

Ловко и неслышно спрыгнула со стола Саша. К кабинету подошли девочки и мальчики, одетые в пальто, в стеганки:

– Ну что, едем, Иван Иванович?

– А хлеб на дорогу захватили?..

– У меня огурцов полмешка.

– А я картошку взял…

Ваня закрыл кабинет, ключ положил под дверью, и все вышли из школы.

Во дворе людно и шумно. На футбольной площадке девчонки пинают кожаный мяч. Мальчишки-одиннадцатиклассники сколачивают доски, на тачках подвозят опилки, набивают их за обшивку стены мастерской, разместившейся в длинном бараке.

– Иван Иванович! – сказал мальчишка в детдомовском коричневом костюме, оглядываясь на открытые ворота. – Шофериха сказала: «Если ехать, так ехать. Ждать некогда».

– Эй, ребята, по коням! – глуховатым баском крикнул Ваня, легко прыгая с крыльца через две ступени. Те, кто ехал в Брусничное, с шумом, смехом и говором двинулись за ним.

На улице около ворот стоял грузовой автомобиль детского дома. Мотор был включен, и шофер тетя Даша, выглядывая из кабины, беззлобно поругивала своих будущих пассажиров, называя их то стилягами, то тунеядами. В одну минуту ребята забрались в кузов. Грузовик рванулся вперед, бренча на рытвинах ослабшими рессорами.

…В Брусничное приехали уже в темноте. Остановились около деревянного двухэтажного здания школы. Вылезли из кузова машины, поеживаясь от прохлады и с удовольствием двигаясь после долгого сидения.

– Спасибо, тетя Даша! – в один голос поблагодарили школьники.

– Чего уж там! – миролюбиво отозвалась тетя Даша.

И машина исчезла в темноте, напоминая о себе только удаляющимся рокотом мотора да красными, изредка загорающимися стоп-сигналами.

В окнах школы не было огней. На стук никто не отозвался. Ребята походили вокруг непривычно тихой и темной школы, еще раз постучали и в растерянности остановились. Надвигалась ночь – ясная, звездная, но по-осеннему холодная. Надо было искать ночлег.

Еще в Коршуне школьники разделились на бригады по три-четыре человека и закрепились за участками на тот случай, если придется бродить по Брусничному. Теперь так и решили: каждая бригада пойдет по своему маршруту стучаться в дома, проситься на ночевку.

Все ушли. Саша, Вера и Ваня остались втроем.

– А я предлагаю побродить по улицам, – сказала Вера. – Темнота, собаки злятся, кругом все незнакомое…

Друзья поддержали ее.

Но прежде всего они расположились на скамейке у ворот небольшого дома и с аппетитом поужинали хлебом и картошкой в мундире с солью и луком.

А когда вышли на широкую улицу, Вера предложила:

– Давайте говорить о будущем. Начинай, Саша, ты!..

– А я буду «голосом рассудка». Все ваши мечты стану подвергать сомнениям. Хорошо? – перебил ее Ваня, взял девушек под руки и несколько раз подпрыгнул, чтобы идти с ними в ногу. – Начинай, Саша.

– Окончу школу, поеду в Москву, буду поступать в ГИТИС, – весело затараторила Саша. – Ой, ребята, как я хочу стать артисткой! А если так сильно хочу, то обязательно буду. Ведь верно?

– Неверно! – прозвучал в темноте «голос рассудка». – Мало ли какие обстоятельства помешают.

– И что тебе нравится в этой профессии?! – сказала Вера. – Ублажать публику. Веселиться на сцене, когда на сердце кошки скребут, или, наоборот, плакать, когда от счастья смеяться хочется. Да и как из нашего захолустья пробиться на сцену?

– Не все ли равно – Коршун или Москва? – упрямо возразила Саша. – Надо только очень захотеть…

Саша вдруг высвободила локоть из Ваниной руки, подхватила края пальто и понеслась по дороге в веселом танце. Потом остановилась, подождала друзей и сказала:

– Я же совсем не для себя хочу быть артисткой. Я для людей хочу… и какое это счастье – быть артисткой! Ты можешь у зрителей вызвать самые лучшие чувства, научить их любить людей, совершать подвиги. Если им жить тяжело, ты можешь развеселить их, доказать, что как бы ни было трудно, а жизнь все же хорошая, хорошая!

