Тайна старого городища

Текст
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

– Ну, судя по тому, как вы осторожны в словах своих, вы тоже ищете «чертово городище».

8

– Странное свойство человеческой личности – верить в сказки, – улыбнулся Михаил Иванович Скорняков, возвращаясь в свое кресло после чаепития.

Между прочим, «чай» в данном случае подан был с учетом того, что Ирма и Воронов голодны, и они так набросились на еду, что разговор пришлось прервать. Казалось, сейчас они осовеют, но поданный кофе был так крепок, что мог бы поднять и больного.

В общем, все были вполне готовы продолжать разговор, а продолжил Скорняков.

– Мы ведь с Ваней на этом и сошлись, собственно говоря, совсем случайно. Лет двенадцать назад устроил местный университет такие, знаете ли, научно-практические чтения. Ну, вроде сухарика, брошенного ученым сообществом нашей любительской братии краеведов: дескать, допускаем до светлого лика своего.

– А вы ученое сообщество не весьма жалуете? – почти утвердительно сказал Воронов.

– Упрощаете, Алексей, упрощаете. У нас ведь с ними разные инструменты исследования, разные методики, – с улыбкой возразил Скорняков. – Как бы вам объяснить. Вы помните историю открытия Шлиманом Трои?

– Ну… в самых общих чертах, – признался Воронов.

– Так я вам в общих чертах и обрисую, – улыбнулся Скорняков. – Генрих Шлиман отыскал легендарную Трою, где греки сражались с троянцами из-за Елены Прекрасной. Он якобы тщательно изучил все тексты древнегреческих авторов и, собрав там все указания о местонахождении Трои, отыскал ее. Раскопки там были, предметы, в том числе и драгоценности, найдены, помещены в музеи. Казалось бы, торжество науки, ан нет!

Получается полный раскол. Для любителей ювелирных изделий да разного рода редкостей и древностей – невиданная радость и вообще победа над прошлым, которое пыталось скрываться в глубине веков!

А истинные ученые, настоящие археологи переживают! Переживают потому, что беспорядочные раскапывания – это не раскопки, которые обогатят науку! Сегодня, после этих изысканий Шлимана, говорят они, невозможно сколько-нибудь точно воссоздать хотя бы план Трои в том виде, в каком она была в те времена. Понимаете?

– Ну… в самом общем виде, – признался Воронов. – Но о Трое и Шлимане потом. Так что со знакомством?

Скорняков улыбнулся, будто прощая отсутствие научного любопытства у Воронова.

– Хорошо. Перехожу к сути. Решили на эту конференцию собрать всех, кто где-то когда-то рассказывал или писал о прошлом нашего города и области. Ну, а Клевцов в ту пору уже был каким-то важным человеком в университете и хотел выдвинуться еще дальше, еще выше. В том числе и за счет конференции этой. Почему я так говорю? Да потому, что мою встречу с ним устроила одна моя знакомая, которая постоянно мне заказчиков приводила. Времена такие, что посредники из всех щелей лезут, – усмехнулся Скорняков.

– Ой, вы меня извините, но раз уж сами начали… – вмешалась Ирма. – Неужели у вас еще есть заказчики?

– Да что вы, голубушка, – почти высокомерно вскинул брови Скорняков. – Заказов сейчас столько, сколько раньше и не бывало. Богатых людей в стране все больше и больше. Это я точно знаю.

– Так ведь и везут отовсюду, – почти растерянно и с недоверием сказала Ирма. – И шубы, и дубленки.

– Женщина всегда остается женщиной, для нее внешнее важнее, и за это мы вас любим.

