Читать книгу: «Лагарп. Швейцарец, воспитавший царя»

Name: Лагарп. Швейцарец, воспитавший царя
Author: Андрей Андреев
ISBN: 978-5-235-04810-2

Шрифт:

Отныне будем мы народом братьев,
Ни в горе, ни в беде не разлучимся.
Свободны будем мы как наши деды!
Уж лучше умереть, чем жить в неволе!
На Господа возложим упованье —
И силы мы людей не убоимся.
Фридрих Шиллер, «Вильгельм Телль» (1804)
(перевод Ф.Б. Миллера)

Предисловие

История, о которой речь пойдет в этой книге, закончилась так.

Представим себе рабочий кабинет в духе эпохи Просвещения. Вдоль стен стоят полки с книгами и шкафы с выдвижными ящиками для разнообразных коллекций, на них сверху расставлены античные бюсты. Но несмотря на строгий и даже аскетичный стиль, в кабинете уютно: горит камин, на его мраморной полке расставлены фарфоровые вазы, кубки и прочие безделушки, а возле высокого зеркала над камином развешаны небольшие портреты. С них смотрят совершенно обычные, домашние лица, на которые приятно взглянуть хозяину кабинета, это его близкие друзья или родственники.

И только два портрета в комнате – совершенно иные, парадные, написаны в полный рост. Они висят друг подле друга, в простенках между высокими окнами. Приглядевшись повнимательнее, становится понятно, что на обоих портретах изображен один и тот же человек, только на правом он в зрелых годах, а на левом – гораздо моложе, практически юноша. И если на первом из них мы видим его в дорожной фуражке и простом сюртуке с эполетами, что лишь смутно позволяет догадываться о роде его занятий (если, конечно, не обращать внимание на лицо, известное всей Европе), то нарисованные на втором портрете Андреевская лента, мундир лейб-гвардии Семеновского полка и особенно парчовая коронационная мантия с двуглавыми орлами, обитая горностаевым мехом, искрящаяся золотым шитьем, а потому столь сильно контрастирующая со скромной окружающей комнатной обстановкой, не оставляет никаких сомнений: перед нами русский царь, самодержец, изображение которого какими-то причудливыми капризами судьбы оказалось в этом кабинете, в самом сердце республиканской Швейцарии.

Окна кабинета до самого потолка и дверь, выходящая на террасу, открывают вид в сад. Стоит ранняя весна, голые ветви деревьев раскачивает ветер, дующий с гор вниз к озеру. Сад раскинулся на краю высокого холма, по другую сторону оврага от него, внутри городской стены, возвышается огромный готический собор – памятник темных времен, когда город находился в руках церковных властей, в нем пылали костры, на которых сжигали ведьм, а свободолюбцев бросали в сырые камеры местного замка. Но тьма рассеялась перед светом Разума, теперь свободолюбцы правят в городе, и наш хозяин – один из них.

Отведем взгляд от собора, и взору с вышины холма открывается бесконечная водная гладь. Край озера, вдоль которого мы смотрим, теряется в дымке: где-то там вдали, в полусотне километров – Женева, через которую воды озера стремятся к океану, изливаясь мощным потоком, прозрачной до синевы и быстрой рекой Роной. Озеро похоже на полумесяц или серп. Женева расположилась в самом его острие, а ровно посредине серпа, возвышаясь над озером, лежит Лозанна, откуда мы сейчас, вглядываясь в окна рабочего кабинета, и любуемся окрестностями. Если же посмотреть на противоположный берег озера, то он – в отличие от просторного вида в сторону Женевы – покажется довольно близким, хотя именно здесь озеро имеет наибольшую ширину, почти пятнадцать километров. Расстояние это скрадывается от того, что на другом берегу полнеба закрывает огромный массив Савойских Альп. Это – горный край Шабле с вершинами вплоть до трех тысяч метров над уровнем моря. Их отроги круто спускаются к водам озера, а в мартовскую прохладную и ветреную погоду большая часть этих гор еще покрыта снегом. Хозяин кабинета любит и ценит горы, немало времени он там провел в прогулках по каменистым тропинкам, наслаждаясь красотами природы. Вот и сейчас, стоит ему лишь перевести взгляд, и из окружающей его городской суеты он тут же уносится мыслями к любимым вершинам (как тут не вспомнить, что его «женевский сосед», Вольтер, в конце жизни приказал вырубить целую группу деревьев в своем имении, чтобы они не загораживали ему вид на Монблан). Не случайно наш хозяин приобрел дом на столь возвышенном месте, и к тому же не в самом городе, а в лозаннском предместье Мартерей, где можно себе позволить содержать сад, выращивать цветы и фрукты, к чему он всю жизнь питал склонность. Счастливый образ жизни, и кажется, он это заслужил!

Но пока до расцвета природы еще далеко. В холодную погоду хозяина мучает жестокий ревматизм, от которого он страдает уже двадцать лет. Сейчас ведь ему давно перевалило за восемьдесят. В такие дни, как сегодня, его солидную деревянную кровать ставят прямо у горящего камина, чтобы старик мог согреться. Сюда, к самой кровати, напротив камина, перенесли и кофейный столик, пару стульев и уютное кресло, в котором можно дремать, глядя как трещат поленья в очаге. Но тут же, слева от камина, в углу кабинета под окном стоит и рабочий стол, до которого от кровати всего несколько шагов. Старик преодолевает их, несмотря на боль и общую слабость. Возраст и болезни не только не освобождают его от работы, но лишь заставляют трудиться еще больше, сколько хватает сил, чтобы успеть завершить замысел.

Старик хранит сокровище. Оно спрятано совсем неподалеку, в этой же комнате, но хозяин кабинета боится, что после смерти будет потерян ключ к обладанию этим сокровищем, ключ, которым владеет только он и который он пока еще никому не смог передать. Именно поэтому он вновь берется за перо. На настольном пюпитре лежит рукопись (очередная, в ряду других, подготовленных ранее), которая должна послужить указанием для тех, кто захочет узнать о сокровище. Старик работает над своим замыслом уже много лет, и это поддерживает в нем жизнь, потому что позволяет вновь и вновь обращаться к тому, кто за все долгие прожитые годы был источником самых сильных из когда-либо испытанных им чувств – и радостей, и страданий, и поражений, и побед.

Вот и сейчас, когда старик поднимает голову, он смотрит на бюст, стоящий на шкафу, рядом с античными мудрецами, Периклом и Марком Аврелием. Бюст закрыт траурной вуалью, но сквозь нее легко различить знакомые черты того же человека, который изображен на портретах между окнами. В прежние годы старик часто разговаривал с мраморным изваянием, и даже казалось, что слова долетают и до живого Государя. Сейчас же между ними пролегла пропасть, перешагнуть которую можно лишь с прощальным вздохом. Старик давно готов к этому воссоединению: он знает, что только так вновь обретет человека, которого искренне и сильно любил. Но теперь еще рано, он еще не все сделал, чтобы передать свое сокровище. Кому? Для кого? Чем больше старик об этом думает, тем лучше понимает, что готовит это не для себя, и даже не только и не столько для своей родины, Швейцарии, но совсем для другой, огромной далекой северной страны. Для России. Именно для нее он продолжает работать вплоть до последнего дня своей жизни. И вот этот день наступил…

Фредерик-Сезар Лагарп умер в своем доме в Лозанне 30 марта 1838 года¹. Ровно недели ему не хватило, чтобы дожить до 84 лет. За эти годы он неоднократно исполнял множество различных общественных и государственных функций: например, был любителем-натуралистом, основал местный музей, сочинял политические памфлеты и школьные учебники, выступал адвокатом в суде, участвовал в дипломатических переговорах, заседал в парламенте и даже одно время (по его собственному выражению) «был наделен верховной властью» над всей Швейцарией. И все же, заботясь об интересах собственной родины, занимаясь развитием науки, образования и прочими общеполезными делами, он считал главным во всей своей жизни только одно – его личную связь с российским императором Александром I, их дружеские отношения, взаимное доверие, общность мировоззрения, ибо взгляды последнего во многом были сформированы самим Лагарпом. Эту связь создали многие недели и годы, проведенные ими вместе – сперва, когда Лагарп находился в роли учителя и воспитателя Александра I, а затем, когда стал его искренним и близким другом. Памятником этой связи явилась огромная по своему объему переписка – сотни и даже тысячи страниц, которые состоят большей частью из писем самого Лагарпа, но содержат также и эмоциональные, задушевные и притом важные по своему политическому содержанию письма Александра. Это и было настоящее сокровище, которое Лагарп хотел передать будущим поколениям.

После скоропостижной смерти российского императора в 1825 году Лагарп начал кропотливую работу по упорядочиванию, копированию и комментированию всей переписки, мечтая, что когда-нибудь она будет опубликована в полном объеме. В последние месяцы жизни эта работа приобрела форму мемуаров, которые Лагарп выстраивал, отталкиваясь от текста своих писем к Александру I и разъясняя стоявшие за ними обстоятельства и суждения. По свидетельству друзей, навещавших старика, Лагарп трудился по пятнадцать часов в сутки, а на последней из сохранившихся страниц рукописи стоит дата – март 1838 года. Швейцарец надеялся, что оставляемые им материалы будут особенно важны именно для русского читателя, поскольку «смогут пролить свет на некоторые события современной истории» и «покажут, что именно задумано и предпринято было для скорейшего просвещения пятидесяти миллионов, населяющих обширную территорию Российской империи». Отмечал он значение этой переписки и для характеристики личности Александра I. О ней свидетельствовали не только собственные письма императора, среди которых по мнению Лагарпа были такие, «какие достойны отлиты быть в золоте», но и письма самого Лагарпа к Александру. «Бесспорно, он был сделан не из того теста, что все прочие государи, раз в течение трех десятков лет дозволял простому гражданину адресовать себе письма, кои предлагаются ныне вниманию читателя и в каждой строке коих видна откровенность, даже между равными редкая», – писал Лагарп в одном из вариантов рукописного предисловия к собранию писем.

Однако после смерти Лагарпа это сокровище так и осталось лежать под спудом. Его публикация была отложена на многие десятилетия вперед, а вместе с этим исчез и интерес к фигуре Лагарпа и исторической роли, сыгранной им для России и Швейцарии. Точнее, этот интерес периодически возрождался, заставляя помнить это имя и даже включать его в учебники истории, но затем по целому ряду причин угасал.

Одной из главных причин была недоступность материалов Лагарпа для исследователей. Как уже говорилось, старику не удалось передать ключ от своего сокровища в надежные руки. Хотя его душеприказчик, профессор Шарль Моннар уже в 1838 году пообещал публике скорый выход в свет его «Мемуаров» вместе с перепиской с Александром I и «другими частями рукописей г-на Лагарпа, более или менее близкими к мемуарам», но эта публикация не состоялась. Причиной стала размолвка Моннара и вдовы Лагарпа. После же ее смерти в 1857 году бумаги перешли в руки близких родственников Лагарпа, семейства Моно и в течение ста лет хранились недалеко от Лозанны, в городке Морже на берегу Женевского озера, без каких-либо попыток их публикации.

Правда, в 1867 году глава семьи, Анри Моно-Форель, сделал важный публичный шаг. Он предложил безвозмездно вернуть все автографы членов Императорского дома, хранившиеся в собрании Лагарпа, обратно в Россию. Тогдашний наследник российского престола и почетный председатель Императорского Русского исторического общества, великий князь Александр Александрович (будущий Александр III) с благодарностью принял эту коллекцию. Так в российских архивах оказались написанные Лагарпу письма Александра I, Николая I, великих князей Константина Павловича и Михаила Павловича, императриц Елизаветы Алексеевны, Марии Федоровны и др. Письма Александра I к Лагарпу вскоре впервые были опубликованы в «Сборнике Русского исторического общества» за 1870 год (но не все – наиболее острое в политическом смысле письмо, сообщавшее учителю, что его ученик намерен отказаться от самодержавных прав и даровать России конституцию, было опущено).

В очевидной взаимосвязи с этой публикацией в Швейцарию отправился профессор Санкт-Петербургского университета Михаил Иванович Сухомлинов. Ему (единственному из профессиональных историков вплоть до середины XX века!) тогда разрешили прочитать бумаги Лагарпа в семейном архиве Моно – в виде исключения, в знак особого уважения к России (и лишь по предъявлении Сухомлиновым особой бумаги из русского посольства). Итогом работы ученого стала вышедшая в свет в 1871 году небольшая, объемом примерно в сто страниц биография «Фридрих-Цезарь Лагарп, воспитатель императора Александра I», которая почти на полтора века вперед оставалась единственным фундаментальным научным произведением, специально посвященным жизни царского наставника.

Почему же в самой Швейцарии ученые не приступили к изучению такого богатого архива? Как только что было сказано, этому, безусловно, мешала закрытость собрания для внешних исследователей, а также огромный объем новых исторических источников, которые предстояло вводить в научный оборот. Такое количество материалов, отмечал Сухомлинов, несмотря на то, что они были «сохранены Лагарпом в величайшем порядке», пугало «даже охотников до архивных работ».

Но была и более веская причина, которую угадал еще Сухомлинов и которая долгое время не утрачивала своей актуальности, поскольку была тесно связана с политической жизнью Швейцарии. В ее контексте фигура Лагарпа слишком многими действующими политиками воспринималась негативно. Сама по себе его связь с самодержавной Россией еще не являлась достаточной заслугой в глазах местных властей (пусть даже – как мы еще не раз обсудим – именно российское самодержавие помогло сохранить Швейцарию и придать ей нынешние границы по окончании Наполеоновских войн). Напротив же, упорная вражда, которую Лагарп, как уроженец франкоязычной земли Во на берегу Женевского озера, питал к немецкоязычному кантону Берн – крупнейшему в Швейцарии и некогда владевшему землей Во, воспринималась в условиях швейцарского федерализма второй половины XIX века не столько анахронизмом, сколько угрозой вновь разбудить противоречия, которые были сглажены за последние десятилетия.

Самое же главное, что в своей политической деятельности Лагарп выступал сторонником сильной единой власти, которая одна только и может обеспечить надлежащее развитие законодательства, народного просвещения и прочих государственных институтов в своей стране. Собственно, обсуждению этих принципов посвящена значительная часть его переписки с Александром I. Оставаясь с ранней молодости и до последнего вздоха горячим сторонником либеральных ценностей, гражданских свобод, образования людей через науки и искусства, Лагарп видел путь к достижению этого через унитаризм, то есть единое для всех швейцарских кантонов государственное устройство во главе с центральными органами власти и (возможно) даже с президентом, наделенным широкими полномочиями. Именно в этом направлении он пытался переустроить Гельветическую республику (1798–1803) в то время, когда сам находился у ее руля. Однако после поражения республики история Швейцарии свернула в иную сторону: здесь победил федерализм, с главенством местных органов власти над центральными, которым они делегируют лишь небольшую часть своих полномочий. В последующей истории Швейцарии (вплоть до сегодняшнего дня) федерализм был объявлен священным принципом, залогом благополучного развития этой страны. Гельветическая же республика рассматривалась как подлежащий забвению эксперимент – неудачный и небезопасный для будущего, к тому же осуществленный под чужеродным влиянием революционной Франции. А в том, что Франция вмешалась во внутренние швейцарские дела, обвиняли опять-таки деятелей Гельветической республики, и не в последнюю очередь – Лагарпа.

Поэтому в конце XIX – начале XX века о Лагарпе больше вспоминали и писали в России, чем в Швейцарии. В 1888 году вышел научно-популярный очерк Б.Б. Глинского «Республиканец при русском дворе» (основанный на источниках, опубликованных Сухомлиновым). В 1897 году был издан первый том фундаментальной биографии императора Александра I, в котором его автор, начальник Николаевской инженерной академии генерал-лейтенант Н.К. Шильдер много места уделил личности Лагарпа как воспитателя царя, а также впервые опубликовал то самое письмо Александра I к Лагарпу о конституции для России, которое до этого считалось семейной тайной Дома Романовых. В Швейцарии же в 1902 году неким Луи Шнейдером была опубликована (на французском языке, без указания автора) многостраничная монография о Лагарпе под заголовком «Воспитатель принца». Ее главным достоинством явилось то, что благодаря ей швейцарцы впервые подробно узнали о ранее неизвестных им подробностях взаимоотношений Лагарпа и Александра I, однако издатель не имел возможности работать с первоисточниками и приводил цитаты из писем Лагарпа в обратном переводе с русского языка (!), пользуясь материалами из книг Сухомлинова и Шильдера.

Между тем в это же время было сделано поразительное открытие – оказывается, подлинные письма², написанные Лагарпом российскому императору, нашлись в России! Император Николай I распорядился передать эти письма на секретное хранение: при всем том уважении, которое он действительно питал к старому республиканцу, царь посчитал, что содержание писем Лагарпа может представлять опасность для самодержавного государственного строя. Честь сломать печати с засекреченных портфелей с оригинальными рукописями Лагарпа выпала Н.К. Шильдеру (с разрешения императора Николая II) в апреле 1899 года – уже после того, как он выпустил в свет биографию Александра I, где мог бы эти письма использовать. Поэтому единственным из дореволюционных русских историков, которому удалось поработать с подлинными письмами Лагарпа, стал внук Николая I – великий князь Николай Михайлович, издавший в 1912 году новые материалы к биографии Александра I, куда было включено и некоторое количество текстов Лагарпа.

После падения монархии хранившиеся в архивах личные бумаги российских императоров надолго выпали из поля зрения отечественных историков, таким образом в России Лагарпа ждал новый период забвения. Что касается Швейцарии, то в 1920-х годах внучатый племянник жены Лагарпа, Артур Бётлингк, получил доступ к семейному архиву Моно в Морже и на его основе выпустил жизнеописание царского наставника, до настоящего времени остающееся во многих отношениях наиболее полным в зарубежной историографии. Правда, письма и записки Лагарпа Бётлингк цитировал в собственном переводе на немецкий язык, причем для автора важно было лишь передать их общее содержание, без указания точных дат писем и их общего контекста³.

В 1938 году в Лозанне отмечалось столетие со дня смерти Лагарпа, к которому в «Водуазском историческом вестнике» вышла подборка статей местных историков, среди прочего затрагивавших и отношения Лагарпа с Россией (без обращения к оригинальным документам). И только в 1947 году наследники семейства Моно передали, наконец, бумаги Лагарпа в Кантональную и университетскую библиотеку Лозанны, где они хранятся и сегодня. На следующий год Большой совет кантона Во распорядился начать их разбор, «имея в виду публикацию», но дело вновь пошло очень медленно. Только с 1973 года благодаря финансированию со стороны Федерального научного фонда началось систематическое изучение наследия Лагарпа, результатом которого стала публикация его корреспонденции с Александром I и другими членами Императорской фамилии на французском языке в трех томах, выполненная лозаннским профессором Жаном Шарлем Бьоде и его ассистенткой Франсуазой Нико и вышедшая из печати в 1978–1980 годах. Этот колоссальный труд осуществил качественный прорыв в исследовании данного комплекса источников, резко повысив к ним интерес историков. Профессор Бьоде стоял у истоков и следующего крупного научного проекта – четырехтомного издания переписки Лагарпа за период Гельветической республики, которое выходило с 1982 по 2004 год.

Тем самым к началу XXI века была освоена основная база исторических источников, позволяющая изучать жизнь, деятельность, политические и общественные взгляды Фредерика-Сезара Лагарпа. Он, наконец, вошел в пантеон славных имен «отцов Отечества» у себя на родине, в кантоне Во, ярким свидетельством чего стала посвященная Лагарпу широкомасштабная международная научная конференция, прошедшая в конце октября 2009 года и получившая поддержку со стороны как местных кантональных властей, так и российских дипломатов в Швейцарии⁴. Эта конференция дала импульс и совместному российско-швейцарскому научному проекту, который осуществлялся в 2011–2017 годах и главным результатом которого явилось полное издание переписки Лагарпа и Александра I на русском языке в трех томах, с привлечением дополнительных материалов из российских и швейцарских архивов, подробными комментариями, указателями и т. д. Руководителями проекта были автор настоящей книги и профессор Лозаннского университета Даниэль Тозато-Риго. Под началом последней в конце 2010-х годов также было предпринято важное издание источников в электронном виде (на сайте lumieres.unil.ch) – там опубликованы письма Лагарпа к его ближайшим друзьям А. Полье и А. Моно, а также воспроизведена рукопись тех самых мемуаров, над которыми Лагарп работал в конце своей жизни.

Итак, можно сказать, что к сегодняшнему дню «завещание Лагарпа» в отношении судьбы его бумаг, наконец, исполнилось. Подготовленная им к обнародованию переписка, а также другие сопровождающие ее документы и материалы полностью доступны для историков и находят своих исследователей. При этом Лагарп по-прежнему остается уникальной в истории фигурой, неразрывно и самым тесным образом соединяющей русскую и швейцарскую историю. Поэтому впервые написать современную научную биографию Лагарпа – это не только весьма благодарный труд, но и почетная обязанность историка.

Для автора данной книги это еще и очень личная история. Вряд ли здесь уместно вдаваться во все перипетии, связывающие автора с его героем. Нужно лишь сказать, что на этом пути автору помогали десятки людей, каждому из которых он чрезвычайно признателен. Но с особой теплотой слова благодарности хочется высказать моему многолетнему соавтору и соработнику, профессору Даниэль Тозато-Риго, благодаря которой я смог погрузиться в тематику швейцарской истории и ее связей с Россией; Оливье Мёвли, организатору нескольких международных конференций в Лозанне, на которых неизменно звучала тема Лагарпа; почетному консулу Российской Федерации в Лозанне г-ну Фредерику Паулсену, который великодушно предоставил финансирование для выполнения исследовательских работ в Швейцарии, а также руководителю его аппарата, советнику Сергею Косенко за неоценимую дружескую помощь и содействие. Часто воспоминания уносят автора в далекое лето 2009 года, когда у него оформилась дерзкая мысль о полной публикации переписки Лагарпа и Александра I на русском языке, и перед глазами неизменно встает первый разговор в Лозанне, в маленьком университетском «шато Дориньи», с мадам Франсуазой Нико, которая тогда горячо поддержала эту идею и ободрила автора, за что он ей навсегда благодарен. И конечно, самые теплые слова, как всегда – в адрес человека, который на протяжении многих лет разделял вместе с автором его «страсть» к текстам Лагарпа: это замечательный историк, филолог и переводчик, ведущий научный сотрудник ИВГИ РГГУ, Вера Аркадьевна Мильчина. Благодаря ей Лагарп теперь может изъясняться с современным читателем на русском языке, в надежде на понимание и сочувствие.

