3 книги в месяц за 299 

Жатва – II. Зёрна знанийТекст

0
Отзывы
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

© Борис Гуанов, 2020

ISBN 978-5-4498-9178-5 (т. 2)

ISBN 978-5-4498-8961-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero


ФУТУРОПЕРФЕКТНЫЙ ОТЧЁТ О МОЕЙ ЖИЗНИ В ПРОШЛОМ И БУДУЩЕМ С КАРТИНКАМИ И ПОДРОБНОСТЯМИ.


Всему, что произошло с ним в жизни, автор книги Борис Гуанов обязан прежде всего своим родителям, вскормившей его бабушке, своим дворам, первым влюблённостям, школьным и институтским друзьям и преподавателям. Именно они были теми ваятелями, которые постепенно, по комочкам вылепили его привычки, характер, в конечном счёте, его душу и судьбу, с чем он и предстанет перед читателем в следующих книгах. Об этом процессе становления – во второй книге из серии «Жатва».


КНИГА II. ЗЁРНА ЗНАНИЙ


Запись 2


2.1. Бессмертие

Написав о своём происхождении, в ожидании Ника я размечтался. А хорошо бы вот так выстроить в ряд всех моих предков и расспросить их, как они жили-поживали, какая у каждого судьба, на кого и какими чертами внешности и характера я похож.

Интересно, сколько же их было? Возьмём хотя бы за сто лет, считая, что каждое новое поколение появляется, в среднем, через 25 лет: двое родителей, четверо бабок и дедов, восемь прабабок и прадедов и ещё 16 пра-пра. Итого тридцать прямых предков, передавших мне часть своих генов, – с середины ХIХ века! А ещё за сто лет – с середины ХVIII века – у каждого из 16 прапращуров тоже наберётся по 30 предков, т.е. за двести лет у меня уже 30 +16х30 = 30х17 = 510 кровных предков. А сколько же будет за тысячу лет? От безделья я попробовал сочинить формулу для вычисления количества прямых предков. По ней за три века у меня уже накопились гены от 8190 предков, а за четыре века, т.е. со времён Ивана Грозного – уже от двух миллионов.

Да столько народу, пожалуй, в то время не было во всей Московии! Нет, так считать нельзя. Дело в том, что наши предки жили довольно замкнутыми группами, например, в одной деревне, так что потомки одного и того же предка могли скрещиваться. Так, браки между двоюродными братьями и сёстрами не только не запрещались, но были в порядке вещей. Это, конечно, уменьшает общее количество предков, но не думаю, что очень сильно. А если среди предков вдруг – в результате торговли и войн – появлялись представители совсем другого народа: варягов, половцев, монголов, каких-нибудь чухонцев, турок, поляков, литовцев, французов, немцев, – то количество разных пращуров снова резко возрастает.

В общем, за тысячу лет существования русского народа речь всё равно идёт о смешении в каждом из нас сотен тысяч разных генов. Вот почему мы все такие разные, но всё-таки в силу территориальной общности имеем общие национальные черты, отличающие нас от других народов. И я подозреваю, что предки передали нам не только особенности физического облика, но и особенности строения души.

Кстати, в кого у меня карие глаза? В маму, а у мамы – в бабушку Фиму, а у неё-то, простой крестьянской девчонки из Бологого в кого – не знаю, теперь уже не установишь. Но, значит, был среди моих предков какой-то южанин или южанка с карими глазами и южным темпераментом. Иногда я это ощущаю.

Каждый из нас, ныне живущих, – это уникальный цветок, корни которого уходят в столетия и переплетаются в самых причудливых сочетаниях. Масса этих уже отмерших корней и представляет собой ту почву, на которой мы вырастаем, цветём, даём плоды и в которую в конце концов ложимся сами. А из наших побегов, превратившихся в корешки, вырастают новые цветы, тоже совершенно особенные. Так человечество живёт уже сотни тысяч лет и постепенно покрыло собой всю Землю: где густо, как где-нибудь в Китае или Индии, а где и редко, как в тундрах Сибири, Канады или африканских и азиатских пустынях. Так что мы – зелёная трава на Земле, унавоженной телами наших предков, оживлённая кусочками их бессмертных душ, переданных нам, как росток с набухшими почками. Так и все мы должны лечь в эту почву, чтобы жизнь на Земле продолжалась.

