Цитаты из аудиокниги «Обрыв», страница 14

заметил это проницательная шельма, Марк!

Дело в том, что одному «малютке» было шестнадцать, а другому четырнадцать лет, и Крицкая отправила их к дяде на воспитание, подальше от себя, чтоб они возрастом своим не обличали ее лет.

этого в нем отражались, как солнце в капле, весь петербургский мир, вся петербургская практичность, нравы, тон, природа, служба – эта вторая петербургская природа, и более ничего. На всякую другую жизнь у него не было никакого взгляда, никаких понятий, кроме тех, какие дают свои и иностранные газеты. Петербургские страсти, петербургский взгляд, петербургский годовой обиход пороков и добродетелей, мыслей, дел, политики и даже, пожалуй, поэзии – вот где вращалась жизнь его, и он не порывался из этого круга, находя в нем полное до роскоши удовлетворение своей натуре. Он равнодушно смотрел сорок лет сряду, как с каждой весной отплывали за границу битком наби

– Вера! Он ничего не сказал больше, но, взглянув на него, она видела, что может требовать всего. – Я, пока силы есть, расскажу

как крепки ее правила в вас… – Нечем хвастаться! – уныло говорила она, – да, сегодня, отсюда, я пойду к ней и… «похвастаюсь»! – Что же вы ей скажете?

человека», как друга: это ее слова, –

ботинки с толстой подошвой, голову прикрыла полотняным капором и пошла показывать Борису хозяйство

Марфенька засмеялась. – Не люблю, не люблю, когда ты так дерзко говоришь! – гневно

Крик, шум, восклицания, звон ключей, шипенье самовара, беготня – были ответом на принесенную им весть.

– И только с воздухом… А воздухом можно дышать и в комнате. Итак, я еду в шубе… Надену кстати бархатную ермолку под шляпу, потому что вчера и сегодня чувствую шум в голове: все слышится, будто колокола звонят; вчера в клубе около меня по-немецки болтают, а мне кажется, грызут грецкие орехи… А все же поеду. О женщины!