Читать книгу: «Перед штурмом»

Пролог

Характер человека есть его судьба

Гераклит

Поле Гаттинса

Сжимая поводья норовистого жеребца, Симон Розенби выкрикнул:

- Все равно я люблю ее!

Скакавший рядом Жак де Мерэ печально покачал головой:

- Я не сомневаюсь в твоих чувствах, - голос друга звучал терпеливо, - но Диана…

- …любит меня! – вновь выкрикнул Симон с такой страстью, что лошадь вздыбилась под ним.

Глаза юноши горели болезненной убежденностью. Сержант, ехавший впереди, строго оглянулся. Симон тут же понял, что говорил слишком громко, и резко замолк.

- Все это по вине злосчастного Тумо Кори… - прошипел он.

Жак с сочувствием взглянул на друга.

Они продолжили путь в тишине. Если можно назвать тишиной цокот копыт, лязг доспехов и приглушенные переговоры пятитысячного войска, марширующего навстречу армии северян.

Жак перегнулся к Симону.

- Слушай, - с заговорщическим видом зашептал он. - Давай, как вернемся, я найду повод и вызову этого Тумо на дуэль

Кровь бросилась Симону в лицо, залив его щеки румянцем стыда.

- Ты что такое предлагаешь?!

На круглом лице Жака на мгновение промелькнуло что-то уязвимое, но тут же сменилось бравадой.

- Я просто хочу, чтобы ты выкинул эти глупости из головы! – рявкнул он, уже без тени прежнего шепота. - У нас впереди битва!

Армия выехала на широкое зеленое поле и их перепалка потеряла всякое значение.

- Отряд, стой! – гаркнул главнокомандующий.

Краткий звук трубы возвестил о приказе, а следом огромная масса воинов замерла на месте. Жак выехал вперед, заняв свое место в авангарде.

Повисла тишина.

Но продлилась она недолго – с противоположного края поля донеслись крики. Грубые отрывистые команды на незнакомом языке. Земля задрожала – из рассветного тумана начали вырастать мрачные фигуры северян.

- Оружие к бою! – скомандовал главнокомандующий. Капитаны, как эхо, повторили приказ и раздался скрежет тысячи клинков одновременно покинувших ножны.

Симон Розенби сжав рукоять меча, с удивлением обнаружил, что его рука мелко дрожит. Сегодня он впервые обнажил меч не для тренировки, но для настоящего боя.

Привстав на стременах, Симон выглянул из-за массивного наплечника Жака. В утренней дымке проступили силуэты дикарей - высокие звероподобные фигуры, над головами которых покачивались наконечники копий.

Симон сглотнул и быстрым движением опустил забрало, отсекая собственное громкое дыхание от внешнего шума.

Поле огласилось звуками боевых барабанов. А следом дикари хриплыми голосами затянули песню - хриплый гимн крови, монотонный и всепроникающий. По рядам оруженосцев прошла дрожь. Кони, чувствуя смятение своих седоков, нервно раздували ноздри. Из задних рядов донесся дрожащий шепот молитвы.

Но пронзительный глас боевой трубы враз отрезвил воинов.

Ряды доспехов пришли в движение. Сначала нерешительный шаг, затем рысь и вот уже, сотни копыт вздымают землю в бешеном галопе. Почва содрогалась под стальной лавиной, а воздух сотрясал грохот, подобный раскатам грома.

- Вперед, братья!

- Во славу Отца!

Воинственный клич подействовал ободряюще на Симона. Он закричал что есть мочи, но собственный голос утонул в реве мчащейся бури. Меч в руке дрожал от напряжения, а ноги судорожно сжимали бока коня.

Северяне сомкнули щиты, создав живую стену, из которой торчал смертоносный частокол копий. А неудержимая стальная лавина уже накатывалась на нее.

Столкновение двух армий было подобно небесному молоту, расколовшему землю. Древки копий ломались от чудовищного удара, щиты прогибались. Вопли раненых смешались со скрежетом железа и ржанием налетевших на копья лошадей. В одно мгновение ряды смешались в начавшейся мясорубке.

От оглушительного рева битвы, яростных криков и звона сотен мечей скакун Симона рванул в сторону. Конь понесся через ряды бьющихся, превращая поле боя в размытое полотно из мелькания стальных вспышек и кровавых брызг. Юноша изо всех сил сжал коленями бока коня и до боли в пальцах натянул поводья, но чем отчаяннее он пытался успокоить скакуна, тем яростнее тот взбрыкивал, выгибая спину дугой.

Из хаоса боя вырвался бородатый дикарь с занесенной секирой. Свист лезвия – и затем звук мокрого чавканья, вперемешку с хрустом костей. Лошадь истошно заржала, когда секира перерубила ей передние ноги.

Симон перелетел через голову лошади. Удар о землю на мгновение выбил из юноши дух, в глазах потемнело.

Сознание вернулось далеким гулом битвы. Сквозь мутную пелену перед глазами он увидел капли алой крови соскальзывающие с зазубренного лезвия секиры и грязные сапоги, неспешно шагающие к нему. Бородач оскалился, обнажив желтые зубы. Симон попытался подняться, но не смог - его нога застряла под боком издыхающей лошади. Он судорожно задергал ногой, отчаянно пытаясь извлечь сапог из-под бьющегося в агонии животного. Пальцы лихорадочно царапали землю, но не дотягивались до меча, лежавшего в двух шагах.

Темная тень легла на Симона, северянин навис над ним.

Страх вжал юношу в землю, холодный пот пробил спину.

«Нет, умоляю, нет!».

И вдруг – мелькнул серый плащ. Стальной гром грянул справа, качнув северянина.

Отбиваясь от неприятеля в волчьей шкуре, рыцарь Вигго Мартузиус врезался в противника Симона. Взревев, бородач занес секиру, целясь в голову новому врагу, - но тот был быстрее. Ловко уклонившись от удара, так что лезвие лишь свистнуло у него над головой, рыцарь рубанул мечом по открывшемуся животу. Теплая кровь северянина брызнула на лицо Симона. Дикарь с искаженным от боли лицом, попытался удержать вываливающиеся из брюха кишки и рухнул наземь перед юношей. А Вигго уже бился с «волкоподобным» противником.

Когда Симон высвободил ногу из-под туши коня, его спаситель уже растворился в гуще боя, оставив за собой двух мертвецов.

Настоящая битва не имела ничего общего с благородными поединками какие в своих грезах рисовал себе юноша. Мешанина людей и лошадиных туш, отрубленные конечности под ногами, не смолкающие истошные крики и бьющий в нос резкий запах крови.

Заметив, как под градом ударов северянина треснул щит лейтенанта Ордена Заллера, Симон, не раздумывая, бросился на помощь. Спасая упавшего офицера, он с размаху всадил меч в спину широкоплечего дикаря. Бил он во всю силу, - но враг лишь вздрогнул, будто его ткнули палкой. Медленно развернулся к молодому оруженосцу, уродливое лицо исказила гримаса ярости. Великан занес над головой меч, но движения потеряли уверенность – рана дала о себе знать.

Тело Симона среагировало раньше мысли, с яростным криком он вонзил клинок в грудь северянина. Почувствовав, как меч встретил сопротивление плоти он всем весом налег на рукоять, вгоняя лезвие глубже под ребра. Ударившая из раны теплая кровь заливала руки Симона. Горящие глаза северянина выпучились, жизнь медленно покидала их, изо рта выступила алая пена. Рухнув на спину, он чуть было не увлек легкого оруженосца за собой. Клинок застрял в переломанных ребрах. Руки дрожали, и чтобы вытащить меч пришлось упереться ногой в безжизненное тело. С мерзким хрустом лезвие высвободилось.

Симон подхватил под руку окровавленного лейтенанта и рывком поставил на ноги.

- Держись! – хрипло крикнул он, толкая спасенного к тылам.

Лейтенант, сделав пару шатающихся шагов, бессильно осел на землю.

Симон же отправился туда, где в вихре боя сотни клинков крошили доспехи и плоть, а крики сливались в сплошной животный вой.

Последние часы боя превратились в одно кровавое марево. Он бился в одном ряду с братьями Лорейн, те кромсали северян с яростью пугавшей их врагов. Вспышки стали. Липкие брызги на лице. Оглушительный звон в ушах. Симон рубил, колол, отбивал удары, чувствуя, как свинцовая усталость наполняет мышцы.

А когда он уже готов был пасть от изнеможения, неприятель вдруг дрогнул и отступил.

Редкие всадники и все те, кто мог держаться на ногах, бросились преследовать северян. Колени у Симона подкосились, и дрожащий оруженосец рухнул прямо в грязь. Ему было все равно на толчки и пинки от пробегающих мимо воинов. Он даже не чувствовал полученных ран. Меч выскользнул из разжавшихся пальцев. Запрокинув голову, Симон откинул забрало и потерялся в голубом небе. Каждый вдох отдавался болью в легких, но это не имело значения.

Все было кончено.

Поле превратилось в разворошенное месиво. Повсюду, сколько хватал взгляд, лежали искалеченные человеческие тела вперемешку с лошадиными. Землю покрывали переломанные копья и треснувшие щиты. Медный запах крови, смешанный с вонью разорванных внутренностей, бил в ноздри.

Лишь стоны и мольбы раненых нарушали наступившую тишину. Оставшиеся воины, помогали своим раненым товарищам или же добивали северян. Те на гортанном наречии проклинали своих палачей, плюя им в лицо.

Приближающееся клацанье доспехов возвестило о появлении Жака де Мерэ. Когда-то блестящие латы измялись, покрылись грязью и темными багровыми пятнами. Жак грузно опустился рядом и хлопнул Симона по спине, а его широкое лицо озарила улыбка облегчения. Симон невольно улыбнулся в ответ.

Они вдруг рассмеялись, разорвав гнетущую тишину поля. Смех был истеричным и нервным.

Не без хвастовства Жак показал Симону собранные трофеи – пригоршню фибул с плащей зарубленных им врагов. Резные украшения отличались размером и качеством работы. Сколько же их! Жак де Мерэ был настоящим рыцарем, сильным воином, которым Симону хотелось стать. А тот, не замечая светлой зависти друга, подтрунивал над их внешним видом, сетовал на испорченные доспехи и шутил, что меч Симона лишь скромно пригубил красного вина на пиру. Так у меча появилось имя «Скромный».

Пока Жак делился подробностями своих схваток с дикарями, Симон заинтересовался возникшей неподалеку перебранкой. Слушая вполуха описания финтов с мечом, Симон наблюдал, как Вигго заслонил собой отползающего северянина, преградив путь двум солдатам. Те, хотя и опасались открытой конфронтации с сержантом Ордена Пепла, не смогли скрыть досады. Вскоре к нарастающему спору подтянулись другие командиры.

- В чем дело, сержант? – спросил Анри Бэстам, капитан Отцовского Меча, сапогом придавливая раненого. – Думаете эти твари пощадили бы кого-нибудь из нас?

- Не в этом дело! – Вигго повернулся к Анри, сжимая окровавленный клинок. – Нам нужен толмач! Подумайте сами, убьем всех и не узнаем откуда они, а главное, сколько их там еще? Не говоря уже о том, что нужны живые пленные для обмена на наших людей!

Капитан, переглянувшись с прочими офицерами, убрал ногу с северянина. Ратники, догадавшись, что им не дадут устроить расправу над беззащитным врагом, собрались уйти.

- Стоять! – ударом хлыста стеганул голос Вигго. – Возьмите носилки и отнесите его к палатке лекарей. Осмотреть всех остальных, живых тащите туда же. После свободны!

Недовольно насупившись, солдаты коротко поклонились.

Спасенного от смерти звали Бэвор. Позже воины прозовут его «Бледный», за белый цвет кожи, напоминавший снег. Этот северянин, с его детской непосредственностью и добродушным нравом, со временем завоюет доверие даже самых спесивых дворян.

Анри Бэстам не сдержал смешок:

- Мне нравится ваш энтузиазм, сержант Мартузиус.

Хоть сержант и привел убедительные доводы, Симону показалось, что истинной причиной решения Вигго было простое человеческое милосердие. Это открытие немного облегчило тяжесть, оставшуюся после боя. После всей этой резни, он вдруг воочию увидел крупицу того благородства, о котором мальчишкой читал в книгах.

Книги с теми историями, воспевающие справедливость и доблесть, давно истлели, а их страницы, казалось обратились в ту самую пыль, что оседала на доспехах у стен осажденной Азры…

Глава I

Азра. Десять лет спустя.

Грязная мочалка с плеском упала в ведро. Квентин Бэстам вытер рукавом лоб, оставив темную полосу. Пропитанный запахом конского пота и нагретой кожи, юноша подхватил ведро и двинулся меж блестящих на солнце крупов коней. Воздух тут был густ от терпкого аромата сена и навоза.

- Милорд, закончил? – спросил конюх, лопатой сгребая навоз для компостной кучи.

- Ага, лошадиные задницы блестят, как новенькие монеты, – ответил молодой оруженосец, выплеснув мутную воду в траву, – и все-таки нелегкая у тебя работенка, Марк.

Он потянулся, чувствуя, как хрустит затекшая спина.

- А она должна быть легкой? – весело спросил конюх, не прекращая ловко орудовать лопатой.

Квентин только усмехнулся, - что тут ответить?

- В общем, если увидишь сэра Себастьяна...

- Скажу, что сэр Бэстам с честью выполнил возложенный на него долг, – подмигнул Марк. – И лошади сияют ярче моих залысин под солнцем.

Рассмеявшись, Квентин махну рукой жизнерадостному конюху и направился к белеющим вдали палаткам.

Семнадцатилетний Квентин, сын Анри Бэстама - сенешаля ордена Отцовского Меча, только недавно начал раздаваться в плечах, приобретая мужицкую стать. Молодую кожу подбородка уже коснулась первая щетина.

Стояла жара, но в лагере шумела жизнь: звенели молоты кузнецов, играли лютни, лаяли собаки, а из-за низких тентов доносились смех и брань солдат, коротавших время между сменами караула.

Где-то жарили мясо – жир шипел на углях. Густой аромат дразнил юношу, с рассвета не державшего во рту ни крошки.

- Эй, парень! Где шлялся? Жан-Люк обыскался тебя! – крикнул один из воинов, проходя мимо с мешком перекинутым через плечо.

Квентин спешил сквозь эту шумную сутолоку, легко уклоняясь от толчеи и кивая знакомым. Ему нравилась эта простая походная жизнь.

Он замедлил шаг у стола, где солдаты особенно азартно кидали кости. Сама игра его не интересовала – куда интереснее было наблюдать за лицами людей.

Капеллан Отцовского Меча, Готфрид, совершал молитву перед последним броском. Воины давно приняли священника как своего и прозвали Толстяк Готфри за добродушную полноту и мягкий нрав.

- Не подведите, родимые! – Толстяк Готфри, одним залпом осушив кружку пива, швырнул игральные кости.

Глухой стук, прыжки по неровным доскам стола… И вот – мгновенная тишина.

Кубики замерли.

Половина стола взорвалась ревом – кто-то стучал кулаками, кто-то хватал выигрыш. Проигравшие лишь опустили руки, еще секунду назад сложенные в мольбе к удаче.

- Всевышний не устает преподавать мне урок о греховности азартных игр, – философски заметил краснолицый от выпивки капеллан, с усилием поднимаясь из-за стола.

Вновь прибывший занял его место и тут же воскликнул:

- Кто выпил мое пиво?!

«Кости одинаковые для всех. Все видят один и тот же узор. И одновременно в них содержатся разные чувства - горе и радость. Странно. Как такое возможно? Надо будет поделиться этой мыслью с отцом» - думал Квентин, отходя от стола.

И налетел на Ульриха Касса. Ровесник Квентина, он был худым и долговязым, с вытянутой вперед шеей и торчащим кадыком. Впалые щеки и синеватые тени под глазами придавали ему болезненный вид, а яркий лиловый кровоподтек на скуле дополнял этот жалкий образ.

- Бэстам, – произнес Ульрих, сделав манерный полупоклон. – Я как раз хотел поговорить с тобой.

- Привет, Ульрих.

Тощий как жердь оруженосец откашлялся, прежде чем выдать тщательно подготовленные слова:

- Прими мои извинения за то, что тебе пришлось отдуваться, из-за меня с Жан-Люком де Мерэ. Я нахожу твое наказание, в высшей мере несправедливым.

Речь шла о вспыхнувшей драке между Ульрихом и Жан-Люком, которую Квентин бросился разнимать. Тут-то Черный Себастьян, налетевший как ворон, мгновенно растащил драчунов. И тем же вечером он назначил Квентину наказание – чистить коней весь следующий день, проигнорировав все его доводы о том, что тот лишь пытался остановить потасовку, а не участвовал в ней.

- Не переживай, – Квентин изобразил беззаботную улыбку. – Мне все равно пришлось бы чистить лошадей. Черный Себастьян нашел бы другой предлог.

Ульрих позволил себе согласный кивок:

- Сэр Себастьян… бывает чрезмерно строгим сеньором.

Квентин испытывал какую-то неловкость в обществе своего чопорного ровесника, будто заражаясь его скованностью при каждом их общении.

Он вспомнил, как однажды застал Ульриха в пустой палатке его сеньора – тот повторял перед зеркалом придворные реверансы, с болезненной точностью выверяя каждый градус наклона.

В странном чувстве к нескладному оруженосцу смешались одновременно и досада от излишней манерности, и жалость к юноше, заковавшему себя в доспехи безупречности.

- А твой сеньор? – Квентин спросил не из любопытства, ему хотелось разорвать гнетущее молчание. – Что сделал Яго, узнав о драке?

- Мой сеньор посоветовал мне не снимать шлем, если я намерен драться с каждым, кто станет смеяться над моим происхождением, – Ульрих пытался напустить на себя безмятежный вид, но его выдал дрогнувший голос, когда он добавил. – Можно сказать, что мне повезло… сэр Слайн, не утруждает себя моим воспитанием.

Квентин растерялся. Он колебался: подыграть буквальному смыслу слов или отвечать на дрожащие нотки, что выдавали сдерживаемые эмоции? Так и не решив, ограничился формальным кивком и ничего не значащим:

- Понимаю.

Очередное тягостное молчание повисло между ними. Квентин поймал себя на том, что считает нервные подергивания пальцев Ульриха, бесцельно поправляющих складки рукавов. Юноша решил более не мучить себя и Ульриха, и завершить общение:

- Ну…

- Рад был пообщаться, Бэстам. Удачи на турнире! – стремительно бросил Ульрих, отмерив прощальный поклон, и поспешно ретировался. Казалось, он наконец осознал всю неловкость их беседы – и этот неуклюжий уход был его последней попыткой сохранить хотя бы видимость достоинства.