Глава 1
Страна альпийской свободы

Биография Лагарпа теснейшим образом связана с историей его родины. При этом не устаешь поражаться – каким же образом он смог проложить мост между своей страной и Россией, если маленькая горная республиканская Швейцария, как кажется, во всем противоположна огромной равнинной самодержавной империи?

Для ответа на этот вопрос нужно познакомиться с уникальными особенностями истории Швейцарии и ее общественной жизни – особенностями, сделавшими ее важным феноменом в масштабах истории Европы в целом, а также сформировавшими знаменитый «швейцарский миф», в котором в конечном итоге и коренится объяснение того, как Лагарп оказался на берегах Невы⁵.

Швейцария и ее миф

Швейцария – не просто горная страна, но самим своим возникновением она обязана горам, а именно Альпам. Огромной дугой длиной свыше тысячи километров эта каменная стена отделяет Западную и Центральную Европу (земли Франции, Германии, низменной Австрии) от Италии, одной стороной упираясь в Лигурийское, а другой – в Адриатическое море. Высота отдельных горных массивов превышает четыре тысячи метров над уровнем моря. Такие вершины покрыты вечными снегами, откуда вниз спускаются ледники – в разное время то отступавшие, то наращивавшие потоки льда, который заполнял целые долины, как это было и в период жизни Лагарпа, то есть во второй половине XVIII – первой трети XIX века (окончание так называемого «малого ледникового периода» в климатической истории Европы).

Преодолеть эту стену было трудно, особенно с запада, где даже вдоль берега Лигурийского моря горы обрывались вниз такими крутыми склонами, что по ним можно было проложить только узкие тропинки (так называемые «карнизы»), постоянно подверженные обвалам⁶. Неудивительно, что об Альпы разбивались потоки племен, двигавшихся по Европейскому материку в III–I тысячелетиях до н. э. Некоторым племенам все же удавалось найти горные проходы и достичь плодородных земель Апеннинского полуострова: следы различных волн таких переселений археологи находят в культуре загадочных этрусков, а затем собственно у италиков (то есть будущих римлян), которые, несомненно, пришли на полуостров из-за Альп. Но многих останавливали каменные преграды, и тогда они расселялись у западных и северных предгорий Альп или в некоторых речных долинах и по берегам озер, где можно было заниматься сельским хозяйством, охотой и рыбной ловлей. Такую участь для себя избрали кельты (у римлян известные под именем галлов). Впрочем, в IV–II веках до н. э. отдельные нашествия галлов не раз угрожали Риму, а их племена даже временно сумели закрепиться на севере Италии, но затем римляне перешли в планомерное наступление и к рубежу II–I веков до н. э. достигли южных границ Альп с дальнейшей целью взять под контроль основные проходы через них для обеспечения безопасности своего государства.

В этот период и начинает формироваться ядро швейцарской истории, для которой очень хорошо подходит известное русское выражение «история с географией» – только в самом буквальном смысле. Ведь и зарождение, и дальнейшие импульсы развития истории Швейцарии диктуются самой природой, ибо непосредственно связаны с торговыми и военными путями через Альпы.

Чтобы лучше себе их представить, опишем точнее географическое положение Швейцарии в самом центре альпийской горной системы. Если взглянуть на карту, то заметно, что хребты идут здесь практически параллельно друг другу, с юго-запада на северо-восток, а между ними выделяются две гигантские «трубы» – протянувшиеся на десятки километров долины, некогда выкопанные ледниками так, что обрамляющие их горы на тысячу и более метров превосходят дно. Это – долины Роны и альпийского Рейна. На карте кажется, что одна из них продолжает другую, но это лишь иллюзия, которая происходит оттого, что истоки Роны и так называемого Переднего Рейна находятся всего лишь примерно в 25 км друг от друга, причем большая часть этого расстояния преодолевается вдоль верховий Ройса – еще одной важной альпийской реки.

Несмотря на близость истоков, дальнейшая судьба у каждой из трех рек разная. Долина Передного Рейна продолжает идти по направлению на северо-восток, причем ее северный склон образует хребет Гларнских Альп, а с юга к ней выходят несколько массивов, принадлежащих сейчас кантону Граубюнден. У города Кур альпийский Рейн плавно поворачивает на север и практически по прямой линии направляется к Боденскому озеру. Далее Рейн покидает это озеро у города Констанца, течет на запад, образуя северную границу Швейцарии, возле Базеля встречается с Юрскими горами и оттуда, уже на север, продолжает путь к Северному морю.

Нетерпеливый же Ройс в 10 км от истока Рейна решает направиться по кратчайшему пути на север, через знаменитое ущелье Шёлленен, после которого устремляется в Фирвальдштетское озеро, о котором речь впереди, вытекает оттуда в Люцерне и продолжает, почти не отклоняясь, придерживаться северного направления, чтобы затем слиться с водами реки Ааре, недалеко от места, где эта последняя впадает в Рейн (в 50 км к востоку от Базеля)⁷.

А вот долина Роны, напротив, от общего района истоков всех рек полого спускается в противоположную сторону, к юго-западу, причем ее «труба» имеет наибольшую длину, разделяя Бернские и Валлисские (они же – Пенинские) Альпы, ограничивающие эту долину с севера и с юга соответственно. В районе города Мартиньи Рона вдруг делает поворот под прямым углом, в северо-западном направлении, и Бернские Альпы с удивлением ее пропускают, чтобы, обогнув их, она смогла бы влиться в Женевское озеро, откуда дальше Рона течет уже по территории Франции и впадает в Средиземное море к западу от Марселя. Так, из небольшого географического пятачка расходятся реки, принадлежащие бассейнам разных морей, устья которых находятся в тысячах километров друг от друга!

Именно с путями вдоль Рейна, Ройса и Роны связаны исторические события, постепенно создававшие предпосылки для возникновения швейцарского государства. Точнее, Ройсу в этом ряду придется подождать – слишком крутым и отвесным сперва казалось пробитое им ущелье Шёлленен, чтобы наладить по нему дорогу. Однако и этот путь сыграет в истории Швейцарии свою роль, и притом ключевую!

Пока же в античную эпоху существуют две дороги, имеющие большое экономическое и стратегическое значение для Римской республики, а затем империи. Первая из них соединяла итальянскую долину Аоста (получившей свое название по основанной здесь римлянами колонии Augusta Praetoria) с долиной Роны через перевал, который на латинском языке назывался Mons Jovis («гора Юпитера»), но в Средние века приобрел другое, более привычное для нас наименование – Большой Сен-Бернар. Эта дорога пересекала Пенинские Альпы и, достигнув Роны, попадала в область кельтского племени седунов, которых римляне покорили, а на месте их поселения Октодурум (будущий Мартиньи) уже при императоре Клавдии основали колонию Forum Claudii Vallensium⁸. Далее, выйдя к Женевскому озеру, основная дорога шла по его северному берегу, где находились кельтские города Лузонна (будущая Лозанна) и Генава (будущая Женева). В этих поселениях, как и дальше к северу от озера проживали гельветы – многочисленное кельтское племя, периодически угрожавшее римлянам. Самое известное столкновение, безусловно, произошло в 58 году до н. э., ибо в нем участвовал Юлий Цезарь, описавший его в своих «Записках о Галльской войне»: огромная масса гельветов, сотни тысяч человек решили вторгнуться в римские владения через Генаву, но Цезарь сумел этому воспрепятствовать и в том числе разрушил единственный мост, проложенный под стенами Генавы над глубокой и быстрой Роной⁹.

Географически область обитания гельветов совпадала с так называемым «Швейцарским плато», наиболее плодородной и благоприятной в климатическом отношении холмистой равниной шириной около 50 км и общей протяженностью в 300 км, расположенной между отрогами северных хребтов Альп и идущим параллельно им (то есть также с юго-запада на северо-восток, от нынешних Женевы до Базеля) массивом Юры. Многие кельтские поселения на плато в будущем станут городами родины Лагарпа – земли Во, о чем свидетельствуют их названия: например, Ивердон – от латинизированного кельтского Эбуродунума. В центре плато расположится и столица гельветов той поры, когда после 15 года до н. э. они полностью признают над собой власть Рима – город Авентикум (от кельтской богини Авентии), который впоследствии также будет принадлежать кантону Во. Быстрое развитие этого города в I–III веках н. э. показывает успешный процесс романизации гельветов, то есть принятия ими латинской культуры и образа жизни. За их территорией в это время уже закрепилось устойчивое название – Civitas Helvetiorum, с последней четверти I в. н. э. она стала частью новой римской провинции Верхняя Германия.

Неудивительно, что в эпоху Просвещения название «Гельвеция» вновь оказалось востребованным тогда, когда нужно было описывать успехи Швейцарии в области культуры: при этом данное понятие включало в себя всех швейцарцев независимо от языка или вероисповедания. От него проистекает и современное официальное наименование страны – Confederatio Helvetica (CH). Применительно же к биографии Лагарпа стоит отметить, что тот, несомненно, чувствовал свою связь с «землей гельветов», на которой родился, а также с античным миром, который впервые принес сюда очаги цивилизации – например, всего в 12 км от места рождения Лагарпа располагалась основанная Юлием Цезарем на берегу Женевского озера колония Julia Equestris (кельтский Новиодунум, современный Ньон), где сохранились руины форума, амфитеатра и римской базилики.

Итак, дорога из Италии через Сен-Бернар в долину Роны и далее к Женевскому озеру привела нас в конечном итоге в землю, населенную латинизированными гельветами, с несколькими крупными и множеством мелких городов, в одном из которых столетия спустя родится герой этой книги, Фредерик-Сезар Лагарп. Взглянем теперь на другую римскую дорогу, пролегающую через восточные области Швейцарии, ибо данный регион также сыграет определенную роль в жизни героя.

Основная римская дорога через перевал Юлир (а также ее более короткие, но трудные варианты через соседние перевалы Септимер и др.) связывает северный берег озера Комо и долину альпийского Рейна, куда она выходит непосредственно к крупнейшему местному центру – городу Кур (латинское название Curia). Поселение на его месте существовало еще около 4500 года до н. э., из-за чего Кур сегодня носит гордое имя «старейшего города Швейцарии». Здесь на пологом берегу речки Плессур, примерно в 2 км от ее нынешнего впадения в Рейн, возник рынок, а на противоположном берегу, на гребне скалы, римляне выстроили укрепленный замок после того как в 15 году до н. э., вследствие знаменитого альпийского похода Тиберия и Друза, пасынков императора Августа, эта область была присоединена к Римской империи.

Местное население называло себя ретами. Их происхождение вызывает споры, чаще всего родственными узами их связывают с этрусками¹⁰. От наименования племен возникло название римской провинции Raetia (Реция), северные границы которой через несколько десятилетий отодвинулись вплоть до Дуная, а потому в начале IV века альпийская часть провинции была отделена от остальной и стала называться Реция Прима, ее наместник разместился в замке Кура. Реты так же, как и гельветы, подверглись успешной романизации, но при этом частично сохранили и местные диалекты благодаря наличию в регионе слабо связанных между собой горных долин. Впоследствии эти диалекты составили основу ретороманского (иначе – романшского) языка, одного из четырех государственных языков Швейцарии.

Одним из важных следствий романизации альпийского населения явилось распространение здесь христианства. В конце IV века епископские кафедры уже были основаны в Женеве, Октодуруме (Валленсиуме) и Куре. В V веке появляется «епископ гельветов», местом пребывания которого сперва был Авентикум, а с конца VI века – Лозанна; тогда же епископ Октодурума переехал в лежащий несколько выше по течению Роны замок над городом Седунум (современный Сьон, его латинское название напоминало о некогда жившем здесь кельтском племени). В долине Роны появляется и первый святой покровитель Альп: им стал Маврикий, предводитель Фиваидского легиона, который вместе с другими солдатами из Фив, принявшими христианство, был послан сюда для подавления местного населения, но отказался наказывать единоверцев-христиан – и тогда по приказу императора Максимиана был казнен вместе с 6600 солдатами¹¹. В предании сообщается, что произошло это около 290 года н. э., там же говорится об обретении реликвий Св. Маврикия первым епископом Октодурума и начале его почитания в конце IV века. В 515 году на месте мученической казни и захоронения святого было основано аббатство Сен-Морис – у подножия отвесной горы, на Роне, примерно в 25 км от ее впадения в Женевское озеро¹².

Характерно, что упомянутые епископства возникали в центрах власти римских наместников и тесно были с ними связаны: например, епископская базилика в Куре была построена не внизу в городе, а на скале возле римского замка. В случае же ослабления римской власти епископства зачастую перенимали ее функции и стремились сохранить единство подвластной территории.

Кризис и последующее падение Римской империи наступили в эпоху Великого переселения народов (IV–VI века), которая для альпийского региона одновременно означала и полную смену населения, а точнее, растворение прежних латинизированных племен в массе пришлых народов – германцев. Уже в 401 году римские легионы были выведены из альпийских областей обратно в Италию. В 443 году полководец и дипломат Флавий Аэций в отчаянных попытках обеспечить безопасность северных границ Римской империи дал разрешение проживавшему на Среднем Рейне воинственному германскому народу бургундов, значительно пострадавшему от армии гуннов (эти события нашли отражение в «Песни о Нибелунгах»), переселиться ближе к Италии, чтобы защищать ее. Бургунды основали свое королевство на территории современной Юго-Восточной Франции, сделав одной из его столиц Женеву. При этом вся земля гельветов и долина Роны также были включены в это королевство и заселены бургундами. Одновременно другой германский народ – аламанны – путем ряда вторжений покорил Рецию (то есть долину альпийского Рейна), стремясь вытеснить бургундов из северо-восточной части Швейцарского плато.

В VI–VIII веках и те и другие объединились под властью империи франков. По Верденскому разделу этой империи в 843 году владения аламаннов были отнесены к Восточному Франкскому королевству (будущая Германия), а бургундов – к Лотарингии. Последняя вскоре распалась на части, и в 888 году образовалось независимое королевство Верхняя Бургундия, объединившее земли по обе стороны Юрских гор, а также на обоих берегах Женевского озера, долину Роны и западные альпийские предгорья. Со стороны Германии ему противостояло Швабское герцогство, населенное аламаннами. Граница между ними формируется постепенно: на Швейцарском плато аламанны смогли занять бассейны рек Ройса и Ааре, а также их горные долины (область будущей центральной Швейцарии).

Так примерно к началу XI века возникла одна из самых основополагающих, хотя и не обозначенных на политической карте, границ внутри Швейцарии. Дело в том, что аламанны говорили на диалектах верхненемецкого языка, тогда как бургундская знать перенимала латинизированную культуру местного населения, где сохранялись романские диалекты (на место которых в итоге придет французский язык). Раздел между областями употребления немецких диалектов и французского языка в сегодняшней Швейцарии называется Рёштиграбен («картофельный ров»)¹³. Уже в Средние века принадлежность к той или другой стороне этого «рва» начала осознаваться как важный идентификатор в системе культурного опознавания «свой» – «чужой»: например, в немецких названиях Швейцарии появляются приставки «вален-» или «вельш-», чтобы подчеркнуть, что в этих местах живет романское население. Насколько глубоким окажется этот воображаемый «ров», мы очень скоро увидим и по биографии Лагарпа: в конце XVIII века для него отстаивание прав родной земли близко соединялось с защитой франкоязычной Швейцарии вообще – по его представлениям, униженной и угнетенной со стороны немецкоязычных кантонов.

Аламанны, многие столетия подряд сохранявшие у себя языческие традиции, потребовали и новых усилий по христианизации региона. Для этих задач специально в VI веке было основано епископство в Констанце на Боденском озере. К рубежу VI–VII веков относят символическое событие: южных берегов Боденского озера достиг бродячий ирландский монах-миссионер и при добрых предзнаменованиях соорудил в небольшом ущелье келью, в которой поселился уединенно; дрова для костра ему приносил медведь, которого тот кормил. Святой Галл (так звали монаха) почитался местными жителями и после кончины, а в 719 году приехавший из Кура священник основал на месте его кельи монастырь. Первыми его насельниками также стали выходцы из бывших земель ретов, подчеркивая тем самым, что именно оттуда в данную эпоху черпались христианские традиции для передачи германцам. Уже через несколько десятилетий монастырь Санкт-Галлен стал крупнейшим и богатейшим в альпийском регионе, получил права аббатства, которое, благодаря щедрым пожертвованиям аламаннской знати, владело большим количеством земли, изготавливало книги, содержало школу и больницу. В конце VIII в. была основана монастырская библиотека, превратившаяся в одну из самых представительных в Европе. На печати аббатства красовался тот самый медведь, который оттуда перешел и на герб всего церковного княжества Санкт-Галлен¹⁴.

Вместе с германскими народами на территорию Швейцарии пришла феодальная система, то есть иерархическая условная собственность на землю и общину, что ее обрабатывает, каковыми «ленным» правами верховный сеньор наделял своего вассала (а тот мог передать их собственному вассалу) в обмен на службу. Приобрести лен могли только представители элиты, которые сформировали особое «благородное сословие» – дворянство. Род Лагарпов, владевший землей у Женевского озера с незапамятных времен, вполне мог быть дальним потомком бургундского дворянства (подробнее о фамилии Лагарпа будет рассказано ниже).

В 1033 году титул короля Бургундии перешел к императору Священной Римской империи (и сохранялся за ним вплоть до роспуска империи в 1806 году). Это означало, что бывшим бургундским владениям, как и территории некогда большого Швабского герцогства уготована общая для имперских земель судьба: они достаточно скоро раздробились на множество ленов, которыми владели имперские графы, а также признававшие верховную власть императора епископы, аббаты, вольные города и прочие сеньоры. В XII–XIII веках среди них выделились несколько феодальных династий (домов), которые были заняты «собиранием» и укрупнением подвластных земель. На юго-западе это был Савойский дом, непрерывно расширявший свои владения и к середине XIII века собравший в одних руках нижнюю долину Роны, оба берега Женевского озера и южную часть Швейцарского плато (будущую землю Во¹⁵). На севере Дому Цэрингенов, которым некоторое время принадлежали титулы герцогов Швабских и наместников Бургундии, удалось овладеть почти половиной Швейцарского плато, где они занялись как успешным основанием новых средневековых городов (Фрейбург в 1157 году, Берн в 1191-м), так и расширением и укреплением уже существующих (Цюрих, Золотурн). После смерти в 1218 году бездетного герцога Бертольда V Богатого из Дома Цэрингенов Берн, Цюрих и Золотурн получили права вольных имперских городов (и теперь уже сами могли выступать в роли сеньоров, приобретая земли); основные же владения Цэрингенов в Швейцарии перешли к графам Кибургам, которым до этого принадлежала территория между Боденским и Цюрихским озерами вплоть до нижнего течения реки Ааре.

Но едва Кибурги стали претендовать на роль крупнейших в регионе феодалов, как и их династия в 1263 году пресеклась, причем все их владения достались по наследству Дому Габсбургов. Этот графский род, возникший в Эльзасе, закрепился на рубеже X–XI веков на самом севере Швейцарии; их владения лежали между реками Ааре и Ройс, где был выстроен родовой замок Габсбург, собственно и давший название династии. В том месте, где Ройс вытекал из Фирвальдштетского озера, Габсбургами с конца XII века контролировался важный в экономическом отношении город Люцерн. После же присоединения больших территорий, принадлежавших Кибургам, Габсбурги смогли успешно выступить на европейской арене: в 1273 году глава Дома – граф Рудольф IV Габсбург – был избран королем Германии (под именем Рудольфа I) и в этом качестве занял престол Священной Римской империи германской нации (хотя и не венчался императорской короной). Следствием этого стал перенос основных интересов династии на восток: в 1276 году Рудольф I добился установления наследственных прав Габсбургов на Австрию, Штирию, Каринтию и Крайну. Своей постоянной резиденцией он сделал Вену.

Подчеркнем здесь, что в крупных феодальных объединениях земель в XIII веке еще нельзя видеть прототипы будущих национальных государств (даже если некоторые из их границ совпадают). Так, господство графов Савойских к северу от Женевского озера вовсе не говорит о том, что Савойя (воспринимаемая как будущая часть Франции) «завоевала» эти земли у швейцарцев, также как и владения Габсбургов отнюдь означают «австрийскую оккупацию» части Швейцарии (как только что было отмечено: напротив, австрийской эта династия стала благодаря тому, что сперва укрепилась в швейцарских землях). И хотя подобные грубые трактовки возникали лишь на самой ранней стадии распространения национального мифа, иногда они встречаются и до сих пор.

Таким образом, к концу XIII века значительная часть территории будущей Швейцарии была разделена между Савойским домом и Габсбургами, кроме них выделялись крупные земельные владения епископов Кура и Сьона, которым император предоставил права контроля за все теми же основными альпийскими перевалами, дороги через которые были проложены еще римлянами. Однако в первой половине XIII века появилась и новая дорога.