– И ты думаешь, что успех тебя не испортит? – спросил «голос рассудка». Ваня снова взял Сашу под руку. – И ты не станешь заносчивой, эгоистичной, стилягой с крашеными, взбитыми волосами, с кровавыми когтями и размазанными ресницами?

– Никогда! – горячо ответила Саша, остановилась и, протянув руки к ясному звездному небу, к светлому месяцу, воскликнула: – Клянусь! Никогда! Никогда!

Вера засмеялась. Засмеялся и Ваня. А Саша пожала плечами. Ей стало досадно, что друзья не понимают ее.

– Вот как одинок человек! – грустно сказала она.

– Это о чем? – опять не понял Ваня.

– Это я о себе, – пояснила Саша.

Ваня помолчал. Подумал. Решил запомнить эту фразу и возвратиться к ней, когда они будут вдвоем.

– Смотрите, сеновал! – вдруг воскликнула Вера. – Если нет собак во дворе, залезем в сено и отдохнем часок-другой.

Они подошли к воротам. Постояли. Прислушались. Собаки молчали. Ваня осторожно повернул круглое кольцо калитки, но она не поддавалась. Тогда он перелез через забор, отодвинул засов. Девочки крадучись вошли во двор. Все трое по шаткой лесенке бесшумно поднялись на сеновал и зарылись в душистое сено.

– Хорошо-то как! – мечтательно сказала Вера, вытягивая ноги и закидывая руки за голову.

– Тише ты, шепотом говори! – остановила ее Саша.

На улице стояла предутренняя тишина. Изредка лишь в стайке, под сеновалом, вздыхала корова.

Но вот где-то в доме на другой стороне улицы в окне мелькнул и погас свет… Тишину нарушил отдаленный, приглушенный рокот самолета, и на небе, среди звезд, замелькали и поплыли две звездочки – одна красная, другая зеленая.

– На Москву, – сказал Ваня. – Вот так и ты, Сашенька, когда-нибудь полетишь в ту сторону…

Он попробовал представить себе Коршун без Саши и не смог. Но Саша не уловила тревоги в голосе Вани и в сотый раз с грустью подумала: «Я для него просто школьный товарищ, такой же, как Вера, Славка и все другие».

– У меня, Ваня, обстоятельства иные, чем у тебя или у Сашеньки, – шепотом сказала Вера, обращаясь только к нему. – Вы вольные птицы: взмахнули крыльями и полетели в чужие края. А у меня мать больная… бабушка старая. Разве их оставишь?

– Ты уже специальность имеешь и завод любишь, – утешала подругу Саша. – Ты единственная из девочек на слесарном станке работаешь. Да еще как!…

– Смотрите, опять самолет! Высоко летит, даже шума не слышно! – воскликнул Ваня.

И в этот же миг совсем неожиданно около лестницы визгливо и сердито затявкал щенок. Видно, он спал крепким, молодым сном и только теперь проснулся и почуял во дворе чужих людей.

– Цыц, дурень! – шепотом сказал Ваня.

В ответ щенок залился ожесточенным, захлебывающимся лаем, таким оглушительным и звонким, что его, казалось, было слышно на другом конце улицы. И сразу нарушилось ночное безмолвие. Вот и в соседнем дворе густым басом лениво забрехал пес. С другой стороны улицы его поддержал старческий, глухой лай. Где-то на задах мелко-мелко застрочил молодой, энергичный и злой собачий голос.

– Надо уходить, – обеспокоенно сказал Ваня, и все вдруг заметили, что становится светло, и даже разглядели глупого черного щенка внизу у лестницы.

Они спустились с сеновала. Щенок то трусливо отбегал в сторону, то норовил ухватить зубами кого-нибудь за ногу. Защищаясь от него, сдерживая смех и визг, готовый вот-вот сорваться с губ, друзья кинулись к калитке.