Квентин был так рад избежать натужного разговора, что последние слова Ульриха не долетели до него. Видя, как долговязый силуэт скрывается в лагерной суете, он испытал облегчение, как после долгой и нудной церемонии.

Юноша выдохнул полной грудью.

Эдикт о «Допущении простолюдинов к дворянскому воспитанию» разрешил набор в оруженосцы лиц неблагородного происхождения и тем самым расколол общество. С одной стороны – золото состоятельных мещан помогло снарядить невиданную армию. С другой – презрение старых родов к «золоченым выскочкам». Ульрих Касс, сын мясника в Кассе, и Жан-Люк де Мерэ, потомок гордого рода де Мерэ, являлись воплощением подобного конфликта. Жан-Люк не упускал случая напомнить Ульриху его место – отсюда их вечные стычки.

«А ведь за всей этой напускной официальностью, Ульрих пытается скрыть ранимое сердце», - подумал Квентин. - Тяжело быть жертвой амбиций своего отца».

Желудок громко заурчал, напоминая Квентину, что последний раз он ел еще до рассвета. И образ несчастного Ульриха Касса вылетел из памяти, как пробка из бутылки.

До тренировки с отцом, оставалось еще пара часов. Сейчас тот, конечно же, в палатке коннетабля - склонился над потрепанными картами, при свете свечей обсуждает ход кампании с другими сенешалями.

Значит самое время утолить наконец этот зверский голод.

Квентин решил навестить Пьера Анри. Время обеда уже давно прошло, но он знал: верный друг наверняка припрятал для него что-нибудь съестное. Хоть краюху хлеба, хоть обжаренную до хруста требушину. Да и Жан-Люк, скорее всего, уже там. Занял свое привычное место – растянулся на траве, с соломинкой в зубах и рассказывает терпеливому Пьеру о любимой Вайолет.

Как Квентин и думал, он нашел Пьера Анри у палатки его сеньора Симона Розенби. Темноволосый и меланхоличный, с вечной грустью в глазах, он сидел на земле, задумчиво крутя колки лютни. Перед ним на костре, висел котелок с аппетитным содержимым. Аромат тушеной баранины с чесноком, наполнил рот юноши слюной.

Внезапно что-то тяжелое врезалось в его бок.

- Слышь, Пьер, у нас появился новый конюх! - Жан-Люк, чья широкая кость и бугристая мускулатура выдавала в нем племянника самого Жака Де Мерэ, по медвежьи обхватил Квентина за шею, но тут же отпрянул, зажимая нос. – Ты чего, Бэстам, в навозе кувыркался?

Квентин ткнул его локтем.

- Нет, с твоей мамашей!

Вес трое грянули таким смехом, что где-то в кустах вспорхнула перепуганная куропатка. Квентин с размахом плюхнулся на траву и ловко поймал деревянную миску, брошенную Пьером. Густое варево так и булькало, когда он зачерпнул его из котелка.

- Эй, Пьер, негоже заставлять сэра Бэстама трапезничать в тишине! – сказал Жан-Люк, откусывая огромный кусок от булки хлеба, которую держал в руке.

- Лютня не в духе, – отозвался тихий Пьер, поочередно натягивая и ослабляя струны.

Жан-Люк развалился возле котелка. Отламывая куски хлеба, он закидывал их в рот, будто кормящийся голубь.

- Видок у тебя, будь здоров… - сказал он, окидывая Квентина сочувствующим взглядом – Будто пешком сюда от самой Боргии дотопал!

- И у тебя не лучше был бы, проведи ты весь день драя этих коней, вместо того чтобы с Вайолет смущаться, да вздыхать… - шумно хлебнув из миски, ответил Квентин.

Пьер Анри криво усмехнулся, не отрываясь от настройки лютни. Видно, Квентин правильно догадался - Жан-Люк уже успел ему все уши прожужжать о грации своей избранницы.

- Ээ, да ты несправедлив, братец! – тоном оскорбленной добродетели, ответил Жан-Люк – Мне дядя Жак тоже взбучку устроил. Да еще и заставил натаскать воды для всех караулов. Представляешь? Спина под конец просто отваливалась…

Щуря глаза от едкого дыма костра, он пытался сохранить жалобное лицо, но от внимательного взгляда друга, оно тут же расползлось в глуповатую улыбку.

- Уверен, ты и тут время даром не терял, а? И не забывал между переходами навестить подружку? – Пьер Анри фыркнул, извлекая из лютни жалобный стон.

- Само собой!

Юный музыкант обреченно покачал головой:

- Ни капли стыда...

Жан-Люк макнул черствую корку в котелок и с наслаждением отправил в рот.

- Стыда? Нет, вы неправильно поняли! Послушайте, я знаю, что часто увлекаюсь милым личиком... Но в этот раз, все иначе. Совсем по-другому.

Встретившись взглядом с Квентином, Пьер извлёк еще один дисгармоничный аккорд.

- Эх, да что вы оба понимаете!..

Жан-Люк откинулся на траву, заложив руки за голову. Его глаза, устремленные в небо, светились счастьем.

- Ну да, куда нам, грубым мужланам, понять столь тонкие материи, – с чрезмерно серьезным видом согласился Пьер Анри, а его пальцы уже мягко перебирали струны, извлекая тихую, грустную мелодию.

Жан-Люк лишь величественно отмахнулся, давая понять, что подобное ерничанье не достойно его ответа.

- Кстати, а где Вайолет? – Квентин поставил на землю пустую тарелку. - Почему вы не вместе?

- С Ребеккой сидит. Та прихворнула. – Из груди Жан-Люка вырвался щемящий вздох. – Бросила все дела, чтобы за больной подругой ухаживать… Какое у нее сердце, у моей Виолы…

Его слова прозвучали с такой нежностью, что Квентин задумался, – а вдруг все-таки это не очередная мимолетная интрижка?

- Вот черт! Жан-Люк, я не узнаю тебя… – в голосе Пьера Анри прозвучало неподдельное изумление. Мелодия под его пальцами зазвучала пронзительнее, вторя этой неожиданной перемене.

Влюбленный ничего не ответил. Он смотрел в небо, где в завитке проплывающего облака ему должно быть виделись белоснежные локоны Виолы.

- Пропал наш Жан-Люк, – заметил Квентин.

Тишину нарушал только плавный плач лютни.

- Я же говорил вам... – тихо сказал Жан-Люк.

Друзья сидели у потрескивающего костра, вслушиваясь в льющуюся музыку. Казалось, грустная мелодия смогла замедлить время.

- Влип ты, дружище… - Пьер Анри резко приглушил струны ладонью.

Наваждение мгновенно рассеялось.

Влюбиться без памяти в такую, как Вайолет маркитантку и бывшую «дочь любви» - для юноши благородного рода значило потерять все.

Жан-Люк и сам понимал глубину этой пропасти. Дядя Жак де Мерэ - его же собственный сеньор - скорее бы собственноручно убил племянника, чем позволил тому опозорить древнюю фамилию.

Жан-Люк грубо швырнул в костер горсть сухой травы.

Квентин протянул ему бутылку сидра.

- Знаете, что сделаю, когда эта война окончится? – риторически спросил Жан-Люк и тут же ответил. - Ускачу с Виолой на юг. Так далеко, как только смогу. Подальше от всего этого! – Он широко обвел рукой вокруг, будто хотел охватить не только лагерь, но и весь мир. - От церемоний, чинопочитаний, всего....

Квентин замер с поднесенной к губам бутылкой. Он помнил, как еще мальчишкой Жан-Люк размахивал палкой-мечом, мечтая стать прославленным рыцарем, как его дядя.

- А как же твоя мечта? - спросил Квентин. – Получить звание рыцаря. Защищать слабых и биться за справедливость?

- Так я и буду биться за справедливость, - ответил Жан-Люк, делая глоток. - За свою любовь…

Пьер Анри бросил на Квентина красноречивый взгляд: «Опять он драматизирует». Квентин ответил легким пожатием плеч. Пьер вздохнул и вдруг вздернул верх свою бутылку, провозгласив:

- Значит, за любовь!

Жан-Люк недоверчиво покосился на друга - уж не издевается ли тот опять? Пьер Анри смотрел серьезно.

- За любовь… - смущенно усмехнулся Жан-Люк.

Бутылки звонко столкнулись.

На мгновение – ровно столько, сколько нужно для глотка – все замерло. Потом Жан-Люк довольно крякнул и у костра как ни в чем не бывало, воцарилась прежняя дурашливая атмосфера.

- Знаешь, Жан-Люк, что меня поражает? – спросил лукаво Квентин.

- А?

- Вот ты говоришь, что сыт по горло всем этим чинопоклонством, так?

- Ну, говорю, – насторожился Жан-Люк, чувствуя ловушку.

- Тошно от высокомерия маркизов и графов, будто они небожители какие-то?

Квентин подмигнул Пьеру Анри, который уже начал ухмыляться.

- Ты к чему, клонишь? – насупился Жан-Люк.

- Просто ответь.

Но Жан-Люк, вдруг громко рассмеялся, запрокинув голову:

- Ааа… Я понял! Ну, нет, Квентин, в твой капкан я не попадусь!

- Ты о чем? – спросил Квентин, напуская на себя самый невинный вид, но тут же невольно улыбнулся.

- Хотел выставить меня пустозвоном, намекая на стычки с паяцем? Признавайся!

«Паяцем» Жан-Люк именовал Ульриха Касса за его вычурную манерность.

- А это разве не так? – подыграл Квентину Пьер Анри.

- Нет! Я не противоречу себе. Мне противен Касс, не потому что он сын свинопаса…

- Мясника… - поправил Пьер Анри.

- …А потому что он трус! Своей искусственностью пытается выслужиться в глазах тех, кто презирает таких как он. Рвется в мир лицемерия и притворств. И это лучше всего показывает, каков Ульрих Касс на самом деле!

Квентин промолчал, в словах друга была горькая правда, но перед глазами встал снова нескладный оруженосец с синяком под глазом – и в груди что-то сжалось.

- Ты слишком строго его судишь, Жан-Люк. В отличие от нас, он не рос за высокими стенами замка, не обучался этикету, который мы впитали с молоком матери! Ульриха пугает, весь этот свалившийся на него мир и.. по-своему, он пытается приспособиться к нему.

В этот раз пришел черед Жан-Люка задуматься.

- И даже если он такой как ты сказал, - Пьер Анри снова взялся за лютню, - Зачем ты цепляешься к нему?

- Точно! – Квентин поддержал Пьера. – Разве это не показывает, что на самом деле ты хочешь помочь ему? Предостеречь от ошибок?

- Ну ошибку, он совершил – плюнув в меня! – возмутился Жан-Люк – Пусть считает эти тумаки уроком хорошего тона.

- Ты назвал его мать свиньей… - невозмутимо напомнил Квентин, приподняв бровь.

- Я же просто шутил!

Пьер только вздохнул.

Уже слышались первые трели сверчков, дозорный крикнул смену – жизнь лагеря текла своим неспешным вечерним руслом.

Жан-Люк с театральным вздохом распрямился и направился к палатке. У ее входа стояла дубовая бочка с ледяной водой, где покачивались бутылки яблочного сидра.

Квентин машинально взял протянутую ему бутылку, но опомнившись вернул ее.

- Засиделся я с вами! У отца, наверное, уже закончился совет, а я хотел еще потренироваться с ним.

- Ага, готовишься к турниру, – понимающе кивнул Жан-Люк.

Сделав шаг, Квентин застыл на месте.

- Что?

- Жан-Люк, мне кажется наш Квентин не в курсе последних событий, – загадочно заметил Пьер.

- А как мне быть в курсе? Я же весь день в конюшне торчал… - проворчал Квентин.

Друзья лишь переглянулись, явно наслаждаясь его недоумением.

– Ну хватит томить, гады! Что за турнир?! – не выдержал Квентин.

- Оо… Тебе это понравится! – У Жан-Люка горели глаза. - Утром герольд объявил: через три дня состоится турнир... оруженосцев! Победитель получит рыцарские шпоры!

От волнения у Квентина перехватило дыхание, а сердце застучало так сильно, что еще чуть-чуть и вырвется наружу:

- И вы… вы МОЛЧАЛИ?!

- Мы думали ты знаешь! – развел руками Жан-Люк.

- Черт возьми… Как же это здорово! – Квентин вскинул кулаки к багровеющему небу.

Жан-Люк, запрокинув голову, раскатисто захохотал, разделяя восторг друга. Пьер Анри, не спешил присоединяться к общему торжеству - он предпочитал игру на лютне, маханию мечом.

- Что за гвалт? – из-за палатки появилась внушительная фигура Жака де Мерэ – Решииты прорвались?!

В его бороде пряталась улыбка.

- Дядя!..– Жан-Люк осёкся увидев, как улыбка исчезла с лица рыцаря, - То есть… сеньор де Мерэ, мы обсуждали предстоящий турнир.

- А голосили так, будто уже выиграли. – Тут Жак де Мерэ заметил Квентина. – Бэстам! Опять отдувался за этого болвана?

Усталый оруженосец ответил скромной улыбкой.

- Смотрю, не щадит тебя Себастьян, – сказал Жак, с сочувствием разглядывая перепачканный в грязи камзол.

- Это было не так уж и трудно! – отмахнулся Квентин, стараясь не обращать внимания на ноющие плечи.

- Мне-то не рассказывай! – хмыкнул Жак, хлопнув его по спине так, что юноша едва устоял. – Я еще не стар и прекрасно помню, каково это быть на побегушках у сварливого господина… - Рыцарь с сочувственной усмешкой покачал головой, затем обернулся к Пьеру Анри. - Кузен в палатке?

Тот, не отрываясь от игры, кивнул в сторону горного склона:

- Сеньор Симон вышел с мечом. Сказал, что ушел потренироваться.

- Ага, знаю, где он – фыркнул Жак де Мерэ и решительно зашагал в сгущающуюся мглу.

- И мне пора… – Квентин кивнул друзьям.

- До завтра! – крикнул ему вдогонку Жан-Люк.

Уходя Квентин слышал, как Жан-Люк уговаривает Пьера Анри:

- Бросай тренькать, менестрель! Идем к стенам – сейчас как раз начнут палить требушеты.

В наступающих сумерках лагерь постепенно затихал. Где-то завели заунывную песню – о доме и любви.

Квентин шел, погруженный в мечты. Перед глазами вставал образ торжественной церемонии: он стоит на одном колене, холодная сталь меча касается плеча, восторженный ропот толпы…

Грезы развеялись, когда его обогнали двое: рыцарь Демайр и его оруженосец Скарт Дижон. Исполинское плечо здоровяка едва не задело Квентина. Сын деревенского кузнеца, Дижон на целую голову возвышался над своим стройным господином. Один вид это возможного будущего соперника отрезвил Квентина.

«Рано празднуешь, Бэстам! Сейчас, важна только тренировка».

Он ускорил шаг, торопясь на встречу с отцом, но резкий оклик остановил его:

- Постой, парень!

Квентин вздрогнул. Во мгле палатки Яго Слайна сидели две угрюмые фигуры. Себастьян Лорейн, прозванный Черным за свои траурные одеяния, восседал на обрубке бревна, у его сапог лежал огромный пес с угольно-черной шерстью под стать цветам своего хозяина. Яго Слайн, развалился в походном кресле и ножом срезал дольки с зеленого яблока.

Рядом с затухающим костром, Ульрих Касс отрабатывал стойки с деревянным мечом. Лицо его блестело от пота, а челюсти были болезненно сжаты.

- Ногу отставляй дальше! Дальше, я сказал! – командовал Яго, ножом отправляя в рот кусок яблока. - Это тебе не деревенские пляски! Тут нужна четкость в движениях!

Ульрих, встрепенувшись, резко поправил стойку.

Черный Себастьян трепал пса по лохматой холке, не сводя синих глаз со своего оруженосца. Пес довольно заворчал под тяжелой рукой хозяина.

- Кони чисты?

- Да, сэр.

Квентин выпрямился.

- Сбегай к оружейнику. Он должен был закончить новые ножны для «Клятвы». После можешь быть свободен.

Квентин подавил вздох разочарования.

- Сэр Лорейн, - как можно спокойнее произнес Квентин, не выдавая в голосе негодования. – Сенешаль ждет меня.

Его отчаянная попытка, апеллировать к авторитету отца разбилась о ледяное молчание.

Из тени раздался едкий смешок Яго Слайна.

- Как тебе? – через плечо бросил Черный Себастьян своему другу. - Парнишка, по-моему, торопится поиграть в рыцаря с высокопоставленным папочкой. А тут какой-то заштатный вояка, осмеливается отвлекать его милость.

Кровь ударила Квентину в виски, щеки вспыхнули позорным румянцем.

Глаза черного рыцаря, холодные и мутные, как зимнее небо, уставились на юношу:

- Мессир Бэстам… Скажите, я задерживаю вас?

В уголке губ Себастьяна Лорейна дрогнул едва заметный мускул – признак того, что эта пытка доставляет ему удовольствие.

Чтобы совладать с собой, Квентин отвел взгляд от ненавистного лица своего сеньора. Он уставился на щит, висевший над входом в палатку - герб Яго Слайна. На нем был изображен рыцарь, преграждавший узкий мост. Внизу чернел девиз: «Лишь грешник встретит меня».

- К оружейнику, – отрезал Черный Себастьян. – Живо.

- Господин.

Квентин как можно короче поклонился. Он уже сделал несколько шагов, обдумывая, как объясниться с отцом, когда:

- Бэстам!

Квентин развернулся на каблуках. С языка чуть не сорвалось яростное: «Что еще?!»

Черный рыцарь не спеша указал пальцем в противоположную сторону.

- Оружейник… в другом конце лагеря – тихим, полным яда, голосом произнес Себастьян – Не заблудись.

Ульрих Касс замер в полустойке, деревянный меч дрожал в потных ладонях. На потемневшей от влаги рукояти выделялись темные отпечатки пальцев. Его взгляд мельком встретился с Квентиным, полный сострадания и собственной боли.

Когда Квентин вышел за пределы видимости, он с дикой яростью пнул придорожный камень, отправив его кувыркаться в пыль. За спиной еще слышался издевательский смех Яго Слайна, напоминающий карканье старого ворона.

От хорошего настроения не осталось и следа.

«Я выиграю этот чертов турнир! Обязательно выиграю! И тогда… тогда мне больше не придется прислуживать чертовому ублюдку!»

Глава II

Капитан Отцовского Меча сидел на краю обрыва. “Скромный” в ножнах мирно покоился у его плеча.

Лучи солнца, клонящегося к горизонту, залили дальние горы золотом. Созерцая тихую красоту природы, молодой рыцарь вздохнул: начинающийся закат наводил на него непонятную грусть.

