3 книги в месяц за 299 

Наркопьянь. Роман в новеллахТекст

3
Отзывы
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

Двадцатилетию новой формации и поколению, променявшему джойстик от «Сеги» на кое-что поинтересней…

Да простят меня невольные участники этой истории за то, что местами художественный вымысел берет верх над истинным ходом происходивших событий…


© Алексей Викторович Ручий, 2019

ISBN 978-5-4474-0982-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Начало

«Дорога излишеств ведет к дворцу мудрости»

Уильям Блейк

Вначале скажу: НЕ ВЕРЬТЕ ВСЕМУ ТОМУ, ЧТО ВАМ ГОВОРЯТ! ВЕРЬТЕ СЕБЕ.

Хотя и себе не сильно верьте. Ведь самые великие обманщики живут по соседству с нами, где-то внутри нас.

Наркотики, безусловно, вредны, а большинством своим и смертельно опасны, НО… человеку наносят вред не сами наркотики, а его безответственное отношение к ним, и

все эти разговоры о наркотиках ведутся политиканами различного уровня лишь ради того, чтобы скрыть правду об алкоголе. Убрать на второй план, так сказать.

Особый язык – ЯЗЫК ГОСУДАРСТВА. Потому что любое, ЛЮБОЕ государство всегда имеет существенную долю в бюджете от оборота спиртного. Алкоголь – такой же наркотик, как и героин. ПРИВЕТ! – говорит он тебе. (Уходит с неохотой)

Но если взглянуть на суть вещей трезво, то все наши привычки и привязанности – чем они лучше любых других средств, способствующих уходу от столь усердно не принимаемой нами правды. Наша связь с наркотиками и алкоголем как игра, в которой тебе предлагают поиграть на собственную душу. Рискнет отнюдь не каждый. Поговорим о тех, кто все же рискнул.

ПРИВЕТ! – говорит он тебе.

ВЕРЬТЕ СЕБЕ.

Итак, начнем. Но я вас сразу предупреждаю: это будет падение с головокружительной высоты.

ЕСЛИ ВЫ ПРЕДЛАГАЕТЕ ДРУГУ СВОЙ ЛЮБИМЫЙ НАРКОТИК, НИКТО НЕ ДАСТ ВАМ ГАРАНТИИ, ЧТО ОН НЕ ПОДСЯДЕТ И НЕ ПРИДЕТ ОДНАЖДЫ КЛЯНЧИТЬ У ВАС ДЕНЕГ НА ДОЗУ, А РАНО ИЛИ ПОЗДНО НЕ ОБВОРУЕТ ВАС.

ЗАПОМНИТЕ ЭТО.

Поехали.

Просыпаясь во мраке и пытаясь собрать картину мира воедино, я вспоминаю, с чего все началось. Когда я сделал первый шаг по дороге, ведущей в бездну. Я задаю вопросы, но не слышу на них ответов…

Мы пытаемся разобраться в себе, день за днем, месяц за месяцем, год за годом. Мы становимся злее, эксцентричней, но, в конечном счете, глупее. БЛУЖДАЮЩИЕ НОЧАМИ В ДОЛИНЕ БОЛОТ. Заложники собственных иллюзий…

ЧЕРТОВСКИ БОЛИТ ГОЛОВА.

Тело словно чужое, каждая клетка его трепещет от боли. Во рту пересохло. В животе творится что-то невообразимое, такое ощущение, что там свило гнездо семейство гадюк. Да так оно и есть.

Я ПЫТАЮСЬ ВСПОМНИТЬ.

Самое страшное – просыпаясь с бодуна, вспоминать, а не натворил ли ты накануне чего такого, за что к тебе с минуты на минуту могут вломиться представители закона и закрыть тебя на срок, размеры которого превышает разве что только твоя печень.

***

Я пытался вспомнить, что происходило все эти дни. Память выдавала фрагменты минувшего вразнобой, словно кусочки мозаики: не очень-то лицеприятные факты вперемешку с каким-то совсем уж откровенным бредом. Или все предыдущие дни и были сущим бредом?