Но почему же я снова воскрес? К чему бы это? Зачем? Может, я должен стать свидетелем чего-то эпохального?

Через несколько дней, когда Ник появился в следующий раз, вид у него был недовольный и раздражённый. Я, как щенок, обрадовался его появлению, повернулся перед ним в своем наряде, а это были шорты и футболка, и спросил:

– Как я выгляжу, нормально?

Он скривил губы, и голос из него произнёс:

– Какое убожество!

Я опешил:

– Что-нибудь не так?

Он процедил:

– Тряпки дрянь, а, главное, в своих воспоминаниях надо поменьше всей этой генеалогии – дедов, бабок и прочих предков, тем более дальних родственников, подробнее о себе. То, что раскопал старые бумажки, неплохо. Больше документальности.

– Я покивал:

– Хорошо, хорошо. А кто твои родители? – поинтересовался я. Ник усмехнулся:

– У меня их давно нет, я их уже почти и не помню. О папаше у меня одно воспоминание – как он насильно обливал меня, ещё детсадовца, ледяной водой для закалки, и как я при этом орал. Поэтому я был рад, когда мамаша мне сказала, что его больше нет. Ну, а она была ещё круче, била нещадно за каждую двойку, психованная. Недаром загремела в дурдом. Помню, был ещё дед, вернее, помню только его мягкую бороду, которой он меня щекотал, когда мы с ним возились, да ещё двух бабок – одна была вроде бы добрая, а другая – злюка. Но всё это было уже более 700 лет назад.

– Как это? – я разинул рот от удивления.

– Да вот так. Дело в том, что мы бессмертны. Например, мне уже 721 год.

– Не скажешь, – пробормотал я.

– Уже в XXII веке, по-вашему, проблема телесного бессмертия была решена. Успехи в клонировании людей привели к созданию полного возобновляемого банка органов практически для каждого человека. Такие клоны называются спящими, и их используют для пересадки органов по мере необходимости. Во мне, например, 99% органов – от моих спящих клонов. Но я – не клон. А практически 90% живущих сейчас на Земле мужчин – это живые клоны. Что ты так вытаращилась? – он снисходительно улыбнулся.

– Половое размножение – это анахронизм. Живые клоны получаются куда физически совершеннее прямо во взрослом состоянии, и никакой возни с детьми. А так как людей на Земле и так слишком много, то новые люди – это уже никому не нужно. Мы их делаем только для возобновления работника на вакантном рабочем месте в случаях, когда человека так размажут по стенке, что от него остаётся только мокрое место. И то при этом из спящего клона делают живого. Жаль только, что при этом личность погибшего исчезает, и по существу живой клон – это новый человек без всяких воспоминаний о прошлом, чистый лист. Конечно, мы можем ввести в его чип всю информацию об его оригинале, но практика показала, что всё равно при этом личность не восстанавливается. Мы делаем это только по просьбе самого живого клона или в случае необходимости, например, для клона—разведчика, но большинство живых клонов предпочитают жить своей жизнью и не интересуются жизнью своего оригинала. Так что мы бессмертны, но с весьма малой вероятностью нас можно уничтожить, – Ник запнулся, словно сказал что-то лишнее.

– Слушай, а как же секс? Его тоже отменили? – удивился я.

– Ну, нет, мы трахаемся, как кролики, – подмигнул мне Ник и хлопнул меня по заду.

– А детишки, они ведь такие милые? – я представил себе своего внука, и это воспоминание так защемило в душе, что я прослезился.

– Не пускай сопли, никаких детишек – засраных штанишек. Никаких токсикозов, выкидышей и кровавых родов. Никаких детских болезней, яслей, детсадиков, школ и воспитателей. Чувствуешь, какая экономия ресурсов? – он важно поднял палец.

– А как же любовь к ребёнку, на которую они все так трепетно отвечают? Ведь это самая чистая любовь на свете, – возразил я.