Улицы Брусничного оживали. Проехал грузовик, и шум его мотора показался особенно оглушительным; к водопроводной колонке пришла заспанная женщина с ведрами на коромысле; гремя болтами, жители открывали ставни окон; из труб к нежно-розовому, ясному небу потянулся дымок. Ребята направились к дому, в котором жил старик Федоренко.

– Кажется, вот здесь, – сказала Вера.

У ворот стояла старушка, и по ее моложавому и румяному лицу школьники сразу узнали Еремеевну, очень точно описанную Федором Алексеевичем.

5

Было условлено, что беседу начнет Вера Каменева, она лучше других умела разговаривать со взрослыми.

Вера сказала Еремеевне, что она и двое ее товарищей приехали по поручению Коршунской школы, и напомнила старушке, что та обещала директору узнать, нет ли в Брусничном старых знакомых Федоренко.

– Со всеми соседями толковала. Одни сказывали: года три тому минуло, приходил один старик Федоренку проведать, – оживленно рассказывала Еремеевна. – Старик приметный: на одном глазу бельмо. И живет недалече – возле реки, по набережной, значит. Я уж сама собралась было поискать его, да вот нога нудит. – И старушка показала ногу, обутую в подшитый кожей валенок. Другая нога была в ботинке. – Вы зайдите вот к Веселкову, он лучше меня знает всех старожилов.

Видно было, что Еремеевна с большим интересом отнеслась к поискам школьников и, будь она здоровее и моложе, приняла бы в этом самое деятельное участие.

Веселков во дворе колол чурки. В этом деле он был мастак. Высоко взмахнув топором, вонзал лезвие в чурку, и она с тихим хрустом распадалась надвое. Он ставил половину чурки, снова вонзал в нее лезвие, и чурка опять распадалась на две равные части.

– Здравствуйте, товарищ Веселков! – громко сказал Ваня.

Веселков опустил вскинутый над головою топор и быстро повернулся к молодежи. На вид ему было под пятьдесят. Румяный, с посеребренными сединой волосами, прилипшими к вспотевшему лбу, в распущенной рубахе с расстегнутым воротом, в сапогах с голенищами гармошкой, он окинул пришельцев быстрым взглядом живых карих глаз.

Вера объяснила, зачем они пришли. Тогда он бросил топор, рукавом рубахи обтер лицо, пригласил ребят сесть на ступеньках крыльца и сам присел рядом.

– Верно, – затянувшись цигаркой, сказал он. – Тот старик из-за бельма приметный. Живет на набережной, это точно, потому он при мне про рыбалку поминал. Говорил, от его дома до реки – рукой подать.

Так же, как и Еремеевна, Веселков живо заинтересовался поисками школьников.

– Кабы не на работу, сам с вами пошел бы. Ну, а на досуге, может, забежите, расскажете, как все будет?

Попрощались с Веселковым, пошли по направлению к набережной. Хотели свернуть в переулок, но вдруг услышали, что их кто-то окликает:

– Эй, ребята, постойте!

По дороге, припадая на правую ногу, в распахнутом пальто ковыляла Еремеевна. Ваня побежал ей навстречу.

– Вы уж назад как пойдете, загляните ко мне, обскажите, что и как, – с придыханием произнесла она.

– Обязательно зайдем, – широко улыбаясь, обещал Ваня.

Саша остановилась, поджидая Ваню, а Вера, помахивая подобранным где-то прутом, шла далеко впереди, напевая и думая о чем-то своем.

Ваня подошел к Саше.

– Так почему же человек одинок? – спросил он, приостанавливаясь и сверху вниз внимательно глядя на ее лицо с коротким, немного вздернутым носиком, с чуть уловимыми, изменчивыми красками на щеках: то ли от смущения, то ли от радости.

С тех пор как Саша бросила эту фразу, прошла долгая ночь и утро. Но Саша сейчас же вспомнила свои слова и удивилась, что Ваня не забыл их. Удивилась, потому что была еще слишком молода и неопытна, чтобы понять, что вот такие невзначай брошенные фразы запоминает только истинный друг, тот, кого интересует каждое ее слово, всякое движение души, любой оттенок настроения.