Для начала я закатил концерт в отделении милиции, куда попал после того, как пытался сорвать государственный флаг со здания районной администрации. Флаг висел на полутораметровом шпиле на крыше двухэтажного здания. Как я собирался туда попасть?

Ментам я начал объяснять что-то про Зигмунда Фрейда и их (ментов) комплексы. Про их форму и стремление к власти. Я кричал и брызгал слюной. Наверное, я выглядел полным безумцем, если меня даже не стали бить (я слышал, как в соседней камере кому-то методично проходились по почкам, при этом неизвестный мне кто-то кричал: «Братцы, не надо, братцы, не надо… ой, братцы, за что?..)

Отсидев ночь в КПЗ, я расписался в протоколе, получил на руки квитанцию на оплату назначенного мне штрафа и был отпущен восвояси.

Что бы сделал на моем месте любой разумный человек? Ясное дело – пошел бы домой отсыпаться. Но разум – совсем не по моей части.

Купив в близлежащем магазине шесть (или семь?) бутылок пива, я вернулся к зданию милиции и, усевшись на газоне перед ним, принялся их опустошать. Несколько раз мимо меня проходили задержавшие меня накануне менты – и кто бы из них хоть что-нибудь мне сказал! Куда там… Теперь я понимаю, почему Фемиду – богиню правосудия – изображают с повязкой на глазах.

Приговорив пиво, я, наконец, поехал домой, по пути встретил пару знакомых, которых прихватил с собой.

Мы что-то пили. Этикетки, как и тара, к которой они были прилеплены, сменяли друг друга с неописуемой скоростью. Реальность плыла в глазах, заставляя поверить высказываниям некоторых философов о том, что все окружающее нас – иллюзия.

Потом следуют сплошные провалы. Я их называю Черными Дырами. Последнее, что я еще смутно помню, – это то, как ухватившись руками за ограду балкона, я свесился ногами вниз и повис над бездной. Стоило отпустить пальцы – и я отправился бы в полет. В последний – дело происходило на четырнадцатом этаже.

Мне что-то кричали, но я только смеялся в ответ. Я играл со смертью. Я вовсе не собирался умирать. По крайней мере, не раньше того, как окончательно добью свою печень. Я смеялся, смеялся, смеялся… Наверное, я – самый безумный из всех безумцев.

Далее – одни провалы, которые превратились в одну огромную Черную Дыру. Видимо, я поддался на уговоры и вернулся обратно на балкон. И, конечно же, мы пили за мое воскрешение из мертвых… Все – больше ни черта не помню.

АЛКАШУ, КАК И НАРКОМАНУ, ПЛЕВАТЬ НА ТО, РАДИ ЧЕГО ОН ЭТО ДЕЛАЕТ.

УДОВОЛЬСТВИЕ?

Весьма сомнительно. Попробуйте-ка попить неделю-другую – и что получите на выходе – НЕНАВИСТЬ, СТРАХ и ДЕПРЕССИЮ.

ДАЙТЕ-КА МНЕ ЧАШУ ГРААЛЯ – И Я ОСУШУ ЕЕ!

ДО ДНА.

А вы что думали?

АЛКОГОЛЬ ПОЧТИ ВСЕГДА СНИЖАЕТ ВАШУ ВОЗМОЖНОСТЬ ДЕЙСТВОВАТЬ ЗАКОННО!

Божественная комедия

«Crede firmiter et pecca fortiter»1

Латинская поговорка

Философ шел по дороге и осмыслял свое существование. Существование напоминало Хиросиму или Нагасаки после американской бомбардировки.

Похмелье. Воистину экзистенциальное состояние. Грани восприятия обострены, а реальность напоминает гнилой кабачок. К тому же болит голова и тем самым существенно осложняет процесс мышления.

Где-то на кромке Я-бытия мелькнула робкая, размытая полупрозрачная мысль: нужно опохмелиться.

От искры да загорится пламя. Философ ухватился за эту мысль как за единственно возможное решение в сложившейся ситуации.

И тут же словно повинуясь его мозговому импульсу, в пространстве прямо перед ним возник круглосуточный магазин. Его витрины, памятуя о только что закончившихся новогодних праздниках, сверкали яркими гирляндами, мохнатились еловыми ветками и глянцево блестели снежинками, вырезанными из фольги. Философ направил свое материальное тело в него, тогда как дух его витал где-то далеко, среди тусклых звезд и осколков разорвавшихся галактик.