Озорной ветер сбивал волосы на лицо, мешая взгляду. Но Симон Розенби не замечал его проказы. Серо-голубые глаза бесцельно блуждали по горным склонам. Взгляд соскользнул с гор, к Азре - городу, зажатому в кольцо высоких, почти сияющих стен. У его подножия раскинулся осадный лагерь. Объединенная армия западных королевств, уже как два месяца держала город в железной хватке.

Легкое шуршание травы, бескрайнее небо и исчезающее за горизонтом солнце - тоска его постепенно таяла, уступая место созерцательному умиротворению.

Рыцарь присел отдохнуть после тренировки с мечом и не заметил, как спокойствие природы захватило его. Как хорошо сидеть в тени листвы могучего дерева, на еще теплой земле и бесцельно смотреть на все, что предстает перед взором. Смотреть, не оценивая хороша ли эта позиция для боя, не гадать притаились ли в тех черных расщелинах вражеские лучники, не высматривать на земле следы копыт разведчиков.

Он потянулся, чувствуя приятную боль в мышцах после отработки выпадов и рубящих ударов.

Прошло уже более двух лет, с тех пор как Союз Западных Земель перешел границы Лунной Империи. Три крупных торговых города захвачено, шесть крепостей пало. Войска решиитов отступают вглубь своих земель. Скоро падет Азра – последний оплот перед сердцем Империи, древней столице Ирашив.

Но чем глубже продвигалась армия в степи, где солнце выжигало последние силы, тем сильнее угасал боевой дух. Теперь даже самые стойкие ветераны в тайне задавались вопросом – когда же закончится этот бесконечный поход?

Симон прилег на траву еще хранившую тепло дня. Вечернюю тишину разорвал крик ястреба. Окружающая природа погружалась в темноту, но свет еще не уступил позиции. Небо стало темно багровым, напоминая пролитую кровь.

Рядом с рыцарем муравьи двигались стройными колоннами. Их суетливая возня ненадолго отвлекла Симона от мыслей о тянущейся войне. Но и в мире насекомых не долго царил мир. Путь колонны пересек жук. Проходя, он задел одного из муравьев. Его собратья реорганизовались и стремительно атаковали неприятеля. Вскоре несчастного жука не стало видно под шелестящей грудой тел.

«В самих законах природы Всевышний Отец повелел своим детям сражаться. Прожить жизнь в битвах, чтобы в конце концов разделить участь проигравших - смерть.»

Приглушенные раскаты грома пронеслись над долиной — город обстреливали из камнеметов. Огромные валуны, отсюда казавшиеся черными точками, мчались по небу выпущенные исполинскими пращами. Врезаясь в высокие стены, сотрясали их, производя грохот и облака пыли, а залетая за них несли с собой разрушение и смерть.

Гром обстрела странным образом не нарушал спокойствия вечера. В траве ведут скрытый бой насекомые, среди облаков - птицы, а там внизу, в долине - люди.

«Если все идет так, как ты завещал Отец, то почему я не могу принять Твою волю? Неужели это гордыня - жалеть нас, смертных, приговоренных к вечной войне?”

- Так и знал, что найду тебя здесь.

Симон сразу узнал голос своего друга - Жака Де Мерэ. Тяжелые шаги сминали траву, сливаясь со звуком падающих камней.

Жак остановился у края обрыва и окинул взглядом открывшуюся картину.

- Как тебе вид? – спросил Симон.

- Величественное зрелище, - друг с силой встряхнул огромный бурдюк, тыча им в сторону далеких гор. Или, быть может, в сторону самой Азры, затянутой клубами каменной пыли.

Жак Де Мерэ был на пару лет старше Симона, но из-за курчавой бороды казался старее на добрый десяток. В отличие от высокого и стройного Симона, он был шире в плечах и плотен. А в полном доспехе выглядел и вовсе ожившим воплощением рыцарства.

Наблюдая за разрушением города, Жак сделал большой глоток из бурдюка и утерев усы сказал:

- Отсюда вся эта война не кажется такой уж грязной.

Симон не ожидал подобной реплики от всегда неунывающего Жака. Он с удивлением посмотрел на друга. Тот присел рядом и протянул Симону бурдюк, судя по весу уже наполовину опорожненный. Вино на вкус было кислым и противно отдавало уксусом, но ждать иного в осадном лагере не приходилось.

Симон хотел задать вопрос. Тот самый, что когда-то уже звучал из ухмыляющихся уст Яго Слайна: «Ради чего ты сражаешься, Жак?». Но Жак опередил его:

- Я рассказывал тебе про возничего Черного Себастьяна?

- Себастьян что, теперь разъезжает в карете? – усмехнулся Симон.

Приятель вытянул шею к обрыву и плюнул в пропасть.

- Не-а. Заткнись-ка и послушай. В юности, служа оруженосцем, наш Себастьян частенько проделывал путь из замка сеньора через окрестную деревушку. И почти всегда, проезжая мимо деревни, встречал повозку фермера. Телега старая, скрипящие колеса. И их встреча происходила каждый вечер. Старик заискивающе кивал и поскорее старался увести телегу, давая проехать молодцу знатных кровей. Если бы только он мог знать мысли, тогда еще не Черного, Себастьяна, то избрал бы себе другую дорогу. Наш Себастьян поначалу терпимо относился к встречам, но узнавание крестьянина и его приветливая улыбка наполняла злобой сердце нашего гордеца. С каждой встречей он все больше ненавидел это лицо. Подъезжая к месту и слыша знакомый скрип колес, он чувствовал, как в нем пробуждается гнев... даже не гнев. Свирепая ненависть.

- Чувствую, крестьянина не ждет ничего хорошего в этой истории.

- Однажды вечером он ехал домой, после беседы со своим братцем Полем – разговора, который, кстати, побудил Себастьяна дать обет безбрачия…

- Ну-ка! – брови Симона изумленно взлетели вверх.

- Это уже история для другого раза, - отмахнулся Жак, - Так вот, подъезжая к опушке леса, он снова слышит знакомый скрип колес и видит телегу. Себастьян не в духе, а тут снова этот злосчастный возничий. Тогда он приблизился к старому хрычу и нанес удар мечом в его улыбающееся лицо. Нос вдавил в череп, верхняя губа отлетела в сторону. Ты знаешь, как это бывает... В общем, изрубил он в мясо несчастного старика, а заодно и его лошадь. Но самое интересное здесь не смерть бедолаги. Себастьян так и не убил старика. Тот все также ездит на своей старой телеге.

- Что? Он стал призраком?

Жак криво усмехнулся.

- Призрак? Ха-хах! Ну, можно сказать и так. Себастьян продолжил ездить по той дороге. Теперь там была тишина. Вечер, лес, пение птиц. Представил тихую идиллию? Но Себастьян слышит скрип колес, - Жак постучал пальцем по виску, - Вот здесь. Стоит ему приблизиться к тому самому месту, как сразу всплывает ненавистный скрип и лицо старика. Сама пустота этого места кажется ему не реальной, этот лесок и дорога заполнены стариком и его чертовой телегой! Каждый вечер он прибывает в его мыслях, на этом участке дороги.

- Звучит, как проклятие.

- И не говори.

Немного помолчав, Жак сделал еще глоток и продолжил:

- Но смешное тут другое! Раз Черный Себастьян, напившись рассказывает о нем, не означает ли это, что старик покинул ту дорогу? Теперь он путешествует с самим Себастьяном. Куда бы тот ни отправился.

Тяжелое молчание повисло в воздухе. Тишина давила на виски. В ушах снова зазвенели те крики. Предсмертные хрипы, мольбы на непонятном языке, сливающиеся в жуткий хор. «Все это часть меня?»

- Знаешь, какой я сделал для себя вывод? Надо убивать здесь! – Жак ткнул себя в грудь. - В самом сердце. Если ты не можешь этого сделать, то будешь обречен на проклятие.

Ледяной вечерний ветер налетел на друзей, заставив трепетать плащи.

- Черный Себастьян в своем репертуаре, – поежился Симон, плотнее кутаясь в сине-белый плащ.

С последним залпом камнеметов, над горами повисла глухая тишина, в которой теперь различались редкие птичьи трели.

- Ты умеешь так убивать? – спросил Симон.

Ответа не последовало. Окружающий пейзаж постепенно терялся в темноте сгущающихся сумерек.

- Тебе надо поговорить с Вигго, - наконец подал голос Жак. - Он тот, чья душа свободна от призраков.

- Ты про Мартузиуса? – Симон не поверил ушам. – Предлагаешь советоваться с отступником?!

Друг лишь пожал плечами – мол, мое дело предложить. Жак запрокинул бурдюк над головой, но в нем ни осталось ни капли вина. Пробурчав прощание под нос, он поднялся на ноги и пьяной походкой растворился в наступающей тьме, оставив молодого рыцаря наедине с его мыслями.

Симон спустился к лагерю, когда последние отблески заката растворились в ночи. Еще несколько часов назад осадный лагерь кипел жизнью – лязг доспехов, ругань солдат, скрип повозок. Теперь же мертвая тишина тяжелым плащом укрыла собой спящее войско. Капитан Ордена Меча, не спешил в палатку. Ему нравился ночной покой, нарушаемый лишь потрескиванием углей, да редкими перекличками дозорных. Их факелы, как блуждающие огоньки, мерцали в проходах между палатками. У догоравших костров, словно заблудшие души, сидели одинокие воины.

Прохаживаясь меж черных шатров, Симон заметил яркий огонек. Из палатки отца Бертрама, капеллана ордена Заллера, струился теплый, желтый свет. Старый капеллан был одержим знаниями – его можно было застать за чтением и в глухую ночь, и на заре. Видимо и сейчас, позабыв о времени, Бертрам засиделся за пожелтевшими страницами древнего фолианта.

Симону нравился этот немного чудной, но неизменно добрый старик. Он и Толстяк Готфри, вели себя с войнами по-человечески. Совсем не так, как напыщенные иерархи из столичных храмов, мнившие себя толкователями Божьей воли.

Симон подошел ближе, слегка помедлив, он постучал костяшками пальцев по деревяному столбу, поддерживающему тент.

- Да? – донесся рассеянный голос Бертрама.

- Не помешал? – Симон приоткрыл полог, но остался стоять, давая старику возможность отказать.

- Нет, – в дрожащем свете свечей мелькнул приветливый взгляд - Симон Розенби? Входи.

Палатка Бертрама всегда напоминала Симону крошечную библиотеку, а не походное жилище. Под низками сводами шатра высились неровные колонны книг. Обширная библиотека капеллана с трудом умещалась в двух массивных телегах, неотступно следовавших за армией.

Седовласый старик сидел за гигантским дубовым столом, заваленным древними манускриптами и свернутыми свитками. Рядом, в опасной близости от бумаг горели оплывшие свечи, отбрасывая тени на стены из грубого полотна.

В тишине капелланской палатки, тяжелые мысли Симона отступили.

- У вас так уютно горел свет… – пробормотал рыцарь, пытаясь как-то оправдать свой поздний визит.

Глаза Бертрама с любопытством изучали капитана, но без какого-либо давления. С той мягкой внимательностью, с какой опытный лекарь осматривает давнего больного.

- Почему не спишь? – спросил капеллан.

Простой вопрос, но вместо ответа Симон смог лишь обреченно покачать головой.

Как рассказать о всех кошмарах, о криках мертвых, что он слышит, едва голова коснется подушки?

Бертрам вернулся к чтению пожелтевшего от времени пергамента - он не был против присутствия молчаливого гостя. Симон же медленно двигался вдоль рядов книг, его пальцы скользили по корешкам, едва касаясь их. Здесь были сложены фолианты всех размеров и эпох: ветхие и совсем новые, написанные знакомым западным диалектом, рунами северян, изящной решиитской вязью и витиеватыми письменами неведомых языков.

Внимание Симона привлек алый переплет одной из книг. Он достал книгу и прочитал ее обложке вытесненные слова: «Разговор существ небесных».

- Можно? – его голос прозвучал чересчур громко в тишине палатки.

Бертрам отложил пергамент и прищурив подслеповатые глаза, всмотрелся в книгу в руках гостя.

- Как духовный наставник при армии, - начал капеллан с подчеркнутой важностью, - я обязан воспрепятствовать чтение подобных еретических сочинений… – в уголках его губ прорезались хитрые морщинки. – Однако, закаленный разум будет способен выдержать истины, излагаемые в этой книге. Читай на свой страх и риск.

Симон осторожно повертел книгу в руках, осмотрел ее и уже было собрался раскрыть…

- Постой.

Симон замер.

- Ты чем-то озабочен, Симон, – внезапно смягчившись, произнес Бертрам. – Не так ли?

- Наверное, – молодой рыцарь неопределённо пожал плечами.

- Давай поступим так, - капеллан поднялся, обогнул исполинский стол и приблизился к Симону. – Открой наугад. Первая строка, бросившаяся в глаза и будет тебе посланием от небесных духов.

Костлявый палец постучал по золоченному тиснению.

- Любопытно, - прошептал Симон, ощущая тревогу. Но и какой-то азарт.

Желание узнать, что скажут ему духи.

- В конечном счете, мы сами решаем, что для нас знак, а что просто случайность.

- А если, - пальцы сжали переплет, – я всей душой попросив знамения, прочту описание адских мук?

В глазах старца потухли последние искорки веселья.

- Будет ли дорога назад? Это ты хочешь знать?

- Да.

- Я не знаю – признался Бертрам – Но если, узрев знак, ты можешь его отвергнуть – разве можно сказать, что искал всей душой? – Старик сделал паузу и на мгновение его морщины стали глубже. - А если не сможешь, то... обретешь нечто, что позволит пройти через самую глубокую преисподнюю.

Мысль озарила Симона:

- Истинную веру в Отца…

В лице Бертрама было одобрение, он развернулся и вернулся к своему столу, оставив рыцаря наедине с книгой.

Не колеблясь ни мгновения, Симон раскрыл фолиант. Тот был испещрен плотными строчками, лишенными абзацев и отступов. Взгляд сам упал на середину правой страницы:

«Для разума, растворенного в Абсолюте, страдание невозможно. Как тьма – это отсутствие света, так и этот мир – тень неведения. Единственно эта истина исцеляет все болезни, как свет развеивает тьму.»

Симон продолжил читать, но дальнейший текст был не менее загадочен. Он еще раз перечитал отрывок, стараясь запомнить написанное, и закрыл книгу.

- Ну? – испытывающие глаза пронзили Симона за горами бумаги – Там были адские муки?

- Нет… Даже, наоборот, - Симон все еще был озадачен прочитанным.

- Оо! - в голосе Бертрама звучал неподдельный интерес, - Понимаю.

- А я - нет.

Старик хрипло рассмеялся.

- Отлично! Если бы ты сказал, что понимаешь, я был бы страшно разочарован.

Симон тяжело опустился на скамью в дальнем конце стола.

- О чем эта книга?

- О чем? – Капеллан уставился на потолок палатки, собираясь с мыслями – Хм… Я бы сказал, эта книга проводник к полной жизни.

- К вечной жизни? – уточнил Симон, вспоминая проповеди клириков.

Бертрам поморщился.

- Мне не нравится этот термин – слишком расплывчат, дает большой простор для толкований. Хотя… - он сделал многозначительную паузу, - если брать слово «вечность» в буквальном смысле... Определенно, да. Будь добр, передай-ка вон тот свиток слева. Да, этот. Благодарю.

Некоторое время в палатке царила тишина, которую прорезал лишь сухой шелест бумаги. Капеллан сравнивал два пожелтевших свитка, время от времени проводя пальцем по выцветшим строчкам. Симон же, сидел, безуспешно пытаясь поймать крутящуюся в голове мысль.

- А? Ты что-то сказал? – рассеяно спросил Бертрам, не отрывая глаз от пергаментов.

- Нет, - ответил Симон и неожиданно для себя добавил – Хотя…

Капеллан, бросив на свитки последний, оценивающий взгляд, отложил их в сторону. Он повернулся к рыцарю и всем своим видом выражал готовность выслушать его.

- Вы ведь, верите в то, что написано здесь… и в книге Эола? – решился спросить Симон.

- Симон, я – священник. - Бертрам, смиренным жестом, расправил складки своей черной рясы.

Молодой капитан Меча осекся, осознав всю нелепость своего вопроса.

- Конечно. Простите… Но как, - он сделал паузу, пытаясь сформулировать, - хм… как вы сохраняете эту веру? Откуда…

Капеллан мягко улыбнулся, остановив мучения рыцаря:

- Мне понятен твой вопрос.

Наступила тишина. Бертрам погрузился в раздумья, его взгляд ушел куда-то вглубь себя. Симон же, завороженно наблюдая за танцем свечного пламени, заговорил как во сне:

- Откуда в вас вера в лучшее, когда вокруг только боль и страдания? Как написанные буквы могут победить отчаяние, рожденное нищетой, людскими муками, насилием, что творится повсюду, этого я не в силах понять…

Старик кивал словам рыцаря, ощущая стоящую за ними боль. Когда тот прервал свою речь, капеллан ответил:

- Я мог бы привести цитаты из Писания Эола, но полагаю, ты спрашиваешь о моем личном опыте?

Симон кивнул.

- Что ж, - осторожно начал Бертрам, сложив руки перед собой. – Я чувствую удары судьбы так же остро, как и ты. И в отчаяние они меня не приводит, по одной причине – я прежде этого мира, ставлю более тонкий мир, что показал нам Эол Избавитель. Земля может разверзнуться под ногами, но, когда ты устремлен к небу, в сердце сохранится покой.

Симон нахмурился, не находя в словах священника ответа на главный вопрос. «Как обрести искреннюю веру в мир, который никогда не видел?»

- Этот тонкий мир, есть только в пыльных книгах, - темная тень легла на лицо рыцаря.

- Книги - всего лишь указатель. – Бертрам вздохнул, и в этом вздохе чувствовалась многовековая усталость. - Ощутить тот мир каждый должен в себе сам. Будь иначе, Эол давно бы сделал всю работу за нас, перенесся в небесные чертоги.

- Почему же он не перенесёт? – вырвалось у Симона. – Потому что его нет!

- Потому что мы сами не позволяем, – неотрывно глядя на рыцаря, произнес старик. - Закрыв свое сердце от веры, упорно зовем это свободой.

«Если проповеди и книжные страницы – лишь указатели на мир небесный, то я застрял на пороге, не в силах сделать даже первый шаг – довериться им», - пронеслось в голове у Симона.

- Простите, за мой поздний визит, отец Бертрам, - рыцарь поднялся, краем плаща зацепив угол стола, опрокинув чернильницу. – Благодарю за уделенное время.

Старик с грустью наблюдал, как чернильная лужа растекается по пергаментам.