Скорняков улыбнулся:

– Вот, представим себе такую очаровательную женщину, как вы, Ирма, живущую, например, в Париже или в Мадриде. Достаточно вам, то есть ей, набросить на свое тело два лоскутка ткани и шубку, и она уже может идти куда угодно. Потому что для нее шубка – это статус, показатель возможностей и реальностей. Шубка ее если и греет, то лишь в переносном смысле, и она может ее скинуть в любой момент и в любом месте. А теперь представьте точно такую же женщину, например, в нашем городе или еще дальше на север. Да она и в норке-то там мигом застынет. Так что все эти Греции и Италии тут хороши, если она может скакать из дома в свой внедорожник и обратно. А если у нее есть необходимость по улице ходить, хоть недолго – закоченеет! Поэтому и шьют шубы из соболя, лисы. Мужчины, те предпочитают волчью шкуру. Дескать, мужественно. Ну, и потом, имейте в виду, что если шьют не по индивидуальному заказу, то это всегда заметно. Особенно у нас, где многие женщины, извините, меры в еде не знают и продолжают расти не ввысь, а вширь. А я всегда стараюсь любую особенность или подчеркнуть или скрыть. В общем, если по сути вашего вопроса, милая Ирма, то идет ко мне заказчица, идет. А в сутках 24 часа, и времени мне не хватает на всех. Вот и стараются, так сказать, протежировать своих подруг. Кому-то удается, кому-то отказываю. Время, знаете ли, не продается.

В общем, познакомила нас эта дама, хотя мне от Клевцова ничего не надо было, да и у него заказа не было. Кроме одного. Дело в том, что я в ту пору только начал рассказывать о своих исследованиях, дал несколько интервью газетам, по телевидению выступал, в общем, был известен, если без лишней скромности. Вот он и предложил участвовать в этой конференции. Дескать, дадим новый импульс народному творчеству.

Я согласился. И интересно, и с другими повидаться хотелось, познакомиться.

Прислали мне приглашение, прихожу в указанное время и сразу же натыкаюсь на скандал: не пускают на конференцию какого-то мужчину моих лет, по виду – сельская интеллигенция старой закваски. Это и был Ваня. И не пускают его весьма непреклонно и настолько бесцеремонно, что мне стало неприятно. А надо сказать, что в те годы я, в самом деле, довольно часто появлялся на телеэкранах, а во время подготовки этой конференции появлялся в университете несколько раз и все в компании Клевцова. Видимо, тамошний «планктон» решил, что я с ним «вась-вась», и, когда я Ивана подхватил под локоток и повел в конференц-зал, никто не пикнул.

После заседания перерыв – новый скандал. Не дают Ивану места для поселения. Нет, мол, мест, надо было раньше. Он стоит весь напряженный. Снова беру его под локоть, говорю: поехали ко мне, пообедаем, подумаем.

В общем, предложил ему тут остановиться. Места, сами видите, достаточно. Вечером засиделись мы с Иваном за разговорами, тогда он мне и рассказал, что Клевцов когда-то начинал у него на раскопках, а потом пути их резко разошлись.

– А почему разошлись? – снова вклинилась Ирма.

– Иван эту тему развивать не стал, а мне как-то неудобно было спрашивать. В общем, причин этого я так и не понял, – развел руками Скорняков.

Помолчал немного и махнул рукой:

– Вообще-то мне это и не важно было. Просто не понравилось, что даже в таком деле кого-то стараются отогнать подальше. Вот и захотел помочь. Может, так бы все и закончилось но, получилось так, как получилось.

На следующий день началась конференция. И снова – скандал. Сперва объявили, что всем после выступления тексты надо сдать, а потом университет их издаст отдельной книгой. И в ближайшее время, то есть прямо летом. Это я уже потом узнал, что на сентябрь были назначены выборы ректора, и Борис Борисович рвался на этот пост, а в таком деле, как говорится, любое лыко в строку.

Я вам все это так подробно излагаю для того, чтобы вы картину постарались увидеть и шире, и глубже.

Утром Иван вдруг объявляет, что текст у него от руки написан, потому, мол, и сдавать он его не будет. Да и вообще, говорит, не доклад это, а так – тезисы, наброски.

Ну, я сажусь к компьютеру и говорю Ивану: вы по кабинету прогуливайтесь и мысли свои излагайте. Он еще посмеялся, но стал рассказывать, да так разошелся, что я заслушался! Рассказчик-то он отменный!