Философ взял два пива и пачку сигарет. Продавщица с кислой миной на лице протянула ему покупки, одновременно сметая ладонью с прилавка мятые купюры вперемешку с копеечными кругляками, ее лицо было опухшим, а взгляд померкшим. Праздники прошлись по всем, – отметил про себя Философ и решил поскорее выметаться из этого негостеприимного места.

На улице он сразу же открыл пиво и сделал несколько судорожных глотков. Пиво было теплым и, судя по всему, несвежим, но это не помешало Философу ощутить, как оно потихоньку вдыхает жизнь в его организм. Он достал из пачки сигарету и закурил.

Его дух, поскитавшись по холодным дебрям Космоса, возвращался к нему. И хотя великий грек Платон считал тело могилой для души, именно в теле душа Философа чувствовала себя сейчас наиболее хорошо. Видимо, Платон имел в виду неопохмеленное тело – решил Философ.

Он медленно двинулся в ближайший двор, неся в каждой руке по бутылке пива. Во рту дымилась сигарета. Существование уже не казалось ему таким бесперспективным как некоторое время назад. Воссоединившись, душа и тело обрели надежду.

Посреди двора, в котором очутился Философ, был замерзший пруд, окруженный занесенными снегом скамейками. На одну из них, предварительно смахнув рукой шапку снега, и уселся Философ. Рядом с собой, словно волшебный талисман, поставил бутылки с пивом. Каждому человеку нужен специальный компас, который поможет ему не заблудиться на дорогах Мироздания, – так пусть сегодня им будут они, – подумал Философ.

Ночь была морозная и звездная. Философ посмотрел на небо. Если бог есть, – подумал он, – то почему мне, его отдельно взятому творению, так плохо? Ведь я создан по образу и подобию его… Или ему тоже хуево?

Первая бутылка улетела в снег, и Философ потянулся ко второй. Он порядком замерз, но пока что исходил из того, что здесь все же лучше, чем дома, среди постылых стен и гнетущей пустоты. Он закурил.

Откуда-то из темноты материализовался пьяный субъект, еле стоящий на ногах. Его изрядно качало, и он периодически оступался и проваливался в сугробы. Поравнявшись с Философом, субъект остановился, с трудом повернулся к нему лицом и вперился мутным взглядом.

Философ разглядел его. Это был старый опустившийся алкаш. Алкоголь разъел его лицо, превратив в розовую кашу из потухших глаз, поломанного в нескольких местах носа и седой щетины, в которой потерялись почерневшие потрескавшиеся губы.

 

– За-закурить не найдется? – наконец изрек субъект.

Философ достал сигарету и, брезгливо морщась, протянул ее алкашу. Интересно, его бог тоже создал по своему образу и подобию?

Алкаш взял сигарету трясущимися руками и тут же попросил огня. Философ чиркнул колесиком зажигалки и нехотя протянул ленточку пламени в сторону навязчивого просителя. Тот сунул сигарету в провал рта и потянулся к рукам Философа.

Некоторое время субъект возился над пламенем, но, наконец, прикурил.

– Что, ищешь точку опоры? – спросил Философ.

Алкаш зашелся в приступе судорожного кашля, потом с трудом выдавил:

– Ага, типа того… а ты чего ищешь?

– Точку сборки, – ответил Философ тоном, означающим, что разговор на этом закончен.

– А-а-а… – протянул алкаш, словно только что сделал для себя какое-то открытие, – ну я пошел…

– Иди, – благословил его Философ.

Алкаш развернулся и, шатаясь и время от времени проваливаясь в сугробы, пошел в темноту. Философ проводил его взглядом и сделал большой глоток пива, затем швырнул пустую бутылку вслед первой. Пива больше не было. Что поделаешь, – материя конечна, – сделал вывод Философ.

Он встал и пошел к дому. Где-то слышались крики и хлопки петард – отголоски недавнего праздника. Пьют, – подумал Философ, – веселятся… а все вокруг катится в тартарары… Или не катится?