Еще римлянам под именем Adula Mons был известен перевал, который ведет из Левентинской долины в Италии, к северу от озера Лаго-Маджоре, в заключенную между альпийскими хребтами верхнюю часть долины реки Ройс (ее немецкое название Urserental, Урсерн, от латинского Ursaria, что можно перевести как «медвежья долина»). Однако путь оттуда дальше на север по пробитому Ройсом ущелью Шёлленен был невозможен, слишком отвесными оказались его склоны, а потому приходилось выходить через соседние перевалы (Фурка или Оберальп) в долины Роны и Рейна соответственно. Но около 1220 года местный кузнец (так гласит предание) изобрел новый способ передвижения по ущелью – через прилегающие к отвесной горной стене мосты. В скалах пробивались отверстия, куда вставляли поперечные балки, на которые были положены доски, а с внешней стороны балки удерживались на цепях, закрепленных наверху. В 1230 году в узком месте ущелья, за непроходимым водопадом был построен первый деревянный арочный мост через Ройс¹⁶. Технологии эти, скорее всего, были перенесены сюда из прилегающей верхней части долины Роны (Oberwallis), заселившая которую в Средние века народность аламаннского происхождения (Walser) занималась потом активным освоением соседних высокогорных альпийских долин, применяя для этого специальные строительные приемы (например, впервые прокладывая прямо на скалах водопроводы)¹⁷.

С развитием возможностей пересечь ущелье Шёлленен, путь вдоль Ройса становится самым коротким и выигрышным как экономически, так и политически при движении из Германии в Италию, или наоборот. Для торговли весьма выгодным было то, что Ройс после ущелья образовывал расширяющуюся долину, которая примыкала к южной оконечности Фирвальдштетского озера, а оттуда вплоть до города Люцерн на северной оконечности озера почти пятьдесят километров пути товары можно было перевозить по воде. Военные же преимущества оценил уже император Фридрих II из династии Гогенштауфенов, который много сил посвятил объединению под одним скипетром Италии и Германии. Его войска не раз преодолевали альпийские проходы. В 1231 году он даровал охранявшим дорогу вдоль Ройса жителям общины Ури вольную имперскую грамоту, освобождавшую их от подчинения другим феодалам. Ури получил право иметь собственную печать, а его старейшины (ландамманы) стали выполнять функции правительственных чиновников и представлять общину на переговорах. В 1240 году такой же статус получила и община Швиц (она лежала на восточном берегу озера, где при желании также можно было высадиться на берег и продолжить посуху путь на север в сторону Цюриха). В то же самое время на высшей точке дороги, перед спуском в долину Урсерн, архиепископ Миланский повелел выстроить часовню в честь святого Годехарда, епископа Хильдесхаймского, от которой перевал получил свое новое имя – Сен-Готард.

Именно «Сен-Готардский транзит» и создал главные предпосылки для возникновения швейцарского государства. Так получилось, что альпийские земли Швейцарии, в отличие от многих других горных стран, не могли похвастаться богатствами недр: здесь не было серебряных или золотых рудников, и даже самые известные в этом регионе соляные шахты в низовьях долины Роны (Sel des Alpes) были открыты только в XVI веке. То есть для того, чтобы разбогатеть, жителям Швейцарии невозможно было, подобно гномам, вгрызаться внутрь гор¹⁸. Их бедные общины выживали за счет того немногого, что можно было вырастить на скудной горной почве, а также за счет домашнего животноводства, охоты и рыболовства. Однако вдоль торговых путей ситуация менялась: здесь горное население переходило к массовому разведению коз и коров, а их продукты – в первую очередь сыр – продавало на местных рынках как другим общинам, так и тысячам проходивших здесь в течение года купцов и других путешественников. Но если другие дороги, через Сен-Бернар или через перевалы Реции, уже сотни лет как контролировались церковной властью или феодалами, налагавшими на жителей крепостное право, то общинам вдоль Сен-Готардской дороги выпал счастливый жребий: императорская власть даровала им свободу (а в экономическом смысле это означало еще и возможность сохранения и преумножения доходов от торговли), и ее теперь стоило защищать.

Здесь, наконец, мы подходим к ядру национального мифа Швейцарии. Согласно ему швейцарское государство было основано решением «трех первоначальных кантонов» – Ури, Швица и Унтервальдена, и произошло это ради защиты от порабощения, олицетворением которого в альпийском регионе была власть Габсбургов. Представители этих «лесных земель» собрались на берегу озера¹⁹, на небольшом лугу Рютли, до которого легко было добраться из каждой из земель, и там принесли клятву в вечном братстве и взаимной помощи в борьбе против тиранов, которые хотели бы управлять ими по произволу и отнять их свободу.

Швейцарский хронист XVI века Эгидий Чуди отнес это событие к 1307 году, но с конца XIX века историки начали связывать его с конкретным старейшим документом, подтверждающим союз общин Ури, Швица и Унтервальдена – так называемой «Союзной грамотой», датированной началом августа 1291 года²⁰. В современной Швейцарии 1 августа ежегодно празднуется как день рождения Конфедерации.

Первый же развернутый письменный рассказ с упоминанием «клятвы на Рютли» (нем. Rütlischwur) находится в так называемой Белой книге Зарнена – рукописной хронике, составленной около 1470 года и являющейся основополагающим источником, из которого черпались истории, образующие швейцарский национальный миф. Именно здесь клятва на Рютли помещена в контекст угнетения местного населения назначенными Габсбургами чиновниками – фогтами. Жители трех «лесных земель» решили объединиться, готовя восстание против угнетателей, а проводником их воли выступил стрелок из Ури по имени Вильгельм Телль, который выстрелом из засады убил ненавистного фогта Германа Гесслера.

Так, благодаря Белой книге Зарнена с преданием об основании Швейцарии оказалась неразрывно связана ставшая еще более знаменитой на весь мир легенда о метком стрелке, Вильгельме Телле, и его чудесном выстреле в яблоко на голове у сына – такое наказание ему назначил за неподчинение требованиям властей жестокий Гесслер, который потом и поплатился за это жизнью. Легенда эта перешагнула рамки национального мифа и стала достоянием мировой литературы, когда в 1804 году легла в основу великого произведения – драмы Фридриха Шиллера «Вильгельм Телль»²¹. Чеканные стихотворные строчки клятвы на Рютли, написанные Шиллером (см. эпиграф к книге), сами по себе станут мифом в эпоху романтизма; сегодня их знает наизусть каждый швейцарский (да и немецкий) школьник.

Однако действительность, как это всегда бывает, вовсе не соответствовала мифу. Современная историческая наука отстаивает тезис о том, что швейцарское государство не было основано, но возникло постепенно, в ходе длительного процесса складывания союзов отдельных общин, областей и городов, который начался в XIII веке, но отнюдь не завершился. «Союзная грамота» 1291 года могла быть лишь одним из документов такого складывавшегося объединения. Более того, сама ее дата подвергается сомнению. Ведь подобные союзы на собраниях представителей крестьянских общин первоначально должны были заключаться в устной форме, а подтверждающая их, к тому же составленная по-латыни письменная грамота потребовалась позднее – а потому получала датировку задним числом, и не обязательно точную (или вообще могла быть сфальсифицированной в исторических реалиях другого века)²².

Август 1291 года, конечно же, выбран не случайно: в середине июля в Шпейере скончался Рудольф I, что повлекло за собой неизбежное ослабление на местах власти Габсбургов, занятых борьбой за германскую корону. В Центральной Швейцарии, которая в конце XIII века явно находилась на периферии основных габсбургских владений, эта власть чаще всего проявлялась в виде функций «имперских судей», а потому были силы, заинтересованные в скорейшем возвращении влияния Габсбургов в регионе, но были и те, кто питал антигабсбургские настроения, рассчитывая упрочить собственные права и свободы. Тем не менее конкретные исторические источники не подтверждают наличия таких настроений у «лесных земель», которые первоначально держались в стороне от борьбы других коалиций²³.

Кое-что изменилось в начале XIV века, когда произошло возвращение Габсбургов на трон Священной Римской империи. Король Германии Альбрехт I (1298–1308), пользуясь тем, что для Центральной Швейцарии он одновременно являлся и феодальным властителем, и верховным сеньором, безусловно, рассчитывал продолжить экспансию, но выбрал для этого бассейн реки Ааре. Возможно, именно эти его побуждения вызвали ответный заговор в среде местного дворянства, в результате которого Альбрехт I был убит при пересечении Ройса в его нижнем течении, неподалеку от родового замка. Для «лесных земель» же очередное ослабление власти Габсбургов пошло на пользу: новый король Германии из Люксембургского дома Генрих VII в 1309 году даровал права «имперской вольности» теперь еще и общине Унтервальдена и охотно подтвердил прежние права Ури и Швица (именно с этим событием некоторые историки связывают возможное изготовление «Союзной грамоты»²⁴).

Как видим, ни о каком открытом выступлении против габсбургской тирании в «лесных землях» на рубеже XIII–XIV веков речи не шло. Соответственно, приходится признать, что и никакого Вильгельма Телля, увы, не было!

На самом деле впервые об этом написали еще в середине XVIII века (в том числе, Вольтер), когда обнаружилось, что в составленной около 1200 года «Истории Дании» содержится сюжет об искусном стрелке, в точности, вплоть до деталей, повторяющий рассказ о выстреле в яблоко и последующей мести Вильгельма Телля²⁵. Выяснилась и характерная ошибка переписчика, который переносил этот сюжет на швейцарскую почву: в исходном рассказе стрелок использовал лук, тогда как Телль стрелял из арбалета, поскольку последний уже вытеснил лук в качестве оружия в Швейцарии XIII века (именно с арбалетом в руках Телль и показан на всех традиционных изображениях). Но тогда терял смысл один из ключевых эпизодов легенды: после того, как Телль попал в яблоко на голове сына, Гесслер заметил у него спрятанную вторую стрелу и на вопрос о ее предназначении получил честный ответ – если бы сын пострадал, Телль намеревался второй стрелой тут же застрелить самого Гесслера. В датском сказании все это было возможно, поскольку на повторный выстрел из лука требовались секунды, но перезарядка арбалета являлась сложной процедурой и требовала времени, которого у Телля в описываемой ситуации, естественно, не было бы.

Мифологизация (в том числе заимствованная извне) ранней истории Конфедерации потребовалась швейцарцам для того, чтобы обеспечить идеологический фундамент, обосновывавший их последующую борьбу с Габсбургами. Ее началом послужил очередной кризис в Священной Римской империи. В 1314 году на ее трон было избрано сразу два короля: Людвиг Баварский из Дома Виттельсбахов и Филипп Красивый из Дома Габсбургов. Именно в этот момент общины Центральной Швейцарии однозначно признали королем лишь Людвига Баварского и тем самым выступили против Габсбургов. В роли застрельщиков здесь выступили жители Швица (не случайно, что именно от них произойдет название всей конфедерации – Schwyzerland, Schweiz). Уже в 1314 году они в ответ на несправедливое, по их мнению, решение церковного суда разграбили богатый монастырь Айнзидельн, находившийся под патронажем Габсбургов. Ответные действия развернулись в следующем году, когда брат Филиппа Красивого, герцог Леопольд I Австрийский отправился в поход для наказания «лесных земель» с войском из нескольких сотен рыцарей и пехотинцев. 15 ноября 1315 года произошла хорошо документированная австрийскими хронистами битва при Моргартене. При ее описании постоянно подчеркивается, что сражавшиеся против рыцарей швейцарские крестьяне нарушали правила боя: они заманили войско в узкий горный проход, устроив там засаду, а также сбивали рыцарей с коней, метая камни, используя алебарды и топоры. Но именно таким способом крестьянская армия, которая в разы уступала габсбургскому войску, добилась полной победы: по сообщениям хронистов, герцог Леопольд потерял до двух тысяч человек и сам едва спасся.

Битва при Моргартене доказала неэффективность использования рыцарского войска в горных условиях – и, следовательно, невозможность его использовать для подчинения внутренних областей Швейцарии. Прямым следствием общей победы явилось подписание в Бруннене (местечке на берегу Фирвальдштетского озера, принадлежащем общине Швиц) в декабре 1315 года, в День св. Николая, союзного договора между Ури, Швицем и Унтервальденом (соответствующие ему оригиналы на немецком языке сохранились, и их историческая достоверность уже не оспаривается). Статьи договора подтверждали «вечную дружбу» и взаимопомощь общин, отмечая и конкретные ее формы, например сотрудничество в борьбе с убийствами, поджогами и грабежами. 2-я и 3-я статьи договора, явно направленные против Габсбургов, в особо четкой форме излагали идею «альпийской свободы»: никто из населения «лесных земель» не будет принимать над собой чье-либо господство без всеобщего на то согласия и не должен признавать такую власть, которая пытается установить это господство военной силой или «другими неправедными методами»²⁶.

Таким образом, разделяя мифологические предания и исторические источники, нельзя не отметить лежащие в основе и тех и других понятия о ценности свободы для каждого человека, о совместном отстаивании своих прав и необходимости сопротивления властям, покушающимся на эту свободу – это были принципы, на которых швейцарцы воспитывались многие столетия вперед и без которых невозможно себе представить складывание личности Лагарпа.

В течение XIV века исходный договор Ури, Швица и Унтервальдена перерастает в «союз восьми земель», так называемую Старую Конфедерацию (нем. Alte Eidgenossenschaft). К ее изначальным участникам добавились города Люцерн, Цюрих, Цуг, Берн, а также примыкавшая с востока к «лесным землям» община Гларус. Экономически их объединяли интересы, связанные с «Сен-Готардским транзитом»: это прекрасно видно из того, как находившийся в феодальной зависимости от Габсбургов город Люцерн, который еще во время битвы при Моргартене был сборным пунктом австрийского войска, осознал прямую выгоду сотрудничества с конфедератами и в 1332 году первым присоединился к союзу трех «лесных земель». Когда же к этому союзу примкнул еще и богатый имперский город Цюрих (1351), то лежавшее между ним и Швицем владение Габсбургов – город Цуг с окрестностями – уже на следующий год в присутствии посланной конфедератами армии сделало само собой разумеющийся выбор в их пользу, а Габсбурги не смогли, да и не захотели тогда вмешаться. Из всех восьми участников Старой Конфедерации только вольный город Берн лежал, казалось бы, в стороне от Сен-Готардского пути, но и он в 1334 году сделал важный шаг в сторону сближения с «лесными землями», когда приобрел в свое владение верхнюю долины реки Ааре (от Майрингена и выше), которая непосредственно сообщалась через перевалы с соседними Ури и Унтервальденом; уже в 1353 году Берн становится членом Конфедерации.

Совместная защита своих экономических и политических интересов повсеместно приводила к обогащению союзников: так, все города конфедератов во второй половине XIV века продолжают наращивать свои владения, скупая или получая в дар права на них у соседних феодалов. Особенно в этим отличился Люцерн – но при этом он по-прежнему считался феодальным владением Габсбургов, которые, следовательно, претендовали на верховенство во всех его землях. В итоге нараставшие противоречия вылились в войну, кульминацией которой стала битва при Земпахе, в 13 км от Люцерна, которая состоялась 9 июля 1386 года. Швейцарские пехотинцы (по разным оценкам, 1,5–2 тыс. человек) во время разведывательного марша неожиданно натолкнулись на рыцарское войско во главе с герцогом Леопольдом III Австрийским, которое по-видимому не ожидало в тот момент сражения. Однако, предполагая за собой преимущество в количестве и силе, рыцари сперва вступили в бой беспорядочно и поспешно, становясь легкими жертвами хорошо организованной боевой фаланги швейцарцев. Лишь в конце сражения рыцари во главе с самим Леопольдом попытались мощным ударом одержать верх, что в итоге стоило герцогу жизни. Швейцарское героическое предание сравнивает этот бой со знаменитыми античными подвигами: в решающий момент уроженец Унтервальдена Арнольд Вилькенрид с криком «Верные конфедераты, позаботьтесь о моей жене и детях!» бросился на сомкнутые копья врагов и создал таким образом брешь, пользуясь которой его товарищи смогли одержать победу (прообразом этого стал подвиг римского консула Публия Деция в 3-й Самнитской войне против галлов в 295 году до н. э.).

Подвиг Винкельрида наряду с выстрелом Телля стал еще одной неотъемлемой частью швейцарского национального мифа (надо ли говорить, что современная наука ставит историчность его личности, прежде бесспорную, под сомнение²⁷). Так или иначе, но победа при Земпахе имела действительно судьбоносные последствия для Конфедерации: после нее земли городов-конфедератов стали быстро прирастать за счет бывших ленов Габсбургов, и процесс этот непрерывно продолжался до середины XV века, пока тех полностью не вытеснили с территорий к югу от Рейна. Повысился и статус конфедератов: так, в 1415 году во время церковного собора в Констанце, где обозначилась вражда императора Сигизмунда Люксембурга и австрийского герцога Фридриха IV Габсбурга, император передал Люцерну и Цугу права вольных имперских городов, а также фактически призвал конфедератов к военным действиям против австрийцев, в результате чего те потеряли свои владения вдоль Ааре (земля Ааргау), включая и родовой замок Габсбург.

Не забудем упомянуть, что параллельно с объединением городов и сельских общин в Старую Конфедерацию похожие процессы успешно развивались в других частях альпийского пространства, которые в будущем войдут в Швейцарию. В 1367 году в Куре местные общины основали Лигу Дома Божьего (нем. Gotteshausbund) – на ее первом собрании присутствовали по нескольку представителей от епископальной администрации, местных сельских общин и горожан Кура, но не было самого епископа. Дело в том, что назначенный в Кур епископ (выходец из Богемии, то есть чужой для подвластного населения) завел в соседнем Тироле тесные связи с Габсбургами и был готов полностью уступить им свою территорию в обмен на пожизненную пенсию. Но воля местных жителей была иная, и создание Лиги поспособствовало сохранению их независимости, экономическое же процветание обеспечивалось контролем над перевалами Юлир и Септимер. В 1395 году в смежных долинах, выходящих к перевалу Лукманир, также ведущему в Италию, началось складывание Серой лиги, а в 1436 году, после вымирания рода графов фон Тоггенбург – Лиги десяти сообществ в северной части долины альпийского Рейна и его притоков; все они являлись союзами общин, свободных от феодалов (и даже мелкие дворяне вступали туда наравне «со всеми своими подданными»). В 1471 году эти три лиги объединились для проведения общей политики в военной области и дипломатии, притом что приоритет решения местных вопросов всегда оставался за каждой общиной («принцип коммунальной свободы»). Подробное устройство этого объединения было прописано в Союзной грамоте 1524 года: его высшие органы власти, Большой и Малый советы, имели весьма ограниченные компетенции, а все важные государственные вопросы решались путем «референдума»²⁸. По наименованию одной из составных частей государство Трех лиг в Новое время стало именоваться Серыми лигами (нем. Graue Bünden), дав название будущему кантону Граубюнден.

В XIV–XV веках важные изменения происходят и в долине Роны. К началу этого периода она была разделена примерно пополам, на нижнюю и верхнюю, между владениями Савойского дома и епископа Сьона, который также контролировал Мартиньи, но в 1301 году уступил эту территорию Савойе. Однако к середине XIV века из крупных приходов и епископальных административных округов здесь возникают так называемые «десятины» (название, очевидно, происходит от церковного налога), которые начинают отстаивать свои интересы и выступают значительной силой в очередных конфликтах с савойцами. В конце же XIV века Савойский дом попытался воспользоваться «Великой папской схизмой», чтобы утвердить своего представителя в качестве епископа Сьона, но встретил активное сопротивление не в Риме, а со стороны местных жителей, которые в 1383 году восстали и изгнали ставленника династии из епископского замка в Сьоне, а в 1388 году разбили савойские войска. В 1392 году те заключили мир с представителями «семи десятин» из верхней части долины Роны. Тем самым и в этом регионе утвердился конфедеративный республиканский строй, который в ходе XV века только укреплялся. К 1477 году «семь десятин» смогли присоединить к себе и нижнюю часть долины Роны вплоть до аббатства Сен-Морис. Князь-епископ Сьона вынужденно признал автономную власть десятин, а в 1613 году и сам подпал под нее – с этого момента данное государственное объединение не только по факту, но и формально становится республикой во главе с выборным епископом, которого утверждают в должности представители «семи десятин»²⁹.

Тем временем во второй половине XVI века среди членов Швейцарской конфедерации по своему территориальному росту и экономическому могуществу на первое место вырвался Берн. Его войска сыграли решающую роль в победе конфедератов в Бургундских войнах в 1474–1477 годов, завершившихся гибелью герцога Карла Смелого. Трофеи главных сражений, выигранных швейцарцами у герцога, при Грандсоне и Муртене (1476) долгое время сохранялись в различных кантонах как национальные символы, а в 1481 году на поле битвы при Муртене был возведен оссуарий, выставлявший на всеобщее обозрение кости врагов Швейцарии в качестве памятника-предостережения (в 1798 году он будет разрушен войсками Французской республики). Усиление присутствия Берна на Швейцарском плато привело к тому, что его ближайший союзник, город Фрейбург/Фрибур, принадлежавший Габсбургам, а потом переданный ими Савойскому дому, освободился из-под внешней власти и в 1478 году получил права вольного имперского города.

Наряду с Фрибуром одержать победу в Бургундских войнах Старой Конфедерации помогли также города Золотурн, Базель и Шаффхаузен. Поэтому речь зашла о возможном расширении конфедерации. Ее дальнейшая судьба обсуждалась в 1481 году на сходе представителей всех земель в Штансе. Понятно, что после столь удачного исхода войны не могло обойтись без противоречий между союзниками, но здесь они оказались особенно явными, поставив будущее конфедерации под вопрос. Ведь к этому моменту Швейцария уже давно перешагнула рамки первоначального объединения бедных крестьянских общин из альпийских долин; теперь в дело вступали большие интересы, в том числе финансовые, и большая политика³⁰.

Предметом конкретного спора стал дележ огромной добычи, захваченной у герцога Бургундского, при котором «лесные земли» сочли себя обделенными, а также заключение Цюрихом, Берном, Люцерном, Фрибуром и Золотурном особого союза с признанием единого городского права, что ставило сельские населения других членов конфедерации в невыгодное положение. Тем самым обозначился глубокий раскол между городами и сельскими землями. Но, по сути, речь шла о чем-то большем – о том, переживет ли молодое государство испытание богатством и силой, сможет ли оно найти свое собственное место в сложном, постоянно меняющемся мире, который вот-вот перешагнет рубеж Нового времени?