– Это ты про педофилию? – засмеялся он. – Знаю я эти ваши старорежимные повадки. А порки, подзатыльники, ненависть подростков к родителям – это ты помнишь? Вспомни, ты была счастлива в детстве? Молчишь? То-то. Вот ещё один плюс бессмертия и отсутствия деторождения – нет смены поколений. Ведь раньше во все времена молодые люди хотя бы тайком, за маской показного почтения, в глубине души ненавидели стариков и с нетерпением ждали их смерти. В их глазах старичьё заняло все лучшие места в жизненной иерархии, закоснелые старые ретрограды не давали пробиться ничему новому, прогрессивному, а ещё эти выжившие из ума, отставшие от жизни старпёры командовали, как молодёжи жить. Это был вечный конфликт отцов и детей и в обществе, и в каждой семье. Особенно остро стоял вопрос о наследстве. И чем богаче было ожидаемое наследство, тем сильнее было желание молодых наследников завладеть богатством предков. Скажи откровенно, разве ты втайне не желала скорейшей кончины своих родителей? – с саркастической усмешкой Ник взглянул на меня.

– Упаси Боже, Ник! – открестился я. – Да моим родителям и нечего было мне оставлять после своей смерти. Всё, что они могли мне передать, они отдали ещё при жизни, и это не оценить деньгами, за что я им вечно благодарен.

После паузы я спросил:

– Что же это за люди получаются, которые вообще не знали материнской любви?

– Нормальные, без комплексов, разумные люди, рассчитывающие только на себя. Хочешь кого-нибудь любить? Я принесу тебе кошку, – поставил он точку в этом разговоре и исчез.

 

Впервые мне стало как-то жалко этих полубогов из будущего.


А вот главные новости середины ХХI века:

– В Анкаре провозглашён Великий Туран – Всемирный союз тюркских государств. В него вошли Турция, Азербайджан, Туркмения и Узбекистан. Казахстан заявил о своём согласии вступить в Великий Туран при условии его конфедерации с Россией;

– Лига арабских стран объявила о преодолении разногласий между суннитами и шиитами, прекращении многовековых братоубийственных распрей и о создании Великого Арабского Халифата в составе всех стран Аравийского полуострова, Магриба и Сахеля, Ирака и Иордании. Правительства Ливана и частично оккупированной Турцией Сирии от вступления в Халифат воздержались. Халиф Алладин заявил, что открывает свои объятия всем мусульманам;

– Под давлением массовых демонстраций правоверных о союзе с Халифатом сообщили правительства Пакистана, Ирана, Индонезии, Албании и Афганистана. Великий Туран занял выжидательную позицию;

– Саудовская Аравия, Пакистан и Иран заявили о предоставлении своих ядерных потенциалов в распоряжение Халифата;

– Усиление партизанско-террористической войны на Северном Кавказе, в Татарстане и Башкирии. Восстание в Синдзяне. Гражданские войны в Нигерии, Эфиопии, Заире, Танзании, Кении, Гане и многих других африканских странах с существенной долей мусульманского населения;

– Халифат предостерёг о том, что любое вмешательство Запада, Китая и России в гражданские конфликты против мусульман приведёт к превентивному применению ядерного и химического оружия;

– Массовая эмиграция евреев из Израиля в США;

– Страны Восточной Европы: Польша, Чехия, Болгария, Румыния, Венгрия, Словакия, Словения, Македония, Хорватия, Греция и Монтенегро исключены из Евросоюза за систематические нарушения европейских норм в области прав человека и финансовой области;

– Запуск первых термоядерных реакторов в США и Евросоюзе. Запад заявляет о прекращении своей зависимости от экспорта углеводородов;

– Американские космические аппараты не обнаружили никаких признаков жизни на спутниках Юпитера и Сатурна.



Когда он снял вторую печать:

…и вышел другой конь, рыжий;

и сидящему на нём дано взять мир с земли,

и чтобы убивали друг друга;

и дан ему большой меч.

(Апокалипсис. Гл.6 п.п.3,4)

2.2. Я рос, как вся дворовая шпана

2.2.1. Мелочь Гороховая


Моё золотое детство:

– первая случайная связь;

– «пить, курить и говорить я выучился одновременно»;

– баба Фима с Барсиком;

– старт гонки длиною в жизнь;

– первые грибы.