– Ты и Вера не поняли меня. И никто не понимает, не хочет, чтобы я стала артисткой. Я говорила от души, а ты и Вера смеялись…

– Сашенька, – растерянно сказал Ваня, – честное слово…

Но тут они поравнялись с Верой. Она сказала:

– Вот набережная. И совсем небольшая. Можно обойти все дворы.

Вера взглянула на Ваню, на Сашу, заметила ее пылающие щеки и поняла: у них что-то случилось.

Старик с бельмом на глазу неожиданно отыскался безо всяких трудностей. Он в это раннее утро рыбачил на Оби. Сидел на бревне, закинув удочку в воду, неподвижно и напряженно приглядываясь к поплавку.

Вера подошла к нему слева.

– Доброе утро, дедушка, – вежливо, но громко сказала она, стараясь заглянуть ему в лицо и увидеть бельмо. Но старик, не отрывая взгляда от поплавка, зашикал, зашипел, замотал головой.

Вера отступила и, собравшись с духом, заглянула в лицо старика с правой стороны. Он смерил наглую девчонку злым взглядом, и та опять отскочила, но уже обрадованная: правый глаз старика покрывало бельмо.

Решили подождать, пока старик закончит свое занятие, и все трое уселись под яром на бревне. Сидели и не сводили глаз с маленького поплавка, спокойно лежавшего на воде. Рыбалка была неудачной. Несколько раз старик проворно вытаскивал из воды удочку, но рыбы на крючке не было.

Очень хотелось есть, клонило в сон, и Ваня не выдержал:

– Пойду попробую поговорить.

Он нерешительно подошел к старику.

– Что, дедушка, не клюет? – с сочувствием спросил он и тут же попятился назад: морщинистая шея старика покраснела, он угрожающе стал размахивать свободной рукой – незнакомцу следовало немедленно исчезнуть.

Еще промучились некоторое время. И тогда к старику стремительным, словно летучим шагом направилась Саша. Она подошла не со спины, а со стороны реки, лицом к лицу. Но не успела она и рта раскрыть, как старик вскочил, рывком выхватил из воды удочку, бросил ее к Сашиным ногам, пинком поддел ведро и затряс сжатыми кулаками.

– Мерзавцы! – завопил он пронзительным тенором.

Друзья бросились на выручку Саше. Вера пыталась объяснить, что они пришли по очень важному делу. Ваня убеждал, что их послал сам директор Коршунской школы. Ничего не помогало.

– Сорвали рыбалку, негодяи! И слушать не хочу!

– Мы по поводу итальянца, похороненного в тайге! – чуть не плача, выкрикнула Саша.

Старик на секунду умолк, но, видимо, страсть рыболова взяла верх над разумом, и он снова разразился потоком бранных слов. Потом схватил ведро и удочку и почти бегом кинулся на гору.

Школьники бежали за ним до самого дома. Старик захлопнул калитку перед ними и с треском задвинул засов.

Ребята, огорченные, уставшие, сели на скамейку возле калитки. Решили ждать. И как это ни удивительно, гнев у старика прошел. Спустя несколько минут он открыл створки окна, высунул лысую голову и спросил примирительным тоном:

– Ну, чего надоть-то?

Друзья рванулись к окну и заговорили разом. Хозяин дома не выдержал, вышел на улицу и присел на скамейку. Заговорил неторопливо, подбирая слова.

– Иной раз судьбина злая людей так раскидает, что и следов-то их не сыщешь. А в войну и подавно! В войну человек в такой перекрут попадал, что и в книжке не вычитаешь. Скажем, думал ли, гадал итальянец, что смерть прихватит его на чужбине и лежать костям его в сибирской глухомани?

Старик говорил раздумчиво, словно взвешивал каждое слово.

– Пожар в тайге видали? Полыхать начнет – ничем не уймешь. Все живое сожрет либо угонит на новые места. Вот и война так же! Жил себе, поживал спокойно парень в Италии. А война пришла, фашисты его хвать – и на фронт. Ружье в руки – бей русских! А парень не дурак оказался. Сердце-то чуяло, где правда-матка. Взял да и перемахнул к русским.

– Это тот самый, чья могила в тайге? – взволнованно спросил Ваня.