Тем интереснее для понимания этой ситуации и выхода из нее обратиться к очередному ключевому эпизоду швейцарского национального мифа. На собор в Штансе было доставлено послание. О его конкретном содержании хроника умалчивает, зато его автор был тогда известен не только во всей Швейцарии, но и за ее границами. Им являлся святой отшельник, брат Клаус (Николай из Флюэ). Крестьянин из Унтервальдена, он успел за свою жизнь принять участие в войне, быть судьей, вырастить многочисленных детей, но затем в зрелом возрасте, с согласия семьи поселился уединенно в ущелье Ранфт (не далее километра от родной деревни), где прожил еще двадцать лет, проводя время в молитвах и благочестивых размышлениях о муках Спасителя на кресте. Его регулярно навещал священник, приносивший ему Святое Причастие – и, видимо, от него впервые стало известно о часто посещавших отшельника мистических откровениях и видениях. Так или иначе, но за советом к отшельнику стали приходить не только местные крестьяне, но даже посланники европейских политиков (так, о визите к старцу сообщал советник Сфорца, герцога Миланского). Именно поэтому во время кризиса на соборе в Штансе к Николаю из Флюэ обратились за советом: по преданию, один из священников отлучился с заседаний, добрался до кельи отшельника (от Штанса до Ранфта лишь около 15 км) и вернулся с его посланием. Сразу после этого собор пришел к компромиссному решению: принять Фрибур и Золотурн в члены конфедерации и одновременно отменить все особые союзы и права городов, которые вызывали конфликты с жителями деревень.

Логика национального мифа здесь не столько призвана объяснить, каким образом в Швейцарскую конфедерацию в 1481 году вошли два новых города (на то был целый ряд причин), сколько, что для дальнейшего развития государства самым важным было – поиск и достижение взаимного согласия, а такое стало возможным с помощью общепризнанного духовного авторитета. Причем характерно, что брат Клаус не был связан с официальными церковными структурами, то есть он не принадлежал ни к какому монашескому ордену, и даже не был священником, однако прославился среди людей именно своей чистой верой в Бога. Важная роль подобных духовных лидеров в швейцарском обществе в полной мере проявится уже в ближайшие годы, в эпоху Реформации³¹.

На рубеже XV–XVI веков произошли новые важные события, после которых Швейцария превратилась в «Конфедерацию 13 кантонов» (каковой она и оставалась до начала 1798 года). Дело в том, что в это время на троне Священной Римской империи находился энергичный правитель Максимилиан I Габсбург, который не только провел реформу в империи, упорядочив ее структуры и введя единый для всех ее жителей налог, но и – в отличие от большинства своих предшественников – в стремлении вновь объединить Германию и Италию поставил в центр своей территориальной политики альпийский регион (и даже основной своей резиденцией сделал город Инсбрук в Тироле). При этом его интересы обратились на соседнее с Тиролем государство Трех лиг (Граубюнден), которое именно поэтому в 1498 году заключило оборонительный союз с Швейцарской конфедерацией. Своим инструментом в борьбе за альпийские земли Максимилиан I хотел сделать Швабский союз, объединявший города и князей Южной Германии. Однако в 1499 году швейцарцы нанесли им решительное поражение, после чего фактически завоевали независимость от Священной Римской империи. На волне этого успеха в Конфедерацию влились новые члены – города Базель и Шаффхаузен (1501) и сельские общины Аппенцелля (1513), после чего швейцарских земель (кантонов) стало тринадцать.

Военные успехи швейцарских армий были неслучайными. Чем больше росли местные города как экономические центры, где процветала торговля, тем больше в сельской местности переходили к крупному животноводству и производству мяса и молочных продуктов на продажу. А для того, чтобы пасти большие альпийские стада, не требовалось так много рабочих рук, как для занятий мелким сельским хозяйством, и соответственно, освободившиеся людские ресурсы направлялись в другие отрасли. Многие становились альпийскими проводниками, переносчиками грузов и товаров по горным тропам и т. д., но многие посвящали себя и военному ремеслу – изначально для защиты родной земли, но с течением времени были готовы продавать свои навыки на службу другим странам. Так появилось швейцарское наемничество. Его распространенность проявилась уже во время Швабской войны, одной из причин которой было то, что Максимилиан I хотел воспрепятствовать своим швейцарским подданным поставлять солдат для враждующей с ним Франции. Участвовали швейцарские наемники и в Итальянских войнах, где на рубеже XV–XVI веков шел острый конфликт за обладание Миланским герцогством. Конфедерация увидела в этом шанс и самой закрепиться в Ломбардии, а именно в тех самых итальянских долинах, откуда начинался путь к альпийским перевалам.

В 1500–1513 годах войска Швица, Ури и Унтервальдена заняли область Тессин (по-итальянски Тичино), простиравшуюся к северу от Лаго-Маджоре до Симплонского перевала и Сен-Готарда, а также вышли к Луганскому озеру. Они намеревались дальше взять под контроль всю территорию Миланского герцогства, которую после поражения в 1500 году герцога Лодовико Сфорца оккупировали французы. Но те нанесли швейцарцам сокрушительное поражение в битве при Мариньяно (1515), где проигравшие потеряли убитыми почти половину своей армии, около 10 тысяч человек. Как традиционно отмечается в швейцарской историографии, это событие не только положило конец планам по экспансии Конфедерации за пределы альпийского региона, но и подтолкнуло ее к отказу от дальнейшего участия в европейских войнах, то есть к доктрине нейтралитета. Это не означало однако, что швейцарские солдаты перестали цениться: напротив, в 1521 году французский король Франциск I подписал договор, по которому Швейцария предоставляла Франции отряд из 16 тысяч наемников в обмен на ежегодные пенсии, свободу торговли и другие преимущества. Действовал этот договор вплоть до конца XVIII века³².

Последние наступательные действия конфедератов относятся к войнам периода Реформации. Хотя Швейцария и не стала местом рождения этого движения за обновление церковной жизни в Европе, но ее вполне можно сравнить с колыбелью Реформации, где многие идеи сформировались и выросли в значительную религиозную и политическую силу. Это объясняется тем вниманием, какое альпийские традиции уделяли чистоте веры и праведности христианской жизни в противовес обогащению верхушки Церкви и ее удалению от народа. Поэтому в Швейцарии живо откликнулись на распространяемое с 1517 года учение Мартина Лютера, которое здесь подхватили и развили по-своему многие городские проповедники. В противовес Германии, где успех лютеранства определялся его поддержкой со стороны местных князей, в Швейцарии именно города стали силой, выступившей проводником Реформации: в первую очередь это Цюрих, Базель, Берн, Шаффхаузен. В то же время сельские кантоны, а также Люцерн и Фрибур остались верны католичеству, что вызвало внутренние вооруженные конфликты 1529–1531 годов (Каппельские войны), где протестантские кантоны потерпели поражение, остановившее дальнейшее продвижение Реформации в немецкоязычных областях. Однако важно, что заключенный мир не привел к развалу Конфедерации, а, напротив, закрепил принцип религиозной свободы, позволив каждому кантону самостоятельно выбирать свою веру.

Распространение же Реформации с 1530-х годов возглавило «франкоязычное пограничье» тогдашней Швейцарии. Его центром стала Женева – епископский город, который фактически находился под протекторатом Савойи, но в 1526 году заключил союз с Берном и Фрибуром. Проповедь Гийома Фареля и Пьера Вире в Женеве и земле Во порождала здесь отклик не только у городского, но и у сельского населения, что вызывало противодействие савойских властей. Так, в 1530 году они арестовали приора (младший настоятельский титул) монастыря Сен-Виктор за стенами Женевы, Франсуа Бонивара, который был брошен в сырую тюрьму на берегу озера и стал знаменитым «Шильонским узником», воспетым в XIX веке Байроном и также превратившимся в часть национального мифа. Тем временем городские власти Женевы в 1536 году официально приняли Реформацию, что дало возможность Берну как союзнику Женевы развернуть успешные боевые действия против Савойи³³. В их ходе была завоевана земля Во, а вместе с ней сдалась бернцам и Лозанна, прежде считавшаяся епископском городом и имевшая вольный имперский статус. В 1564 году Савойский герцог Эммануил Филиберт подписал мирный договор, по которому вся родина Лагарпа, от Юры на западе до района впадения Роны в Женевское озеро на востоке, подчинялась Берну. Женева же была провозглашена республикой, основы религиозно-государственного строя которой заложил Жан Кальвин в 1540-е годы (ее независимость Савойя формально признала в 1603 году).

Реформация придала окончательные черты «Конфедерации 13 кантонов». Ее состав больше не менялся, притом что с ее отдельными членами в XV–XVI веках различными договорами себя связал еще десяток так называемых «союзных земель» (нем. Zugewandte Orte), среди которых – Женева, Нёвшатель, Санкт-Галлен, республика Семи десятин (Вале) и государство Трех лиг (Граубюнден). Вестфальский мирный договор 1648 года закрепил на международном уровне за Швейцарией то, что она более неподвластна Священной Римской империи. При этом фактический государственный суверенитет получил каждый из кантонов.

В XVII и XVIII веках политический строй Швейцарии почти не изменялся, а также продолжалось экономическое процветание, основанное теперь еще и на религиозных свободах (так, на берега Женевского озера устремились гугеноты, бежавшие от преследований во Франции и привозившие с собой немалые капиталы). Городские республики управлялись, как правило, Большим и Малым советами. Первый представлял собой заседавший еженедельно законодательный орган, куда входило несколько десятков человек, за которых проголосовали горожане; второй – избранное правительство, работавшее ежедневно и передававшее наиболее важные вопросы на рассмотрение Большого совета. Сельские кантоны сохраняли формы прямой демократии – народные собрания (нем. Landsgemeinden), которые собирались с определенной периодичностью и куда входили все жители с правами гражданства. Они выполняли одновременно административные, законодательные и судебные функции.

Единственным общим органом Конфедерации являлся сейм (нем. Tagsatzung), куда раз в год на несколько недель съезжались представители не только всех 13 кантонов, но и союзных земель. Его компетенции были весьма ограничены и касались преимущественно вопросов общей внешней политики, обороны, а также управления совместными владениями кантонов. Дело в том, что при расширении своих границ городские и сельские республики присоединяли к себе некоторые захваченные территории, не предоставляя их жителям полных прав гражданства, то есть фактически осуществляя над ними внешнее управление. Зачастую в таком управлении участвовало сразу несколько кантонов. Примерами этих «подчиненных территорий» являлись Ааргау, Тессин и, конечно же, родина Лагарпа, Во.

Зародившись в Средние века из стремления альпийских общин к свободе и совместному отстаиванию своих прав, Швейцарская конфедерация в раннее Новое время уже далеко не во всем отвечала первоначальным чертам и сама могла ограничивать свободу жителей на собственных землях. Многие города под влиянием торгового процветания постепенно превратились в олигархические республики, где выборы в высшие органы носили лишь формальный характер, а власть неизменно передавалась из рук в руки внутри очень небольшого круга семейств (которые перенимали обычаи абсолютистской Франции, подражая ей во внешних атрибутах власти и роскоши). Своя аристократия господствовала и в сельских кантонах, где власть народных собраний была узурпирована отдельными кланами (именно система, при которой житель голосовал не от себя лично, а как представитель своего клана, обеспечивала там единогласное одобрение решений), а те формировались или местными землевладельческими фамилиями, или семьями, которые разбогатели тем, что десятилетия подряд поставляли наемников в европейские страны. Не стоит преувеличивать и меру религиозной свободы – в протестантских городах XVI–XVII веков хоть и не было инквизиции, однако происходили преследования и даже казни еретиков (начало чему положило еще церковное правление Кальвина в Женеве), а также вовсю практиковалось сожжение ведьм. Все это в историографии именуется Швейцарией «старого режима».

Но была и другая «идеальная Швейцария» – та, где почитали Телля и Винкельрида, брата Клауса и Бонивара, где верили, что идеи альпийской свободы еще обязательно возьмут верх над косностью и темнотой, жадностью и жестокостью сильных мира сего. К таким мечтателям принадлежали представители образованной швейцарской элиты XVIII века, в которой распространялись идеи Просвещения. Именно из этой среды и вышел Фредерик-Сезар Лагарп, а потому на ней стоит остановиться подробнее.

Горы и Просвещение

В XVIII веке «швейцарский миф» обогатился новыми составляющими, которые не только повлияли на воспитание и мировоззрение образованных людей внутри страны, но и позволили этим идеям перешагнуть за национальные рамки, создать уникальный в своем роде образ Швейцарии, распространившийся по всей Европе, даже вплоть до Санкт-Петербурга.

В первую очередь здесь следует сказать о новом восприятии альпийской природы в культуре, а также о значении этих образов для идей Просвещения вообще. Именно в этот период впервые была осознана мысль о том, что альпийское пространство представляет собой источник культурных богатств, которые могут значительно повлиять на формирование личности человека. Через восприятие гор (и конкретно, Альп) в искусстве раскрывалось представление о красоте мира как Божьего творения. В эпоху Просвещения этот комплекс идей «восхищения Альпами» проявился во всех европейских странах – в частности, в последней четверти XVIII века он достиг и русской культуры, где нашел замечательное воплощение в «Письмах русского путешественника» Николая Михайловича Карамзина.

Дело в том, что вплоть до раннего Нового времени представление об альпийских горах в культуре было совершенно иным: они воспринимались как место, где жизнь подвергается ежеминутной опасности. Еще в начале XVIII века в «Универсальном словаре всех наук и искусств» И.Г. Цедлера подчеркивалось, что Альпы в подавляющем большинстве своих проявлений враждебны человеку и должны внушать ему страх³⁴ – большая часть их пространства абсолютно непроходима, живущие в Альпах люди беззащитны перед горными стихиями (лавинами, бурями) и даже переходам через горы угрожают постоянные обвалы, а также нападения диких зверей и птиц, вплоть до … драконов³⁵. Если таковы были научные представления, то в народном сознании Альпы являлись обиталищем злых духов: их угрозы слышны были в завывании ветра, их злоба вызывала внезапное обрушение скал, подъем воды в горных реках и сход снегов, а иногда и рассыпание на части целых гор, погребавших под собой деревни с людьми. И даже столь сравнительно безобидные явления как причудливое горное эхо или потерю ориентиров в горах связывали с проделками духов. Источником этого являлся первобытный страх, изначально присущий человеку перед силами природы. Остатки таких представлений присутствуют в современной культуре³⁶: эту роль исполняют, в частности, широко известные праздники в альпийских областях (нем. Krampuslaufen) на Масленицу или в канун Дня св. Николая, то есть 5 декабря, когда люди, наряженные в резные раскрашенные маски из дерева (нем. Larven) и одетые в шкуры животных или солому, изображают шествия различных злых духов – обычай, который, возможно, происходит еще от аламаннских традиций, служивших преодолению древних страхов³⁷.

Но XVIII век открыл новое восприятие горной природы. Тогда впервые столь широким потоком в Альпы отправляются ученые, художники, писатели и поэты. Количество путешественников, которые в той или иной форме оставляли описания этого региона, росло уже начиная с XVI века³⁸. Так, первым живописцем, который сделал горный пейзаж существенной частью содержания своих картин, создавая его на основе собственных впечатлений от Альп, был знаменитый нидерландский художник Питер Брейгель-старший – представитель Северного Возрождения, совершивший в 1550-е годы большое путешествие для знакомства с итальянским искусством, а для этого дважды пересекший Швейцарию. Уже на его картинах можно заметить, что горы олицетворяют не только преграду и стихию, перед которой человек ничтожен, но и воплощают определенный Божественный замысел.

Однако именно в XVIII веке число естественнонаучных или художественных изображений Альп достигло своего рода «критической массы» и стало важным явлением культуры. Важным побудительным примером стала деятельность ученого-естествоиспытателя из Цюриха Иоганна Якоба Шойхцера: который в 1705–1707 годах издавал в родном городе еженедельную газету, где помещал исследования о природе Швейцарии, преимущественно на основе собственных путешествий в горы (характерно, что одновременно ему приходилось бороться и со «сказками» о местных духах³⁹). При этом швейцарские Альпы он рассматривал как «воспроизведение всего тварного мира в меньшем масштабе», подчеркивая их богатство и призывая к их изучению и наблюдениям не только представителей различных наук, но и всех, кто там живет в окружении природы⁴⁰.

Но настоящим символом нового восприятия гор стала небольшая поэма «Альпы», написанная в 1729 году Альбрехтом Галлером и завоевавшая колоссальную популярность в эпоху Просвещения. Галлер происходил из одной из влиятельных городских фамилий Берна (местных «патрициев»), но выбрал для себя профессию врача. В 1728 году он предпринял путешествие в Альпы для изучения флоры, и в особенности лекарственных растений (впоследствии он совершит и издаст отчеты о еще семи своих горных экспедициях). Именно собственные живые впечатления, в которых соединились философские размышления, поэтические образы и ученые заметки естествоиспытателя, вдохновили Галлера сочинить поэму об Альпах. В 1732 году она вошла в его сборник «Опыт швейцарских стихов», получивший широкую известность, неоднократно переиздававшийся и переведенный на другие европейские языки (по мнению Иоганна Вольфганга фон Гёте, Галлер тем самым заложил основы швейцарской «национальной» поэзии)⁴¹.

Поэма содержит 49 строф (десятистиший) и относится к дидактическому жанру – Галлер сам заявляет об этом в предисловии, а также снабжает свои стихи научными примечаниями, касающимися конкретных описанных им гор, растений, народных обычаев и т. д. Содержание поэмы охватывает несколько последовательно переходящих один в другой сюжетов: воспоминание о «золотом веке» человечества, не знавшего знатности и богатств (в духе античной поэзии Феокрита, Вергилия и Горация); рассуждение о «блаженной бедности» Альп, жизнь в которых поэтому подобна «золотому веку»; описание праздников, нравов, обычаев и годового цикла крестьянского труда в Альпах; политическая похвала существующей здесь прямой «власти народа», восходящей ко временам Вильгельма Телля; лирические картины гор, долин, ущелий, водопадов вместе с их растениями, ископаемыми и проч.; наконец, последние пять строф, которые являются едкой сатирой на жизнь в «нижнем мире», исполненном злобы, похоти, жадности, предательства, скованном цепями из денег и стремления к власти. Несмотря на простоту рифм и общий нравоучительный тон стихов Галлера, они обладают замечательными поэтическими достоинствами, особенно в описании природных красот⁴²:

Там отвесно вниз падают гладкими стенами голые скалы,
По ним же вверх громоздится вековой лед небесного цвета,
От его замерзших кристаллов во все стороны исходит сияние,
И даже июльский зной ему не может повредить,
А совсем неподалеку от льда плодородная гора расстилает широкий хребет,
Который полон лугов, где растут корма,
Ее пологий склон блестит от зреющего зерна,
И стада сотнями утяжеляют холмы.
Столь разные, но находящиеся по соседству картины
Разделяет лишь узкая долина, где обитает прохладная тень.
Здесь крутая гора являет цепь вершин, подобную неприступной стене,
Откуда мчится лесной ручей и падает с уступа на уступ,
Вспененный поток прорывается сквозь трещину в скалах
И через нее выстреливает с невероятной силой, далеко от преграды,
Вода в своем глубоком падении разделяется на капли,
В воздухе сгущается подвижная серая дымка,
Сквозь водяную пыль сияет радуга,
А удаленная долина постоянно пьет росу,
Пораженный же путник смотрит, как по небу текут реки,
Которые изливаются из облаков и туда же возвращаются.

Галлер не только открыл в литературе эпохи Просвещения тему «восхищения Альпами» (нем. Alpenbegeisterung), он также одним из первых соединил новое восприятие горной природы с традиционными чертами швейцарского «национального мифа» (неслучайным является упоминание в поэме о Вильгельме Телле) и буколическими, то есть восходящими к античной поэзии представлениями о счастливой жизни пастухов как простого народа с чистыми нравами. Последнее направление в швейцарской литературе XVIII века было подхвачено и в высшей степени талантливо развито Соломоном Гесснером из Цюриха, который создал целый жанр – альпийские идиллии. Их сборники выходили в 1756, 1762 и 1772 годах. Идиллии Гесснера представляли собой небольшие повести, написанные ритмической прозой (что позволяло их воспринимать как стихотворения в прозе), где воспевалась простота нравов, глубина чувств и особенно привязанности к родине, а также свободолюбие обитателей гор, живущих в единении с природой.

Надо сказать, что изобретение такой важной новой составной части швейцарского мифа, как особая связь местного населения со своими горами и пастушьим образом жизни, можно отнести еще к 1688 году, когда врач Иоганн Хофер защитил в Базеле диссертацию, где описал болезнь, названную им Nostalgia. Она была свойственна швейцарским солдатам-наемникам за границей, ибо стоило им лишь услышать напев пастушьей песни (имелись в виду позже приобретшие известность в музыке мотивы Ranz des vaches), как ими овладевало неодолимое желание вернуться домой – настолько, что они готовы были бросить оружие, а потому такие песни в армии были строго запрещены.

Вот и у Гесснера, а также в других произведениях швейцарского Просвещения середины XVIII века подчеркивается, насколько для швейцарцев жизненно необходимы горы и какую пользу они им приносят: здоровое времяпровождение на свежем воздухе, изобилие молока и сыра, бесчисленные лечебные травы, которых ни в какой аптеке не сыщешь, здесь же они растут под ногами. Сами жители трудолюбивы, прилежны, экономны, удовлетворяются малым, верные, стойкие, сильного телосложения, не страдают жаждой золота и всегда готовы помочь бесплатно.