По освещенному проспекту мчались машины, иногда проходили люди, большинством своим подвыпившие. Бесполезное движение материи, – подумал Философ, – бесполезное, глупое и никчемное.

Он уже подходил к дому, когда увидел ИХ.

Возле дома Философа была небольшая церковь, и сейчас возле нее толпилось множество народа, у всех в руках были зажженные свечи. Не вызывало сомнения, что там творится какой-то обряд.

Перспектива вновь оказаться дома один на один с собой не очень-то радовала Философа, и он внезапно для себя решил пойти полюбопытствовать, что же такое происходит в церкви.

Приблизившись к храму, он смог разглядеть толпу: это были в основном древние бабушки, набожные в силу своего воспитания и слабого образования, но Философ заприметил и несколько молодых мужчин и женщин с детьми.

Он влился в толпу. Нужно было расставить все точки над i. Поэтому он обратился к ближайшей бабушке, которая показалась ему доброй на вид:

– Извините, а вы не подскажете, что здесь происходит?

Бабушка посмотрела на него как на марсианина.

– Ты чего, сынок? – спросила она. – Рождество ведь…

Рождество? Философ задумался. Он и раньше считал время величиной абстрактной, а в последние дни и вовсе потерял какие-либо привязки к нему. Какое же тогда сегодня число? Шестое? Или седьмое?

Мозг отказывался давать правильный ответ, а впадать в интеллектуальный дискусс со своим внутренним Я по этому поводу Философ не собирался, поэтому просто сказал вслух, словно фиксируя для себя:

– А! Точно – Рождество!

Бабушка отодвинулась от него как от прокаженного.

Внутри церкви творилось какое-то действо, и Философ решил во что бы то ни стало взглянуть на него. Поэтому, недолго думая, он принялся энергично пробираться к входу, расталкивая собравшихся. Те неодобрительно смотрели на него, но молчали.

Наконец он преодолел живой барьер из человеческих тел и оказался в церкви, правда, у самых дверей – дальше протиснуться не представлялось возможным.

Внутри было душно, воняло жженым фимиамом и человеческим потом. У алтаря что-то бубнил священник. Почем опиум для народа? – хотел было спросить Философ, но рассудительно промолчал.

Над алтарем возвышалось здоровое распятие с Христом. Была люлька и фигуры волхвов. Похоже, здесь разыгрывалось представление о рождении Христа.

Тусклый свет церковных светильников раздражал Философа, а нудная речь священника вкупе со скучным действом вызывала зевоту, и он уже было засобирался назад – туда, откуда пришел, то есть на улицу, но тут в толпе почувствовалось заметное оживление.

Философ увидел какую-то чашу, которую передавали в толпе из рук в руки. Каждый пригублял из нее и отдавал соседу, а тот – своему соседу, и так далее, по цепочке.

Вот это уже интересно, – подумал Философ, – а вдруг в ней церковное вино? Еще немного выпить не помешало бы.

– А что это такое? – обратился он к стоявшей рядом с ним древней бабуле, чисто из любопытства.

– Как что? – невозмутимо ответила бабуля, – все пришедшие сюда вкушают Тела Христова.

– Так это тело Христа? – задал Философ следующий вопрос.

– А как же… – причмокнула та, и Философу показалось, что в глазах ее мелькнуло что-то хищническое.

Услышанное повергло Философа в шок.

– То есть вы едите Христа? – обескураженный, задал он вопрос, скорее себе, нежели кому-то еще. – То есть он только что родился, а вы его уже едите, я правильно понял? – последнее он почти прокричал.

На какое-то мгновение в церкви воцарилась полная тишина. Философ почти физически ощутил, как его нечаянный крик повис в воздухе. И тут же почуял неладное.

– Ты что такое говоришь? – запричитала бабка, – богохульник…

И тотчас по церкви пронесся гул:

– Богохульник, богохульник…

Философ почти физически ощутил нависшую над ним угрозу. Где-то на грани сознания возникло и стало материализоваться, набухать, постепенно обретая очертания, когда-то где-то слышанное малопонятное слово: АНАФЕМА.