В общем, самое важное из того, что он сказал, я зафиксировал, а времени уже в обрез, и я во время завтрака жене говорю – а она с нами тут же была: ты обработай, отредактируй страницы на три-четыре, распечатай и принеси в университет. А сами – бегом на конференцию.

В общем, работает наша секция – докладывает Иван. Докладывает блестяще, потом много вопросов со всех сторон. Видно, что задел за живое своих коллег – учителей и краеведов. Потом приходит моя пора выступать – то же самое. Вопросов много и все такие, знаете ли, живые! И, главное, получается, что по нашим интересам мы смотрим, что называется, в одну сторону!

Начинается обсуждение, наши с Иваном выступления – в центре внимания! Снова множество вопросов, все просят рассказать больше. В общем – успех!

После перерыва приходит дама из руководства и объявляет: народу у нас мало, так что примем только то, что уже отпечатано. А иначе, говорит, неизвестно до каких пор дело затянется!

И я понимаю, что это придумано только что, и придумано после того, как увидели, что Иван с бумажки читает рукописный текст. А жена уже все привезла, и я протягиваю этой даме оба наши отпечатанные доклада.

Она аж позеленела, но доклады все собрала, сложила их все вместе, на руке, знаете ли, так взвесила, и говорит: ой, товарищи, боюсь, что сейчас все доклады выпустить не удастся, потому что слишком большой объем получается.

Потом будто поразмыслила и снова улыбается: вы не огорчайтесь, тексты сдавайте, а потом мы сами проведем отбор. Понимаю, что Иван тут не пройдет, да и остальные вряд ли, кроме меня, потому что я Клевцову нужен, поднимаюсь и говорю:

– Время, в котором мы живем, товарищи краеведы, сложное, сами знаете. И заботы университета именно с этим связаны, и надо их не просто понять, а еще и помочь. Сегодня мы поможем университету, завтра – университет нам.

– Подхожу я к этой даме, – широко улыбнулся Скорняков, – и тяну к себе всю эту пачку наших докладов. Она вроде как старается мне не отдать, а на нас с ней ведь все уже смотрят. Тогда я и говорю, что я из своих личных средств оплачу издание нашего сборника и заботы с университета сниму.

В зале – фурор!

Вот так у нас и сложились отношения. Мы с Иваном сотрудничали очень тесно, материалами обменивались.

Скорняков замолчал, и после небольшой паузы Воронов решил, что пришло время спрашивать.

 

– Михаил Иванович, вы меня извините, но мы не хотим отнимать у вас время попусту, так что хотелось бы ближе к сути. Если я вас правильно понял, то близкими друзьями, такими, знаете ли, закадычными, чтобы ни дня друг без друга, вы с Иваном Герасимовичем не были. Симпатизировали другу скорее, по научным своим интересам и общались больше по ним же, а это – дело тонкое, для знатоков. Может быть, конечно, мы совершенно зря вас беспокоим и, как сейчас молодежь говорит, напрягаем, но нам важна любая мелочь, которая помогла бы понять причины, по которым его убили.

Воронов говорил медленно, подбирая слова.

– Может быть, действительно, это как-то связано с его или вашими общими научными интересами? Но вы могли бы хоть как-то предположить. И вас об этом расспрашивать нам сложно, потому что научных интересов ваших не знаем.

– Я и сам уже голову сломал – что тут могло быть причиной? – сокрушенно развел руками Скорняков. – Велик соблазн так и сказать вам: дескать, ничем не могу помочь, но смерть Вани на меня какие-то обязанности наложила. Какие – не знаю, но…

Он поднялся, подошел к столу, закурил.

– Вот вы говорите – научные интересы. А они у нас были разные. Даже не знаю, как парой фраз изложить мои мысли.

– А вы не парой фраз, – предложил Воронов. – Как говорится, курочка по зернышку…

– Да, видимо, так и придется, – согласился Скорняков. – Но тут получится не совсем скромно.

– Мы вас правильно поймем, – улыбнулся Воронов.