Когда пришел час Волка, Симон брел к своей палатке, освещая путь дрожащим светом факела. Дойдя до своей палатки, он рухнул у потухшего костра. Где-то вдалеке захрипел на привязи боевой конь.

В палатке капеллана Симона еще защищало успокаивающее присутствие старого священника, но стоило остаться одному и мысли сразу заполнились призраками прошлого.

Первый бой с безжалостными северными воинами - пережитый ужас того дня въелся в память подобно раскалённому клейму.

Поцелуй Дианы - страстный, трепетный.

Дуэль с Тумо Кори - позорное дрожание рук и стыд поражения.

Штурм Нэйрии – пламя, пожирающее дома. Визг детей и молящие рыдания женщин.

Сидя в ночной тиши, Симон отчетливо услышал слова Жака де Мерэ:

«Тебе надо поговорить с Вигго. Он тот, чья душа свободна от призраков».

Глава III

Первые лучи солнца осветили просыпающийся лагерь. Симон, не сомкнувший глаз всю долгую ночь, уже пробирался через воинов, еще не очнувшихся после пьянки. Многие храпели прямо на земле, разостлавшись среди пустых бурдюков и липких луж вина.

Вдалеке на западе собирались тучи. Ветер гнал их в сторону Азры, предвещая грозу.

Начинающийся рассвет или тяжесть бессонницы – что-то наконец ослабило стальные клещи терзающих мыслей.

«Не вера, и не памятование о Творце… Лишь забвение себя - исцеление от страданий. В этом – вся правда.» - прошептал Симон, подводя итог своему ночному бдению.

Рыцарь держал путь к клеткам. Именно там, за продовольственными складами, по соседству с палатками «походных жен» - вечных спутниц любой армии, – содержался рыцарь-отступник.

Ночное бдение помогло Симону решиться последовать совету друга и встретится с Вигго Мартузиусом – с рыцарем, кто некогда был для него образцом добродетели.

Когда капитан Отцовского Меча приблизился к клеткам, стражники, до этого лениво потягивавшие вино, разом вытянулись.

- Я хочу видеть отступника.

- Следуйте за мной, – один из стражников вышел вперед.

Симон двинулся за ним, а позади уже снова раздавался приглушенный смех - стражники вернулись к своему расслабленному времяпрепровождению.

Проходя мимо клеток Симон, не мог не смотреть на плененных решиитов. Здесь были не только мужчины, но и женщины, и даже дряхлые старики. Любой местный житель легко мог угодить сюда за отказ в «сотрудничестве».

Сквозь ржавые прутья воины-решииты внимательно отслеживали каждый шаг проходящих. Рыцарь ощущал на себе их черные глаза, прожигающие сквозь решетку. В них не было страха – только вызов. Но большинство узников уже были сломлены – и телом, и духом. Обессилевшие, они лежали, где придется, безвольные и равнодушные, словно живые трупы.

Клетка рыцаря-отступника стояла самой последней.

Бывший капитан ордена Пепла сидел, прислонившись спиной к стальным прутьям. На руках оковы. Голова с копной светлых грязных волос низко опущена.

Отперев замок, стражник некоторое время нерешительно встал на входе, но, поймав взгляд молодого капитана, заторопился отойти.

Вигго не поднял головы. Симон лишь сейчас осознал, нелепость решения послушать совета пьяного друга и прийти к преступнику в поисках... чего? Утешения? Наставления? Нелепость! Ему захотелось немедленно выйти. Но представив недоуменный взгляд стражников, Симон решил хотя бы ненадолго задержаться. Рыцарь подошел к решетке и взглянул на далекие тучи, предрекавшие редкую в этой пустыне грозу.

«Способен ли дождь смыть всю ту грязь, в которой увяз мой дух?»

Симон почувствовал, как по спине побежал холод. Обернувшись, он увидел синие, как лед, глаза, сверлящие его.

- Страшная гроза идет сюда, – кивнул Симон в сторону темного неба.

Попытка развеять молчание лишь уплотнила тишину. Симон опустился на одно колено, сравнявшись лицом с узником.

- Вигго, – светло-серые глаза молодого воина встретили безжизненные глаза отступника, - за что ты убил отца Ингмара?

Вигго Мартузиус – бывший капитан ордена Пепла, подававший большие надежды, сын благородного рода, а ныне предатель и убийца - не отводил взгляда.

Симон сразу же понял, что ошибся с началом разговора. Он обратился к Вигго с интонацией судьи, но на деле являлся просителем.

«Если я хочу честный ответ, то должен и сам быть честным».

Симон начал снова, и теперь его тон звучал сдержаннее:

- Та ночь, когда ты... когда мы взяли Нэйрию. Может она… изменила что-то во мне. Но та жестокость, огонь, крики. За свою жизнь я не встречал подобной свирепости…

Он на миг сжал веки.

- Мы сражались бок о бок против нашествия северян. Я помню, как ты читал молитву над каждым павшим врагом, говоря, что даже они заслужили прощение Эола, – в голосе молодого капитана прорвалось отчаяние. - Ты ведь спас меня в моем первом бою! Я боготворил тебя, Вигго. Что же сломало тебя той ночью?

Узник сжал руки, кандалы отозвались легким позвякиванием.

- Не понимаю, зачем ты пришел ко мне… – сиплым от долго молчания голосом отозвался он.

- Жак говорит, что ты свободен от призраков, что способен убивать души своих врагов...

Симон оборвал себя. Молодой капитан понял, что не знает в чем именно был вопрос. Разве только в том, как жить с кровью на руках? Ответ на него легко найти. Достаточно пройтись по лагерю. Понаблюдать, как рыцари смеются, пьют, играют в карты в ожидании нового штурма. Заботливые мужья и отцы - дома, убийцы и насильники на чужбине. Там – возводят храмы. Здесь – сжигают их.

Два года боевого братства. Десятки сражений. Они бились плечом к плечу в кольце врагов, делили последний глоток воды, хоронили общих друзей. Но сейчас между ними целая пропасть. Нэйрия обрушила мост, что соединял их.

И теперь Симона охватил страх: если Вигго Мартузиус – с его репутацией милосерднейшего из братьев Пепла – пал, превратившись в хладнокровного убийцу…

Он сглотнул ком в горле.

«Может единственный способ сохранить душу в аду, это потерять ее?»

Тишину прервал сиплый голос:

- Вот значит, что ты хочешь знать, – Вигго лениво откинулся на решетку, окинув собеседника насмешливым взглядом. – Могут ли у палачей остаться чистые сердца?

Капитан кивнул скорее своим мыслям, чем словам Вигго. Он поднялся, собираясь уходить.

- Я почему-то думал ты сможешь понять… помочь.

- Я не твой духовник, - криво усмехнулся Вигго, - а захочешь поплакаться, в следующий раз приходи с вином.

«А на что ты рассчитывал? На исцеляющую беседу? Ты смешон!»

Уже у двери клетки до него донесся голос Вигго:

- Хочешь знать, что случилось в ту ночь – спроси у телохранителя Ингмара. Слышал, тот выжил… – внезапно его тон переменился, вся насмешка исчезла, уступив место холодной стали. – Я не помню, за что убил старика. Помню только, то, что убить ублюдка было важнее всего!

Не оборачиваясь, Симон вышел из клетки.

«Тут ты ошибся, Вигго» - мрачно думал рыцарь.

Телохранителем капеллана был человек разлучивший Симона с Дианой Атиньзе - его первой и единственной любовью. И он скорее шагнул бы с обрыва, чем пришел к тому с расспросами.

«Тумо Кори умер десять лет назад.»

Лагерь постепенно оживал. Уже слышались смешки и ворчание воинов, ржание лошадей, далекие звуки лютни. Воины, потягиваясь шли к сортирным ямам, умывались в бочках и раздували тлеющие угли костров. Оруженосцы бегали между палаток по поручениям своих господ, таскали воду из реки, подкладывали сено лошадям.

- Первая и вторая рота – к стенам, сменить ночной дозор! Третья рота на заготовку фашин! – доносились крики с утреннего построения.

Симон прогуливался вдоль крайних палаток, где ютились наемные воины, маркитанты и конечно, «дочери любви». Здесь было особенно грязно, земля утоптана в липкое месиво, пропитанное мочой и потом. В нос бил запах готовящегося завтрака – подгорелая конина и жаренный лук. Из одной палатки доносились сдавленные вздохи и грубые шлепки плоти. Облезлая дворняга с ввалившимися боками, трусливо обнюхав сапог рыцаря шарахнулась прочь, затерявшись в лабиринте гнилых тряпок и пустых бочек.

Еще недавно подобное зрелище, подействовало бы удручающе на выросшего в замковой чистоте Симона. Однако сейчас, окружающий смрад гармонировал с мерзким чувством, появившимся от брошенных в спину слов Мартузиуса.

«Как же ты утратил рыцарскую честь, Вигго? Что это за враг, способный сокрушить ее?»

Перед глазами, поверх лагерной грязи, всплыло то утро после падения Нэйрии.

Рассвет только занялся. Но густой дым, повисший над руинами города, превратил день в подобие сумерек. Их компания из шести друзей расположилась в одной из немногих уцелевших таверн. Разговор сразу зашел о событии, перекрывшем радость от победы – убийство капеллана Ордена Пепла собственным капитаном.

- Демайр, ты точно что-то утаиваешь, – Яго знаком показал своему оруженосцу Ульриху Кассу наполнить опустевший кубок. – Вигго, наш «рыцарь без страха и упрека» и вдруг – вероломный убийца! Отступник! Здесь должно быть что-то еще...

Демайр, темноволосый юноша, стоял облокотившись на перекошенный прилавок. Как всегда, молчаливый и спокойный, он скрестил руки, уловив знакомое злорадство Яго, скрытое под маской простого любопытства.

- Я сказал, что знал, – отрезал Демайр, его пальцы впились в собственные локти.

В таверне стало тихо. Где-то за несколько улиц слышалось пение пьяных солдат, закончивших с грабежом.

Жак де Мерэ напряженно всматривался в кружку, словно хотел найти в ней ответы. Напротив погруженного в раздумье Жака сидел Бэвор Бледный. Он методично водил ножом между треснувших досок стола, выскребая оттуда засохшую грязь. Симон сидел, откинувшись на стуле и обхватив тонкий стан черноволосой Ребекки. Та устроилась на его коленях с профессиональной грациозностью и легкими пальцами перебирала каштановые волосы рыцаря. Но тот не замечал ее ласковых касаний, остекленевший взгляд Симона был прикован к ножу Бэвора ритмично ковыряющим дерево. Яго с видом хозяина таверны устроился у стены, закинув грязные сапоги на стол. А в самом темном углу, словно ночной мрак принял человеческую фигуру, неподвижно сидел Черный Себастьян.

Бэвор замер, нож застыл в его руке. Взгляд уперся в Демайра.

- Может там был кто-то еще?.. – даже грубый акцент не смог скрыть надежду, дрогнувшую в голосе.

Он не забыл кто спас его жизнь в тот день на поле Гаттинса. Когда северян считали врагами, а коверкающего простые слова Бэвора «полоумным дикарем», Вигго Мартузиус был одним из редких людей, кто видел в нем человека. Лишь спустя годы, - после того, как Бэвор Бледный верной службой заслужил звание рыцаря и татуировки клана скрыли латные наплечники, он перестал ощущать себя изгоем. Но смог бы он дойти до этого, без поддержки Вигго?

И теперь, когда на руках друга была кровь капеллана, Бэвор впервые за долгие годы почувствовал себя изгоем - чужеземцем с севера.

Демайр с сочувствием взглянул на растерянного Бэвора и покачал головой:

- Нет.

Ему стало жаль северянина, и он решил повторить рассказ:

– Я торопился найти кого-то разумного в окружающем безумии. Знал, что вы друзья, как и всегда, не желая участвовать в бесчинствах, заняли какую-то таверну и празднуете победу, - при этих словах Жак мрачно отсалютовал кружкой. - Я старался идти задворками, чтобы не видеть насилия, что с таким упоением творили наши люди...

Юный рыцарь замолчал. Челюсть сжалась при воспоминании о криках, пожарах и женщинах, которых хохочущие воины тащили за волосы. Как и Бэвор Бледный, Демайр носил черный с белой звездой плащ Ордена Заллера. Из трех крупных рыцарских орденов, лишь заллерцы жили по строгому уставу напоминавший монашеский. Вступая в него рыцарь передавал все имущество в собственность Ордена, отрекался от дворянского титула, заменяя свой герб на четырехконечную звезду и давал клятву спасать жизни. И самое поразительное: для Демайра это не было простой условностью. Жизнь в отречении и молитвах, сделала юношу чувствительным, к той радости, что находили для себя простые ратники.

(Симон ощутил жар стыда, вспомнив, как тогда напустил на себя безразличный вид, презирая слабость Демайра. Он демонстративно позволил отвлечь себя ласкам Ребекки.)

Демайр продолжил рассказ. Голос его звучал тише обычного. Даже неподвижный силуэт в темном углу – Черный Себастьян - заерзал, подавшись вперед.

- Тогда-то я и увидел его бредущим мне навстречу. Серые цвета ордена покрыты пятнами засохшей крови, я подумал - обычное дело для Вигго после такой битвы. Он шел, волоча меч за собой. Лезвие скрежетало по брусчатке, высекая искры, а он... и не замечал. Но насторожиться заставило меня другое... Его мертвые глаза. Стеклянные, как у утопленника.

- Милый, мне больно, – прошептала Ребекка на ухо Симону, который только теперь заметил, как сильно сжал рукой девичью талию.

- Спросил в порядке ли он. Никакой реакции. Даже не услышал меня, так и продолжил идти. Я заметил рану у него на плече и перегородил ему дорогу. Только теперь его голова поднялась, медленно, как у безжизненной марионетки. Пустые глаза уставились куда-то сквозь меня. «А? Демайр. Рад тебя видеть», пробормотал он и продолжил свой путь в никуда. Тут-то я и увидел на земле два тела. Я сразу узнал их. Отец Ингмар и Тумо Кори. А еще кровь. Она была повсюду – покрывала землю и даже стены домов.

Демайр замолк.

Снаружи раздался смех. Грубый и жизнерадостный, он резко контрастировал с царившей в таверне атмосферой. Дверь скрипнула. Серый свет ворвался в помещение, выхватывая из сумрака лица собравшихся.

- После такой ночки самое-то промочить горло... – голос мужчины плавно сошел на нет, когда он заметил мрачную компанию.

Пятеро ратников застыли в дверном проеме. Лица, покрытые слоем сажи и грязи, выражали тупое недоумение. За их спинами висели туго набитые мешки.

- Мы думали тут пусто, – сказал самый рослый из них и едва успел пригнуться - в пяди от его головы вдребезги разлетелась глиняная кружка Жака.

Звон удара и посыпавшиеся на солдата осколки, послужили предупреждением нежданным гостям. Пятясь и спотыкаясь о собственные мешки, они поспешили покинуть жуткую таверну. Дверь захлопнулась, снова погрузив компанию в полумрак.

- Простите, – сказал Жак, поднимаясь.

Он направился к прилавку, достал себе целый кубок и новый бурдюк с вином, затем кивнул Демайру.

- Продолжай.

- Я сразу понял - это сделал Вигго. Приказал ему остановиться... И вот так, - Демайр щелкнул пальцами. - В одно мгновение с ним произошла перемена – он набросился на меня, рубил бездумно, как сумасшедший. Каким-то чудом мне удалось выбить у него из рук меч. А потом… Я ударил. Врезал рукоятью в висок. Он вырубился, а я первым делом проверил тела. Капеллан был мертв, на лице маска удивления – будто не верил собственной смерти. Тумо был еще жив. Лежал, издавая булькающие звуки, рукой зажимая шею, а кровь все просачивалась сквозь пальцы. Само провидение тогда послало в переулок праздно шатающихся болванов, на подобии этих, – кивок на дверь таверны, – крикнул одному бежать за лекарем, а другому приказал давить на рану Тумо. Больше мне там делать было нечего. Поднял с земли приходящего в сознание Вигго и поволок прочь. Потом встретил Симона. Ну а дальнейшее, вы уже тысячу раз слышали…

В таверне повисла мертвая тишина. Даже Ребекка замерла на коленях у Симона.

- Безумие какое-то, - сказал Жак, делая глоток из бурдюка.

- Когда я уходил от лекаря, Тумо еще держался за жизнь, – подал голос Симон. – Может, чем черт не шутит, и сдюжит...

Тогда, стоя в палатке лазарета над ложем Тумо Кори, Симон силился понять, что чувствует. Тот лежал неподвижно, лишь слабое дрожание груди выдавало борьбу за жизнь. В этом белом лице с синевой под глазами было не узнать дерзкого соперника за руку Дианы Атиньзе.

Должен ли он был ликовать, видя, как уходит тот, кто украл его счастье? Или стыдиться собственного бесчувствия, неспособного оплакать бывшего друга?

- Рано парня хоронить! – воспрял Бэвор, его акцент всегда делался грубее, когда он волновался. – Лекари Заллера, да они мертвецов поднимали! Уж я много, где бывал, а лучше их не видывал.

Яго Слайн иронично изогнул брови. Жак задумчиво скреб бороду. Все молчали, они знали правду: Тумо отмерил свой срок. И судя по излишне горячему тону и сам Бэвор Бледный скорее хотел убедить себя, чем верил в чудо.

- Что ж, друзья, - Демайр сгреб с прилавка ножны с мечом и двинулся к двери – Я бы с радостью еще побыл с вами, но за прошедший день устал до смерти... Хотел бы проспать сотню лет, а проснувшись обнаружить, что все закончено.

Рыцари попрощались с юным заллерцем.

- Да-а, история, однако, выходит… занятная, - протянул Яго, когда за Демайром захлопнулась дверь.

- Занятная?

Вопрос вырвался из тьмы в дальнем углу. Скамья скрипнула под тяжестью поднимающейся фигуры. Черный Себастьян шагнул из мрака, с которым сливался. Ульрих Касс поторопился отступить, уступая дорогу высокому рыцарю. Рябое лицо Себастьяна, как обычно, не выражало никаких чувств.

- Знаете, что по-настоящему любопытно? Рана Тумо. Она… спереди, – медленно двигаясь, словно ползущая по таверне тень, размышлял Себастьян – Не желаю принижать умения дорого Вигго, но замечу, что Тумо, намного искуснее владеет мечом. Пожалуй, он сильнейший среди нас. Ну или был... Охрану капелланов выбирают из лучших, не так ли?

Подчеркивая последние слова, темный рыцарь положил руку на плечо Бэвора Бледного - северянин являлся телохранителем отца Бертрама.