Толпа обернулась к нему и начала медленно надвигаться.

Философу показалось, что его буравят насквозь раскаленные сверла. Это были их взгляды. Полные ненависти взгляды.

Философ понял, что допустил очень серьезную ошибку. Ошибку, которая будет стоить ему если не жизни, то уж здоровья – точно. И тогда он принял единственно верное решение – бросился наутек. Он не хотел, чтоб его съели как Христа.

Вновь растолкав толпу, он вырвался из церкви и сломя голову рванул через церковный двор. К нему тянулись чьи-то руки, больше похожие на когтистые лапы чудовищ из ночного кошмара, а сзади неслось словно заклинание:

– Богохульник, богохульник…

Он пробежал метров двести и, наконец, позволил себе оглянуться. Погони не было.

Слава богу, – подумал Философ, переводя дух и пытаясь восстановить сбившееся дыхание, но тут же поймал себя на мысли, – богу? Слава БОГУ? Тому самому, из-за которого меня только что чуть не убили? Ну уж нет!

Воистину парадоксален мир. Философ не очень-то верил в бога, но, даже если допустить, что тот существует, причем тогда все эти люди, собравшиеся здесь? Эти чудовища?

Он еще раз бросил взгляд в сторону церкви – изгнав мятежника, толпа вновь погрузилась в свое монотонное действо. Философ почесал затылок. Кажется, он начинал понимать смысл выражения «нищие духом».

Вот ведь чуть не встрял, – подумал Философ, – после такого и напиться не грех. Он достал сигарету и закурил. Потом посмотрел на холодное звездное небо. Небо, которое только что безучастно взирало на то, как его, Философа, чуть не разорвали на куски и не съели.

Философ показал небу кулак и пошел в ту сторону, где ночную тьму прорезали огни круглосуточного магазина.

***

ЗАЧАСТУЮ МИР, В КОТОРОМ МЫ ОЧУТИЛИСЬ БЕЗ НАШЕГО НА ТО СОГЛАСИЯ, НЕ ОЧЕНЬ-ТО НАМ ПО ДУШЕ, И ЕДИНСТВЕННЫЙ СПОСОБ ИЗБЕЖАТЬ ПРЯМОГО СТОЛКНОВЕНИЯ – НАРКОТИКИ ИЛИ АЛКОГОЛЬ.

Мысли

«Почему люди скучные бывают вполне счастливы, а люди умные и интересные умудряются в конце концов отравить жизнь и себе, и всем близким, думал он»

Эрнест Хемингуэй

Сколько же дней я пил? Месяцев, лет, тысячелетий?

Я просыпаюсь под вечер – разбитый, усталый и одинокий. Я вижу в окно, как огромное безумное солнце катится за крыши домов, оставляя на небе кроваво-красный ожог.

Единственный вопрос, который сейчас мучает меня: почему? Почему я здесь один? Один во всем этом мире. И почему мне так плохо? Я иду на кухню попить воды.

Я открываю кран и жду, пока вода пробежит. Рукой нащупываю стакан на столе рядом и придвигаю его к себе, а сам, не отрываясь, смотрю на струю, бьющую из крана. Она пузырится и, разбиваясь о раковину подобно потоку водопада с множеством брызг, уходит в сливное отверстие. Я думаю о том, что это так похоже на мою жизнь: падение, брызги и один путь – в канализацию.

ВСЕ МЫ ХОТИМ ЧЕГО-ТО БОЛЬШЕГО, ЧЕМ ТО, ЧТО ЖИЗНЬ МОЖЕТ НАМ РЕАЛЬНО ПРЕДОСТАВИТЬ.

Я судорожно пью и ставлю стакан назад на стол. Нетвердым шагом иду к холодильнику. Холодильник так же пуст, как и мое сердце.

Что ж – одеваюсь и иду на улицу. Внешний мир оглушает меня какофонией всевозможных звуков, мешаниной голосов, симфонией вечерних шумов. Мимо проносятся машины, лица людей. Или лица людей-машин? Я не знаю.

Захожу в магазин, покупаю две бутылки дешевого вина, упаковку сосисок и батон. Продавщица смотрит на меня как на привидение. Что ж, она права: привидением я сейчас и являюсь.