На одной из первых моих фотографий – весна 1946 года, где я прогуливаюсь с какой-то интересной дамой, увы, давно забытой. Мои первые детские впечатления связаны с двором на Гороховой улице, дом 12, где я с мамой, папой и бабушкой Фимой жил до конца 1952 года в отдельной квартире, вернее, в небольшой комнатке, отгороженной от квартиры жены папиного дяди – Александры Фёдоровны, тёти Шуры, и её дочки Ольги Ивановны, тёти Оли. Эта квартира анфиладного типа, вытянутая в одну линию, имела парадный и чёрный ход, причем нам достался парадный.

У тёти Оли был муж с удивительным именем – Серафим Аполлонович – и сыновья: Василий – военный лётчик – и Виктор, который занимался парусным спортом, ходил на яхтах. По вечерам у них собирались старые друзья, и они играли в «козла» – какую-то старую карточную игру. Телевизоров-то не было. Я совсем не помню обстановку нашей комнаты, зато в квартире тёти Оли мне запомнились огромная картина в резной раме, висящая над диваном и изображающая зимний пейзаж в голландском духе, видимо, модная до революции копия фирмы Декамен, высоченное зеркало, тоже всё в резьбе, резные деревянные панели с охотничьими трофеями – зайцами и косулями, шторы на окнах и дверях с ламбрекенами и с кисточками.

По контрасту с этими остатками прежней роскоши в кухне и в большом тамбуре на входе стояли в несколько этажей клетки с белыми красноглазыми крысами, которых из-за нужды разводили для медицинских исследовательских учреждений. Меня предупреждали: «Не суй пальчик в клетку – кусят!». От этих крыс и от старой пыльной мебели в квартире стоял специфический запах (пылесосов ведь тоже не было).

Так как вся эта квартира располагалась на первом этаже, я часто вылезал во двор прямо через окно. Помню, как на зиму папа вставлял в окна вторые рамы, забивал и заклеивал щели полосками из газет. Потолки были высокие, так что на Новый Год папа приносил самые высокие ёлки.

Первый этаж сыграл роковую роль в благосостоянии нашей семьи. Дед Фёдор оставил немало золота и столового серебра, заработанного ещё в «мирное время», то есть до первой мировой. Бабушке Фиме досталось ещё кое-что и от Романовского, который умер вскоре после эвакуации из блокадного Ленинграда. Она прятала свои сокровища в люстре, а после войны передала всё это золотишко-серебришко маме. Мама всю жизнь корила себя, что не уберегла это богатство. Хранила она его дома, не особенно пряча. Когда все были на даче, в квартиру забрался какой-то случайный пьяница и всё унёс, причем милиция его быстро поймала, но ничего не вернула. Чего-то требовать, особенно драгоценности, в то время было опасно.

Двор был вымощен булыжником. Дворник в белом фартуке с медной бляхой прибивал пыль водой из шланга, иногда, к общему восторгу, поливая и мелкую дворовую шпану. Порой по утрам во дворе раздавались громкие крики: «Точу ножи!» Это бродячие точильщики со своим станком с ножным приводом зазывали народ. На ночь двор запирался. По Гороховой громыхали черные «эмки» и грузовички-полуторки, иногда цокали копытами ломовые лошади, оставляя кучки навоза, и гремели телеги. По улицам Герцена и Гоголя ползали с характерным воющим звуком деревянные троллейбусы, внутри которых пахло дерматином и подгорелыми щётками электромоторов, и шуршали шинами прямоугольные жёлто-красные автобусы марки «ЗИС».

В то время в центре двора стоял огромный двухэтажный кирпичный дровяной сарай, ведь топили и готовили на дровах. Я помню пленного немца, который, подрабатывая, ошивался в нашем дворе. Отдыхая после доставки очередной вязанки дров на этаж, он в окружении дворовой детворы садился на дровяную кучу и тренькал что-то своё на полене с натянутыми струнами, подыгрывая себе на губной гармошке. Во дворе играли в пристенок свинцовыми битами, а также в казаки-разбойники, бегая по кучам дров.