- Я видел, как Тумо рубил сразу троих нападавших. Видел, как отражал стрелы клинком. – в глазах Себастьяна Лорейна вспыхнули желтые огоньки – как у ночного хищника. – Так скажите… как Мартузиус, умудрился одолеть его?

- Ты хочешь сказать, что это не Вигго убил Тумо? – Бэвор обернулся к стоявшему за его спиной Себастьяну.

- Или же он действовал не один, – голос Яго прозвучал, как скрип ножа по кости.

- Что тут гадать? – встрял Жак. – Палачи развяжут язык Вигго.

- Или Тумо сам расскажет, – добавил Бэвор.

- Или так, – согласился на словах Жак, но его вид говорил: «Да хватит тебе».

Кто же знал, тогда, что слова северянина станут пророческими? Что старый Бертрам, сотворит невозможное - раздует затухающий уголек жизни Тумо Кори в полноценное пламя.

- Но за что? – вдруг спросил Симон, отстраняя Ребекку. Девушка, прихватив кубок с вином, отошла к стойке. - Зачем Вигго вообще понадобилось убивать капеллана Ингмара?

Он осознал, что ответ на этот вопрос интересует его больше всего.

- Я не то, чтобы хорошо знал Вигго, но впечатление, о нем было, как о благородном и честном муже.

Никто не возразил.

Тягучую, как смолу, тишину нарушил Черный Себастьян:

- Это все боевой раж, – проронил он. - Видели, как воины северян, рубят своих же в горячке боя?

Бэвор кивнул:

- Берсеркеры.

- Целый день резни… На стенах, потом на улицах. В ушах гул, в глазах - кровь, – продолжил монотонным голосом Черный Себастьян. – И вдруг на его пути оказывается старик! Вскинутые руки дрожат, он умоляет Вигго пощадить невинных. Но того Вигго нет. В его латах живет лишь ярость!

Себастьян замолчал, его взгляд стал отрешенным, будто он сам все это видел:

- В пустых глазах Вигго любой встречный - решиит, враг. Неожиданный удар! – Себастьян резко дернул плечом, Симон вздрогнул. – Тумо не успел среагировать. Может опоздал всего на мгновение. Но старик уже пал замертво. Короткая схватка с Тумо. Кипящая ярость дает преимущество Вигго. А потом… Потом он, наверное, очнулся. Увидел, что сделал. И разум, не способный справиться с увиденным, покидает нашего дорогого Вигго. Оставляет пустую оболочку, которую и найдет Демайр.

В повисшей тишине было слышно, как беспокойно заерзал на стуле Бэвор.

- Ты описал не Вигго, а какого-то северного дикаря, – сорвалось у Жака, но он тут же осознав оплошность, добавил. – Прости, Бэвор.

Бэвор великодушно махнул рукой – «Даже не думай, что меня оскорбит такая глупость».

- А ты думаешь видеть гибель друзей и лишать жизни самому в бесчисленных битвах - не доведет до помрачения и самых стойких из нас? – парировал Себастьян.

- Вздор! – Жак ударил кубком по столу. Брызги вина окропили стол, оставив также пятна на камзоле Бэвора. Алкоголь разлился по жилам Жака, заставляя надрывать голос. – Жизнь рыцаря — это череда сражений! В которых победитель заслуживает право на новый бой! Пока не падет или...

Жак запнулся, внезапно осознав, что не знает достойного завершения этой фразы.

- Или? – Яго поддался вперед, почувствовав в Жаке «легкую добычу». – Достойный сир де Мерэ, поведайте нам, - ради чего же, вы, собственно, машете своим мечом?

- Ради чего, Слайн?! – вступился Симон. - Тебе напомнить рыцарскую присягу? «Быть щитом вдов и сирот!» Мы бьемся за наши земли, за безопасность людей…

- Ему бесполезно читать проповеди! – перебил Жак, даря Яго взгляд полный презрения. - Слайн признает только золото и титулы! «Наша земля» для него – пустой звук.

Яго театрально закатил глаза.

- Как тебе, такой ответ? – обратился он к Черному Себастьяну, – Оказывается мы бьемся за наши земли! – Яго не смог сдержать ядовитый смешок. - При том, что сидим в руинах чужого города, пьем чужое вино и, - его взгляд, острыми клинками, впился в Ребекку - ласкаем чужих жен!

Последние слова повисли в воздухе таверны. Решиитка вдруг побледнела. Пустой взгляд застыл на Симоне, но черные глаза не видели рыцаря. Они смотрели в прошлое - в навсегда утраченную жизнь.

- Хватит!

Удар по столу заставил дребезжать кружки. Бэвор, не терпевший склок между братьями, не выдержал.

– Мы бьемся на одной стороне, этого достаточно!

Взгляд брошенный в сторону Слайна, содержал в себе предупреждение.

- Дьявол тебя раздери, Яго! – с досадой проговорил Черный Себастьян, - Вечно твои ребяческие поддевки. А ведь только речь зашла о важном…

- Мир, мир вам. – Яго поднял руки, демонстрируя капитуляцию. – Мне пришло время удалиться и не мешать вашим глубокомысленным рассуждениям о природе поступков безумцев.

В полном молчании он двинулся к выходу. Тень Ульриха Касса отделилась от стены, следуя за своим хозяином. Дверь с мягким щелчком затворилась за ними.

- Самовлюбленный хлыщ! – фыркнул Жак, поднося бурдюк к губам, но рука Бэвора перехватила его запястье.

- Жак, ты много пьешь и теряешь контроль над собой...

Жак резко вырвал бурдюк.

- А ты кто, моя женушка?!

Завязавшаяся перепалка не долетала до ушей Симона. Все его внимание приковала Ребекка - он видел, как слова Яго хлестанули по девушке. Подойдя, он осторожно коснулся ее пальцев.

- А? – Ребекка с трудом вынырнула из пучины мыслей.

- Ты в порядке?

Ребекка залпом осушила кубок. Обвив руками шею Симона, она всем телом прижалась к нему.

– Мой рыцарь! – Ее губы растянулись в натянутой улыбке, которой не было в глазах. - Ты заплатил, чтобы я слушала ваши разговоры, или мы уже уйдем отсюда?

Уйдя в воспоминания Симон, не заметил, как палатки сменились жалкими навесами из трухлявой кожи и грубого мочала, какие никак нельзя было принять за жилище людей. Вдоль дороги, словно брошенный сор, валялись кашляющие больные. Между ними сновали лекари Ордена Заллера - молчаливые черные тени в длинных шаперонах. Симон чуть не наступил на лежавшего в грязи человека, приняв его за окружающий пейзаж. Лишь слабый стон выдавал жизнь в этом коме из грязи и тряпок. Шум лагеря сюда едва доносился, вокруг слышался только надсадный кашель, жужжание мух, да звук собственных шагов, нарушавших гнетущую тишину этого места.

«Себастьян неправильно истолковал действия Мартузиуса. Это не был боевой раж. Вигго не жалеет о содеянном, он знал, что делал. Только вот за что он возненавидел Ингмара?»

Пробираясь среди гниющих палаток, где воздух густел от запаха человеческих выделений и безнадежности, он вдруг узнал знакомое лицо. Глаза прежде сверкающие, как черные алмазы, потускнели. Тело дрожало в лихорадочном бреду. Сальные пряди волос прилипли ко лбу. По подбородку тонкой нитью свисала слюна, смешиваясь с потом на иссохшей шее. Симон машинально отступил, он вспомнил как эти губы в порыве страсти кусали его плечи. Теперь потрескавшиеся, они были покрыты язвами.

«Не может быть! Это не она.»

- Милорд, вам лучше уйти, – один из лекарей бесшумно возник возле Симона.

Капитан Меча даже не взглянул на него. Все еще потрясенный произошедшей переменной с Ребеккой, он смотрел, как ее грудь судорожно поднималась. Каждый глоток воздуха давался с боем.

«Красота обращается в тлен, а честь – в прах… Все в нас гниет.»

– Миазмы этого места могут повредить здоровью.

Симон скорее догадался, чем услышал шепот, одетого в черное лекаря. Кивнув своим мыслям, он сделал шаг назад. Еще один. А потом резко развернувшись, зашагал прочь, не замечая, как лекарь благословляет его в след дрожащей рукой.

Глава IV

Квентин Бэстам проснулся в тот ранний час, когда ночь отступила, но солнце еще не показалось на востоке. Тихо, так чтобы не потревожить храпевшего на своем ложе Себастьяна Лорейна, он оделся, взял пару мечей с затупленным лезвием и бесшумно вышел. У входа, в тени полотняной стенки, дремал здоровенный страж и любимец Себастьяна. Пес приподнял морду, насторожив уши, но, увидев Квентина, с неохотным фырканьем опустил голову на лапы.

После духоты палатки воздух снаружи был особенно свежим. Юноша задержался на мгновение, наблюдая как на горизонте клубятся тяжелые тучи. Затем наскоро плеснул в лицо прохладной водой из бочонка, перекусил черствым хлебом с куском сыра и направился к палатке отца.

Лагерь еще спал. Лишь у аккуратных грядок капусты Квентин заметил знакомую сгорбленную фигуру. Конюх Марк, верный своей привычке начинать работать до первых петухов, удобрял землю вокруг зеленых кочанов.

- Милорда и сегодня назначили мне в помощники? – Марк выпрямился, потирая поясницу.

Квентин не удержался от улыбки.

- Сегодня придется справляться в одиночку! Но обещаю на этой неделе вывести из себя сеньора Себастьяна. Так что, не перетрудись - прибереги для меня немного работы.

- Конечно, милорд, – подыграл конюх. - Сточные ямы всегда рады лишним рукам!

- О, нет! – в смехе юноши прозвучал вполне искренний ужас.

Марк, добродушно посмеиваясь, снова склонился над грядками, а Квентин, поправив висевшие на перевязи мечи, бодро зашагал дальше.

Проходя мимо палатки Яго Слайна, он краем глаза уловил движение. Капитан Пепла стоял в полном боевом облачении, серый плащ ордена ниспадал с его плеч. Рыцарь с привычной жестокостью в движениях натягивал кожаные перчатки, пока Ульрих закреплял на нем стальные наплечники.

«Сегодня должен прибыть обоз с припасами!» - сообразил Квентин при виде Яго, застегивающего ремешок под шлемом. Тот готовился возглавить конвой, отправлявшийся навстречу долгожданному каравану.

Не желая сталкиваться с едким на язык воином и его вечно затравленным оруженосцем, Квентин решил обойти палатку стороной.

Но едва он завернул за угол шатра, как чуть не столкнулся с идущим навстречу Симоном Розенби, кузеном и сеньором его друга Пьера Анри. Сине-белый плащ ордена Отцовского Меча со свистом рассек воздух, стегнув юношу по щеке.

- Простите, милорд, – голова оруженосца мгновенно склонилась в привычном поклоне покорности.

Симон прошел, не удостоив его даже взглядом. Осунувшееся лицо и рассеянный взгляд принадлежали человеку забывшему, что такое сон. Погруженный в свой внутренний ад, рыцарь призраком скользнул между шатрами.

Квентин проводил взглядом развевающийся плащ. В голове юноши роился недоуменный вопрос: как можно пребывать в меланхолии, когда поход складывается так удачно?

«Здоров и силен, оруженосцы и пажи выполняют всю черную работу, а впереди битва и слава. Чего еще нужно воину?»

Но мысли о хмуром капитане растворились в утреннем воздухе, едва Квентин приблизился к палатке отца. По своей юношеской природе, он не был склонен к долгим размышлениям о бренности мирских радостей.

Полог палатки взметнулся и в прохладу рассвета вышел Анри Бэстам. На нем был простой камзол и походные сапоги, но без плаща ордена.

Отец и сын походили друг на друга, как две жерди одного дерева. Те же каштановые волосы (хотя у Анри их уже серебрила седина), тот же упрямый подбородок, скрытый густой бородой. Заметив за спиной у сына тренировочные мечи, Анри улыбнулся.

- Вот настроение истинного чемпиона!

Квентин ответил довольной ухмылкой.

- Прости, отец, что вчера так и не пришел - Себастьян опять лютовал. Под ночь заставил тащиться на другой конец лагеря.

- Сэр Себастьян, – поправил его Анри.

Квентин лишь пожал плечами: как скажешь.

- Дай умоюсь и в путь. – Анри Бэстам плеснул на лицо воды из деревяного ковша, смывая остатки сна.

Вскоре они уже двигались в утренней дымке, пробираясь по знакомой тропе через редкие деревья.

- Отец… - Квентин переступил через корявый корень, - почему из всех людей ты отправил меня служить именно к Черному Себастьяну? – В памяти всплыла безжалостная ухмылка сэра Лорейна.

Анри Бэстам, не сбавляя шага, машинально сорвал длинный стебель мятлика.

- Думаешь, я сделал это из вредности? – травинка медленно закрутилась в его пальцах.

- Конечно нет, - Квентин поморщился от такого предположения.

Отец улыбнулся сыну.

- Я выбрал его, потому что Себастьян Лорейн, быть может, единственный, кто оценит тебя по твоим заслугам, а не по моему титулу.

- Этот изверг вообще никого не ценит! – вырвалось у Квентина громче чем он хотел.

Сенешаль раскатисто рассмеялся.

- Вот как ты думаешь? – Видя недоумение Квентина, Анри продолжил мягче – Тебе ведь известно почему сэр Себастьян, носит черное?

- Траур по брату… Полю Лорейну. К чему ты и это?

- К тому, - Анри положил руку на плечо сына, - что этот траур доказательство того, что твой сеньор глубоко чувствующий человек. Служба у него научит тебя смотреть вглубь людей.

Квентин скептично поморщился, не убежденный доводом отца.

Они вышли на поляну, где первые лучи солнца уже пронзали утренний туман.

Сбросив камзолы и оставшись в просторных рубахах, Квентин выхватил из кожаного чехла два меча и подбросил один отцу. Анри Бэстам поймал оружие в воздухе одним плавным движением. Лезвие описало в его руке изящную дугу – движение, отточенное боевым опытом.

- Ты готов? – отец занял классическую стойку, поза его излучала спокойное ожидание.

Квентин не торопился. Он критически осмотрел затупленное лезвие из легкой стали:

- Когда мы перейдем к настоящим мечам?

- Настоящий клинок требует уважения. А перед турниром оруженосцев тебе нужна свобода движения, а не страх порезаться.

- Хм… Хорошо. Бояться не буду! – с последними словами юноша ринулся в атаку.

Меч описал широкую дугу.

Анри Бэстам даже не сдвинулся с места. Его клинок встретил сыновий удар ленивым движением, отбросив его в сторону. В следующее мгновение острие отцовского меча легонько уперлось Квентину в подмышку.

- Открываешься, – прокомментировал Анри, отступая на шаг и возвращая клинок в стойку. – Слишком широкий замах.

Квентин встряхнул сбившуюся на лоб прядь каштановых волос:

- Как же я устал от всей этой стариковской теории! - и вновь бросился в атаку.

Меч юноши сверкнул в воздухе.

- Фехтование, как и любое искусство требует часы отточенности, – ответил Анри Бэстам.

Его парирующее движение было, как прежде, уверенным. Но удар сына оказался финтом. Короткий замах – и внезапный выпад, заставивший опытного воина отклониться в сторону. Сталь клинка просвистела в сантиметре от его груди.

Лицо Квентина осветила довольная ухмылка – он нарушил твердую стойку отца:

- А я думаю, что фехтование это скорее игра умов, чем ремесленная точность, - сказал он, вновь занимая позицию для нападения. – Меч лишь продолжение мысли.

Когда солнце поднялось выше тренировка завершилась.

Отец и сын, тяжело дыша сидели на заросшей клевером поляне. Старый бурдюк попеременно переходил из рук в руки. Вино, разбавленное родниковой водой, было особенно вкусным после изматывающих поединков.

- Ты становишься с каждым днем все искуснее, – Анри Бэстам, сделав большой глоток, утер бороду. – Скоро мне нечего будет тебе противопоставить.

Квентину была приятна похвала отца, но он все же не смог удержаться от поддевки:

- А может это годы уже берут свое?

Сын еле успел увернуться от отцовской оплеухи, заведомо медленнее обычной.

Покой поляны нарушал лишь шелест травы да их ровное дыхание.

- Отец, я… - лицо юноши сделалось серьёзным. – Я постараюсь не подвести тебя на турнире.

Лицо Анри Бэстама смягчилось, морщинки у глаз собрались в лучистые складки:

- Сын мой, ты не можешь подвести меня! – Анри на миг позволил себе сжать плечо сына, и тут же взял себя в руки, добавив инструкторским тоном. – Но запомни: на арене ты должен выкинуть из головы все мысли. Там есть только ты и твой противник! А теперь собирайся - тебе еще надо поспеть на занятия к отцу Готфриду.

У границы лагеря они расстались – сенешаль отправился на склады проверять запасы зерна, а Квентин в сторону палатки сэра Лорейна.

- В следующий раз - смотри, без опозданий! – донесся вдогонку голос отца. - Будем отрабатывать приемы с боевыми мечами!

Мысль о следующей тренировке с настоящим оружием заставила сердце Квентина учащенно забиться, но ненадолго - повседневные обязанности оруженосца быстро вернули его к лагерной действительности. Перед занятием с капелланом надо было запастись у интенданта едой. В воображении уже всплыл образ разъяренного Себастьяна, с утра увидевшего только черствый хлеб с заплесневевшим сыром.

Юноша рванул вперед, лавируя между группами воинов, возвращавшихся с ночного караула. Внезапно на пути возник Пьер Анри.

- Квентин! На занятие к Толстяку Готфри? – бровь приятеля изогнулась дугой при виде его панического вида.

- Привет, Пьер! – Квентин махнул рукой на ходу. - Бегу к интенданту! Если к завтраку у палатки не будет свежей еды, Черный Себастьян прибьет меня к позорному столбу!

В ушах зазвучал хриплый бас сеньора: «Бэстам, чистка отхожих ям!».

- Спокойно, - лукаво улыбнулся Пьер. - Я прихватил провиант и для тебя. Его зверюга только что чуть не откусила мне ногу, но сам Себастьян еще храпел.

От этих слов облегчение хлынуло в грудь Квентину, он расхохотался и хлопнул по спине верного друга:

- Я твой должник, Пьер! Обязан как минимум бочкой боргийского!

Пьер Анри выглядел польщенным. Они зашагали вместе.

- Да мне и заняться-то нечем особо, - признался Пьер Анри и, лениво подбросив камушек, проследил за его падением. – Вчера отчитал все положенные молитвы с капелланом, - и добавил уже без улыбки, - служба у Симона оставляет много свободного времени.

- Счастливчик, - не скрывая зависти ответил Квентин.