Улыбка у него была широкая. Располагающая и поощряющая, и Скорняков решился:

– Знаете, я ведь завидовал Ивану, – признался он легко и, пожалуй, весело. – Прошло не больше месяца после нашего с ним знакомства, о котором я вам уже рассказывал, а я поймал себя на мысли, что иногда невольно его копирую. Причем копирую в важном, я бы сказал, в существенном – в мышлении. Стоило Ивану найти несколько фактов, у него в голове уже возникала система, в которую он укладывал эти факты. И система эта была подобна системе Менделеева в своем устройстве. То есть каждая совокупность данных была систематизирована, и совокупность, оказавшаяся выше другой, была сложнее, но полностью подчинена точно тем же условиям и требованиям.

Скорняков поднялся:

– Кофе хотите?

Воронов представил, как сейчас надо будет идти в столовую, где будет накрыт стол, где жена Скорнякова непременно заведет некую светскую беседу, от которой невозможно будет уклониться, и уже отрицательно мотнул головой, но увидел, как хозяин дома открывает небольшой секретер и на откинутую крышку его выставляет небольшой чайник, а в руки берет столь же небольшую ручную кофемолку.

– Во-первых, иногда лучше не выходить отсюда, потому что мысль сбивается, пояснил он. – А, во-вторых, супруга почему-то считает, что кофе вреден для сердца!

Потом продолжил уже в совершенно другой интонации:

– Иван вообще – явление сам по себе, уж поверьте. Он ведь дитя семейное, взращен любящими родителями. Излишествами он вряд ли был избалован, я имею в виду излишества материальные, зато уж любовью был пропитан насквозь! И никаких бытовых забот и неудобств, скорее всего, и не знал, пока студентом был. И это, доложу я вам, бросалось в глаза и вызывало зависть, потому что для него всегда на первом, втором и третьем местах в иерархии ценностей было дело, а не быт.

– Так вот. Долгое время мои интересы, так сказать, сфера приложения моих сил, казались мне гораздо шире и важнее, чем у Вани. Дело в том, что я изучаю проблему сибирского сепаратизма в историческом, так сказать, аспекте. Собираю материалы на эту тему. Проблеме без малого триста лет, между прочим, так что, сами понимаете, и материалов много, и споров они вызывают огромное количество. А Иван, считал я, занимается мелочами. Ну, что там какая-то Балясная! Мелочь! Конечно, так вот открыто, как сейчас, я этого не говорил, но Иван мои скрытые мысли понимал. Более того, он меня убеждал, что наши интересы во многом созвучны и дадут какой-то результат. Именно – в сочетании, в совокупности, так сказать.

– Но сепаратизм – проблема скорее теоретическая, что ли, – выразил сомнение Воронов. – И потом, она ближе каким-то пограничным территориям, а Сибирь находится как раз в середине, насколько я помню географию.

– Ну, строго говоря, сепаратизм – проблема политическая, а не географическая, но сейчас это не важно, – примирительно сказал Скорняков и замолчал.

– Никак не могу найти ту линию, которая вела бы к пониманию всего, что произошло, – признался он после паузы.

– Хорошо, – решительно произнес Воронов. – Вот вы сказали, что «смотрели в одну сторону». В какую? Какие проблемы вас объединяли с Овсянниковым? Я имею в виду не глобальные вопросы, а конкретику. О чем он спрашивал вас? О чем вы его? Вы ведь много лет общались.

– «Конкретика», – почти насмешливо повторил Скорняков, и сразу же поправился. – Нет, я вас понимаю, конечно. Вам ведь хочется узнать что-то такое, что поможет понять причины произошедшего… Кстати, а что полиция? Там хоть что-то делают?

– Делают, – ответил Воронов таким тоном, что стало ясно: лучше бы и не делали.

И Скорняков понимающе кивнул.