– Тот самый… Не думал не гадал итальянец, что судьбина занесет его в смоленские леса, в партизанский отряд. А вот занесла же!

– Ой! – воскликнула Саша и вскочила со скамейки.

– Там и встретились они с сыном Петра Федоренко – Павлушкой. И подружились парни.

Старик рассказал, что в разведку друзья ходили вместе. И случилось так, что вражеская пуля сперва нагнала итальянца. Павел его на себе приволок к партизанам и рядом свалился. В горячке не заметил, что и сам тяжело ранен. Потом вместе в госпитале лежали.

– Упросил ли Павлушка начальников или те сами порешили отпустить итальянца с ним на отдых, не ведаю. Только оба приехали на побывку в тайгу к Петру Федоренко. Вот мне Петр, отец, значит, сказывал, что мечтал итальянец, как война кончится, возвратиться в родные края. Сказывал, скучал так крепко, аж слез не совестился. Только сами знаете – не сбылась его мечта. Раны стали болеть… Болезнь скрутила, и он помер. Схоронили его тут же, возле дома Федоренки. А Павлушка на фронт вернулся. Уже из самой Германии письма писал. Когда знамя на рейхстаге вешали, самолично присутствовал, отцу все отписал. И вдруг – убили. Не в бою, а на фашистской улице, прямо из-за угла. Вот ведь судьба-лиходейка…

– Ой! – опять не сдержала Саша своего волнения.

– Ну и вот, – встрепенулся старик, – Петр Федоренко переехал в город. Старая изба его со временем развалилась, сровнялась с землей, поросла травой и мохом. От тех лет одна память осталась в тайге – могила итальянского солдата. Да и о ней кто знал, вскоре забыл.

– А вы, дедушка, итальянца видели? – спросила Вера.

– Не видел. И имени не знаю. Не до итальянца в ту пору было. Сказывал Петр, что итальянец молодой был. По-русски объяснялся с трудом… Ну, вот все, что знал, рассказал. – Старик вдруг поспешно вскочил, постучал о скамейку трубкой, вытряс пепел, сунул трубку в карман и, видимо вспомнив о неудавшейся рыбалке, сказал недобрым голосом: – Ну, а теперь ступайте, скатертью дорога!

И снова скрежетнул засов калитки, и торопливые, легкие шаги послышались уже со двора. Но сейчас же распахнулось окно, и старик поманил ребят пальцем:

– Вот было запамятовал… После войны к Петру из города кто-то приезжал. Про Павла все расспрашивал и фотографию забрал, где тот вместе с итальянцем в госпитале снимался. Сказывал, что фотографию в музее повесят…

Окно захлопнулось. Лицо старика скрылось за занавеской.

6

После того как Славка не захотел извиниться за свой проступок и убежал от Федора Алексеевича, он два дня не был на уроках. А по двору школы шатался и даже играл в футбол. На третий день нерешительно постучал в дверь директора. Заглянул в кабинет.

Федор Алексеевич стоял за столом и что-то горячо доказывал сидевшим напротив него мужчине и женщине.

– Я занят, подождите, – повысил он голос в ответ на Славкин стук.

Славка закрыл дверь, постоял, колеблясь – уйти или остаться. Он стоял один в небольшой, полупустой комнате с широким шкафом, заполненным учебными пособиями, с пустым, залитым чернилами столом.

Подошел к окну. Здесь был виден край Итальянского парка и стволы трех старых кедров, обступивших могилу.

Славка послюнил палец и стал писать на стекле: «Если бы не я, вы ничего бы не знали об итальянце…» Но эта мысль не наполнила его сердце гордостью. «Я мог бы не говорить правды, но я сказал ее, потому что презираю ложь», – написал он ниже, но и этот афоризм не принес облегчения. На душе было противно.

Наконец дверь открылась. Молча вышли посетители: низкий суетливый мужичок с красным, вспотевшим лицом и такая же маленькая женщина в платке, в расстегнутом пальто, с покрасневшими от слез глазами.

– Ростислав, проходи! – послышался голос директора.

Славка тяжело вздохнул, но в кабинет директора вошел с улыбкой, будто ничего не произошло.