- Не спорю, – Пьер тряхнул кудрявой головой, голос его сделался тише. - Хотя в последнее время кузен сам не свой…

Квентин вспомнил утреннее столкновение с капитаном – его пустой взгляд и бледное лицо.

- Может, эта чертова осада всех потихоньку сводит с ума? – в риторическом вопросе друга звучала усталость.

- Знаешь, Пьер, мне кажется, наше ожидание скоро закончится.

- Думаешь будет штурм? – оживился приятель.

- Почти уверен. Как думаешь для чего коннетаблю, устраивать этот турнир? – с назидательным видом поинтересовался Квентин.

- Ну… поднять боевой дух, – предположил Пьер Анри.

- Именно! Монк хочет встряхнуть эту размякшую толпу перед решающим ударом. Голову на плаху кладу - не пройдет и недели, как пойдем на приступ! – с каждым словом его глаза все больше загорались азартным огнем. – Надеюсь, я уже буду рыцарем! Представляешь – собственный отряд под моим началом!

В пылу обсуждения мысли Квентина неслись от одной захватывающей перспективы к другой, а Пьер Анри лишь успевал кивать. За время пути предположение о скором штурме, переросло в непоколебимую уверенность.

- Слушай, Квентин… - Пьер Анри попытался вклиниться в одну из редких пауз, когда его друг переводил дыхание. – Насчет Жан-Люка…

- А?

Квентин обернулся на полуслове новой тирады, но тут их ноги сами привели к потертому шатру капеллана, чей полог трепал налетевший ветер.

- Да нет, потом тогда… - отмахнулся Пьер, но в глазах читалось беспокойство, которое он так и не успел выразить.

Квентин скинул с плеча чехол с мечами и с преувеличенно невинным видом подсунул Пьеру Анри. Тот напустил на себя деланно недовольный вид, но мечи забрал.

- Ладно, отнесу. Но я ведь потребую обещанную бочку вина, - пробурчал он.

- Слово Бэстама! – ответил Квентин и нырнул в пропахшую воском и ладаном палатку.

Скарт Дижон и Ульрих Касс уже сидели за столами, сгорбившись над книгами. В тишине был слышен лишь скрип их перьев по пергаментам. Третий стол, пока пустующий, предназначался для Квентина – молитвенник Эола, который предстояло переписать, уже лежал раскрытым.

Пухлый капеллан сидел, откинувшись на спинку стула и закинув маленькие ноги на подставку с подушкой. Заметив Квентина, он демонстративно посмотрел на песочные часы - нижняя чаша уже на четверть заполнилась. Юноша виновато склонил голову и мышью юркнул за пустой стол.

Контраст между оживленным шумом снаружи и тишиной палатки нагонял тоску на Квентина. Сквозь холщевые стены до него доносились обрывки солдатских шуток. Здесь же, в полумраке, трое юношей склонились над пергаментами, будто монахи, выводящие псалмы.

«…ибо прощаем врагов ради самих себя», - записал Квентин, задержав дыхание, чтобы не смазать чернила.

Он украдкой взглянул на часы. Песок тонкой нитью сбегал вниз, но верхняя колба оставалась наполовину заполненной.

Раздалось громкое сопение - Толстяк Готфри, сложив руки на округлом животе, задремал.

Квентин обернулся, посмотреть как идут дела у собратьев по несчастью. В руках Скарта гусиное перо напоминало травинку, а румяное лицо побагровело от натуги. Влажный пергамент пестрел сине-фиолетовыми разводами - чернильные кляксы смешались с каплями пота, падавшими с широкого лба.

У Ульриха дела шли немногим лучше. Тощий оруженосец выводил буквы с таким усердием, что еще немного и слова Эола окажутся вырезаны на столешнице.

Капеллан громко всхрапнул и заморгал, прогоняя остатки сна. Заметив, что в часах еще половина песка, он обвел взглядом учащихся. Его внимание привлек Скарт, чье перо дрожало в напряженных пальцах:

- Помилуй Отец, Дижон не волнуйтесь так! Вы не королевский указ пишите! – взгляд капеллана был полон сострадания. – И вы, Касс, - он покачал головой, глядя на Ульриха, - излишнее усердие теряет в грации.

Квентин отметил, что это в целом, хороший совет для вечно зажатого Ульриха.

Толстяк Готфри, спустил свои пухлые ножки с мягкой подушки и подошел к ученикам. Заглянув через плечо Квентина, он одобрительно хмыкнул аккуратным строкам.

- Отличная работа, Бэстам! – Капеллан легонько хлопнул его по плечу - Вам можно доверить переписывать книги в нашем скриптории.

Сидеть в темных казематах, при слабом свете свечи, переписывая бесконечные пыльные фолианты… от такой перспективы юноша пришел в ужас, но лишь вежливо склонил голову:

- Благодарю вас, отец Готфрид.

Он избегал взгляда Скарта и Ульриха, в душе скреблось неприятное чувство снисходительной жалости. Эти двое выросли в мире, в котором их руки привыкли к рукояткам кос и топоров, но не держали пера.

- Так-с…, - Капеллан сощурился на склянки часов, - у нас есть еще немного времени. Давайте разберем, что вы написали.

Толстяк Готфрид прошелся между столов собирая исписанные пергаменты. Пропитанный потом и чернилами лист Скарта он взял двумя пальцами.

- Итак, - он приблизил пергамент к глазам, но не смог разобрать ни единой буквы, - Ага! – оживился он, взяв следующий, - «…И выковавши меч, получит лишь меч. Вложенный в уста, он обращает собеседника во врага…». Вот, отличная цитата. Кто желает ее прокомментировать?

Юноши молчали, стараясь не встречать полный энтузиазма взгляд капеллана.

- Касс? – Толстяк Готфри обратился к Ульриху с ободряющей улыбкой, от которой тот съежился еще сильнее. - Как вы думаете, о чем здесь говорится?

Лицо оруженосца исполнилось мукой.

- «…Получит лишь меч.» … Это про то, что меч, как инструмент, годен лишь для битвы? – неуверенно предположил Ульрих.

- Так-так! - Толстяк Готфри подбадривающе закивал. - У вас отлично получается! Продолжайте, развивайте мысль.

- Мм... «Вложенный в уста» — это… резкие слова, которые могут ранить слушающего? – Ульрих закончил на вопросительной ноте, взглядом моля о пощаде.

- Великолепно! – Пухлый капеллан всплеснул руками. - В вас живет талант толкователя слов Эола! – его восторг заставил Ульриха покраснеть до корней волос, а лиловый синяк на скуле стал багровым, как спелая слива.

Скарт не смог сдержать громкого фырканья. Отец Готфрид вопросительно посмотрел на юношу. Под этим взглядом здоровяк невольно втянул голову в массивные плечи, но тут же выпрямился, застеснявшись мига слабости.

- Прошу вас, сын мой, поделитесь своими мыслями, - капеллан с терпеливым видом сложил руки на животе.

Скарт упрямо отвел взгляд, уставившись на паутину в углу палатки.

- Ну же, - мягко настаивал капеллан, - имейте же смелость прямо отстаивать свои убеждения.

Намек на трусость задел Скарта. Он резко повернулся, широкое лицо покраснело:

- По-моему, все это бред! – его бас грохнул, как удар кузнечного молота.

В палатке повисла тишина. Квентин замер, не веря своим ушам. Ульрих с отвисшей челюстью, переводил взгляд с отца Готфрида на Скарта Дижона. Подобные непочтительные слова про Писание Эола Избавителя, могли привести к отлучению от церкви не только юношу, но и всю его семью.

Однако умиленная улыбка капеллана показала, что его не задели слова оруженосца.

- Уточните, мой дорогой, что именно вы охарактеризовали как «бред»? – спросил он с неподдельным интересом, будто обсуждая катехизис с епископом.

- Все! – снисходительно-добродушный вид капеллана еще больше злил Скарта. – Когда я кую меч, значит знаю, зачем и для чего. А все эти меч из меча, или как там… чушь собачья! Писанина бездельников!

Готфрид слушал не перебивая. Он лишь покорно кивал. И в этом движении головы было все бесконечное сострадание деревенского знахаря, выслушивающего горячительный бред больного.

Скарт, ожидавший яростную отповедь и не получив ее, вдруг сник. Лицо разгладилось, взгляд утратил жесткость.

Капеллан задумчиво потер свой второй подбородок. Он заговорил и в голосе его проявились нотки, заставившие юношей прислушаться:

- Те величественные палаши, которые мы умеем выковывать созданы благодаря знаниям праотцов. Трудно представить, сколько проб и ошибок совершили наши предки, прежде чем постигли искусство ковки. Но истинно верные решения выдержали испытание временем. Они бережно сохранялись, передаваясь из поколения в поколение. Скажите: если бы знания предков были ошибочны, дожили бы они до наших дней?

Скарт завороженно покачал головой. Капеллан, понизив голос, продолжил:

- Эти слова, которые вы так поспешно окрестили «бредом», «писаниной бездельников», были записаны задолго до рождения наших держав. Сотни веков ученые мужи переписывали их, бережно сохраняя учение Эола Избавителя. И если слова Эола не помогали людям, стали бы наши праотцы завещать своим потомкам бесполезные секреты?

В тишине палатки слышалось жужжание случайной мухи, кружащей между столами.

- Никогда так легкомысленно не отмахивайтесь от того, чего не понимаете. Иначе вы рискуете упустить возможность познания. – И вдруг голос капеллана вновь обрел веселые нотки. - Это вам не наставление священнослужителя, а дружеский совет.

Глава V

В тот день Квентин все же не смог избежать ворчания своего сеньора - Себастьян Лорейн обнаружил свои сапоги не чищенными. По возвращении с занятий, оруженосец немедленно получил суровую отповедь за халатную службу и был отправлен рубить дрова на склад – до самого вечера.

Свист топора, и очередной чурбан треснул в середине. Следующим ударом юноша расколол его на две ровные половины.

- Вот это - хороший удар! – Квентин заслужил одобрение Жан-Люка, отправившего в рот сочную красную ягоду.

Он нежился на траве среди десятка поленьев, а рядом стояла большая тарелка, доверху наполненная свежими ягодами и орехами.

Квентин установил расколотую половину и, перед следующим ударом сделал паузу, подставив лицо прохладному ветерку. Вокруг кипела работа – глухие удары топоров, треск раскалываемой древесины, сдержанные переговоры слуг и воинов.

- А где Пьер? – окликнул Квентин Жан-Люка, не находя в толпе их друга.

- Пошел рыбачить. – Жан-Люк потянулся, так что затрещали суставы, и громко зевнул. – Счастливчик.

- Кто тут еще счастливчик? – усмехнулся Квентин, заметив среди работающих фигур мелькнувшее сиреневое платье.

Жан-Люк проследил за его взглядом – и в следующий миг вскочил, как ужаленный.

- Виола!

Светловолосая девушка, услышав неподдельную радость в голосе возлюбленного, одарила его белоснежной улыбкой. А тот уже подбежал, подхватил ее, словно пушинку и закружил в объятиях. Их беззаботный смех звонко разнесся по полю. Скарт, рубивший дрова неподалеку, не удержался от завистливого взгляда и с удвоенной силой вонзил топор в колоду.

- Привет, Квентин! – Виолетта подошла под ручку с Жан-Люком.

- Привет, Виола! Как Ребекка?

Лицо девушки потемнело. Подобрав складки платья, она опустилась на траву. Жан-Люк, словно зачарованный, тут же пристроился рядом.

- Не очень. – Девушка мотнула головой, отказывать от ягод, которые протянул ей Жан-Люк. – Вчера ей стало хуже, и заллерцы забрали ее в «район больных».

«Район больных» пользовался дурной славой: в этой гнилостной части лагеря люди чаще находили последний приют, чем выздоровление.

- Мне жаль… – Квентин опустил топор на пень, но удар вышел вялым - лезвие застряло в дереве.

- Она поправится. – Жан-Люк нежно пригладил плечо Виолетты и тут же крикнул Квентину. – Да не так ты это делаешь! Дай сюда!

Он вскочил и одним точным движением выдернул топор.

- Вот так, с силой! – с размаху опустил лезвие, и чурбан разлетелся на две аккуратные половины. – Фух, ну и жара!

С этими словами Жан-Люк небрежно сбросил камзол, оставшись в просторной льняной рубахе. Глубокий вырез открывал загорелую, покрытую темными волосами грудь. Квентин позволил другу красоваться перед подружкой, а сам опустился на выгоревшую траву.

- Сегодняшний обоз должен привезти шалфей и лаванду, – сказала Виола. – Эти травы должны помочь ей.

- Не сомневайся! – Жан-Люк энергично водрузил новое полено на колоду, его мускулы играли под тонкой тканью рубахи. – Ребекка - крепкий орешек!

Виолетта повернула голову, ее голубые глаза встретились со взглядом Квентина.

- А как твои дела? – спросила она, поправляя выбившуюся прядь волос.

Квентин неопределенно пожал плечом.

- Себастьян лютует, но мне, в общем-то, грех жаловаться, – юноша провел рукой по сухой траве. – А выиграю турнир - сброшу его гнет.

- Вставай в очередь, – хохотнул Жак-люк, раскалывая очередное полено. – У меня уже все запланировано.

Он подмигнул Виолетте, а та с улыбкой закатила глаза:

- Тщеславные мальчишки. Все мысли о драках и славе.

- Любимая, дело не в славе! – возразил Жан-Люк. – Стану рыцарем - получу феод, королевское жалованье. Все эти деньги помогут обустроить наше будущее.

Улыбка девушки стала печальной - она не была столь оптимистична в простоте их совместного будущего.

- Для начала все же надо выиграть. – Квентин смотрел, как Скарт с пугающей легкостью колит одно полено за другим.

- Верно. – Жан-Люк закинул топор на потное плечо, провожая взглядом Ульриха, тащившего тяжелую вязанку дров. – Ведь для многих «золоченных выскочек», это единственная возможность пробиться в рыцари.

- Сеча будет беспощадной, – подтвердил Квентин.

Эдикт даровал крестьянским детям право на дворянское воспитание, но ограничивал их в получении рыцарского звания. Собственный герб, собственная земля, право зваться «ваша милость», оставались для них несбыточной мечтой.

До этого дня.

Грядущий турнир предоставлял уникальный шанс изменить судьбу всем, кто был с рождения обречён на каторжный крестьянский труд.

- Жан-Люк, - в голосе Виолетты звучала непривычная строгость, - тебе самому не стыдно так кичиться своим происхождением?

Жан-Люк надул щеки и с силой вонзил топор в очередное полено. Древесина с треском разлетелась на части.

- Думаю, Жан-Люк просто подчеркивал сложность предстоящих боев в виду необычайной замотивированности наших противников, - вступился Квентин, тщательно подбирая слова, - нежели щеголял своей родословной.

Он поймал благодарный взгляд от друга.

- Ты же знаешь, что для меня происхождение и титулы ничего не значат, - Жан-Люк упорно не смотрел на Виолетту, и казалось, обращался к полену. – Я сужу о человеке по делам, а не по крови.

- Знаю, – голос девушки смягчился.

Пара обменялась понимающими взглядами. Квентин почувствовал себя лишним. К счастью, ситуацию спас звонкий оклик:

- Перекусить не хотите?

К ним бодрой походкой приблизился Пьер Анри. За его плечом висела удочка на которой болталась парочка серебристых рыб.

– Сегодня отличный улов!

Вскоре компания устроилась на вершине холма, откуда открывался захватывающий вид на Азру, окруженную морем походных шатров, растянувшихся до самого горизонта.

Они жарили на углях только что пойманную рыбу, передавая по кругу глиняную миску с лесными орехами и острым козьим сыром. Внизу горели сотни костров, а крошечные фигурки людей, подобно трудолюбивым муравьям, сновали между палатками.

- Отличный судак! – Квентин облизал пальцы, дожевывая нежное мясо.

- Окунь, – поправил Пьер Анри, кидая рыбьи кости в костер.

- Очень вкусно. Спасибо Пьер, – Виола расслабленно облокотилась на плечо Жан-Люка.

Тот, расправившись со своей порцией, лениво тянул ягоды из деревянной миски. Квентин откинулся на траву, наблюдая, как грозовые тучи медленно, но неотвратимо надвигаются на них.

- Вы не скучаете по дому? – спросила Виола, задумчиво глядя на белокаменный город внизу.

Квентин не знал, что ответить. Он не понимал, как можно тосковать по холодным замковым залам, в которых жизнь застыла в полусне. Здесь же, в лагере, каждый день бурлил энергией. Даже миролюбивый Пьер Анри, равнодушный к битвам, находил в походе свое – новые края, иная музыка, невиданная архитектура.

- А я устала от этого бесконечного похода, – продолжила Виола, обхватив колени руками. – Мечтаю вернуться в Хоутен. Но мадам Тифри ни за что не упустит прибыль с такой армии.

Старая маркитантка давно сделала Виолетту своей правой рукой.

- Эй! – Жан-Люк нежно коснулся губами ее макушки. – Ты что, бросишь меня тут одного?

- Ты поедешь со мной! – она подняла к нему лицо, и их губы встретились.

- Когда все закончится…

Губы девушки дрогнули.

- Скоро все закончится! - Жан-Люк добавил уверенности в голос. – И вместе махнем хоть в Хоутен, хоть на край света! Заживем спокойной жизнью. Откроем придорожную таверну, где будем подавать твои знаменитые яблочные пироги.

- Правда? – глаза Виолы вспыхнули надеждой.

- Слово будущего рыцаря!

Тихие звуки струн донеслись до них. Пьер Анри, закончив с уборкой, устроился поудобнее с любимой лютней в руках. Первые ноты мелодии мягко обволакивали друзей.

Квентин следил за орлом, парящим над ними.

Мягкий голос Пьера нарушил тишину:

«Меня дождись» -

Шептал он ей.

Но смотрит в сторону заката

Она же в синих васильках

Уже тоскует без возврата

«Возьми» - снимая с шеи шарф,

«Как память обо мне в боях»

Три лета меч его звенел,

Три года шарф ее не рвался,

Но дома колокол гудел

В бессильном плаче надрывался

А дева у пустых окон

Шептала имя в дни ненастья

Пока чумной не тронул мор

Ее ладоней, губ и счастья…

- Грустная песня… - Виола теснее прижалась к Жан-Люку.

Квентин приподнялся на локте:

- Сам сочинил?

- Нет, – пальцы Пьера замерли на струнах. – Кузен сложил ее. В память о возлюбленной.

Наступившая тишина заполнялась звуками из лагеря – отдаленным смехом, обрывками чужих песен.

- Не знаю, что будет с нами дальше, - Пьер осторожно положил лютню на колени. - Но знаю, что эти вечера с вами… лучшие в моей жизни.