Выйдя из магазина, я наталкиваюсь на маленькую девочку лет пяти-шести. Она проносится мимо меня вся в слезах с криками:

– Они меня бросили, они меня бросили…

Я не знаю, кто ее бросил и за что, но слышу в ее голосе бескрайнюю обиду и отчаяние. Мне искренне жаль ее, это ее первое столкновение с одиночеством.

– Они меня бросили, они меня бросили…

Этот мир приручает нас, подобно диким котятам, взращивает нас, одаряет лаской – только для того, чтобы однажды бросить на произвол судьбы. Или вышвырнуть на помойку – кому как нравится. Мы – лишь игрушки в его руках. И мы одиноки. Одиноки так, что единственное наше спасение – смерть. Или иллюзия…

Мы ищем подобных себе – тех, кого мы хотим любить, окружать заботой и вниманием, – с одной лишь целью: уйти от одиночества, сбежать из цепких когтей пустоты, что свила свое гнездо внутри каждого из нас. Мы неспособны сделать другого человека счастливым, ибо сами несчастны. Мы можем подарить ему лишь иллюзию. И сами поверить в нее. Наша жизнь иллюзорна, но нам зачастую не хватает смелости признать это.

Я возвращаюсь домой, погруженный в эти тяжелые раздумья. Еще одна блуждающая в темноте душа. Брошенная всеми.

И я знаю, что я буду сегодня делать. И завтра, и послезавтра…

Я буду пить.

Грязная история

«Как ни теряй голову, при скорости двести в час любовь отступает на задний план»

Франсуаза Саган

Почему размеренной обеспеченной жизни некоторые люди предпочитают алкоголь или наркотики? Можно дать тысячу ответов на этот вопрос, но далеко не факт, что хоть один из них окажется верным. Возможно, их просто не устраивает размеренная обеспеченная жизнь. По крайней мере, Ботаник склонялся именно к такой точке зрения.

Ботаник был в своем роде уникумом. Ему довелось целых три раза учиться на первом курсе биологического факультета, но ни один из них так и не закончился преодолением Рубикона, то есть переходом на следующий курс. И дело было вовсе не в том, что Ботаник был неспособен к учебе, просто как-то не срасталось – и все.

Ботаника интересовала жизнь во всем многообразии своих форм, именно поэтому он и выбрал предметом своего изучения биологию, но, как только начинался очередной семестр, научные изыскания Ботаника сводились главным образом к изучению различных форм похмелья. И он ничего не мог с этим поделать, ибо было в этом что-то глубоко иррациональное, что-то такое, что не вписывалось в рамки ни одной известной ему теории.

Утро часто заставало Ботаника в столь печальном состоянии, что он каким-то внутренним совершенно бессознательным чувством, никак не связанным с деятельностью рассудка, осознавал: смерть наступает гораздо раньше того, как особь прекращает свое биологическое существование. Он умирал почти каждое утро.

И в первую очередь это касалось окружающего мира и людей. Они как бы уходили на второй, рассеянный план, исчезали что ли, и ты для них тоже – был не больше, чем привидением. Взаимное исключение – так это можно было назвать.

Вот и сегодня все игнорировали Ботаника, словно тот давно уже умер, и единственное, что отягощает окружающих своим присутствием, – лишь его труп.

Ботаник попытался это как-то осмыслить. Мысли на секунду собрались в комок и тут же разлетелись, как ворох сухой листвы, поднятый ветром. В глазах зарябило, Ботаник почувствовал, как судорога прошлась по его телу. Одна за другой умирали несчастные клетки его многострадального организма.

В первую очередь игнорировала Ботаника его девушка – по крайней мере, так ему показалось. Когда он смог встать и вышел на кухню, она вместо того, чтобы предложить ему хотя бы кофе (о пиве он и не мечтал), посмотрела на него как на пустое место, и ушла в комнату.

 

Что это с ней? – подумал Ботаник, провожая ее взглядом. Мы поссорились?

Каждое утро Ботаник задавал себе вопросы, на которые не мог найти ответа (что я натворил вчера? неужели это был я? это точно было вчера? и т. п.).