Рассуждения о «горных добродетелях» в швейцарском Просвещении тесно связаны с поисками собственной национальной идентичности. Уже в 1715 году историк из Гларуса Иоганн Генрих Чуди (кстати, близкий друг Шойхцера) первым отметил, что горы – это главный символ швейцарской свободы, поскольку они ее защищают как непробиваемые стены и неодолимые крепости. Заметим, что в Швейцарии совершенно не работали многие представления о единстве нации, которые будут сформулированы в Европе, например, общность «происхождения, веры и языка». Страна была разделена конфессионально, ее населяли люди с разным этническим происхождением, говорившие на различных языках. Выходом для просветителей в таком случае являлась попытка выстроить дискурс о едином характере и, говоря современным языком, «менталитете» швейцарского народа. Этому нисколько не мешала реально существующая политическая разобщенность швейцарских кантонов, неравенство в правах у их жителей и т. д. – ведь в этом дискурсе предполагалось, что, несмотря ни на что, старые свободы и добродетели времен основания государства на самом деле всегда живы и признаются в качестве ценности всеми швейцарцами. Основой «политического тела» нации тогда становилась именно любовь к свободе, которую даруют и защищают Альпы, а также религиозная толерантность и умение договариваться вообще (что также богато иллюстрируется в «национальном мифе»).

В этом переосмысленном образе единой Швейцарии в XVIII веке четко звучали и ноты, критикующие цивилизацию и абсолютизм, присущий европейским державам. Это прекрасно видно, в частности, в альпийской утопии Галлера, где именно «великодушие природы» в горах дарует людям всеобщее равенство и «безгрешное существование», тогда как внизу нравы безнадежно испорчены обществом, поощряющим пороки, что заставляет людей угнетать и порабощать себе подобных. Но наиболее сильно и с огромным последующим воздействием на культуру эти идеи прозвучали в трудах женевца Жан-Жака Руссо.

Благодаря Руссо идеалы альпийской свободы, представления о «естественном человеке», живущем на лоне природы и не испорченным цивилизацией, далеко перешагнули границы Швейцарии и распространились по Европе. Большую роль в этом сыграл роман Руссо «Юлия, или Новая Элоиза» (1761). Его успеху значительно способствовало умелое построение сюжета, основанного (по крайней мере, в первых частях) на напряженной любовной интриге. Уже подзаголовок романа – «Письма двух любовников, живущих в городке у подножия Альп» – четко привязывал его к альпийской культуре. Основное действие происходило в земле Во, а точнее, в местечке Кларан, которое располагается на берегу Женевского озера (между нынешними Веве и Монтрё), под отрогами Альп, образующими здесь как бы горную кулису, а финальные события, повлекшие за собой болезнь и смерть героини, – у знаменитого Шильонского замка. Бурные любовные переживания героев резко контрастируют с описанной в романе окружающей идиллической сельской жизнью, и Руссо подчеркивал, что свободные швейцарские пастухи (в противоположность савойским, над которыми «властвует господин») счастливы в своей «трогательной простоте жизни»: «Стоит поглядеть на луга, усеянные поселянами, которые ворошат сено, оглашая воздух песнями, посмотреть на стада, пасущиеся вдалеке, и невольно почувствуешь умиление, – а почему, и сам не знаешь. Так иногда голос природы смягчает наши черствые сердца» (Часть 5, письмо VII).

При этом, как виднейший представитель литературного сентиментализма, Руссо сделал важное открытие: в тексте романа он впервые изобразил горный пейзаж не в абстрактно-нравоучительном плане, а в живом взаимодействии с душой человека, то есть влияющим на его эмоции. Тем самым у Руссо горы сами по себе получали эмоциональное наполнение, служили важным фактором, воспитывающим чувства литературного героя⁴³.

«В путь я отправился удрученный своим горем, но утешенный вашей радостью; все это навевало на меня какую-то смутную тоску – а она полна очарования для чувствительного сердца. Медленно взбирался я пешком по довольно крутым тропинкам в сопровождении местного жителя, который был нанят мною в проводники, но за время наших странствий выказал себя скорее моим другом, нежели просто наемником. Мне хотелось помечтать, но отвлекали самые неожиданные картины. То обвалившиеся исполинские скалы нависали над головой. То шумные водопады, низвергаясь с высоты, обдавали тучею брызг. То путь мой пролегал вдоль неугомонного потока, и я не решался измерить взглядом его бездонную глубину. Случалось, я пробирался сквозь дремучие чащи. Случалось, из темного ущелья я вдруг выходил на прелестный луг, радовавший взоры. Удивительное смешение дикой природы с природой возделанной свидетельствовало о трудах человека там, куда, казалось бы, ему никогда не проникнуть. <…>

В первый же день я этой прелести разнообразия приписал тот покой, который вновь обрела моя душа. Я восхищался могуществом природы, умиротворяющей самые неистовые страсти, и презирал философию за то, что она не может оказать на человеческую душу то влияние, какое оказывает череда неодушевленных предметов. <…> Тогда-то мне стало ясно, что чистый горный воздух – истинная причина перемены в моем душевном состоянии, причина возврата моего давно утраченного спокойствия. В самом деле, на горных высотах, где воздух чист и прозрачен, все испытывают одно и то же чувство, хотя и не всегда могут объяснить его, – здесь дышится привольнее; тело становится как бы легче, мысль яснее; страсти не так жгучи, желания спокойнее. Размышления принимают значительный и возвышенный характер, под стать величественному пейзажу, и порождают блаженную умиротворенность, свободную от всего злого, всего чувственного. Как будто, поднимаясь над человеческим жильем, оставляешь все низменные побуждения; душа, приближаясь к эфирным высотам, заимствует у них долю незапятнанной чистоты» (Часть 1, письмо XXIII).

Если в «Новой Элоизе» швейцарские горы оттеняли переживания героев, а подъем вверх в Альпы способствовал их душевному очищению, то в не менее знаменитом трактате Руссо «Эмиль, или О воспитании» (1762) идеал «естественного человека» стал основой для правильного образования с детских лет. Этот трактат значительно повлиял на систему воспитания, причем именно у представителей образованных сословий (преимущественно, дворянства) в разных странах. Таким способом идеи швейцарского Просвещения достигают и монарших покоев, в чем мы очень скоро убедимся по биографии Лагарпа.

На представления о швейцарских добродетелях как основе подлинно демократического государственного устройства опирался Руссо и в своей политической философии, в частности, в трактате «Об общественном договоре» (1762) – одном из самых важных идейных документов эпохи Просвещения, который постулировал обязанность любого народа бороться со злоупотреблениями верховной власти, которая узурпирует его политические права, и вернуть себе утраченную свободу даже ценой насильственных действий, то есть революции. Вскоре Руссо и сам послужил дальнейшему развитию швейцарского мифа – публикация «Эмиля» и «Общественного договора» вызвала в его отношении преследования со стороны церковных и светских властей, причем не только Франции, но и Женевской республики, и кантона Берн, и даже духовенства той общины (Мотье в княжестве Нёвшатель), где Руссо временно поселился. Это вынудило его скитаться по стране в поисках убежища и одно время даже удалиться в уединение на остров Св. Петра на Бильском озере, подражая тем самым, вольно или невольно, отшельникам из прошлого Швейцарии.

Чрезвычайная популярность творений Руссо способствовала «интернационализации» швейцарского мифа во второй половине XVIII века. В этот период вся европейская литература охвачена созданием собственных описаний сентиментальных путешествий в альпийские горы. Например, едва ли хоть один крупный немецкий писатель того времени избежал «восхищения Альпами» – можно вспомнить слова Гёте, написанные им во время поездки по Швейцарии в 1779 году: «Нет слов, чтобы выразить величие и красоту этого вида»⁴⁴. Горы позволяли разрабатывать и в литературе, и в философии новые образы вечности и бесконечности. С другой стороны, за 1770–1790-е годы вышло столько исчерпывающих описаний швейцарской природы и ее обитателей, что неизбежно возникали повторы, над которыми уже посмеивались журнальные критики. Влечение европейцев в горы иронично стали называть «швейцарской болезнью» (по аналогии с «ностальгией»), вызванной тем, что чистый воздух Альп заставляет тосковать по нему внизу, на «загрязненной» (и в прямом, и в переносном смысле) равнине.

В европейских изображениях Швейцарии проглядывал и еще один аспект – политический. Превознося «счастливое республиканское существование» в пастушеской Аркадии, авторы тем самым заставляли критически взглянуть на деспотические устои монархических правлений в главных европейских государствах; иными словами, обращение к Швейцарии становилось способом, пусть и не напрямую, рассказать о собственных проблемах. Особенно в этом смысле красноречиво восхищение иностранцев от деятельности народных собраний как проявления прямого и подлинно демократического способа управления государством, о чем свидетельствуют многие описания.

В самом же швейцарском Просвещении последней трети XVIII века наступил новый этап развития концепций о единой нации на основе альпийского мифа, который ознаменовался скоординированной деятельностью писателей, историков, художников, философов. В 1761–1762 годах в деревне Шинцнах-Бад (недалеко от Бругга в Ааргау, кантон Берн) было основано Гельветическое общество, родившееся из дружеского кружка, объединявшего ученых и политиков из Базеля, Цюриха, Люцерна и Берна (Исаак Изелин, Ганс Каспар Хирцель, Йозеф фон Бальтазар, Даниэль фон Фелленберг, Йозеф фон Берольдинген). Общество было задумано как внеконфессиональное объединение швейцарских просветителей, желавших утвердить ценности, которые смогли бы преодолеть разделения между кантонами и стать базой для «общешвейцарского патриотизма». Именно поэтому Гельветическое общество стремилось придать своим собраниям (происходившим в Ольтене и Аарау) публичность, в частности, приглашало деятелей швейцарских городских советов. Оно обсуждало возможности по улучшению уровня жизни в Швейцарии (но без изменения ее политической системы), продвигало практические общеполезные проекты, основываясь на незыблемых принципах – почитании труда, равенства, свободы и религиозной толерантности. За тридцать пять лет существования – а Гельветическое общество было распущено в связи с началом революции 1798 года, в которой приняли участие многие его члены – оно объединяло почти четыре сотни человек, от офицеров и врачей до философов и деятелей Церкви⁴⁵.

Большое внимание Гельветическое общество уделяло проблеме единства исторического прошлого различных кантонов, в событиях которого они видели выражение швейцарских добродетелей. Воплощением этой программы явилась «История швейцарцев», которая, начиная с 1780 года, выходила из-под пера Иоганна Мюллера, уроженца Шаффхаузена и члена Гельветического общества (1773). Ее издание получило огромный общественный резонанс, а к прилежным читателям этого труда относился и Лагарп. «История» Мюллера значительно поспособствовала широкому распространению внутри и за пределами Швейцарии основных символов ее «национального мифа»: рассказу о клятве на Рютли, истории Вильгельма Телля и т. д. Проникнутое патриотическим духом произведение учило, что историю Конфедерации двигала вперед не корысть, жажда власти или завоеваний, а «чистая любовь к родине», что ее главные фигуры представляли собой борцов за права людей и истинных носителей республиканских доблестей.

В развитии той же программы приняли участие и художники. В 1779–1781 годах было написано известнейшее полотно, которое стало наиболее «идеологически» и романтически ярким живописным воплощением швейцарского патриотизма – «Клятва на Рютли» кисти Иоганна Генриха Фюссли. Но этому служил также и новый потрясающий взлет пейзажной живописи 1770-х годов: в этот период художники поднимаются высоко в Альпы, чтобы сделать зарисовки тех удивительных красот, описания которых уже обосновались в литературе.

На первом месте здесь следует назвать имя замечательного швейцарского пейзажиста Каспара Вольфа, а также его чуть более раннего предшественника Иоганна Людвига Аберли. Последнему удалось доказать, что в рамках распространения альпийского мифа издание гравюр с излюбленными видами гор может принести большой коммерческий успех. По его стопам пошел издатель из Берна Авраам Вагнер, который заказал находящемуся в начале карьеры Каспару Вольфу написать около двухсот видов альпийских ландшафтов для будущего издания под заголовком «Достопримечательные виды швейцарских гор и их описание» (1777). Предисловие к изданию составил сам «патриарх» альпийского мифа Альбрехт фон Галлер (на последнем году своей жизни), и это было прямым указанием на идеи, которыми вдохновлялись авторы. Выпущенные здесь гравюры отличались и поэтической образностью, и мастерской точностью кисти художника. Вольф действительно за время своих семи (!) путешествий нарисовал с натуры маслом (для будущих офортов) десятки полотен с видами альпийских ущелий, скал, водопадов и проч. Особенно поражают изображенные им во множестве ледники – отливающие глубокой синевой (как в стихотворении Галлера) гигантские потоки ледяных глыб, застывших самыми причудливыми волнами. Таковыми они были в пору своей наибольшей протяженности, на исходе европейского «малого ледникового периода»⁴⁶.

Свой вклад в подъем авторитета швейцарского Просвещения в последние десятилетия XVIII века вносила и деятельность живущих в стране философов, многие из которых были членами Гельветического общества, но одновременно приобрели и общеевропейскую известность. Так, философ-натуралист Шарль Бонне из Женевы в 1760-х годах описал теорию органической жизни, утверждавшую целостность и последовательную связь всех существ в природе, от микроорганизмов до человека. Столь же оригинальными были его взгляды на человеческое восприятие, где он проводил единую линию, связывающую нервные окончания, чувства, ощущения, память и идеи. Иоганн Каспар Лафатер из Цюриха, начинавший свою деятельность в рамках Гельветического общества в 1767 году изданием сборника патриотических «песен швейцарцев» (нем. Schweizerlieder), в 1770-х прославился созданием физиогномики – учения о внутренней жизни человека как совокупности действий его разума, желаний и чувств, которая должна непосредственно отражаться на его лице в минуты волнений, так же как и в состоянии покоя. Лафатер, кроме того, был известен своей толерантностью, не только религиозной, но и научной, стремясь найти компромисс между духовными воззрениями и рациональным познанием, присущим его времени. Характерно, что оба философа, и Бонне, и Лафатер, послужили главными учеными собеседниками Карамзина во время его пребывания в Швейцарии – молодой «русский путешественник» видел в них наставников, которые помогут ему в поисках ответов на важнейшие жизненные вопросы.

Среди других именитых членов Гельветического общества можно упомянуть и Иоганна Генриха Песталоцци, педагогические теории которого, опубликованные в 1780-е годы, привлекли к себе общее внимание Европы уже на рубеже XVIII–XIX веков, после того как он их начал с успехом применять в эпоху Гельветической республики. Наконец, говоря о философах, тесно связанных со Швейцарией, нельзя забывать и о Вольтере, который неоднократно проживал и на берегу Женевского озера – в земле Во или в самой Женеве, в загородной усадьбе Делис («Отрадное»), а в 1759–1778 годах он жил и умер во французском имении Ферне, расположенном всего в паре километров от границы женевских владений. Несомненно, что к этим местам Вольтера также тянула общая привязанность к альпийскому мифу (как уже упоминалось, он чрезвычайно высоко ценил вид из своего окна на Монблан).

В конце XVIII века известный немецкий ученый, профессор Гёттингенского университета Кристоф Мейнерс вполне обоснованно мог заявить: «Швейцария – это такое место в Европе, которое в первую очередь привлекает к себе внимание просвещенного человека». Причем именно эпоха, на которую пришлось становление личности Фредерика-Сезара Лагарпа в Швейцарии – 1760–1770-е годы – отмечена резким взлетом как самого швейцарского Просвещения, так и его влияния по всей Европе.

Проникали его идеи и в Россию, подготавливая почву для появления там швейцарцев в качестве будущих воспитателей царских детей. Альпийский миф усваивался в русской культуре конца XVIII века в той же самой мере, что и в других, а первой вехой здесь явилось путешествие великого князя Павла Петровича (будущего императора Павла I) по Швейцарии в августе–сентябре 1782 года (обратим внимание, что оно всего на полгода предварило прибытие в Петербург швейцарца Лагарпа для обучения сына Павла!). В роли альпийского проводника великого князя выступил его двоюродный дядя, принц Петр Гольштейн-Готторпский (будущий великий герцог Петр I Ольденбургский), воспитывавшийся в Берне и непосредственно входивший там в круг общения Галлера. Поэтому неудивительно, что путешествие Павла не только следовало горному «галлеровскому маршруту», но и наполнялось идеями, вдохновленными великим швейцарцем. Соответственно, великий князь вынес оттуда восторженное впечатление о счастливой и свободной стране (и даже приобрел несколько гравюр с видами гор, нарисованных Аберли)⁴⁷.

Но, конечно, подлинным первым русским «альпинистом» стал Н.М. Карамзин. Швейцария занимает в его «Письмах русского путешественника» не меньшее место, чем страны, куда большие по площади и более прославленные своей наукой или памятниками искусства. Карамзин ставит перед собой задачу узнать и пропустить через себя все идеи швейцарского Просвещения, а для этого ходит по горам с томиком Галлера в руке, а близ Женевского озера – с Руссо, стремился постичь философию природы у Бонне и беседует о смысле жизни с Лафатером. Одной лишь фразой, помещенной им в «Письмах» при самом въезде в страну, Карамзин дает понять, в какой мере полно и последовательно он усвоил все составные части альпийского мифа: «Итак, я уже в Швейцарии, в стране живописной натуры, в земле свободы и благополучия! Кажется, что здешний воздух имеет в себе нечто оживляющее: дыхание мое стало легче и свободнее, стан мой распрямился, голова моя сама собою подымается вверх, и я с гордостью помышляю о своем человечестве»⁴⁸.

Однако, если в последней трети XVIII века вся Европа познакомилась с швейцарской культурой, а ее представителей были готовы радушно принимать в любой стране, то что же заставляло самих швейцарцев покидать свою Аркадию? Только на рубеже XVIII–XIX веков, уже после событий Французской революции, эхом отразившихся в Швейцарии, приходит осознание, что там царит не всеобщее счастье, а «старый режим» – разобщенная в силу языковых, конфессиональных и политических различий Конфедерация, где правят сильные, а голос простых людей не слышен; «свободные» крестьяне угнетены властями ничуть не меньше, чем при крепостном праве, а швейцарские правители столько же высокомерны по отношению к народу, сколь и пресловутый Гесслер. Поэтому начало Гельветической революции шокировало многих европейцев, вдруг задавшихся вопросом – разве швейцарцы не были уже свободны? И только Гёте, не избежавший прежде общего увлечения альпийским мифом, в 1796 году прозорливо писал: «Как? Швейцарцы свободны? Свободны ли эти зажиточные граждане в запертых городах? Свободны эти жалкие бедняги, ютящиеся по отвесам и скалам? На чем только человека не проведешь! Особливо на такой старой, заспиртованной басне. Они однажды освободились от тирании и на мгновение могли возомнить себя свободными, но вот солнышко создало им из падали поработителя путем странного перерождения целый рой маленьких тиранов; а они все рассказывают старую басню»⁴⁹.

Швейцарцы за пределами родины

Причины значительной эмиграции швейцарцев коренились, таким образом, в особенностях ее «старого режима», который – как бы это ни противоречило альпийскому мифу – заставлял многих жителей искать счастья за границей, а то и напрямую выдавливал их из страны. Впрочем, они увозили с собой свои умения и те лучшие традиции (трудолюбие, скромность, точность), которые были им свойственны, и поэтому для большинства стран швейцарская эмиграция была успешным приобретением.

В XVIII веке можно отметить три основных вида эмиграции из Швейцарии. Во-первых, традиционно продолжалось поступление в качестве наемников на военную службу других государств. На первом месте здесь, конечно, была Франция, которая в XVII–XVIII веках расширяла не только военные, но и экономические и культурные связи с западной частью Швейцарии (одно из явных следствий чего – литературный французский язык полностью вытеснил из этих областей местные «провинциальные» романские диалекты, которые сохранились только в виде народного говора «патуа»). В 1777 году был торжественно обновлен договор между всеми членами Конфедерации и Королевским двором о формировании во Франции швейцарской гвардии – как помним, именно эта гвардия оказалась единственной, кто до конца защищал короля Людовика XVI во время штурма дворца Тюильри революционерами в 1792 году. И если во Франции снискали себе славу представители франкоязычных земель Швейцарии – Во, нижнего Вале, Нёвшателя и др., то не менее знаменитыми в Европе считались также швейцарские полки в Голландии и в Риме (на службе у папы), куда поступали уже жители Берна, а также Центральной Швейцарии. Часто встречались швейцарцы и в войсках итальянских государств, например Венецианской республики или Пьемонта. Как вскоре будет показано, в XVIII веке швейцарские офицеры появились и в русской армии.

Во-вторых, в этот период постоянно увеличивается ремесленная эмиграция. Объяснение этого следует, помимо прочего, искать в экономической ситуации Швейцарии XVII–XVIII веков. Начальный процесс формирования промышленного производства затронул здесь преимущественно район Швейцарского плато и предгорий Юры. При этом в городах этому процессу мешало сопротивление цехов. В то же время местное сельское население в большинстве относилось к «подчиненным территориям», находившимся под гнетом городских кантонов, а потому боролось за выживание и охотно принимало дополнительные работы, не связанные с сельским хозяйством.

Поэтому предпринимателям было выгодно прибегать к так называемой «рассеянной мануфактуре», то есть раздавать промышленную работу по деревням. В таких условиях здесь развивалась текстильная отрасль и особенно сборка часов. Технологии создания механических часов были завезены в Швейцарию из Франции и Голландии и быстро совершенствовались – достаточно вспомнить знаменитых часовых автоматов-«андроидов» (1774), умеющих писать, рисовать и играть на органе, которых создал удивительный мастер Пьер Жаке-Дро, сын крестьянина одной из долин швейцарской Юры. Заметим, что производство часов, принадлежавших к предметам роскоши, давало огромную прибыль, поощряло экспорт и в то же время не требовало никаких ресурсов, кроме собственных умений – и это было важно для развития ремесла в Швейцарии, где, как уже упоминалось, практически нет месторождений металлов и других природных ископаемых, на которых можно было бы создать собственную промышленность (некоторое количество железной руды в Бернских Альпах, о чем Галлер упоминает в своем стихотворении, едва могло удовлетворить региональные потребности). Тем самым, и швейцарские изготовители тканей, и часовщики привыкли работать с привозным материалом, а потому легко готовы были сниматься с места и переезжать в другие страны, как оно и происходило. В связи с растущим экспортом в XVIII веке постепенно в ранг промышленного производства переходит и производство швейцарского сыра, который начинает цениться в Европе, однако в это время эмиграция сыроваров за пределы Швейцарии еще сравнительно редка (она станет типичной только для XIX века). Из других профессий также высоко ценились, например, каменотесы и строители из Тессина – опять-таки «подчиненной территории», что стимулировало отъезд населения на заработки.