– Что же мне вам ответить? Понимаете… Сибирь наша – это ведь до сих пор край неведомый, загадочный. Где, например, можно провести границы «Сибири», если ее выделять, так сказать, политически? И складывалась она не сразу, а постепенно, прирастая все новыми и новыми землями, а там живут разные люди, разные народы, этносы. У них свои верования, свои представления о мире. И просторы сибирские позволяли когда-то этим людям существовать независимо друг от друга. Это вам не Европа, где от одной границы до другой можно на велосипеде проехать! А Иван больше занимался историей Балясной, ну и этим «чертовым городищем». Реально-то, как сейчас любят говорить, нас это самое городище и связывало. Но связывало довольно своеобразно. Я над его поисками посмеивался, но не за спиной, а в глаза, а сам интерес к истории сибирской деревни, к заселению Сибири поощрял, насколько возможно. Мы ведь никогда не выясняли, кто кому чаще задает вопросы. Это было интересно нам обоим, потому что все это был один процесс – открывание знания. И если, например, я задавал вопрос, а Иван давал ответ на него, он потом не интересовался: «А для чего это тебе было нужно?», ибо понимал, что для меня, возможно, это был какой-то промежуточный пункт в рассуждениях.

– Я понял вас, Михаил Иванович. Получается, что вы нам никакой нити не дадите.

Скорняков посмотрел на него, как мама смотрит на расшалившегося малыша:

– Куда вы спешите? Ответов на вопросы, связанные с убийством Ивана, у меня нет, но и отказаться от поисков я не могу. Давайте попробуем разбираться вместе. Вы, Алексей, слушайте и задавайте вопросы. У вас очень удачно получается заострять проблему, а это – дар! Ну и Ирма, конечно, тоже, потому что вы ведь, милая девочка, все происходившее знаете, так сказать, с другой стороны.

– Хорошо, – согласился Воронов. – Начнем!

– Вот вы говорите, откуда тут сепаратизм? А он в сибирскую идею заложен, можно сказать, с самого начала. Вот принято считать, что Сибирь для Русского государства завоевал Ермак Тимофеевич. И легенда-то весьма удобная, прижилась, будто тут и была. Ведь до смешного доходило: Ермак, если верить легенде, погиб где-то в наших краях, то есть на западе Сибири. А имя его переносят на далекий сибирский восток. В городе Ангарске – а это Иркутская область – была хоккейная команда «Ермак». Какое он отношение имеет к тем местам? Что это – наивный патриотизм коммунистов или тонкий расчет других сил? И не считайте это глупыми придирками.

Итак, Ермак. Принято считать, что его наняли пермские купцы Строгановы. Обязанности они распределили так: Ермак набирает ватагу, а Строгановы обеспечивают экспедицию всем необходимым. И снова вопросы! Земли эти – и нынешний Пермский край, и та Сибирь, что сразу за Уралом, – считались «окраиной господина Великого Новгорода».

– Простите… – начал было Воронов, но Скорняков и слушать не стал – продолжил:

– Именно так, уважаемый Алексей Леонидович! Вы наверняка еще со школы помните про «Новгородскую феодальную республику» с ее особой формой самоуправления – вечем. Так вот, сообщаю вам, что вече частично формировалось за счет тогдашней «номенклатуры», то есть местного чиновничества. Были в их числе и те, кого называли «кончанскими», а «концами» в Новогороде именовали, ну, как бы проще объяснить… городские окраины, понимаете? То есть кончанские – это районные старосты. И одним таких концов как раз и была эта самая территория нынешнего Пермского края и того, что именуют Югрой. И основное богатство этих мест – рухлядь. То есть пушнина.

Он взял сигарету, закурил:

– Надеюсь, вы понимаете, что такой товар в тогдашней Европе был весьма ликвидным, как сейчас говорят. На нем можно было строить и экономику, и какое-никакое государство. Республика эта была завоевана еще сто лет назад Иваном Третьим, но интерес к территории сохранялся. В общем, нельзя исключать, что вся эта затея была кем-то спровоцирована в пользу немосковских сил. Так что имейте в виду, что населения, которое лобызало бы ноги Ивану Четвертому за спасение от супостатов-захватчиков, тут не было. Население вообще было довольно рассеянным по просторам, а просторы надо осваивать и контролировать.

Вот как раз с контролированием и связана первая история про сибирский сепаратизм.

– Что, прямо при Иване Грозном? – спросила неожиданно Ирма, до сих пор молчавшая.