– Здравствуйте, Федор Алексеевич.

Директор сидел за столом. На нем был серый костюм, свежая кремовая рубашка и такого же цвета узкий вязаный галстук. Он серьезно и спокойно глядел на ученика. Сбоку, через окно, пылающий солнечный шар бросал от горизонта светлые блики на его сероватое лицо с длинным шрамом.

– Садись, – указал он Славке на стул около стола и, когда тот сел, спросил: – Ну, что скажешь?

– Вы посылаете Лебедева в город, в музей, искать фотографию итальянца. Я тоже хочу ехать с ним, – вдруг сказал Славка.

– Что, что? – переспросил Федор Алексеевич.

Славка молчал. Он знал, что если бы он сказал это любому другому человеку, тот посчитал бы его наглецом. Но Федор Алексеевич был совсем иной, не похожий на тех, кто встречался на небольшом жизненном пути Славки.

– И очень хочешь? – спросил Федор Алексеевич.

Голос директора звучал так, что невозможное вдруг стало казаться возможным, и Славка почувствовал, как желание ехать в город захватило его с необыкновенной силой.

– Я извинюсь перед всей школой… Буду вести себя как надо. Я же знаю себя, Федор Алексеевич! Мне обязательно нужно увлечься интересным делом, иначе…

– Иначе тебя увлечет что-нибудь другое? Ну что же, еще раз поверю тебе, Ростислав. Поезжай.

И ни одного упрека за пропущенные уроки, за бегство из Брусничного.

Славка покраснел и с немой благодарностью поглядел на Федора Алексеевича.

Федор Алексеевич сам отвез учеников в Брусничное, посадил на катер, строго наказал быть осторожными.

Катерок проворно бежал по широкой, спокойной реке, чуть подернутой рябью. Уходили назад берега, то крутоярые, то отлогие, покрытые густым лесом. Манили широким простором ярко-зеленые поляны с молодыми березовыми перелесками. Изредка попадались рыболовецкие станы и одинокие избушки бакенщиков.

Главную каюту занимали председатель облисполкома Игорь Сергеевич и московский гость из Министерства сельского хозяйства Илья Борисович. Коршунских школьников взяли на катер по просьбе Федора Алексеевича. Их поместили в каюте команды, но они попросились в рубку, к капитану. Вся команда катера состояла из двух человек: капитана и механика. Первый находился все время в рубке, а механик возился в машинном отсеке, и ребята впервые увидели его через несколько часов путешествия по Оби, когда он встал у руля, а капитан пошел обедать. Механик дядя Сеня был полной противоположностью красивому, подтянутому, строгому капитану. Как только он, небритый, с длинными, небрежно торчащими во все стороны седеющими волосами, в распущенной засаленной рубахе, встал у руля, рубка наполнилась едким запахом махорки. Казалось, молчаливо сидевшие позади ребята чем-то мешали капитану. За несколько часов он ни о чем их не спросил. А дядя Сеня обрадовался своим неожиданным спутникам.

Не прошло и получаса, как он уже знал всё – и кто они, и зачем едут в город – и так увлекся разговором об итальянце, похороненном в тайге, что чуть не посадил катер на мель.

Навстречу тупоносый коричневый пароход тащил баржу с гравием.

– А ну, Славик, выглянь из рубки, помаши ему слева. – Дядя Сеня, не оборачиваясь, протянул свернутый на черенке белый флажок.

Славка вскочил, открыл дверь. Ветер рвал из его рук небольшое белое полотнище, а он махал и махал до тех пор, пока с правой стороны тупоносого парохода ему не ответили.

Потом встречным пароходам махал флажком Ваня. Это занятие казалось увлекательным. Ребятам нравилось, когда, поравнявшись с каким-нибудь судном, катерок гудел срывающимся баском.

– Здороваемся, – приговаривал дядя Сеня.

На ночь катер причалил к яру напротив большой деревни. В темноте деревни не было видно, она угадывалась только по редким мерцающим огням. По узкому трапу пассажиры сошли на песчаный берег и, цепляясь за кустарник, взобрались на крутой, высокий яр.