Наконец, в-третьих, в XVIII веке начинается массовая эмиграция учителей, а также гувернеров и гувернанток. Иначе говоря, представители богатых сословий по всей Европе, от Мадрида до Санкт-Петербурга, предпочитали вручать воспитание своих детей именно в руки швейцарцев. Поскольку во многих странах эпохи Просвещения в воспитании преобладал французский язык, то речь здесь преимущественно шла также об уроженцах земли Во, Фрибура, Нёвшателя и т. д. Их знание французского языка и владение манерами считались образцовыми, а отношение к своему делу – самым серьезным. Спрос на таких учителей, естественно, определялся распространением по Европе «швейцарского мифа»: предполагалось само собой разумеющимся, что они будут воспитывать детей в духе Руссо и уберегать от «общественных пороков».

Заметим, что во всех названных трех эмиграционных потоках самым существенным образом присутствовала родина Лагарпа, земля Во. Данный регион явно занимал одно из первых мест по вкладу в швейцарскую эмиграцию. Об этом свидетельствуют и количественные данные: в начале 1760-х годов взрослое население земли Во составляло примерно 120 тысяч человек, из которых каждый десятый мужчина (то есть, по грубой оценке, около 6 тысяч человек) проживал за пределами своей страны⁵⁰. Разброс стран, куда они отправлялись, был весьма широк, вплоть до появляющихся в последней четверти XVIII века швейцарских поселений на восточном побережье США.

Какова же была для швейцарского эмигранта вероятность попасть в Россию? В XVIII веке складывалось немало благоприятных условий для этого. Среди ближайших сподвижников Петра I значился женевец Франсуа (в русской традиции Франц Яковлевич) Лефорт, достигший высоких чинов в русской армии и в 1697–1698 годах возглавлявший Великое посольство в Европу. Одной из его целей был поиск и приглашение иностранных специалистов в Россию, где начинали воплощаться в жизнь грандиозные петровские реформы. В первую очередь востребованы были офицеры, инженеры, архитекторы. Среди последних нельзя не отметить швейцарских зодчих, которые придали характерный облик строящемуся Петербургу: Доменико Трезини из Тессина, прибывший в Россию в 1703 году вместе с целой артелью своих земляков и вскоре ставший наиболее приближенным к Петру I архитектором, который заложил важнейшие здания и комплексы, такие как Кронштадт, Александро-Невская лавра и Петропавловский собор, а также Николай Фридрих Гербель из Базеля, назначенный в 1719 году главным городским архитектором Петербурга и продолживший застройку города в швейцарском «тессинском» стиле.

Постепенно в связи с развитием города в Петербург стекались и представители других профессий из Швейцарии – врачи, священники, ученые, учителя⁵¹. Так, в 1724 году по просьбе консистории реформатской общины Санкт-Петербурга сюда из Женевской академии был прислан пастор Робер Дюнан, благодаря которому в Адмиралтейской части была заложена церковь для франкоязычных протестантов. Большой вклад внесли уроженцы Швейцарии в развитие Петербургской Академии наук – там практически с момента основания работали математики из Базеля, братья Николай и Даниил Бернулли и Леонард Эйлер, а в 1772 году при содействии Эйлера в Россию прибыл еще один представитель базельской математической школы Николай Фусс. Основной причиной, по которой ученые столь охотно отправлялись в далекую Россию, являлась нехватка мест в швейцарских университетах и академиях, где количество кафедр было небольшим, да к тому же они (подобно магистратам) были «забронированы» за представителями нескольких привилегированных семейств⁵².

Среди офицеров русской армии середины XVIII века, имевших швейцарское происхождение, следует выделить Шарля Эммануэля де Варнери (1720–1786), едва ли не первого выходца из земли Во в России, уроженца города Морж на Женевском озере (по соседству от Ролля, где родился Лагарп). Он в 1738 году поступил на русскую службу, успев уже до этого повоевать в армиях Пьемонта и Австрии, и принял участие в Русско-шведской войне в чине капитана гренадеров. В 1742 году он перешел на прусскую службу, где продолжил успешную военную карьеру.

Во второй половине XVIII века количество профессий, представленных эмигрантами из Швейцарии в России расширяется: так, Екатерина II пригласила швейцарских часовщиков и ювелиров, а также благодаря ее указам 1760-х годов о призыве иностранных колонистов швейцарцы приняли участие в создании сельскохозяйственных поселений на Волге, хотя здесь они по количеству заметно уступали выходцам из немецких земель. Стоит подчеркнуть, что в отличие, например, от швейцарской эмиграции в Америку эмиграция в Россию никогда не была массовым отъездом крестьянства (то есть бедных слоев населения), а ориентировалась на средние слои и дворянство. Швейцарские же сельские колонии на юге Российской империи, получившие в дальнейшем широкую известность, появились только при императоре Александре I, в первые десятилетия XIX века⁵³.

За весь XVIII век в Российскую империю прибыло около тысячи уроженцев швейцарских кантонов и союзных земель⁵⁴. Некоторые из них приблизились к Императорскому двору, который не миновала общеевропейская «мода на Швейцарию». В начале 1780-х годов, после возвращения из заграничного путешествия великого князя Павла Петровича в его дворцовом комплексе в Гатчине была устроена «молочная ферма» в альпийском стиле, где трудились приглашенные швейцарцы из Оберланда, а в Павловске – домик-шале. Тогда же история фиксирует и обратное явление: регулярные визиты русских на берега Женевского озера. Так, уже с середины 1750-х годов в поместье возле Моржа обосновалось дворянское семейство Головкиных, в начале 1780-х в Лозанне жили представители аристократических фамилий России – светлейший князь Григорий Григорьевич Орлов и граф Григорий Кириллович Разумовский. Все это способствовало активизации контактов с землей Во, и неудивительно, что поток воспитателей и воспитательниц оттуда в русские дворянские семьи постоянно увеличивался.

* * *

Итак, данная глава позволила рассказать из какой удивительной страны – не только для читателя, который впервые знакомится с историей Швейцарии, но и для искушенного исследователя-историка! – приехал в Россию Фредерик-Сезар Лагарп. На протяжении более двух тысяч лет ее область лежала в центре важных исторических событий. Государственность Швейцарии возникла на рубеже XIII–XIV веков из стремления к свободе и взаимопомощи нескольких альпийских общин, а затем разрослась на значительную территорию и приобрела собственную мощь настолько, что смогла полностью освободиться от внешней опеки и даже сама претендовала некоторое время, в конце XV – начале XVI века, на положение доминирующей силы в стратегически важном альпийском регионе, способной вести успешные завоевания за его пределами. Затем на смену экспансионистской политике пришли нейтралитет и наемничество. Реформация создала в стране редкую ситуацию, когда, несмотря на политическую разобщенность, религиозные конфликты друг с другом, на полный государственный суверенитет, которым обладал каждый член Конфедерации и связанные с ними «союзные земли», они все-таки сохраняли единство и даже создали фундамент для общей истории в виде «швейцарского мифа».

Лагарп прекрасно видел эти противоречия, он жил в их окружении. С одной стороны, он вырос в культуре, где активно распространялись идеи «гельветизма», формировавшие единую национальную идентичность, которая основана на культе Рютли, Вильгельма Телля, Винкельрида и других героев, на «горных добродетелях» простых крестьян и пастухов, воспетых Галлером и Руссо. С другой стороны, Лагарп прожил детство и молодые годы на подчиненной кантону Берн территории, видел высокомерие, несправедливость и жадность власти со стороны «бернских господ», понимал, что республиканский строй в швейцарских городах давно выродился в олигархию, которая вовсю подражает французскому королевскому двору. Это означало, что за ту «альпийскую свободу», без которой Лагарп не мыслил своей жизни, нужно бороться – или искать счастья в других странах. Поэтому отъезд Лагарпа со своей родины следовал многолетним традициям швейцарской эмиграции, в особенности для земли Во.

При этом, попав в Россию, Лагарп оказался в стране, которая несколько десятилетий как благоприятствовала приезжим из Швейцарии и где уже жило достаточно много ее уроженцев, в том числе и в столице, в непосредственной близости от двора. Но именно Лагарп открыл череду швейцарских учителей и воспитателей для будущих русских самодержцев и других членов Императорской фамилии – и эта заложенная им традиция перейдет в XIX век и сохранится до самого падения монархии в России.

Глава 2
Адвокат с берегов Женевского озера
(1754–1782)

Городок Ролль лежит прямо на берегу Женевского озера. У него идиллические окрестности – пологие склоны гор, пастбища и виноградники, где изготавливают превосходное белое вино сорта «шасла» (фр. Chasselas), о котором знают только внутри Швейцарии, поскольку там же его полностью и выпивают.

Около 1260 года графами Савойскими здесь был заложен замок, типичная средневековая крепость с четырьмя башнями, обращенная одной стороной к озеру, а другой – к большой дороге из Лозанны в Женеву. После ухода савойцев в середине XVI века в нем обосновалась знатная семья из Берна – Штейгеры, которые были одновременно и владельцами замка с титулом баронов, и главами местной администрации (вплоть до самой революции 1798 года). Не чувствуя более никакой угрозы, они велели засыпать ров, разбили сад и превратили замок в увесетельное сооружение (даже пристроили со стороны озера изящную башенку, со всех сторон окруженную водой). Вдоль большой улицы, идущей от замка вдоль озера и стоит до сих пор дом (его официальный адрес – Grand-Rue, № 5), где 6 апреля 1754 года появился на свет Фредерик-Сезар Лагарп.

Молодые годы Лагарпа: семья, образование, карьера

По своему рождению Лагарп принадлежал к благородной фамилии, которая пользовалась уважением в обществе. Она относилась к местному дворянству, поскольку распоряжалась сеньориальными правами на общины Йенс и Уттен. Фамильное генеалогическое древо, составленное в XVIII веке для подтверждения дворянского звания, начиналось с 1387 года⁵⁵, то есть, очевидно, многие поколения семьи находились на службе у Савойской династии. Но в последующую Бернскую эпоху, как Лагарп с самоуничижением писал в своих «Мемуарах», «дворянство в земле Во обладало именем, но не имело никаких привилегий»⁵⁶.

Написание фамилии Лагарпа изменялось с течением времени. Историки указывают, что первоначально эта фамилия писалась de l’Arpaz, но затем преобразовалась в de l’Harpe (произносится – Делярп, возможно, из-за ложной, но благозвучной этимологии от французского слова Harpe – арфа). Именно так наш герой подписывался в первые десятилетия своей жизни, в том числе и при царском дворе. Но уже в Петербурге 1780-х годов он стал использовать полную форму (как этого требует в данном случае норма французского языка) – de La Harpe⁵⁷. И только с середины 1790-х годов, и особенно после переезда в Париж Лагарп подобно многим деятелям революции отбросил в своей фамилии дворянскую частицу «де» и стал писать ее в одно слово – Laharpe, откуда и идет ее буквальная траскрипция на русский язык.

Сеньориальные права – а стало быть, и доходы от крестьянских земель – в рассматриваемую нами эпоху принадлежали старшей семейной ветви (к ней относился кузен Лагарпа Амедей, о котором речь пойдет ниже). Младшая же ветвь, представителем которой являлся Фредерик-Сезар, не была состоятельной, но тем не менее прочно входила в местную элиту. Его отец, Сигизмон де Лагарп (1723–1796), получил чин капитана в армии Савойи-Пьемонта, а позже избирался членом местного органа самоуправления – совета Ролля. Горячий поклонник военного гения Фридриха II, а также античных полководцев, он дал своему старшему сыну имена в честь двух своих любимых героев – Фридриха и Цезаря. Лагарп впоследствии с огромной теплотой вспоминал об отце, подчеркивал его ум и приветливость, называя его своим «первым учителем и лучшим другом». В семье царил культ предков: одним из ранних воспоминаний Лагарпа стало то, как отец подвел его к портрету деда, который заслужил у людей всеобщее почтение за «честность и добродетельность»⁵⁸, и мальчик, залившись слезами, дал себе клятву всегда, подобно деду, «любить справедливость и народ».

Мать Лагарпа, София Доротея Кренсо (Crinsoz; 1730–1808), также происходила из дворянской семьи, владевшей имением Коломбье. Среди членов этой семьи было несколько офицеров иностранных армий и пасторов. Два члена семьи – дядя и двоюродный дедушка Фредерика-Сезара – приняли участие в выступлениях против бернских властей. В 1720-х годах пастор и ориенталист Теодор Кренсо вместе с профессорами Лозаннской академии выступил в поддержку свободы совести для преподавателей и студентов, против навязываемого им из Берна исповедания веры Corpus Helveticus; племянник же этого пастора, Жан-Фредерик Кренсо, будучи пьемонтским офицером, был арестован и скончался в 1774 году в тюрьме за попытку реставрации власти Савойского дома в земле Во.

Эти семейные настроения, возможно, важны для оценки высказываний Лагарпа относительно собственного детства. Он писал в мемуарах, что его первые воспоминания связаны с «несправедливостью», возбудившей в нем «неодолимое отвращение», которое он с этого момента постоянно будет ощущать «ко всем, кто считает себя в праве быть несправедливыми». Поскольку Лагарп не рассказывает ничего конкретного, а пишет о несправедливости вообще (фр. une injustice), то можно предположить, что это передает его личное ощущение угнетения в земле Во.

За тридцать лет до его рождения здесь случилась другая история, которую Лагарп принял очень близко к сердцу. Сын местного пастора Жан Даниель Абраам Давель успешно сражался под командованием сперва принца Евгения Савойского, а затем герцога Мальборо в войсках англо-австрийской коалиции во время Войны за испанское наследство. Он вернулся в Швейцарию, где в 1712 году принял участие на стороне протестантов в очередном религиозном конфликте между членами Конфедерации. Потом он обосновался в городке Кюи, который был центром винодельческого региона Лаво, лежащего на рукотворных крутых террасах над Женевским озером и совершенно выдающегося по своей красоте и качеству производимых вин. За военные заслуги Давелю была назначена пожизненная пенсия, а также в 1717 году он получил чин майора и почетную должность командующего местным ополчением. Казалось бы, что еще нужно для того, чтобы окончить свои дни в довольстве и счастье в таком райском краю!

Но абсолютно неожиданно для всех, в 1723 году, в возрасте неполных 53 лет, майор Давель совершил то, за что его имя теперь входит во все учебники по истории Швейцарии. 31 марта он выстроил на берегу озера в Кюи 600 вверенных ему человек и повел их на Лозанну. Пройдя быстрым маршем всего 9 км, они заняли город, где в этот момент отсутствовали представители бернской администрации (бальи).

Целью Давеля, по собственным словам, было освободить землю Во от тирании, к чему его издавна призывал Божественный глас, вещавший к нему в виде удивительной «прекрасной незнакомки» (фр. la Belle Inconnue). Оставив своих солдат охранять верхний город, где находится кафедральный собор, майор Давель спустился к ратуше, куда вошел в одиночку и предъявил членам Городского совета многостраничный манифест с перечислением злоупотреблений бернского режима и провозглашением полной автономии, «решительного избавления всей земли Во от бернского господства». Совет изобразил заинтересованность и попросил время на изучение его требований, а сам в тайне немедленно отправил вестового в Берн. «Бернские господа» (фр. Leurs Excellences de Berne) сочли – вполне справедливо с их точки зрения – что имеют дело с актом военного мятежа. 1 апреля майор Давель был арестован и вскоре предан Лозаннскому городскому суду, который приговорил его к казни через отсечение головы. По преданию, при аресте Давель сказал: «Я знал, что стану жертвой – ну и пусть! Она еще послужит в будущем моей отчизне», а перед казнью (состоявшейся 24 апреля в Види, на окраине Лозанны) обратился к собравшимся с пламенной патриотической речью⁵⁹.

Бернские власти тут же постарались представить его поступок как вспышку безумия со стороны человека, получившего тяжелые психические травмы на войне. Главная цель Берна была – заставить водуазцев забыть о майоре Давеле. Так, в 1725 году неожиданно обнаружилось, что после казни его голова сохранилась, ее держал в спиртовом растворе местный аптекарь – и тогда голова Давеля была изъята и сожжена.

Но память о патриотическом выступлении передавалась из уст в уста. Лагарп совершенно точно впервые услыхал этот рассказ в устной форме и, может быть, даже в детстве. Уже в 1798 году в ходе революции именно он не раз упорно напоминал о необходимости реабилитации Давеля, а в 1805-м опубликовал его историю по запискам современника, еще не имея на руках всех документов. После смерти Лагарпа в его завещании, вслед за распоряжениями о письмах, адресованных Александру I, шел пункт, согласно которому Лагарп передавал денежную сумму для размещения на здании собора таблички в память о Давеле. Она была установлена там в годовщину казни, 24 апреля 1839 года. Вскоре после этого состоялись и документальные публикации. Так, во многом благодаря Лагарпу, этот подвиг, наверняка сыгравший свою роль в формировании его личности, вошел в историческую память швейцарцев⁶⁰.

Но вернемся к тому, как Лагарп описывает свое детство. Начальное образование, которое Фредерик-Сезар получил в коллеже Ролля, он оценивал весьма плохо – «ни о французской грамматике, ни о географии, ни об истории не было речи», его лишь немного выучили латинскому и азам греческого языка. К счастью, брат его отца, принадлежавший к духовному сословию и «столь же почтенный по своим добродетелям, сколь и ласковый», обладал большой библиотекой, где Лагарп получил возможность погрузиться в чтение. Он «проглатывал» книги по античной истории и именно тогда «приобрел такое уважение и восхищение по отношению к людям той эпохи и к республикам», которое, по собственному признанию, повлияло на всю его жизнь. Ценности и достоинства свободы он извлекал еще и из книг по истории английской и голландской революций, а также из истории родной Швейцарии. Он начал грезить древними Афинами и Римом: избегая шумных игр с товарищами, уединялся в своих мечтах и мог полностью излить сердце лишь на долгих прогулках вдоль озера со своим отцом, который его полностью понимал⁶¹.

Среди сверстников, правда, был один мальчик, с которым Лагарп сразу близко подружился – его двоюродный брат Амедей де Лагарп (он был младше Фредерика-Сезара всего на полгода). В 14-летнем возрасте обоих вместе послали учиться в элитное учебное заведение, которое с лихвой вознаградило Лагарпа за все недостатки его начального образования.

Два с половиной года, с 1768 по 1770-й, Лагарп жил и учился в замке Гальденштейн, расположенном в долине Рейна, в 4 км от Кура – главного города Граубюндена, тогда еще известного как Свободная республика Трех лиг. Здешнее учебное заведение («семинария») было основано в 1761 году двумя местными педагогами – пастором Мартином фон Плантой и домашним учителем Иоганном Петером Неземаном. Оба они вдохновлялись так называемыми идеями «филантропизма» – новаторского направления в педагогике эпохи Просвещения, начало которому в конце 1750-х годов проложили труды Иоганна Бернгарда Базедова. Его представители воспитывали в детях полезные качества на различном поприще (военном, политическом, коммерческом), стремились привить им любовь к ближнему и религиозную толерантность, делали акцент на равноценное физическое и умственное развитие, на практические навыки и познания (в особенности из естественных наук), а не на зубрежку и формализм – надеясь, что тем самым они способствуют прогрессу общества в целом и готовят перемены в жизни к лучшему. В Гальденштейне это к тому же обогащалось экспериментом введения «школьной республики» в подражание античности.

Живописная долина альпийского Рейна, ее непосредственная связь с древней историей Швейцарии еще римских времен, наконец, сама республиканская атмосфера в школе – все это сильно воздействовало не только на обоих Лагарпов, но и на многих их товарищей, ибо из школы вышло еще около десятка будущих деятелей революции. Сам Лагарп даже отмечает в мемуарах, что первые контуры Гельветической республики явились ему как мечты, когда он гулял по «прекрасному Гальденштейнскому фруктовому саду».

Это, конечно, не случайно, ведь основатели семинарии сочувствовали идеям гельветизма и были членами Гельветического общества. В его «Записках» за 1766 год М. фон Планта подробно описал «республиканское» устройство своей школы: «Время от времени все наши ученики составляли Законодательное собрание для выборов правительства. Те, кто желал примерить эти роли, произносили подобающую речь, разбирая по преимуществу обязанности должностных лиц и их подчиненных, добродетели и ошибки молодости и другие полезные истины. После этих речей, которые необходимо было подготовить на всех четырех языках, употреблявшихся в преподавании в нашей школе, ученики сами назначали своего председателя по большинству голосов. <…> Должности были следующие: консул, претор, плебейский эдил, плебейский трибун, квестор, переписчик (или канцлер), затем три сенатора (или заседатели)»⁶².

Каждую субботу в Гальденштейне несколько часов были посвящены упражениям в правосудии. Любой ученик, обиженный товарищем, мог подать жалобу претору, а ее дальнейший ход соблюдал все детали республиканского процесса: приговор выносился консулом и подтверждался голосованием части избранных для этого учеников-заседателей, в протокол же его заносил канцлер, после чего он приобретал законную силу.