Помню свою первую шалость, когда я ещё ходил пешком под стол. Во время какого-то праздничного торжества у тёти Оли гости сидели за длинным столом, а я нашёл катушку ниток и под столом опутал ниткой ноги сидящих. За шалости мама награждала меня подзатыльниками, а за какую-то крупную провинность отшлёпала мокрым полотенцем по попе и поставила в угол. Вспоминаю свои горькие слёзы. Папа же вообще никогда не наказывал, только грозился ремешком.

Любимой книжкой была потрёпанная толстая книга русских сказок, а из игрушек запомнился конь-качалка и плюшевый мишка. Родители водили меня в кинотеатр «Баррикада». Я очень боялся дикарей в «Тарзане» и «Пятнадцатилетнем капитане». На лыжах я катался в Александровском саду у Адмиралтейства.

Летом выезжали на дачу – сначала в Прибытково, где-то под Сиверской, а потом – в Старый Петергоф. На фото 1946 года – я с папиросой. Так как в моей семье никто не курил, здесь явно прослеживается дурное влияние Кыки. Помню, встречая родителей с электрички на платформе, я бежал с раскинутыми руками, изображая самолёт. Из техники у меня был скрипучий и тяжёлый трехколесный велосипед с педалями на переднем колесе.

В Старом Петергофе мои родители вместе с семьей Кыки снимали на лето веранду в доме на краю посёлка у старого дворцового парка с вековыми дубами. Я лазал по развалинам дворцовых построек, оставшихся после войны. Там валялось много бомб-зажигалок, гильз от патронов и снарядов, а на полянах между дубами цвели крупные ромашки. Собирали грибы, играли с двоюродной сестрой Ленкой в песочек.

Залив был поблизости, на песчаном мелководье плавали маленькие рыбки-колюшки. Кыка был заядлый рыбак и охотник, на заливе у него была маленькая фанерная лодка-плоскодонка. Он со товарищами браконьерствовали, ловили рыбу бреднем: сетью окружали прибрежные камыши, пугали рыбу вёслами и баграми и вытаскивали сразу по нескольку вёдер рыбы. После одной ночной рыбалки он притащил несколько тазов живых угрей. Они ползали по траве, как змеи, и даже будучи разрезанными на куски, подпрыгивали на горячей сковородке.

Кстати, пищу готовили на примусах и керосинках. Никакого водопровода, конечно, не было, и удобства были во дворе. Спали на раскладушках.

Мама иногда приглашала на дачу подруг из Дома Моделей. С одной вышел конфуз. Это была Валя Баласянц, тоже модельер, притом незамужняя. Яркая армянка с очень широкой улыбкой подняла меня на руки, а я при всех гостях вдруг искренне и громко воскликнул: «Ну, и зубищи-то!». Вот такой я уже был шутник в 1948 году.

В детскую память врезаются сцены, которым взрослые не придают значения. Кыка однажды взял меня в лодку, рыба не клевала, и когда мы гребли по заливу к дому, Кыка вдруг, видно, с досады взял свою двустволку и выстрелил в чайку. Помню эту кровь на белых перьях до сих пор. Но вообще Кыка был очень талантливым и, как бы сейчас сказали, креативным человеком. Ещё в 1952 году (!) он сумел сам, без всякой фотолаборатории сделать цветную фотографию – я с мамой. Характер у Кыки был взрывной, ещё круче, чем у моей мамы.

Кончилась эта летняя петергофская жизнь уже после окончания первого класса. В памяти осталась какая-то челюсть с зубами, которую я нашёл, а после плачущая мама со мной на руках в фанерном кузове горбатого «Москвича». Потом Боткинские бараки, я в отдельной палате, и мама кормит меня вкусным индюшачьим бульоном из термоса. Оказывается, я заболел токсической дизентерией, и мама привезла меня на попутке в больницу уже в безнадёжном состоянии, как сказала толстая врачиха по имени Санна. Но мама, умоляя спасти меня, сказала: «Я шью», – и мигом нашёлся необходимый физиологический раствор. В результате, я остался жив, но мама потом лет десять бесплатно обшивала эту Санну. Невозвратимой потерей в этой истории был наш серый полосатый кот Барсик. Пока я был в больнице, родителям было не до него, он ушел с дачи и не вернулся. Для меня это было большое горе, и мы с бабушкой его оплакали.

Бесплатный фрагмент закончился. Хотите читать дальше?
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»