Развели костер. Он взметнул вверх жарким пламенем, и сразу всё – река, очертания деревьев вдалеке – потерялось, растворилось в темноте.

Игорь Сергеевич приволок к костру осетра, подаренного рыбаками московскому гостю. С трудом удерживая огромную рыбу за жабры, Илья Борисович приподнял ее рядом с собой. Осетр оказался длиной с него.

Игорь Сергеевич опустился на колени, острым охотничьим ножом распорол рыбе брюхо. К восторгу окружающих, там оказалась икра.

Славка и Ваня притащили с катера тарелки и вилки, разложили трехкилограммовую черную массу и стали вилками очищать с икры пленки. А Игорь Сергеевич в это время варил уху. Он стоял у костра – невысокий, плечистый, в теплом свитере и шляпе, сдвинутой на затылок. Его широкое добродушное лицо было торжественно-сосредоточенным.

К костру с ружьями за плечами подошли капитан и дядя Сеня.

– А мы на озеро, – сказал капитан Игорю Сергеевичу.

– С утками мы тут дружбу водим, – пояснил дядя Сеня.

Охотники шагнули за светлый круг костра и мгновенно слились с темнотой, как будто бы провалились сквозь землю.

Игорь Сергеевич так же, как и дядя Сеня, сразу же познакомился с коршунскими школьниками, запомнил их имена.

– Славик! – командовал он. – Быстро на судно! В каюте бутылка водки. Налей четверть стакана – и сюда!

Славка с удовольствием оторвался от надоевшей икры и помчался к берегу.

– Соли! Сначала немного соли, – распоряжался Игорь Сергеевич, протягивая Ване деревянную банку с солью.

Ваня неуверенно стал солить икру. Он не имел ни малейшего представления о том, сколько нужно сыпать. Со стаканом в руке прибежал Славка.

– По пути не глотнул? – усмехнулся Игорь Сергеевич.

– Самую чуточку попробовал, – сознался Славка.

К удивлению присутствующих, Игорь Сергеевич плеснул водку в кипящую уху. Немного погодя он зачерпнул из котла ярко раскрашенной деревянной ложкой и поднес московскому гостю.

– Снимайте пробу, Илья Борисович!

Илья Борисович, маленький и тонкий, как подросток, в черном кожаном пальто и в темном берете на лысой голове, недоверчиво чуть пригубил, а потом хлебнул с явным удовольствием.

– Ну и кудесник вы! В жизни ничего подобного не едал!

Игорь Сергеевич стал наливать уху в свободные тарелки и чашки. Ели прямо у костра – кто сидя, кто стоя, и все было хорошо, просто и весело. Изредка в тишине осеннего вечера слышались выстрелы. «Это команда наша с утками дружбу водит», – приговаривал Игорь Сергеевич.

Ночь прошла беспокойно. Ваня и Славка улеглись на нижнюю полку. До полуночи они возились, приглушенно хохотали и шептались. А на рассвете возвратились усталые и злые от неудачи охотники и вскоре так захрапели, что сразу разбудили ребят.

Весь день снова плыл катер по широкой реке, только теперь это была уже другая река. Вода ее казалась синее и прозрачнее обской воды, а берега более заселенные и застроенные.

Вечером показался город. Ваня бывал здесь дважды, а Славка никогда еще не видел многоэтажных домов, такого обилия света и столько людей на вечерних улицах.

Немного растерянные, ребята сошли с катера. Следом за ними по прогибающемуся узкому трапу сошли на берег Игорь Сергеевич с Ильей Борисовичем. Около пристани их ждала светлая «Волга».

– Ну, а у вас, друзья, какой план? – спросил Игорь Сергеевич.

– У нас адрес одной школы… – Ваня полез в карман пиджака и достал конверт с письмом Федора Алексеевича.

– В школе может никого и не быть в такое время. Садитесь-ка лучше с нами.

Машина побежала по малоосвещенным, тихим окраинным улицам, но Ване и Славке казалось, что здесь светло и людно. Они всему удивлялись. А когда выехали на центральную улицу с многоэтажными каменными домами, освещенными витринами магазинов, с шумным потоком транспорта и толпами народа – совсем притихли.