Квентин улыбнулся, он ловил себя на тех же мыслях.

«Может, мы все сейчас чувствуем одно и то же?»

- Эй! – Пьер заморгал, когда ему в щеку прилетела красная ягода. – Ты чего?!

- Вечно ты своей лютней грусть наводишь! – Жан-Люк прищурился и метким щелчком отправил второй «снаряд» в цель.

- Жан-Люк, прекрати! – Виола легонько шлепнула его по бедру, но в уголках ее губ играла улыбка.

Пьер вытер с щеки липкий сок:

- Грусть – такая же часть жизни, как и радость. Разве стоит избегать ее?

- Я и не избегаю, - с самодовольной улыбкой возразил Жан-Люк, - Просто никто не любит хандрить! И я не понимаю зачем нагонять тоску в такой дивный вечер?

- Вечер и вправду прекрасен, – согласился Пьер, глядя на древние стены, золотящиеся в лучах заходящего солнца. – Такое небо… Величественный город. А вокруг… мы… - Он замолчал. – Отдыхаем и ждем, когда за этими стенами матери начнут хоронить умерших от голода детей, чтобы ворота наконец распахнулись.

Жан-Люк перестал улыбаться. Он растеряно взглянул на Квентина: «Что это с ним?»

Квентин в ответ приподнял брови: «Оставь его. Дай человеку передумать свое».

Пьер перевел завороженный взгляд с города на их лагерь, утопающий в розовом свете заката.

- Тогда-то те воины, что сейчас веселятся и смеются у костров, войдут в город с мечами в руках – вершить расправу во имя Эола. – Его голос звучал странно глухо. - Это сочетание красоты вечера и таящейся в нем жестокости не пробуждает тоску в твоем сердце?

В наступившей тишине снизу до них долетел особенно громкий взрыв пьяного смеха.

- Пьер, но, когда ты думаешь о таком… разве не становится еще больнее? – осторожно спросила Виолетта.

Пьер Анри поджал губы и постучал по лютне.

- Когда пропускаю боль через нее, чувства отступают… - он опустил глаза, - становятся выносимыми.

Пальцы юноши скользнули по струнам, вызвав низкие, тягучие ноты.

- Раз уж такое настроение, сыграй самое печальное, что знаешь, – предложил Квентин.

- Да нет, - Пьер встряхнул шевелюрой, словно стряхивая тяжелые думы. – Простите, друзья. Видно, заражаюсь от Симона мрачностью. – Он бодро вскинул лютню. - Я вам должен хорошее настроение. Как насчет «Фермера и ослицы»?

- Этот долг мы взыщем в другой раз, – Жан-Люк указал в сторону горизонта. – Обоз прибыл!

На гребне холма появились три темные точки – коные разведчики. А за ними, медленно покачиваясь, поползла бесконечная вереница мулов, тянущих перегруженные телеги. Туго перетянутые мешки, бочки, запеленатые тюки угрожающе раскачивалась при каждом шаге тяжелых копыт.

- Мне пора, - Виола с неохотой высвободилась из объятий Жан-Люка, поправляя платье. - Надо помочь мадам Тифри принять товар.

- Постой! - сказал Жан-Люк, вставая. - Я с тобой.

- Давайте вместе, – предложил Пьер, укладывая лютню в потертый футляр. – Там сейчас будет интереснее.

Затоптав остатки костра, компания двинулась вниз по склону. На подходах к телегам их встретила шумная толпа, казалось весь лагерь высыпал встречать долгожданный обоз. Люди смеялись, знакомые перекрикивались, ругались погонщики. Одни, сгибаясь под тяжестью, тащили мешки с мукой, другие передавали из рук в руки бочонки с вином. В воздухе витал возбужденный гул десятков голосов, смешанный с ржанием мулов.

- Ой!

Виолетта вздрогнула, когда Ульрих Касс, торопясь к своему господину, задел ее плечом.

- Осторожнее, свиное рыло! – рявкнул ему в след Жан-Люк, приобнимая плечи Виолы.

Девушка вырвалась из его объятий, ее лицо вспыхнуло:

- Фу! Вы грубиян, Жан-Люк де Мерэ! – она вскинула подбородок и ускорила шаг.

Жан-Люк, спеша оправдаться, бросился за ней. В этот момент Квентин заметил Яго Слайна – рыцарь стоял с высокомерно поднятой головой, холодным взглядом провожая спины удаляющейся пары. Затем его взор медленно скользнул к нескладному Ульриху. Губы Слайна искривились в брезгливой гримасе, он коротким кивком указал на коня, веля расседлать.

Толпу рассек звонкий возглас:

- Ребя-я-та!

К ним спешил оруженосец Бэвора Бледного – Луи Тиврьяс. Шлемом был зажат под мышкой, а соломенные кудри рассыпались по лицу растянутой в улыбке. Луи бежал к ним.

- Луи! – Друзья обрушили на юношу град дружеских похлопываний, тот покачнулся под этим натиском.

В отличие от болезненной худобы Ульриха Касса, фигура Луи Тиврьяса была крепкой и жилистой. Невысокий рост и детские черты лица делали его похожим на пятнадцатилетнего мальчишку, хотя ему уже исполнилось семнадцать.

- Как вы?! – сияющие глаза Луи перебегали с одного на другого. – Боже, как я скучал!

- И мы по тебе! – Пьер дружески тряхнул его за плечо. – Ты сам как? Рассказывай, какие подвиги совершил?

Луи, все еще переводивший дыхание, махнул рукой:

- Да ничего особенного… Хотя… - лицо его озарилось, - Когда проходили Нэйрию на нас напали разбойники!

Это известие мгновенно воспламенило оруженосцев. Они наперебой начали забрасывать Луи вопросами. Виолетта, покачав головой, сделала шаг назад:

- Ладно, я пойду, - улыбнулась она, - Рада, что ты цел. Но эти разговоры явно до первых петухов.

- Был рад увидеться, Виола, – Луи одарил ее улыбкой, от которой стало светлее в вечерних сумерках.

Жан-Люк поспешил было за девушкой, но развернулся и пригрозил приятелю пальцем:

- Без меня ничего им не рассказывай!

- Ох, де Мерэ, да я при всех расскажу!

Жан-Люк бросился догонять удаляющуюся Виолу. А полный неукротимой энергии Луи, подбросив в воздух шлем, лукаво подмигнул друзьям:

- Но там, если честно, ничего особого не было. Я был в тылу. Даже меч не обнажил.

- А чего же тогда всех раззадорил?! – фыркнул Пьер.

На что Луи только развел руками с комичной беспомощностью.

- Ну, хоть какое-то событие, - вздохнул Квентин. - А здесь вообще ничего не происходит.

Пьер Анри лукаво поднял бровь:

- Прямо ничего? Даже турнир не в счет?

- О! – Лицо Квентина засияло. – Точно же!

- Турнир? – переспросил Луи, растерянно переводя взгляд с одного лица на другое. – Какой еще...

Громоподобный окрик перебил его вопрос, заставив людей вокруг вздрогнуть.

- ТИВРЬЯС!

Бэвор Бледный стоял в двадцати шагах и пальцем указывал на стопку книг в телеге.

- Неси эти книги отцу Бертраму.

В драматичном отчаянии оруженосец закатил глаза к небу и бросился исполнять приказ.

- Есть, мессир! – Он сгреб сразу целую гору тяжелых томов.

Башня книг в его руках сразу же приняла угрожающе неровный наклон. Квентин и Пьер завороженно наблюдали, как их друг исполняет абсурдный танец – пятясь, спотыкаясь, безнадежно пытаясь удержать равновесие и ценный груз одновременно.

- Может ему помочь? – неуверенно спросил Квентин, но было уже поздно.

Сапог Луи зацепился за торчащий корень и в воздух взвились страницы.

Но грозного окрика Бэвора Бледного так и не последовало. Беловолосый великан уже забыл о нерадивом оруженосце – его внимание привлекли подошедшие друзья.

- Демайр! – медвежьи объятия сомкнулись на тонкой фигуре молодого рыцаря, который рядом с двухметровым северянином выглядел подростком. - Рад тебя видеть, брат!

- Бэвор, старина! – Демайр, задыхаясь в объятиях, похлопал по могучей спине собрата заллерца.

- Каков боров! - обратился Бэвор к стоящему рядом Жаку де Мерэ. - Еще больше налился жиром с нашей последней встречи?

- Стараюсь. – Жак хохотнул, похлопывая по выдающемуся над ремнем брюху.

Мимоходом Себастьян Лорейн бросил приветственный кивок:

- С возвращением, Бледный!

Последним подошел Симон. Улыбка Бэвора немного дрогнула, когда он разглядел осунувшееся лицо друга, тени под глазами и недельную щетину на щеках.

- Симон, дружище! Ты выглядишь так, будто месяц дрался с призраками. Все в порядке?

Симон выдавил улыбку и отшутился:

- Плохо спал без твоего теплого плеча под боком, северный медведь.

Рыцари грянули смехом.

- Ладно! Как вы тут, черти, поживаете? – окидывая дружеским взглядом всю честную компанию спросил Бэвор. – Яго говорил, будто вы тут совсем тиной заросли.

- И был прав, тут все по-старому, – лениво пожал плечами Демайр, - С твоего отъезда ничего не поменялось.

К ним приблизились Черный Себастьян и Яго Слайн. В руках у Слайна был Т образный предмет, напоминавший ручную баллисту.

- Вам это понравится, - с нежностью проведя пальцами по лакированному дереву, сказал Яго. – Давно уже ждал, когда прибудет.

- Что это за штуковина, Слайн? – Жак с любопытством подался вперед.

Яго вместо ответа поджал губы и издал пронзительный свист, привлекая внимание пары лучников из охраны обоза.

- Эй, увальни! – крикнул он, подбрасывая в воздух золотую монету. - Хотите заработать? Повесьте-ка мишень на тот дуб.

Через мгновение деревянный круг с алым глазом в центре уже качался на ветке. Собралась толпа зевак - люди отвлеклись от разгрузки телег.

- Не робейте! – подзадоривал Яго лучников. – Покажите, на что способны.

Первый стрелок натянул тетиву. На мгновение замерев и разжал пальцы - стрела вонзилась в край мишени. Зрители разочарованно загудели.

Второй выступил увереннее. Его стрела ударилась в пальце от центра, что вызвало одобрительный ропот и редкие хлопки.

- Неплохо, неплохо, – великодушно похвалил Яго.

Он покрутил между пальцами утолщенную стрелу с тяжелым наконечником и ловким движением загнал ее в паз диковинного орудия. Металлический механизм лязгнул, взводя тетиву.

Зрители притихли.

Раздался щелчок и болт вылетел с резким свистом. Вонзившись точно в центр мишени, он сорвал ее с ветки. Деревянный круг, пронзенный насквозь, с глухим стуком пригвоздился к стволу дуба. Мелкие щепки брызнули во все стороны.

Секунду люди стояли в оцепенении, а затем взорвались восторженными криками.

- Святой Эол!

- Помилуй нас, Отец!

Демайр восхищенно присвистнул, и даже невозмутимый Черный Себастьян поднял одну бровь. Яго же стоял, наслаждаясь произведенным эффектом.

Он небрежно швырнул стреломет второму лучнику и обратился к приятелям:

- Арбалет - новейшее изобретение штольских мастеров, – с гордостью заявил он. - Со следующим обозом привезут целую сотню таких красавцев.

Жак де Мерэ сплюнул под ноги.

- Оружие трусов, – проворчал он. – Скоро мы все будем бегать с ними. Прятаться в кустах и убивать противника даже не видя его лица. Где же тут место для честного клинка?

Рука Бэвора сжала рукоять меча. Яго криво усмехнулся:

- Когда дело касается твоей шкуры, милый Жак, то важно только то, что эффективнее.

Симон мрачно покачал головой.

- Да, честь все слабее в нас. Нынче мы бьемся не за правду, а как звери - ради утоления ненависти.

Яго Слайн закатил глаза, обменявшись с Черным Себастьяном красноречивым взглядом.

- Звери сражаются за выживание, – ответил тот, чеканя каждое слово. - Не останови мы Лунную Империю, она бы пожрала всех нас. Вместе с твоими благородными идеалами.

- Как скажешь, – Симон тряхнул головой, не желая спорить с ним. – Я в дозор.

Он хлопнул Жака по плечу и зашагал прочь, грубо прокладывая себе путь через толпу зевак.

- В нем много боли… – Черный Себастьян провожал взглядом сине-белый плащ, колыхающийся в такт быстрым шагам.

- У возвышенных натур всегда так, - саркастично скривил губы Яго Слайн. - Всегда страдают от того, что хотят быть лучше всех.

- Не мерь всех по себе, – заступился за друга Жак. – То, что ты беспринципный подонок, не делает нас такими же.

Яго рассмеялся, будто услышал лучший в жизни комплимент.

- Да-а. – Бэвор потянулся, его лицо озарилось широкой ухмылкой. – Вот я и дома!

Глава VI

- Враги!

Вопль прорезал ночную тишину. Симон, перехватив меч, бросился в сторону дозорного поста. Доспехи клацали в такт каждому шагу. Впереди, сквозь редкие деревья, мелькали огни факелов.

- Вылазка! Вра… - крик резко оборвался.

Пятеро дозорных отчаянно отбивались от нападавших с изогнутыми клинками. Все больше решиитов вылезало из рва, окружающего Азру, их доспехи, измазанные сажей, сливались с темнотой. Раздавались новые крики:

- К оружию! Решииты!

На бегу скинув ножны, Симон ощутил знакомый прилив ясности. Ни мыслей, ни сомнений.

Его меч опустился на голову ближайшего нападавшего – тот прижимал дозорного к земле, занося кинжал. Удар с глухим скрежетом пробил шлем.

- Защищайте требушеты! – выкрикнул Симон, услышав за спиной топот патрульных.

Справа выскочила еще одна тень. Решиит вскинул саблю, но «Скромный» встретил клинок. Ответным взмахом капитан Меча отсек напавшему руку по локоть. Вопль боли тут же смолк – клинок с тупым хрустом врезался в грудь решииту.

Краем глаза Симон уловил движение и нырнул за ближайшее дерево. В ствол, одна за другой, вонзились две стрелы.

Рыцарь уже мчался вперед, к осадным орудиям. Именно там кипела главная схватка. Позади раздались боевые кличи: подоспевший патруль врубился в засевших лучников.

Впереди, сквозь грохот сражения, пробился треск ломающихся балок. Симон увидел, как четверо решиитов рубят тросы требушета. Не раздумывая, он с разбегу врезался в группу врагов.

Первый решиит даже не успел вскрикнуть – только издал хриплый стон, когда клинок рассек шею. Второй, в кольчужном капюшоне, рванулся навстречу. Он яростно атаковал, но Симон ловко ушел в сторону и в ответ рубанул по открытому плечу. Однако его клинок встретил выверенное парирование.

Блеснув инкрустированной рубинами саблей, враг контратаковал с пугающей быстротой. Сталь со скрежетом прошлась по шлему рыцаря. Симон отшатнулся, слепо спасаясь от следующего удара. В ушах еще стоял противный звук скрежета.

Решиит не двинулся. Враги на мгновение замерли оценивая друг друга сквозь прорези шлемов. Симон понял - перед ним не обычный солдат. Мамлюк – элитный воин решиитов, рыцарь Лунной Империи.

Капитан Меча уловил движение - справа и слева, к нему бесшумно подступили еще двое решиитов. Они атаковали синхронно, их клинки обрушились с двух сторон. Симон отступал, едва успевая подставлять "Скромный" то под один, то под другой удар.

И тогда перед ним вновь возник мамлюк. Стремительный удар. И даже успев отразить его, сила удара была такова, что Симон едва не выронил меч. Колени подогнулись, но он устоял, пошатнувшись как пьяный.

Сердце заколотилось. Но не в страхе, а ярости.

Приняв низкую стойку, Симон перехватил рукоять крепче, чувствуя, как капля пота ползет по виску.

Трое.

Два воина решиитов – быстрые, безжалостные.

Мамлюк – холодный, расчетливый. Смертоносный.

«Здесь я умру! Но заберу тебя с собой!» - думал Симон, глядя на мамлюка, пока его легкие судорожно ловили воздух.

Грозный воин что-то хрипло выкрикнул на своем отрывистом языке и его соратники начали расходиться. Они обходили рыцаря с флангов, точно волки, загоняющие добычу.

Симон пятясь, пытался удержать всех троих в поле зрения. Как вдруг... Он почувствовал это раньше, чем услышал – глухой, нарастающий гул.

Земля задрожала. Мелкие камешки заплясали у его сапог.

Вражеский предводитель замер. Затем – отступил и словно призрак растворился в ночи. Двое других оглянулись – роковое промедление.

Лавина тяжелой конницы ворвалась на поле боя. Первые ряды смели замешкавшихся воинов – растоптав их тела в кровавое месиво.

Один из всадников осадил коня рядом с Симоном.

- Не помешал? – забрало шлема поднялось, обнажив знакомое лицо, растянутое в улыбке.

- Помешал! Я как раз брал их в плен, – сипло бросил Симон, все еще тяжело дыша.

Он поднял глаза на всадника, и напряжение отпустило его плечи:

– Рад видеть тебя, Демайр.

Молодой рыцарь лишь криво ухмыльнулся и, развернув коня, умчался вдогонку за отрядом.

Из лагеря еще подтягивались подкрепления, но битва была окончена. Решииты в беспорядке бежали к Азре, прикрываемые лучниками и баллистами со стен. Тех, кто не успел, бежать, уже обезоруживали и сгоняли в тесную группу. Окруженные кольцом копейщиков, решииты стояли, сгорбившись под презрительным взглядом победителей. Вскоре на их запястьях сомкнутся тяжелые кандалы, и пленников проведут к пахнущим сыростью и гнилой соломой клеткам.

- Господин Симон! – к нему спешил Пьер Анри с большим бурдюком и ножнами «Скромного» под мышкой.

Симон снял шлем. Пот, смешанный с пылью, ручьями стекал по лицу. Он выхватил у оруженосца бурдюк. Кислая жидкость обожгла пересохшее горло – сейчас она была слаще лучшего боргийского вина. Рыцарь зажмурился, чувствуя, как живительная влага растекается внутри.

- Сэр Розенби, вы спасли мне жизнь! – дрожа проговорил подошедший воин.

Симон молча кивнул, глотая вино и наблюдая за тем, как волокут тела. Взгляду предстал сраженный им решиит: с головы убитого соскользнул шлем. Под ним открылось смуглое, почти детское лицо. Мальчишка, куда младше Пьера Анри. В широко раскрытых глазах застыло недоумение. Вероятно, этой ночью он впервые взял в руки меч. Этот юнец был готов перерезать горло дозорному, который сейчас, радовался еще одному подаренному восходу солнца.