Что касается собственно предметного преподавания, то оно отвечало всем современным требованиям века: сюда входили языки (кроме латыни там были французский, немецкий и итальянский), история, география, логика, естественное право, прикладная математика и статистика, рисование, музыка, танцы. Большое внимание уделялось естественным наукам: ученики собирали коллекции растений, минералов, насекомых и т. д. Значительное время занимали физические упражнения, в том числе ремесленная работа, например столярное дело.

После возвращения из Гальденштейна домой Лагарп продолжил образование в Женевской академии⁶³. Здесь проявился его интерес к философии, и в особенности к точным наукам, которые он изучал под руководством известного математика Луи Бертрана (ученика и друга Эйлера) и выдающегося естествоиспытателя Ораса Бенедикта де Соссюра. «Математика – единственная наука, достойная человека» – так Лагарпу казалось в это время, по собственному выражению из мемуаров.

Что же касается философии и общественных наук, то сама жизнь предоставляла Лагарпу прекрасный материал для изучения. В период его обучения в академии город Кальвина находился в центре политических споров, связанных с именем Руссо⁶⁴. Философ, овеянный европейской славой, но претерпевший за свои произведения многочисленные гонения от местных духовных властей и находившегося под их влиянием городского правительства, в 1763 году вынужден был отречься от гражданства Женевы. В начале 1770-х годов выходцы из городских средних слоев и низов, так называемая партия «представителей» (поскольку они постоянно отстаивали право граждан делать «представления», видя в том залог «суверенитета народа»), видели в Руссо мученика, символ злоупотреблений олигархического режима и выдвигали требования реформы политической системы. Несомненно, что эта атмосфера повлияла на Лагарпа: в Женеве он усердно изучал книги о природе власти и типах государственного правления, переходя от трудов Руссо к Томасу Гоббсу и Джону Локку.

Впрочем, тяга к изучению государства и права у Лагарпа возникла не только сама по себе, но и потому, что его отец высказался против его занятий чистой наукой, которая не дает гарантий будущего благополучия. В 1772 году вернувшись из Женевы в Ролль, Лагарп должен был сделать выбор относительно будущей карьеры. Как представителю дворянского сословия ему была открыта или военная стезя, или юридическая, то есть служба в суде.

Окончательному выбору способствовал человек, с которым Лагарп впоследствии будет много лет подряд поддерживать самую теплую и искреннюю переписку – Жан Марк Луи Фавр (1733–1793). Выходец из семьи французских гугенотов, переселившихся в Швейцарию (к которой в Женеве принадлежали многие политические деятели и ученые), доктор права, он исполнял должность юридического советника в Ролле, где подружился с отцом Лагарпа. Для юного же Фредерика-Сезара он выступал в роли не только наставника, но и старшего товарища, всячески воодушевляя его на продолжение образования. Фавр сам учился некогда в Тюбингенском университете в Южной Германии и порекомендовал Лагарпу отправиться туда же. При этом Фавр отворил перед юношей сокровища своей огромной личной библиотеки – несколько тысяч томов, которые до сих пор хранятся в Ролле – и давал ценные советы по чтению книг (продолжая присылать их и после, во время университетской учебы Лагарпа, и в первые годы его пребывания в Петербурге). Пока Лагарп жил в Ролле, по крайней мере трижды в неделю он прогуливался вместе с Фавром по тихим окрестным аллеям в беседах о философии, праве и литературе. «Я был резким и пылким, как любой молодой человек. Г-н Фавр давал мне высказаться, спокойно меня выслушивал и вместо того, чтобы обрушить на меня всю тяжесть своей учености, поразить мое юношеское самолюбие прямыми доводами, ограничивался тем, что облекал их в столь приятную и мягкую форму простых рассуждений, а потом переходил к другим предметам, вполне убежденный, что его слова не будут потеряны. Этому замечательному человеку я обязан большей частью того, чем я стал впоследствии, и мой долг – это признать»⁶⁵.

Так, говоря словами Лагарпа, «скорее по увлечению, нежели по убеждению», он выбрал для себя юридическую карьеру. Протестантский университет в Тюбингене, процветавший в начале 1770-х годов под просвещенным покровительством герцога Вюртембергского Карла Евгения (родного дяди будущей российской императрицы Марии Федоровны), предоставлял все возможности для основательного изучения юридических наук и благодаря этому притягивал к себе дворянскую элиту не только из Германии, но и из Швейцарии и других соседних областей (здесь даже училось несколько студентов из Российской империи). Во время учебы в Тюбингене Лагарп соединял профессиональную подготовку и собственные научные интересы. Помимо слушания общих лекций он самостоятельно изучал фундаментальные трактаты по естественному праву, написанные немецким философом Самуэлем фон Пуфендорфом и женевским юристом Жаном Жаком Бурламаки, выказывая при этом, насколько последовательно усвоил начала философского рационализма.

«Если право в общем основано на философии, – писал Лагарп Фавру из Тюбингена в августе 1772 года, – то мне также кажется, что многие части сей последней науки еще слишком слабы, гипотезы и системы очередной новой философии не лежат на твердом основании; тогда как могут эти части, вызывающие сомнения и не имеющие четких границ для применения, служить опорой чего бы то ни было? И сколь несовершенной была бы опора, составленная из более чем сотни различных мнений, которых, быть может, никто не разделяет? Поэтому лишь философские истины, извлеченные из опыта, кажутся мне способными носить имя Философии Права; отсюда я вывел необходимость морали и, следовательно, необходимость изучения естественного права».

Не менее прилежно Лагарп изучал здесь и книги по истории: так, он увлекся знаменитым трудом «Причины величия и падения Римской империи» Шарля Луи де Монтескьё. Находил он время и для того, чтобы «развлечься латинской литературой» или обратиться к своим любимым точным наукам, изучая трактат по алгебре Эйлера (опубликованный в Петербурге) и исследования женевского ученого де Люка о состоянии атмосферы.

Увлечение историей привело Лагарпа к непосредственному знакомству с идеями гельветизма. В конце 1773 года он прочитал «Историю конфедератов», изданную Винцентом Бернгардом Чарнером, одним из первых членов Гельветического общества, и был ею чрезвычайно доволен: «Автор – добродетельный гражданин, философ и, насколько я могу судить, замечательный патриот. Полнейшего одобрение у читателя заслуживает как план, предложенный автором, так и его самая последовательная беспристрастность и точнейший отбор существенных фактов». Это чтение тут же вызывает у него желание, чтобы какой-нибудь «просвещенный гражданин» начал бы работу над описанием «гельветической конституции», понимая под этим законы, обычаи, политические отношения различных народов, составляющих Конфедерацию, основываясь на «опыте, природе и действительном состоянии вещей»⁶⁶.

Таким образом, время, проведенное в Тюбингенском университете, позволило Лагарпу значительно расширить горизонты познаний в гуманитарных и общественных науках (не теряя из виду и точные!). Он вполне сложился как философ-рационалист, который обретает истину с помощью разума, а не принимает чьи-либо мнения на веру, особенно если их нельзя проверить опытным путем. Доискиваться до источников знаний, держаться фактов – этим максимам Лагарп будет потом неустанно учить будущего Александра I.

В Тюбингене Лагарп также приобрел знакомства, которые значительно повлияют на его дальнейшую судьбу. Вместе с ним здесь учился его земляк и сверстник Жан Франсуа де Рибопьер (о котором чуть ниже), а также Анри Моно из Моржа – последний станет одним из ближайших друзей Лагарпа на всю жизнь⁶⁷.

По истечении двух лет пребывания в Тюбингене 20-летний Лагарп отказался от продолжения учебы на юридическом факультете Лейденского университета (также весьма известного и привлекательного в среде европейского дворянства) и от возможной стажировки при Парижском парламенте (высшем судебном органе Франции). Ему не хотелось более злоупотреблять финансами отца, и без того скудными, которые тот тратил на оплату его обучения за границей, а потому в 1774 году Лагарп получил университетский диплом на степень доктора права и вернулся домой, чтобы найти для себя практическое поле деятельности.

Сначала он, пользуясь протекцией Фавра, знакомился с юридическими делами в родном Ролле, а в 1778 году, получив патент адвоката, открыл собственную практику в Лозанне. Однако адвокатская карьера Лагарпа не продлилась здесь долго. Уже спустя четыре года молодой, блестяще образованный юрист отвернулся от своей родины и решил искать счастья в эмиграции. Почему?

Чтобы более точно ответить на этот вопрос, коснемся сперва характера общественной жизни в Лозанне того времени. К последней четверти XVIII века она приобрела отчетливый космополитический характер. Лозанну выбирали для своего времяпровождения европейские аристократы (включая и приезжавших из России), а также множество литераторов и ученых. Зимы в Лозанне проводил Вольтер, окрестив ее «французской провинцией, где бесспорно больше всего ума». В 1750–1780-х годах здесь практиковал Самуэль Огюст Тиссо, которого называли «врачом Европы» и к пациентам которого относились многие знаменитости, включая коронованных особ; его перу принадлежал и ряд трудов по медицине, адресованных как ученым, так и широкой публике (советы по поддержанию здоровья). В 1760-х и 1780-х годах в Лозанне жил известный английский историк Эдуард Гиббон, книгой которого «История упадка и разрушения Римской империи», переведенной на все европейские языки, зачитывалось просвещенное общество конца XVIII – начала XIX века. Гиббону же принадлежит крылатое выражение, которым он (вероятно, в 1763–1764 годах) охарактеризовал положение земли Во: «Чего же вам здесь не хватает? Свободы: но без нее, вам не хватает всего»⁶⁸.

Благодаря связям Фавра Лагарпу были открыты двери аристократических кружков и салонов. Так, в 1772 году один из друзей Гиббона, Жак Жорж Дейверден основал в Лозанне «Литературное общество» (в числе его членов были и князья Михаил и Борис Голицыны, племянники одного из богатейших людей России князя Николая Борисовича Юсупова). 4 июня 1780 года членом общества единогласно был избран Лагарп. В том же году из его писем к Фавру можно узнать, что он участвовал в литературных забавах – представлял в лицах пословицы на вечере у известной писательницы, мадам Изабель де Шаррьер. Между тем в ее романах, издававшихся с 1760-х годов, присутствовала немалая доля социальной критики, относящейся и к окружавшей ее жизни в Швейцарии. «Сообразно ли с природой человеческой, чтобы бедные крестьяне оставались на высоте нравственности и добродетели, когда все призывает их к пороку? Истинная причина зла – самовластие городов и гнет, наложенный ими на сельское население. Преобладающая страсть человека есть стремление господствовать над другими. Богачи порешили, что человек ленив и что нужно принуждать его к труду голодом»⁶⁹.

Вращаясь в интернациональных культурных кругах, Лагарп в свою очередь жаловался Фавру, что не видит в Лозанне собственной политической жизни, что хотел бы обсуждения своих проблем самими горожанами. «Не только адвокатский корпус здесь ни в коей мере нельзя назвать просвещенным; не только многие из его членов не знают ничего, что выходило бы за пределы их обихода; но – что мне кажется немыслимым – они даже хвалятся своим невежеством относительно вещей самых ценных и самых достойных внимания любого мыслящего существа. Это наблюдение, впрочем, относится к большинству моих сограждан: нежелание думать и действовать довлеет над умами людей»⁷⁰.

Таким образом, общение Лагарпа с просветительской элитой Лозанны подогревало в нем «антибернские» настроения и жажду политического действия. В то же время адвокатская практика требовала от него больших усилий и постоянного преодоления препятствий. Запутанность и неопределенность в судебных делах возникала здесь из-за наличия многих инстанций: суда консистории и суда бернского наместника (бальи), дела из которых также могли поступать на рассмотрение Совета двухсот (высшего городского органа Лозанны), а также Апелляционной палаты в Берне (фр. Chambre des Appellations romandes), которая утверждала или отклоняла приговоры, вынесенные в земле Во (она являлась частью бернской администрации и состояла из десяти членов Большого совета с участием одного члена Малого совета, то есть правительства Берна).

Казалось бы, на основании сказанного можно сделать вывод – либерально настроенный Лагарп не смог встроиться в эту систему «бернского господства», потерпел неудачу в своей карьере, что и обусловило его последующую эмиграцию. Но, как ни удивительно, действительность была противоположной, поскольку его юридическая карьера оказалась весьма успешной. Лагарп вскоре получил патент на отстаивание дел своих клиентов непосредственно в Апелляционной палате в Берне, одновременно он стал членом лозаннского Совета двухсот, что являлось серьезными достижениями, о которых мог только мечтать любой водуазский адвокат в пределах Бернской республики. Его первые выступления с судебной трибуны были многообещающими, он практически единогласно выигрывал дела, проявив себя красноречивым и пылким защитником интересов клиентов.

Но самое удивительное – те самые «бернские господа», в адрес которых Лагарп потом будет изливать столько политической желчи и обвинений, первоначально встретили его весьма приветливо, если не сказать по-дружески! Речь прежде всего идет о фамилии Штейгеров, к которой принадлежал владелец замка в Ролле. Лагарп лично познакомился с нынешним бароном через Фавра, консультировавшего того по юридическим делам. А письма Лагарпа из Берна рассказывают, что наш водуазский патриот обедает у барона Ролля, а также знакомится с другими представителями этой очень влиятельной семьи, которые, по сути, стали играть роль его покровителей.

Очень характерно в этом смысле описанное Лагарпом в письме к Фавру в 1779 году первое проигранное им дело, где он вынужден был защищать заведомого мошенника и поэтому всячески стремился к мировому соглашению участников процесса, но не смог этого достичь. В итоге бернская палата не только отменила приговор местного бальи в пользу клиента (на который была подана апелляция), но и присудила самому клиенту «за упрямство и запирательство» суточное заключение в тюрьму. «Новость об этом осуждении сразила меня подобно молнии. В горячке чувств я как безумный влетел к г-ну Штейгеру (из Туна), моему покровителю, который, увидев мое потерянное лицо, встал передо мной и стал уверять, что произошедшее не должно причинять мне ни малейшего волнения, что все господа, вынося свое суждение, похвалили мои добрые намерения и усилия урегулировать это дело. Он сопровождал эти и другие свои речи, еще более для меня лестные, столькими проявлениями дружбы, что мои чувства не вынесли такого потрясения, и я залился слезами». А чуть позже и сами «господа» из бернской палаты по своим каналам попросили подтвердить Лагарпу все «любезности, сказанные г-ном Штейгером». На другой же день молодой адвокат получил приглашение у него отобедать, где получил новые изъявления «благожелательства со стороны всей его семьи»⁷¹.

Конечно, напряженная судебная деятельность, в которой Лагарп вынужден был разрываться между своей конторой в Лозанне, Апелляционной палатой в Берне и различными местечками земли Во, с которыми были связаны дела его клиентов, не могла его не утомлять, а трения с высшими инстанциями постепенно накапливали у него неприязнь к бернскому патрициату. И тем не менее причина, которая привела к решающему повороту в карьере Лагарпа, носила личный характер.

В 1780 году ему пришлось отстаивать с адвокатской трибуны интересы и честь своего ближайшего друга – Анри Моно. Тот сам служил адвокатом в Морже, где в результате юридических коллизий столкнулся с другим адвокатом Жан-Жаком Каром, сторону которого принял местный бальи. В результате дело Моно растянулось почти на целый год и было перенесено в Берн, но и там Кар демонстрировал уверенность в успехе, явно расчитывая на свои связи. По мнению Лагарпа, Кар регулярно в суде «ломал комедию», прибегал к разнообразным ухищрениям и уверткам. Для Лагарпа в этом деле соединились с одной стороны дружба, с другой – чувство собственного достоинства как служителя закона и, наконец, гражданские переживания. Исход дела он принимал настолько близко к сердцу, что писал Фавру: «Если палата поддержит Кара, то это скажет всем тем, кто посвящает себя служению с адвокатской кафедры: не приближайтесь сюда, если у вас есть хоть сколько-нибудь чувствительности, порядочности и чести». А спустя несколько дней Лагарпу пришлось горько восклицать: «Правосудие, честь, порядочность, принципы – все это слова, лишенные смысла. <…> Когда хотят быть несправедливыми и деспотичными, и когда власть в их руках, кто их остановит?» Вопреки законам Моно по запросу Кара был арестован и ему было велено дожидаться приговора под стражей в замке Моржа. «Вот каковы хранители наших привилегий и свобод!»⁷² И хотя в итоге Моно вышел из тюрьмы (во многом еще и благодаря широкой огласке, которую получило его дело в общественном мнении), эта история оставила глубокий след в душе Лагарпа.

А еще спустя некоторое время состоялся важный разговор, о котором Лагарп написал в своих мемуарах в 1804 году: «Даже сейчас, спустя 23 года, он живо отдается в глубине моего сердца». Еще один Штейгер (из Чугга), член Верховного суда, охотно принимал Лагарпа у себя, беседовал с ним о литературе и «цитировал вслух древних авторов» – но однажды вдруг вызвал его после того, как Лагарп выступил в поддержку притязаний клиента, задевавших законные полномочия бернских властей. «К чему это? Мы не хотим никакого новаторского духа в земле Во. Вы что забыли, что являетесь нашими подданными?» – закричал тогда Штейгер на Лагарпа. Тот немедля ответил, что как водуазцы, так и бернцы являются подданными только по отношению к их республике в целом и к ее законам. И хотя Штейгер тут же смягчился и стал уверять Лагарпа, что «любит и уважает его» и ради его же собственных интересов дает ему советы, но роковые слова уже были произнесены – притом (по воспоминанию Лагарпа) с незабываемым аристократическим видом, который придавал им еще больше резкости⁷³.

Поэтому для молодого человека, который чрезвычайно высоко ценил и личную, и общественную свободу, не осталось больше сомнений: он не хочет находиться в положении «подданного» и должен оставить свою – пусть даже вполне успешную – судебную карьеру. Эмиграция казалась для него естественным путем, правда, едва ли он мог предвидеть, куда этот путь его приведет.

Деликатное поручение из России

Мечты звали Лагарпа в Северную Америку – страну, недавно освободившуюся от тиранов-угнетателей в лице английской королевской власти, и он всерьез задумался о том, чтобы присоединиться к другим швейцарцам, живущим на берегах Делавэра (то есть в Филадельфии и ее окрестностях). Но в итоге Лагарп очутился в России, и этот выбор сперва показался странным его дружескому окружению. Каким образом республиканские убеждения Лагарпа направили его в «страну деспотизма»? Об этом Лагарпа спрашивал его кузен, с которым тот подружился в Лозанне, Анри Полье: «Как ваша возвышенная философия будет согласовываться с рабским этикетом, который неизменно управляет чинами там, где общественный почет зависит лишь от воинского звания, где царит всеобщее рабство?»⁷⁴

Несомненно, потребовалась целая цепь случайностей (вкупе с описанным выше жизненным кризисом), чтобы 28-летний Лагарп прибыл к Императорскому двору. Началом этой цепи служит фигура Вольтера, который, многократно бывая в земле Во, с декабря 1754 по март 1755 года проживал в замке Пранжан (между Роллем и Ньоном). В 1778 году, совсем незадолго до смерти Вольтера, сын кастеляна этого замка попросил у великого философа рекомендательное письмо к российской императрице Екатерине II. Это был давний товарищ Лагарпа по Тюбингену Жан Франсуа де Рибопьер (в России известный как Иван Степанович)⁷⁵. Тот потом учился в Лейденском университете, где подружился с двумя русскими студентами из аристократических семей, Степаном Апраксиным и князем Николаем Юсуповым, и благодаря им пришел к мысли сделать успешную военную карьеру на русской службе. Рибопьер не только исполнит в России все свои мечты о подвигах на поле брани (и погибнет при взятии Измаила), но и сделает удачную карьеру при дворе. В Петербурге Рибопьер тут же возобновил знакомство с Апраксиным, а через него сблизился со старшим сыном видного екатерининского деятеля генерал-аншефа Александра Ильича Бибикова и в 1779 году женился на его сестре Аграфене – одной из фрейлен императрицы. Изящные манеры и обходительность вкупе с аристократическими связями открыли Рибопьеру регулярный доступ в Эрмитажный салон Екатерины II. Именно так он приобрел доверие у императрицы и смог дать ценный совет по весьма деликатному делу.

Яков Ланской, младший брат Александра Дмитриевича Ланского, ставшего с 1780 года фаворитом Екатерины II, был отправлен в образовательное путешествие по Европе и оказался там в сложной ситуации. В Дрездене 17-летний юноша попал в любовные сети некой авантюристки, по-видимому незнатного происхождения, а затем самовольно перебрался в Париж, где едва не женился на «Ленхен», как ее именовала Екатерина II в письмах к своему постоянному корреспонденту в Париже барону Фридриху Мельхиору фон Гримму⁷⁶. Тот был полностью в курсе приключений Ланского-младшего и обещал посильную помощь. Вдвоем Гримм и Екатерина приняли решение отправить Якова (вместе с приехавшим к нему из Петербурга «на выручку» кузеном, подполковником гвардии Василием Ланским) в Швейцарию, а оттуда в Италию.

Именно здесь как нельзя кстати пришлась рекомендация Рибопьера, также находившегося в конце 1781 года в Париже. Он посоветовал Гримму, чтобы в Лозанне к кузенам в качестве ментора и гида присоединился приятель Рибопьера, Лагарп, в задачу которого входило, естественно, и всячески противодействовать контактам Якова с «Ленхен», и вообще стремиться вылечить его от этой «любовной болезни».

Лагарп, по-видимому, согласился не раздумывая, пользуясь любым поводом, чтобы оставить опостылевшую ему судебную обстановку. В феврале 1782 года он вместе с обоими Ланскими покинул Лозанну (сюда он вернется теперь уже очень нескоро, спустя почти два десятка лет!) и через Женеву отправился в Турин. Ему сразу пришлось приложить много такта и терпения, чтобы воспрепятствовать переписке Якова Ланского и «Ленхен» – например, возле Женевы выяснилось, что из кареты «случайно выпала» (но была бдительно перехвачена) шкатулка с письмами Якова и его портретом, адресованными его возлюбленной⁷⁷.