– Да нет, не при нем, а при первом нашем «великом государе», – ответил Скорняков. – При Петре Первом.

В это время раздался стук в дверь, а потом она распахнулась. На пороге стояла жена Скорнякова.

– Дамы и господа, на этом мои речи закончены – нас ждут к столу, – улыбнулся он, поднимаясь из кресла.

9

После обеда, пока все еще сидели за столом, Скорняков сказал:

– Как вы посмотрите, наши дорогие гости на то, чтобы сегодня тут и переночевать? Нам еще многое надо обсудить, а силы ваши, я вижу, на исходе. Может быть, сейчас приляжете отдохнуть на пару часов, а потом продолжим? И уж тогда временем нас никто не ограничит.

Ирма уже готова была обрадованно кивнуть, но Воронов с сожалением развел руками:

– Рады бы, но сейчас нам надо возвращаться. Все-таки там осталась бабушка Ирмы, человек пожилой, а обстановка там… понимаете. Надо и с полицией как-то поговорить, узнать, что и как. Их не торопить, так, сами понимаете. В общем, спасибо, но…

Скорняков поднялся:

– Ну, что же, доводы серьезные, однако, в таком случае, может быть, Ирма немного все-таки отдохнет, а мы с вами продолжим? Мне со временем стали приходить в голову интересные соображения.

Ирма обрадованно вскинулась, а Воронов посмотрел на часы:

– Ты хочешь ночью ехать?

Сперва на лице у женщины отразился ужас, потом она умоляюще сложила руки:

– Всего часик! И в четыре выезжаем, а?

– Ну, смотри, – с притворной угрозой ответил Воронов и повернулся к Скорнякову. – Тогда и мы займемся делом?

В кабинете, пока шли к креслам, Воронов спросил:

– Вы, значит, считаете, что Сибирь могли превратить в отдельное государство?

– Более того, это пытались сделать, – кивнул Скорняков. – Что есть государство? Система, сочетающая в себе максимально возможное число элементов, обеспечивающих жизнь людей, являющихся его гражданами. И Сибирь с ее просторами и природными ресурсами вполне может стать «площадкой заселения».

– Ну, это в принципе, – условно согласился Воронов.

Ему необходимо было вытащить из Скорнякова хоть что-то полезное для поисков.

А тот продолжал:

– Так вот, вернемся к временам Петра Великого. Он, как известно, совершил множество реформ, в том числе и реформу управления, в том числе и создав Сибирское губернаторство. Во главе его был поставлен человек, Петру хорошо известный, человек, трудами своими заслуживший любовь государя и уверенность в его полной преданности, князь Гагарин. Матвей Гагарин.

Скорняков подошел к полке, взял довольно толстую папку.

– Вот тут у меня кое-что о Гагариных. Надо сказать, что представители этого семейства к тому времени уже занимали должности воевод, то есть прежних управленцев, выражаясь современным языком, управленцев дореформенных. Ну а Матвей всех их как бы объединил. Во всяком случае, такова легенда, а, точнее говоря, версия. Версия, потому что формально Гагарин был казнен за воровство! Однако ходили упорные слухи, будто у Гагариных существовал план отделения Сибири от России и провозглашения Сибирского царства. Отсюда будто бы и казнь, и довольно зверские последствия: Гагарина не снимали с виселицы несколько месяцев.

– В назидание другим?

– Возможно, но есть некоторые странности. Следствие по делу началось еще в четырнадцатом году, а приговор ему вынесен в двадцать первом.

 

– Ну и что? Даже сегодня следствие порой затягивается на годы, а уж тогда-то. В ту пору свидетеля для допроса из того же Томска, например, самолетом не доставишь.

Воронов усмехнулся, но видно было, что рассказ Скорнякова все сильнее интересует его.

– Можно, конечно, и так сказать, – почти примиряюще кивнул Скорняков. – Но вы уж позвольте мне продолжить. Важно обратить внимание на еще одно обстоятельство, еще одно событие, произошедшее в то же время, – дело царевича Алексея.