«Это война», - сказал себе Симон, безучастным взглядом провожая окровавленное лицо, едва тронутое юношеским пушком. Почему-то сейчас эта простая мысль, как удар меча, рассекла все терзания последних недель.

- Докладывайте, - он обернулся к дозорному.

- Четверо убиты, двенадцать ранено, два требушета потеряно, - перечислял Раймунд Монк и его лицо становилось все мрачнее. – Это, по-вашему, образцовый дозор, капитан?

Симон потупил взгляд, но нашел нужным возразить:

- Неприятель понес большие потери. Также взято в плен девять человек…

Он и Тумо Кори стояли перед массивным дубовым столом. В просторной палатке, затянутой шерстяными коврами, помимо них, присутствовали сенешали трех орденов - включая самого коннетабля.

- Лишние рты! – рявкнул коннетабль. – Клетки и так ломятся от пленных…

- Раймунд, их допрос может дать нам сведения об оставшейся провизии в городе, о слабых местах городских стен, – осмотрительно вступил Анри Бэстам.

Раймунд Монк шумно выдохнул:

- Решииты молча переносят любые наши пытки. Мы не узнаем ничего нового.

Но выплеснув первый порыв раздражения, коннетабль тяжело откинулся на спинку кресла.

- Ладно, – голос потерял в гневе, обретя спокойную твердость. - На рассвете устроим муштру. Пора этому балагану напомнить про армейскую дисциплину.

Он бросил взгляд на лейтенанта Пепла:

- Хвала Эолу, что южный пост удержал неприятеля. Не отдал ни одного мешка с зерном.

Тумо Кори вытянулся в струну, и его монашеская прическа «под горшок» колыхнулась от резкого движения. В свете факелов проступил шрам, оставленный клинком Вигго – безобразная белая полоса, терявшаяся в воротнике плаща.

- Благодарю, мессир, – раздался свистящий шепот Тумо. – Но атака на склады была хитрым маневром. Основная цель азрийцев была вывести из строя требушеты.

- Нельзя сказать, что они не достигли ее. – Раймунд Монк задумчиво постучал пальцами по потрепанной карте Лунной Империи, - У нас их осталось четыре… Это может усложнить штурм.

«Штурм!»

Короткое, но такое волнующее слово.

Трое сенешалей обменялись быстрыми взглядами, решая стоит ли посвящать в планы младшие чины.

- Разведчики докладывают, что император собрал значительные силы у Ирашива, – взгляд коннетабля уперся в скопление оловянных фигурок на карте. - Если донесения верны…

Присутствующие замерли. Коннетабль медленно поднял глаза:

- Через две недели здесь будет сорок тысяч решиитов.

Эта цифра заставила Симона замереть. Антуан, сенешаль ордена Заллера, наблюдавший за тем, как застывают лица рыцарей, добавил:

- Маркиз Ансэль собирает подкрепления в Эргансте. Но даже если он выступит завтра, его армия прибудет не раньше чем через месяц.

Небо черным полотном давило на лагерь, когда двое рыцарей вышли из душной палатки, где еще велось совещание. По расчетам Симона уже должно было светать – но черные тучи поглотили весь свет, продлевая нескончаемую ночь. Западный ветер принес с собой тьму.

Тумо Кори запрокинул лицо к небу, всей грудью вдыхая свежесть предгрозового воздуха. Смерть капеллана Ингмара превратила его в затворника. Он редко показывался в лагере, предпочитая уединенный полумрак своей палатки.

- Грядет конец света, – в тихом шепоте рыцаря Пепла слышалось обреченное принятие неизбежного.

Клубы туч налезали друг на друга, сбиваясь в стаи. Тумо накинул на голову капюшон, ставший за последние месяцы его второй кожей, и сделал шаг прочь.

- Тумо.

Длинная фигура в плаще остановилась, но не обернулась. Только ветер шевелил темную ткань.

Десять лет прошли с той дуэли на рассвете, когда они дрались за Диану Атиньзе.

- Я рад, что ты жив.

Озарение после боя выжгло всю душевную боль в Симоне, а вместе с ней и вся боль прошлого сделалась сейчас такой надуманной.

Тумо Кори не ответил. Он сделал медленный шаг вперед. Симон лишь пожал плечами: если Тумо хочет упиваться своими страданиями, что ж, это его право.

Но вдруг высокий силуэт замер. Голос, низкий и хриплый, произнес:

- Я рад, что ты вернулся.

- Вернулся? – нахмурился Симон. Он не покидал лагерь с начала осады.

- Ты знаешь, - темная фигура развернулась к нему. - Вернулся оттуда, где границы размыты. Где наши опоры становятся призрачными.

В черной бездне капюшона замерцали две крошечные искры зрачков.

- Не понимаю, о чем ты.

- Я наблюдал, как ты бродишь по лагерю, словно неприкаянный дух. – голос Тумо звучал устало. – Ищешь ответы. Но сегодня… Ты другой – вернулся из тьмы. Поэтому я и рад.

Симон так давно не общался с Тумо, что не знал, всегда ли тот общался таким странным образом. Всегда ли изъяснялся подобными загадками, угадывая состояние собеседника?

«А может он знает?..»

Симон быстро отбросил эту мысль - он не собирался подыгрывать Тумо в его больной игре. Он помнил Тумо Кори другим – тем, кто стоял между капелланом и любой угрозой - подбородок гордо поднят, а взгляд выискивал опасность раньше, чем она появлялась. Смерть Ингмара, и то ранение, оставившее шрам не только на коже, но и в сознании, сломили его.

Самым человеческим тоном, на который усталый рыцарь сейчас был способен, Симон произнес:

- Мне жаль… то, что сделал Вигго…

Капюшон Тумо дернулся. Плечи затряслись. Из-под ткани вырвался отрывистый, дребезжащий смех.

Симон почувствовал тошнотворную смесь из жалости и омерзения к тому, кто когда-то блистал на турнирах трех королевств. Кто вырвал у него победу – и Диану - в их дуэли.

- Ночь была тяжелой, – Симон отступил в тень. – До встречи.

Длинные бледные пальцы легли ему на плечо. Симон с усилием подавил порыв омерзения дернуть плечом.

- Вигго – святой! – шепот Тумо прозвучал с неестественной ясностью, будто исходил из собственного сознания. – Я благодарю провидение за ту ночь!

- Ты спятил! – Симон с отвращением оттолкнул Тумо.

Две тени замерли в предрассветном сумраке.

- Что с тобой стало? – в голосе Симона не осталось ничего, кроме голого презрения.

Тумо расправил плечи. Сейчас его шепот звучал почти, как голос того человека, каким он был раньше:

- Не принимай меня за безумца. Я любил и уважал отца Ингмара. Отдал бы за него последнюю каплю крови! – рука взметнулась к ужасному шраму – Почти и отдал…

- Тогда как ты можешь…

- Это долгий разговор. – Ни тени безумия не осталось в его тоне. - Если тебе еще важно знать, почему Вигго убил капеллана…

Рука Тумо указала в сторону утеса - где Симон в последнее время проводил часы в бесплодных раздумьях.

- Завтра на закате. У старого дуба.

С этими словами он ушел в предрассветную тьму.

Лагерь все не затихал после вражеской вылазки. Факелы патрулей скользили между палатками. Где-то у костров слышались приглушенные тосты - воины поминали павших.

Симон заметил знакомую красно-золотую походную «резиденцию» де Мерэ. Даже в полутьме бросался в глаза щит с выщербленным упрямым «Не отступлю», висевшим над входом. Сам владелец, согнувшись под охапкой дров, возился у затухающего костра.

- Кто это?! – вскрикнул Жак, высыпая поленья. - Неужто герой сегодняшней ночи, сам сэр Розенби?!

- Прибыл поведать о своих подвигах благодарной публике! – отозвался Симон, сбрасывая плащ. Ткань тяжело шлепнулась на землю.

- Милости к огню! – Жак широким жестом обвел рукой, охватывая все свое богатое хозяйство. – Наши поленницы полны дров, а мешки ломятся от снеди.

- То, что мне сейчас и надо! – Симон прошел прямо к палатке Жака. – Надеюсь, у тебя припрятана там нога вепря.

- Там если только вяленная оленина, – сказал Жак, подкидывая дрова в огонь.

Откинув полог, Симон услышал молодецкий храп Жан-Люка. Осторожно, стараясь не разбудить оруженосца, он начал рыться в холщовых мешках с провизией. Пальцы сразу наткнулись на два туга свернутых узелка – солонину, завернутую в уксусные тряпицы. Схватив добычу, он уже направился к выходу, когда боковым зрением заметил силуэт на хозяйской перине.

В неровном свете костра, пробивающегося сквозь откинутый полог, угадывались женские очертания. Ребекка спала укутанная в толстое одеяло. На ее лбу белела пропитанная травами повязка. Грудь девушки размеренно поднималась, а мертвенная бледность уступила легкому румянцу.

- Что она тут делает? – выдохнул Симон, выскальзывая наружу.

- Ты ее не узнал? – в голосе Жака прозвучало неподдельное изумление. – Та самая девчонка, с которой ты все время проводил…

- Я знаю, кто она! – слова вырвались резче чем ему хотелось.

- Обходил лагерь и в районах больных, наткнулся на нее. Лежала прямо в грязи, почти не дышала, – добродушное лицо Жака превратилось в каменную маску. - Но ты, как я понимаю, это знал?

Симон готов был провалиться сквозь землю под этим взглядом.

Жак де Мерэ продолжал:

- Я вначале даже не признал ее. Когда опознал, кто передо мной - подхватил и принес сюда. Кое-как вытащил старика Бертрама из его походной библиотеки. Тот омыл ее и напоил каким-то своим отваром.

Каждое слово рвало Симону сердце. Жак - примерный семьянин, верный своей пухленькой провинциальной жене Марии – проявил больше сострадания к падшей женщине, чем Симон, деливший с ней постель весь последний год. Друг, не побоявшись сплетен и смешков за спиной, бережно пронес ее на руках через весь лагерь.

«А я, погрязнув в собственной скорби, отвернуться от единственного светлого луча в этом аду...»

Мысли прошлых недель о несправедливости войны, о нравственной слепоте братьев по мечу, сейчас виделись дьявольским наваждением.

Симон в два шага преодолел расстояние до сидящего у костра Жака и рухнул на одно колено перед ошарашенным рыцарем.

- Жак, - его лоб коснулся плеча товарища. – Ты лучший человек из всех, кого я знал! Для меня честь быть твоим другом.

Жак застыл, ошеломленный этой выходкой. Благородный сеньор де Мерэ явно не знал, как реагировать на такую несвойственную рыцарям нежность. В бороде мелькнула смущенная улыбка. В глазах же недоумение мешалось с искренней растроганностью.

- Симон, ты в порядке? – откашлявшись, только и смог выдавить он.

- Как никогда!

Симон вскочил на ноги. Захлопав в ладоши, он вдруг пустился в пляску вокруг костра. Его тень, огромная и изломанная, металась по палатке, а сапоги взбивали клубы пыли.

- Тебя, что дубиной по башке огрели? – не выдержав, расхохотался Жак, наблюдая, как меланхоличный и степенный Симон Розенби дурачится на подобии придворного шута.

Симон ответил хохотом, и в окружающей тьме этот смех казался смехом сумасшедшего.

- Наоборот, Жак! – ответил он, продолжая кружить вокруг друга. – Это я огрел мечом. Принес младенца в жертву древнему богу Войны!

Жак нахмурился. Истеричное веселье Симона, заставило спину могучего рыцаря покрыться мурашками.

- Кончай дурачиться! – рявкнул Жак.

Симон замер напротив друга, разделенный от него пламенем костра. В глазах Жака, он видел то самое беспокойство, с которым сам недавно смотрел на Тумо.

Молча подняв выпавшие свертки, Симон опустился на землю. Его движения были механическими, когда он нанизал солонину на острие кинжала и протянул над огнем. Капли жира упали в пламя.

- Ну? – Жак не выдержал тишины. В голосе друга странно сочетались требовательность и братская тревога. – Скажи на милость, что за бес в тебя вселился?

Капитан Меча глядя, как алые языки пламени лижут шипящие куски мяса, проговорил:

- Сегодня я убил мальчишку…

В мерцающем свете костра Симон начал рассказ о битве, о слетевшем шлеме с поверженного решиита.

-… Когда я увидел его лицо, со мной случилось нечто вроде прозрения. – Симон вытащил кинжал из огня, проверяя насколько прожарился дымящийся ломоть. – Даже знай я, что это ребенок приставил нож к горлу того дозорного, его все равно пришлось бы убить. У меня, как у воина, не может быть выбора. Понимаешь?

Жак кивнул, задумчиво глядя в пламя.

- Осознание это освободило меня, – он вдруг снова рассмеялся. – Забавно не правда, ли? Мысль, что я не свободен… освобождает.

Симон с жадностью впился зубами в кусок мяса.

- Поделись-ка этим с нашим Черным Философом, - поддал голос Жак. – Себастьяну понравится такая ирония.

- Всевышний упаси, - поморщился Симон. - У меня от разговоров с ним волосы дыбом встают.

- А, значит ты не хочешь наконец узнать почему он взял обет безбрачия, хоть далеко и не монах? – Глаза Жака блеснули коварным огоньком, когда он уловил проблеск интереса на лице Симона. – Но предупреждаю, история действительно мерзкая.

- Темная тайна целибата Себастьяна Лорейна? – Симон усмехнулся, пережевывая сочащееся жиром и солью мясо. – Давай! Сегодня, кажется, я переварю что угодно.

- Что ж, я предупреждал. – Жак откашлялся. – Как-то он выпивал с Полем…

При упоминании этого имени Симон чуть не поперхнулся солониной.

- Проклятье, - выругался он, с силой тыча себя в грудь, - Куда же без этого ублюдка.

Симон, как и большинство рыцарей, испытал облегчение, когда после штурма очередного замка решиитов обнаружили обезглавленное тело Поля Лорейна. Только его брат – Себастьян с того дня облачился в траурные одеяния, напоминая всем, что и у самых отпетых подонков есть родные, что их любят.

- Поздно отпираться, – угрюмо сказал Жак. - Мне все равно надо разделить с кем-то эту гнусную исповедь.

Собравшись с духом, он начал:

– В общем, выпивает юный Себастьян со своим старшим братцем. И Поль, уже изрядно нагрузившись, начинает изливать свою «мудрость». Хвастается что, в отличие от нас, «высокоблагородных трусливых хорьков», он не боится брать свое. Не сдерживает себя при расправе над врагом. После штурма выбирает себе самых невинных, самых беззащитных… совсем детей…

Голос Жака сорвался. Симон перестал жевать. Кусок солонины застыл у него во рту, потеряв всякий вкус.

Жак, уставившись в гипнотизирующую пляску пламени, продолжил мертвым голосом:

- Смеется и спрашивает у Себастьяна: «Неужели благородные господа, что воротят от меня нос, сами не утоляют похоть с женами за дверьми спален? Лицемеры…»

С последним словом огонь в костре с треском вспыхнул, выплюнув сноп искр в темноту.

Жак невольно сымитировал гнусавый голос Поля:

- «Когда внутри тебя сидит демон похоти, то он требует в подношение самую изысканную плоть», - сглотнув, он продолжил. – Дальше… дальше хуже…

Он говорил долго, не глядя на Симона, выкладывая историю по косточкам. Жак описывал не банальное насилие. Он живописал, как Поль Лорейн смаковал каждое мгновение, наслаждаясь не столько телом, сколько душевной мукой жертвы. Уничтожал в ней всю надежду, все человеческое, оставляя в теле одну лишь одну боль, а в душе животный ужас. И лишь в самом конце, когда измученная жертва уже не способна была даже чувствовать и бояться, Поль приносил ей в качестве своего «дара» смерть.

Где-то вдали жалобно заскулила собака.

- Так он и вдолбил молодому Себастьяну, - Жак выдохнул внезапно уставшим голосом, - что в любовнике и насильнике живет один и тот же зверь. А вся разница лишь в прочности цепей.

Симон поежился. В логике Поля Лорейна он видел дьявольскую, но последовательную логику.

- Неудивительно, что после подобных откровений Себастьян сорвался на том возничем, да? – задумчиво произнес Жак.

Симон только и смог, что покачать головой.

- Гореть Лорейну с его демонами, - прошептал он.

Жак с надрывом хохотнул:

- За это выпью!

Он запрокинул бурдюк и долго не отнимал от рта, тонкая струя вина пролилась на бороду.

Симон в это время всматривался в темноту, в силуэты сотни походных палаток и думал, что заставляет храпевших в них воинов предвкушать новый штурм?

Он медленно поднес бурдюк к губам и рука вдруг замерла. А ведь после каждого штурма он, возбужденный, искал забвения в объятиях Ребекки. Он вспомнил как его пальцы с силой впивались в ее бедра, а она кусала его плечи. Их безумие в те ночи было яростным, стирая границу между страстью и насилием.

«Про это чувство и говорил Поль? В чем же разница между нашей похотью?..»

Громкая отрыжка разорвала эти размышления.

- Ой… Прости, – смущенно пробормотал друг, промокнув бороду платком.

Симон понял, что его друг уже и не думал о поведанных им мрачных откровениях.

- Иди к черту, Жак! – Симон запустил в него бурдюком.

Тот перехватил летящий сосуд, не пролив ни капли:

- Я же предупреждал!

- Никаких больше историй от Черного Себастьяна! – Симон не злился на друга, но для порядка сделал строгое лицо.

- Я еще смягчил! Ты бы слышал, с какими подробностями Себастьян это мне рассказывал. – Напустил на себя обиженный вид Жак. – Да и тебе нравятся размышлять над бреднями безумцев, вот я и подкинул пищу для размышлений…

- О! – Симон оживился. - Говоря о безумцах. Угадай, с кем говорил сегодня. С Тумо.

Симон рассказал Жаку о странном разговоре с Тумо Кори и его загадочном поведении.

- Милостивый Эол! – вскинул руки Жак. – Да сегодня у нас парад помешанных!

- Откуда он вообще узнал, что я хочу поговорить с Вигго? – задумался Симон. – Ты ведь с ним не болтал?

Взгляд Жака был так выразителен, что Симон сразу понял, насколько нелеп был этот вопрос.

- А все-таки, Жак, зачем ты мне посоветовал поговорить с Вигго?

- Не знаю… - Жак потер переносицу, - Может, пьяный был.

Симон прищурился - он понял, что друг уходит от ответа. Жак сдался:

- Ты же точил себя изнутри: «Зачем? За что?!». Надоело.

- Рад, что у тебя никогда не возникают сомнений в своих мыслях, – холодно отозвался Симон.