Так поручение, за которое взялся Лагарп, сразу ввело его в круг интересов российского двора, и притом в самые высшие его сферы. Письма-отчеты Лагарпа, посвященные его путешествию вместе с Ланскими и адресованные Гримму, тот пересылал в Петербург к Екатерине II. В свою очередь, императрица в нескольких письмах к Гримму упомянула Лагарпа, с одобрением отзываясь о влиянии, которое он оказывает на младшего Ланского. Так, 25 февраля / 8 марта 1782 года Екатерина II писала: «Мудрость и рассудительность господина де Лагарпа присутствующих и отсутствующих так покорили, он со всеми делами так ловко управился, что все по нашему желанию совершилось и заслужил он всеобщую благодарность»; а в письме от 1 / 12 апреля: «Этот г-н Лагарп не чета другому [имеется в виду французский писатель-однофамилец. – А. А.], у него есть голова на плечах»⁷⁸.

Благодаря этому возник план, сыгравший решающее значение в последующей судьбе швейцарца. В письме от 16 апреля 1782 года Гримм передал ему пожелание Екатерины II после окончания поездки по Италии доставить кузенов Ланских в Петербург. Отдельными письмами, обещая со своей стороны всяческие милости, приглашал Лагарпа в Россию и фаворит А.Д. Ланской.

Путешествие спутников, впрочем, затянулось. В феврале–марте через Геную, Павию, Милан, Болонью и Модену они добрались до Рима⁷⁹. Туда они прибыли накануне назначенного на 15 марта отъезда великого князя Павла Петровича, так что кузены Ланские «успели только поклониться своему Государю».

В Риме сбылась мечта Лагарпа: в первый же день он поспешил на развалины Форума⁸⁰, где в воображении уже видел своих любимых героев республики и общался с ними – как вдруг «внезапно самым неприятным образом пробужден от грез отвратительными нищими, грубые и подлые выражения которых мгновенно заставили перенестись через восемнадцать веков обратно»⁸¹.

Пробыв здесь чуть больше месяца, 17 апреля спутники уехали в Неаполь, чтобы затем посетить Сицилию и Мальту, и оказались вновь в Риме на обратном пути только 29 июля, когда Лагарп и получил на руки письмо Гримма с приглашением отправиться в Россию. За время путешествия по Южной Италии швейцарец и его спутники поднимались на действующие вулканы – Этну и Везувий, осмотрели античные руины на побережье Неаполитанского залива и в Сиракузах⁸². Новые яркие впечатления помогли Якову Ланскому забыть о «красотке» (так ее называл Лагарп в своих письмах) – тем более, что та получила от Екатерины II в качестве отступных годовую ренту и уже нашла себе нового «утешителя», о чем Якову якобы «случайно» проговорился Василий Ланской, получивший эти новости от Гримма.

В августе путешественники вновь оказались в Генуе. Но здесь случилась внезапная остановка, вызванная болезнью Якова Ланского, который получил от старшего брата разрешение жить до полного выздоровления в доме российского посланника. Курс лечения должен был занять не менее двух месяцев (в итоге они провели в Генуе десять недель). За это время Ланской сумел найти себе предмет для «нового увлечения» к неудовольствию Лагарпа, сетовавшего на «податливость сердца» юноши, который «на протяжении двух с половиной месяцев воспытал столь сильной страстью к двум разным особам». Около 22 октября они выехали, наконец, в Ливорно, где находился русский флот, затем во Флоренцию, первую половину декабря провели в Венеции и к Новому году добрались до Вены, откуда 4 января 1783 года Лагарп отправил Гримму после долгого перерыва новое подробное донесение.

Из него выясняется, во-первых, что в Генуе Лагарп впервые получил возможность проявить себя как педагог в прямом смысле слова, организуя регулярные занятия с Ланским-младшим. «Устроил я так, чтобы уделял он мне по нескольку часов в день. Ограничился тем, что читал ему книгу по истории и его самого читать заставлял, чтобы лучше он понимал прочитанное, а также диктовал ему по-французски, дабы он орфографии выучился: для меня, конечно, были сии занятия нимало не забавны, но пока возможно было, я на своем настаивал».

Во-вторых, любовные эскапады Ланского-младшего, препятствовавшие его учебе, порядком утомили Лагарпа: «Не раз брался я за перо с намерением просить Вас, сударь, меня от сей должности освободить». Лагарпа останавливало нежелание причинить тем самым вред молодому человеку и обмануть доверие тех, кто вручил ему опеку над юношей. Швейцарец подчеркивал, что Яков Ланской все еще «не обладает познаниями основательными, без коих путешественник глазеет на все без пользы и без смысла», и для него «наилучшим местом пребывания стала бы какая-либо иностранная академия», то есть университет, а сам Лагарп готов далее исполнять «все, что ему на пользу пойдет»⁸³.

Таким образом, в начале января 1783 года в Вене, выдвигая идею отправить Ланского учиться в один из университетов (куда бы Лагарп, очевидно, его сопровождал), швейцарец расчитывал на возможную корректировку планов и не спешил отправляться в Россию. Можно легко себе представить, что он не сразу решился на путешествие в далекую северную страну, не зная, когда он оттуда вернется, да и вернется ли вообще.

Так или иначе, но никакой корректировки не последовало. Гримм направил Лагарпу ответ уже в Петербург, нисколько не сомневаясь в его «благополучном прибытии», а «о плане невыполненном нечего и толковать». Действительно, 23 февраля / 6 марта 1783 года Лагарп ко всеобщей радости привез своего подопечного в российскую столицу. Швейцарца обнадеживали слова Екатерины II, переданные Лагарпу в том самом письме, которое призывало его в Россию: императрица обещала обеспечить ему здесь «существование достойное» (фр. un sort convenable).

1.В книге события на территории Российской империи датированы по юлианскому календарю, в других европейских странах – по григорианскому. При необходимости указывается двойная дата: юлианский / григорианский календарь. Разница между календарями в XVIII веке составляла 11 дней, в XIX веке – 12 дней.

2.В кабинете Лагарпа в Лозанне хранились копии всех его писем, собственноручно Лагарпом переписанные и снабженные объяснительными комментариями.

3.В 1969 году еще один дальний родственник Лагарпа, Оскар Форель выпустил переложение труда Бётлингка на французский язык, где отрывки из писем Лагарпа, опубликованные там по-немецки, были переведены обратно на французский язык (понятно, что такая процедура могла исказить текст до неузнаваемости).

4.По итогам конференции в 2011 году был издан целый том научных статей, освещавших различные стороны изучения наследия Лагарпа и его эпохи.

5.О возникновении и развитии «швейцарского мифа» в литературе и культуре в целом см.: Im Hof U. Mythos Schweiz. Zürich, 1991; Hentschel U. Mythos Schweiz: zum deutschen literarischen Philhelvetismus zwischen 1700 und 1850. Tübingen, 2002.

6.Историки до сих пор спорят, где именно Западные Альпы пересек Ганнибал со своими 37 слонами, и как им вообще это удалось – но ясно, что было это нелегко.

7.Ааре и Рона вытекают из соседних ледников по разные стороны хребта: исток реки Ааре находится примерно в 3 км к западу от истока Роны (от которого в свою очередь в 3 км на юго-восток начинается Ройс). Однако дальше Ааре в своем общем течении к северу, в сторону Рейна, много раз причудливо изменяет направление, а ее бассейн охватывает Бернское высокогорье (Оберланд) и значительную часть так называемого «швейцарского плато».

8.Латинское обозначение этих мест – Vallis Poenina, «Пенинская долина» – превратилось позже в название швейцарского кантона Вале.

9.Гай Юлий Цезарь. Записки о галльской войне. Кн. I: 7.

10.Rageth J. Räter // Historisches Lexikon der Schweiz (HLS). Version vom 12.01.2012. Online: https://hls-dhs-dss.ch/de/articles/008019/2012-01-12/

11.См.: Van Berchem D. Le martyre de la légion thébaine: Essai sur la formation d’une légende. Bâle, 1956.

12.Наряду с монастырем Св. Романа, основанным около 450 года в Юрских горах, аббатство Св. Маврикия относится к первым монастырям на нынешней территории Швейцарии. Оно быстро приобрело известность и привлекло потоки паломников во многом еще и потому, что среди его реликвий до X века находилось принадлежавшее Св. Маврикию Святое Копье («Копье Судьбы»), которое позже вошло в состав атрибутов власти императоров Священной Римской империи.

13.Национальное блюдо из обжаренного в масле тертого картофеля с приправами – «рёшти» – стало одним из символов немецкоязычной Швейцарии.

14.Gallus und seine Zeit. Leben, Wirken, Nachleben (hrsg. von P. Erhart et al.). St. Gallen, 2015.

15.Известное с VIII века в источниках латинское название этой территории Pagus Valdensis и немецкое Waldgau (от аламаннского Wald, лес) с течением времени превратилось во французское наименование Vaud (Во).

16.Его традиционное название – Чёртов мост (нем. Teufelsbrücke) – указывает скорее не на оригинальную народную легенду о его постройке, а на распространенное в Европе наименование определенного типа высокого однопролетного арочного моста, изобретенного еще римлянами, который, судя по хрупкому внешнему виду, не должен был бы держаться без вмешательства потусторонних сил.

17.Kreis Н. Die Walser. Ein Stück Besiedlungsgeschichte der Zentralalpen. Bern, 1966.

18.Они стали это делать гораздо позднее: с конца XIX века и до сих пор Швейцария лидирует по протяженности транзитных транспортных тоннелей, некоторые их грандиозные проекты прокладываются до сих пор. При этом многие тысячи тонн вынутой горной породы служат дешевым строительным материалом для зданий и дорог. Можно также вспомнить и многокилометровые штольни, продолженные внутри альпийских гор для нужд швейцарской армии.

19.По берегам озера располагались четыре «лесных земли» (нем. Waldstätten): помимо «первоначальных кантонов» Швейцарии это еще были и владения города Люцерн. Отсюда возникло современное название «Озеро четырех лесных земель» – Фирвальдштетское (нем. Vierwaldstätter See), а прежде оно называлось Люцернским.

20.«Союзная грамота» (нем. Bundesbrief) 1291 года приобрела огромное значение для национального швейцарского мифа – такое, что в 1936 году она была помещена в архив в Швице (Bundesbriefarchiv), который специально был построен для хранения этого единственного документа.

21.О том, насколько в Швейцарии тесно связаны природа, миф и литература, свидетельствует такой факт: на огромном камне, находящемся в озере в нескольких метрах от отвесной береговой скалы, который упоминается в Белой книге Зарнена как указатель, помогавший лодкам достичь луга Рютли, в 1859 году была выбита надпись от лица первоначальных кантонов в честь Ф. Шиллера как «певца Телля».

22.Geschichte der Schweiz (hrsg. von G. Kreis). Basel, 2014. S. 114.

23.Петров И.А. Очерки истории Швейцарии. Екатеринбург, 2006. С. 63.

24.Sablonier R. Gründungszeit ohne Eidgenossen. Politik und Gesellschaft in der Innerschweiz um 1300. Baden, 2008. S. 116.

25.Петров И.А. Очерки истории Швейцарии… С. 87–89; Bergier J.-Fr. Guillaume Tell. Paris, 1988.

26.Петров И.А. Очерки истории Швейцарии… С. 83.

27.Marchal G.P. Schweizer Gebrauchsgeschichte. Geschichtsbilder, Mythenbildung und nationale Identität. Basel, 2006. S. 307–348.

28.Demokratie im frühneuzeitlichen Graubünden. Gesellschaftsordnung und politische Sprache in einem alpinen Staatswesen, 1470–1620 (hrsg. von R.C. Head.). Zürich, 2001.

29.Schnyder C. Reformation und Demokratie im Wallis (1524–1613). Mainz, 2002.

30.Geschichte der Schweiz… S. 172–175.

31.Baud Ph. Nicolas de Flue (1417–1487): Un silence qui fonde la Suisse. Paris, 1993.

32.Geschichte der Schweiz… S. 206–207, 307.

33.Binz L. Brève histoire de Genève. Genève, 2000. P. 26–27.

34.Bönnig H. «Arme Teufel an Klippen und Felsen» oder «Felsenburg der Freiheit»? Der deutsche Blick an die Schweiz und die Alpen im 18. und frühen 19. Jahrhundert // Die Alpen! Les Alpes! Zur europäischen Wahrnehmungsgeschichte seit der Renaissance (hrsg. von J. Mathieu et S. Boscani-Leoni). Bern, 2005. S. 183.

35.В вышедшем в конце XVI века естественнонаучном труде швейцарского врача и энциклопедиста из Цюриха, Конрада Гесснера, посвященном классификации змей, большой раздел был посвящен различным видам драконов, существование которых тем самым наука раннего Нового времени считала само собой разумеющимся.

36.Классик швейцарской литературы XX века, Фридрих Дюрренматт в 1951 году написал роман «Подозрение», по форме являющийся детективным триллером, посвященным выявлению нацистского врача-убийцы. Но в ключевом рассказе о личности преступника именно иррациональный ужас, живущий в Альпах, показан едва ли не первопричиной, порождающей главное зло.

37.Mathieu J. Geschichte der Alpen. 1500–1900. Umwelt, Entwicklung, Gesellschaft. Wien/Köln/Weimar, 1998.

38.Bourdon É. Le voyage et la découverte des Alpes. Histoire de la construction d’un savoir (1492–1713). Paris, 2011.

39.Так, Шойхцер специально остановился на опровержении средневековой легенды о том, что в озере у вершины горы Пилат (близ Люцерна) лежит тело Понтия Пилата и любой, кто потревожит покой его духа, вызовет страшную бурю. О влиятельности легенды говорит тот факт, что еще в XVI веке местные католические власти строго-настрого запрещали восхождение на эту гору.

40.Wissenschaft – Berge – Ideologien: Johann Jakob Scheuchzer (1672–1733) und die frühneuzeitliche Naturforschung (hrsg. von S. Boscani-Leoni). Basel, 2009.

41.Смекалина В.В. Швейцарский поэт и ученый Альбрехт фон Галлер // Новая и новейшая история. 2013. № 6. С. 184–188.

42.За неимением стихотворного перевода здесь дано дословное прозаическое изложение стихов Галлера. Поэма «Альпы», к сожалению, до сих пор не издана полностью на русском языке: в 1877 году Ф.Б. Миллер опубликовал весьма точный и поэтически верный перевод – но лишь девяти строф, посвященных крестьянскому году; также еще в 1792 году в «Письмах русского путешественника» Н.М. Карамзин в прозе переложил две строфы Галлера, рассказывающие о пастушьей любви и свадьбе.

43.Такой подход был развит потом в десятках литературных произведений: стоит вспомнить хотя бы «Волшебную гору» Томаса Манна (1924), действие которой также происходит в Альпах.

44.Bönnig H. Op.cit. S. 180.

45.Im Hof U. Die Entstehung einer politischen Offentlichkeit in der Schweiz. Frauenfeld, 1983.

46.Zimbühl H. J. « Der Berge wachsend Eis…» Die Entdeckung der Alpen und ihrer Gletscher durch Albrecht von Haller und Caspar Wolf // Mitteilungen der Naturforschenden Gesellschaft in Bern. Bd. 66 (2009). S. 105–132.

47.Смекалина В.В. Русские путешественники в Швейцарии во второй половине XVIII – первой половине XIX в. М., 2015. С. 184–187.

48.Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. Л., 1984. С. 222.

49.Гёте И.В. Собрание сочинений. Т. 6. М., 1978. С. 106.

50.Тозато-Риго Д. «Пользуются репутацией людей порядочных и серьезных». Швейцарские гувернеры и гувернантки в России (1750–1850) // Родина. 2014. № 1. С. 30–34.

51.Швейцарцы в Петербурге (под ред. М.И. Люти, Э. Медер, Е. Тархановой). СПб., 2002.

52.Мументалер Р. Швейцарские ученые в Санкт-Петербургской академии наук. XVIII век. СПб., 2009. С. 12–16.

53.Goehrke C. Die Auswanderung aus der Schweiz nach Russland und die Russlandschweizer: eine vergleichende Forschungsbilanz // Schweizerische Zeitschrift für Geschichte. Bd.48 (1998). Heft 3. S. 297–308.

54.Коллмер П. История швейцарской эмиграции в Россию: состояние вопроса и перспективы исследований // Судьбы швейцарских колоний в Северном Причерноморье и в Крыму (под ред. Е. Симонато и И. Ивановой). СПб., 2019. С. 14.

55.Les archives de la famille de La Harpe // Revue historique vaudoise. 1928. Vol. 36. P. 411.

56.La Harpe F.-C. Mémoires. Première période, 1754–1795 (Cahier A). P. 2. Эта часть мемуаров, составленная в 1804 г., была опубликована в кн: Mémoires de Frédéric-César Laharpe, concernant sa conduite comme Directeur de la République Helvétique, adressés par lui-même à Zschokke (ed. J. Vogel). Paris/Genève, 1864. Здесь и далее «Мемуары» цитируются по полной (вместе с черновой правкой) рукописи, над которой Лагарп работал до конца жизни. Она хранится в главном архивном комплексе бумаг Ф.-С. Лагарпа (Bibliothèque cantonale et universitaire de Lausanne, далее сокращенно BCU Lausanne: Fonds La Harpe (IS 1918). Ba 1—Ba 11) и опубликована онлайн в рамках проекта Lumières.Lausanne (Université de Lausanne): http://lumieres.unil.ch/fiches/trans/1084/, версия от 04.05.2017.

57.На него могла повлиять в это время довольно широкая известность во Франции писателя и члена Французской академии, друга Вольтера, Жана-Франсуа де Лагарпа (1739–1803), потомка той же швейцарской фамилии, который выбрал для себя ее написание в полной форме.

58.Абраам-Фредерик де Лагарп (1683–1753), сеньор Уттена, кастелян замка Мон, а потом замка в Ролле. Лагарп неоднократно в своих записках вспоминал, как «прах его провожали до места последнего упокоения все жители Ролля, желавшие отдать сию последнюю дань мужу, ими почитаемому».

59.Chuard C. Davel: héros vaudois. Lausanne, 2022.

60.В 2023 году в кантоне Во широко отмечалось 300-летие подвига майора Давеля, проводились не только научные мероприятия или выставки, но и спектакли для народа на открытом воздухе.

61.La Harpe F.-C. Mémoires. Première période, 1754–1795 (Cahier A). P. 3.

62.Цит. по: Chalmel L. Réseaux philanthropinistes et pédagogie au 18^e siècle. Berne, 2004. P. 116.

63.О Женевской академии в XVIII веке см.: Marcacci M. (éd.). Histoire de l’université de Genève (1559–1986). Genève, 1987.

64.Cottret M., Cottret B. Jean-Jacques Rousseau en son temps. Paris, 2005. P. 351–366.

65.La Harpe F.-C. Mémoires. Première période, 1754–1795 (Cahier A). P. 6.

66.Письма Лагарпа к Фавру хранятся в BCU Lausanne. Fonds La Harpe. H 20; здесь цитируются по их публикации: Les études de Frédéric-César Laharpe et ses débuts au barreau // Étrennes nationales, faisant suite au Conservateur Suisse, ou Mélanges Helvétique d’histoire, de biographie et de bibliographie (par E.-H. Gaullieur). Lausanne, 1845. P. 7–8, 31, 34, 36.

67.Они породнились, когда сын Моно женился в 1806 году на Елене Бётлингк, младшей сестре жены Лагарпа. Благодаря этой родственной связи семья Моно унаследовала в середине XIX века весь личный архив Лагарпа.

68.La lettre de Gibbon sur le gouvernement de Berne // Miscellanea Gibboniana (éd. L. Junod et al.). Lausanne, 1952. P. 109–141.

69.Цит. по: Сухомлинов М.И. Фридрих-Цезарь Лагарп, воспитатель императора Александра I // Исследования и статьи по русской литературе и просвещению. СПб., 1889. Т. 2. С. 53–56.

70.Les études de Frédéric-César Laharpe et ses débuts au barreau… P. 57.

71.Там же. P. 50–51.

72.Там же. P. 73, 76, 79, 81.

73.La Harpe F.-C. Mémoires. Première période, 1754–1795 (Cahier A). P. 7.

74.Письмо Полье к Лагарпу от 5 декабря 1782 г. – BCU Lausanne. Fonds La Harpe. J 185.

75.См.: Bader P.-L. Un Vaudois à la cour de Catherine II: François de Ribaupierre (Ivan Stepanovitch), 1754–1790. Lausanne/Genève, 1932.

76.Строев А.Ф. «Выбор гувернера»: Фридрих Цезарь Лагарп, Фридрих Мельхиор Гримм и Карл Фридрих Тиманн // Французский ежегодник 2011. Франкоязычные гувернеры в Европе XVII–XIX вв. (под ред. А.В. Чудинова и В.С. Ржеуцкого). М., 2011. С. 222.

77.Екатерина II к барону Гримму, 2/13 июня 1782 г. // Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 23. СПб., 1878. С. 238.

78.Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 23. С. 229, 232.

79.См. составленный Лагарпом путевой дневник, «Itinéraire jusqu’à Rome», который хранится в BCU Lausanne. Manuscrits. A 913/ 12a.

80.Он находился на окраине тогдашнего Рима и назывался Campo Vaccino (итал. «коровье поле»), потому что на нем и впрямь паслись коровы, как то показывают картины живописцев XVIII века.

81.La Harpe F.-C. Mémoires. Première période, 1754–1795 (Cahier A). P. 3.

82.Детальные описания странствий и впечатлений Лагарпа содержатся в его письмах к А. Моно за 1782 г.: BCU Lausanne. Fonds La Harpe. H 33/ 80 et al.

83.Андреев А.Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Фредерик-Сезар Лагарп: Письма. Документы (перевод с фр. В.А. Мильчиной). Т. 1. М.: 2014. С. 169–171.

Бесплатный фрагмент закончился.