– Он-то тут при чем? – искренне удивился Воронов.

– Тут «при чем» почти вся система управления Россией того времени. Дело в том, что воцарением Романовых в 1613 году были возмущены многие родовитые семьи. Сам порядок выдвижения, система созыва Земского собора вызывали сомнения и протесты. Первый Романов – Михаил просидел более-менее мирно, а при Алексее Михайловиче уже открытые столкновения. Два рода становятся во главе враждующих партий, по родам жен: сперва – Милославские, потом – Нарышкины! А если есть вожди, то есть и дружина! В общем, начались серьезные драки между партиями, а в числе прочих обвинений то и дело летали слухи о незаконном воцарении.

Ну, а потом Петр Алексеевич. Мы-то больше о его величии говорим, о том, как он Россию укреплял, и упускаем другую сторону процесса. Ту, которую сейчас назвали бы управленческой. Ведь до него долгие века Русь управлялась царем при опоре на бояр, так сказать, на соль земли Русской!

Боярские-то роды землями владели от века! По наследству передавались и богатство, и родовитость! А на землях-то крестьяне жили и иной народец. Хороши бояре или плохи, а за ними – население. Люди за ними! Да – крестьяне, да – забитые, безграмотные. Но других-то не было!

И уж простите меня за высокий, так сказать, штиль, но именно из этих крестьян составлялись дружины и полки, которые побеждали и Золотую Орду, и тевтонских рыцарей, да и много кого еще! Это я к тому, что для решения важных задач всегда был ресурс, который умело использовало то самое боярство!

А что же стало с Боярской думой при Петре? Куда она делась? Никуда!

Скорняков поглядел на Воронова и повторил по слогам:

– Ни-ку-да! Петр перенес свое местопребывание на берега Невы. Бояре не захотели ехать на болота и оказались «вдалеке» и в самом примитивном смысле слова, в географическом, и в самом главном, в политическом. Государь-то стал совет держать с другими людьми, причем часть из них все-таки происходила из древних родов, а часть – из совершенно ничтожных, можно сказать, безродные люди были. И в этом было своеобразие всей системы власти, сложившейся при Петре, и это тоже надо понять.

У Петра тоже было два брака, как у его папеньки, при этом один брак означает единение с российской знатью. И пусть знать эта осталась в Москве, но традиции на Руси имеют большое значение, и с ними надо считаться, а считаться с традициями и ее носителями – боярами – Петр хочет все меньше и меньше, и он идет на второй брак – с безродной иностранкой. Можно, конечно, объяснить этот шаг сладострастием Петра и какой-то невероятной женской притягательностью Марты Скавронской, но сути дела это не меняет. Появление императрицы Екатерины, которую не признает никто, кроме ближайшего окружения Петра, – это начало уничтожения традиций.

Император, а может быть, кто-то из окружения, ведет тончайшую интригу, чтобы устранить саму возможность возвращения власти к старому российскому дворянству, к боярам. Интригу, жертвой которой становится сын Петра – Алексей.

– Ну а при чем тут Сибирь? – не выдержал, наконец, Воронов.

Скорняков посмотрел на него, будто оценивая.

Помолчал.

– Сибирь – это вполне возможное перенесение процесса, начатого Петром, на другие пространства и в другие условия!

– Все равно не понимаю, – пожал плечами Воронов.

– Это потому, что вы слушаете мой рассказ, будто историческую сказку, – сказал Скорняков. – А вы отнеситесь к нему как к политическому эпизоду. Я ведь вам объяснил, что сибирские земли, в отличие, скажем, от княжеств европейской Руси, не ощущали такого сильного влияния Москвы ни в экономическом, ни в политическом отношении. Сибирь, несмотря на то что многие территории этого края были изучены российскими подданными, не прониклась духом привязанности к Москве, в то время как сама Москва ни на миг не сомневалась в своем праве управлять регионом на правах собственника. Поэтому, возможно, и сложилась примерно та же ситуация, что с самой Москвой конца шестнадцатого века, когда после смерти Ивана Грозного и сына его Федора пресеклась правящая династия.

