Цитаты из аудиокниги «t», страница 15

Достоевский подошел к огневой позиции. Перед окопом лежала старая новогодняя елка с игрушками, но просветы между ветвями были достаточно большими, чтобы контролировать все пространство впереди. Надев очки со святоотческим визором, он припал к прицелу.

С запада, будто по заказу, приближалась группа мертвых душ...

«Нет ничего постоянного в мире, — подумал Достоевский, выдыхая перед тем, как нажать на спуск. — Шли двенадцать мертвяков — и где они теперь?»...

Улов оказался неплохим. Пять бутылок водки несли студенты — две лопнули при взрыве, но три осталось. У кавалердавров было по фляжке стандартного аристократического коньяку, а у некроденщиков в сумках — четыре батона колбасы, две аптечки и пять бинтов. У мазуриков не имелось ни еды, ни спиртного — зато нашлось три выстрела к подствольнику. Это было самой ценной находкой, потому что в перспективе означало и колбасу, и водку, и другие радости скромной северной жизни. У одного мазурика была еще и книга — «Изречения Конфуция».

— Почитаем, — хмыкнул Достоевский и сунул книгу в карман бушлата.

- Что значит байронического плана?

- Байронический... Ну типа такой Каин и Манфред. Утомленный демон с зарплатой от ста тысяч долларов в год.

- А если меньше?

Ариэль усмехнулся.

- Какой же байронизм, если денег нет. Это не байронизм тогда, а позерство. Деньги, впрочем, еще не все. Байронизм... Єто, скажем так, делает вас сексуально привлекательным для читательницы...

— Принято говорить, что человек переменчив.

— Покойный князь хохотал, когда слышал эти слова. Человек переменчив… Сам по себе человек не более переменчив, чем пустой гостиничный номер. Просто в разное время его населяют разные постояльцы.

— Но это все равно один и тот же человек. Просто в ином состоянии ума.

— Можно сказать и так, — ответила княгиня. — Только какой смысл в этих словах? Все равно что глядеть на сцену, где по очереди выступают фокусник, шут и трагик, и говорить — ах, но это все равно один и тот же концерт! Да, есть вещи, которые не меняются — зал, занавес, сцена. Кроме того, все номера можно увидеть, купив один входной билет. Это позволяет найти в происходящем непрерывность и общность. Но участники действия, из-за которых оно обретает смысл и становится зрелищем, все время разные.

Как говорится, нет правды на земле, но нет её и выше.

Мир – одно целое. И нет другого чуда, кроме жизни.

Он прижал указательный палец к серому борту телеги, поднял, примериваясь, топор, и вдруг увидел немыслимое.

Лошадь, только что тянувшаяся губами к траве, подняла морду, поглядела на него колдовским пурпурным глазом и отчетливо произнесла:

– Рубить не палец надо, барин.

Т. от неожиданности выронил топор.

– Что? – спросил он. – Что ты… Что вы сказали?

– А то, барин. Пальцы тут ни при чем, – повторила лошадь тихо, будто боясь, что услышит кто-то лишний. – Тут не палец рубить, тут малой печатью убелиться след. Усечь смердячую яцутку. Вот тогда ровно по греху одежка будет.

С крыши олсуфьевского дома Петербург выглядел безотрадно. Серая траншея близкой реки, государственные сиськи куполов, скаты крыш, подобные ступеням ведущей на эшафот лестницы— поражало число человеческих судеб, вовлеченных в работу этого огромного бессмысленного механизма.

"....Читатель во Вселенной всего один, - продолжал Соловьев. - Но на носу у него может быть сколько угодно пар разноцветных очков. Отражаясь друг в друге, они порождают черт знает какие отблески — мировые войны, финансовые кризисы и прочие аттракционы. Однако сквозь все это проходит только один взгляд, только один луч ясного сознающего света — тот же самый, который проходит в эту секунду через вас, меня и любого, кто видит нас с вами. Потому что этот луч вообще только один во всем мироздании и, так сказать, самотождественен во всех своих бесчисленных проявлениях. Причем называть его лучом — большая ошибка. Но не большая, конечно, чем полагать дырой в отхожем месте.

-А кто создает то, что этот взгляд видит?

-То, что он видит, не создано кем-то другим. Он создает то, что видит сам.

-Каким образом?

-Тем, что он это видит.

-Хорошо, - сказал Т., - тогда спрошу иначе. Кто этим взглядом смотрит?

-Вы.

-Я?

-Конечно. Вы и есть этот взгляд, граф. Вы и есть эта непостижимость.

-То есть вы хотите сказать, что я создатель мира?

Соловьев развел руками, будто не понимая, какие тут еще могут быть сомнения.

-Но если я создатель мира, почему мне в нем так неуютно?

Соловьев засмеялся.

-Это все равно как спросить — если я создатель кошмара, почему мне в нем так страшно?..."

– Видите ли, – сказал Соловьев, – у него [настоящего автора] другое представление о назначении Книги. С его точки зрения, оно в том, чтобы спасти героя. Особенно такого, которого вообще невозможно спасти. Вроде вас…

Главная культурная технология двадцать первого века, чтобы вы знали, это коммерческое освоение чужой могилы. Трупоотсос у нас самый уважаемый жанр, потому что прямой аналог нефтедобычи. Раньше думали, одни чекисты от динозавров наследство получили. А потом культурная общественность тоже нашла, куда трубу впендюрить. Так что сейчас всех покойничков впрягли. Даже убиенный император пашет, как ваша белая лошадь на холме. И лучше не думать, на кого.