Скорняков улыбнулся.

– Между прочим, та самая Смута, в которой наши историки по традиции уже многие века винят поляков, была вполне обычным делом, когда представитель известной монархической династии предлагает себя на престол, освободившийся после вымирания прежней правящей династии. Этому в истории много примеров, но почему-то именно притязания на русский трон вызывают так много обид.

– Смута-то тут при чем? – снова удивился Воронов.

– Смута? Смута ни при чем, – согласился Скорняков. – Смута – пример. Собранные мной документы, описывающие некоторые обстоятельства, позволяют предполагать, что Гагарины готовили провозглашение Сибирского царства во главе с Алексеем Петровичем. Алексей Петрович – Романов, и Романов законный! Он зачат и рожден в браке, который признан всем тогдашним цивилизованным миром! Следовательно, если в какой-то форме он станет государем, то это вполне можно было бы представить миру чем-то вроде формального пожалования, подобного, например, французскому, где провинция Дофине вручается наследнику престола. При этом, с одной стороны, Алексеем можно было бы управлять, а с другой – всегда можно было бы выдвигать его претендентом на российский престол.

Скорняков помолчал.

– Представьте себе, что сибирский государь Алексей Первый в январе тысяча семьсот двадцать пятого года, после смерти батюшки своего, императора всероссийского Петра, занимает его место! Кто и на каких основаниях возражал бы ему?

Он еще немного помолчал и сказал будто между прочим:

– Ему, а возможно, и кому-то другому. До конца ведь неясно, для кого Гагарин готовил сибирский трон.

– История интересная, но какое отношение она имеет к нашим временам? – спросил Воронов.

Скорняков ответил после небольшой паузы:

– Скажем так: я сейчас не могу найти точного ответа на ваши вопросы, я не знаю, в какой стороне следует искать эти ответы. Просто я хочу, чтобы мы с вами вместе проследили, так сказать, пути наших с Иваном совместных исследований, чтобы найти те нити, которые, возможно, помогут раскрыть тайну его убийства.

– Ну что же, – кивнул Воронов. – Давайте попробуем сделать так.

– Есть что-то еще?

– Как вам сказать? Я же сказал, что понемногу начинают приходить в голову некие вопросы и соображения. Вот вас интересовало, какие у нас были научные, ну, или скорее краеведческие интересы, которые нас сближали. Мне вот стали приходить на ум некоторые общие рассуждения.

Отмечу, например, что Сибирь до революции была местом довольно своеобразным. Между прочим, тут не было помещичьего землевладения, поэтому идеи большевиков о захвате помещичьих земель мало кого интересовали. Земли-то навалом, бери – не хочу! То есть вроде как вольница. А с другой стороны, тут вам и ссылка, и каторга. И получается соседство и взаимовлияние довольно своеобразных элементов. Каторжане-то в массе своей не очень спешили к себе на родину, ибо добрую память о них хранить там было некому. Вот и оставались тут.

Но это снова, как вы говорите, теория. Перейдем к практике, вернемся назад. В 1825 году восстали декабристы, но никаких побед не снискали. В значительной степени неудача эта была обусловлена тем, что они и сами не знали, за что, собственно, борются. То ли республика, то ли конституционная монархия. А выступать единым фронтом, когда нет единой идеи, невозможно. В общем, восстание подавлено, следствие проведено, многих декабристов ссылают в Сибирь, некоторых и на каторгу. Аристократия хорошо себя чувствует в холе и неге, а если вокруг неудобства, она сразу начинает хныкать, но постепенно как бы оборачиваться в кокон обстоятельств. Так и живут, так и жили бы. Но тут вспыхивает восстание 1830 года в Царстве Польском. Восстание отважное, но скорее пафосное. Некоторые историки утверждают, что во главе восстания находилось национальное масонское общество, объединившее наиболее ярких патриотов. Иначе говоря, заговор узкой группы, как и в случае декабристов. Так или иначе, но и польское восстание было подавлено, и многие его участники оказались тут же, в Сибири.

Бесплатный фрагмент закончился. Хотите читать дальше?
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»