Возможно, я угодил в параллельный мир, – решил Ботаник.

Вообще-то он не был сторонником эзотерики, но долгие запои утвердили его в убеждении – параллельные миры существуют (особенно это касалось тех случаев, когда он просыпался с бодуна в незнакомых ему местах, среди незнакомых людей, не помня ни нынешнюю дату, ни кто он, ни что он, ни как сюда попал). Во всяком случае, в том состоянии, в котором пребывал сейчас Ботаник, идея о параллельном мире не казалась такой уж фантастической.

Ботаник обнаружил на столе пачку сигарет и, выудив дрожащей рукой из нее одну, закурил. По кухне поползли клубы табачного дыма. Черт, что же все-таки вчера произошло?

Вспомнить не удавалось. Ботаник посмотрел на улицу через окно: по ту сторону грязного стекла серой кляксой расплывался пасмурный февральский день.

– Перекати мое тело, мама, – я обезвожен насквозь, – глухо пропел Ботаник.

Внутри зашевелился и полез наружу тяжелый комок горестных мыслей, Ботаник еле сдержал его. Скрученный спазмом пищевод выстрелил резкой болью, от которой Ботаник сморщился. Мое биологическое тело действительно умирает, – обреченно констатировал он.

Сигарета в его руках давно уже превратилась в изогнутую полоску пепла, Ботаник швырнул ее в раковину. За окном заорала одинокая ворона, ее надтреснутый голос долетел до Ботаника чистейшим сгустком печали. Он уронил голову на руки, пряча лицо в потных ладонях. Ему было очень плохо. Он был солдатом разбитой армии, оказавшимся на территории врага.

Дверь в кухню с грохотом распахнулась, словно по ней от души саданули ногой. Этот грохот отдался в мозгу Ботаника очередной порцией боли. Он нехотя оторвал лицо от ладоней и поднял голову.

На пороге стоял Ефрейтор, сжимавший в каждой руке по полуторалитровой бутылке пива. На его лице застыло миссионерское выражение.

– Здорово, солдат! – прокричал, как показалось Ботанику, Ефрейтор, – что помираешь?

Ботаник чуть повел головой.

– Ну, это мы сейчас поправим, – усмехнулся Ефрейтор, проходя в кухню, – да… дал ты вчера джазу…

Ботаника обожгла неприятная мысль: он что-то знает. Что-то такое нехорошее, что творил накануне Ботаник. Он воззрился на Ефрейтора. Тот уселся на подоконник, открыл одну бутылку (другую бережно поставил рядом) и, сделав несколько глотков, протянул ее Ботанику, сам же полез в карман за сигаретами.

Ботаник глотнул из бутылки, не сводя глаз с Ефрейтора. Тот прикурил от зажигалки и теперь смотрел в окно, изредка затягиваясь. Ботаник глотнул еще и тоже достал сигарету.

– А что вчера было? – осторожно спросил он.

Ефрейтор выпустил облако дыма, потом протянул руку за бутылкой, Ботаник передал ее ему.

Ефрейтор надолго присосался к бутылке, Ботаник наблюдал, как судорожно ходит его кадык. Наконец, Ефрейтор оторвался, затянулся и посмотрел на Ботаника, ухмыляясь:

– Ты что, вообще ничего не помнишь?

Ботаник принял из его рук бутылку, глотнул пива и отрицательно помотал головой:

– Не-а…

– Ну ты даешь!.. – изрек Ефрейтор. – И что, Алиска тебе ничего не сказала?

– Нет… Она, похоже, вообще со мной не разговаривает.

Ефрейтор засмеялся:

– Да уж… Неудивительно, что не разговаривает, ха-ха-ха…

– Почему? – Ботаник еще глотнул пива. Похоже, дело принимало серьезный оборот.

Ефрейтор засмеялся еще громче:

– Ха-ха-ха… ты… ха-ха-ха… ты…

– Что я? – нетерпеливо спросил Ботаник.

– Ты… ха-ха-ха… ты… – Ефрейтор заходился в припадке смеха, – ты… ты… ты ж насрал в ее комнате, – наконец выдавил он и вновь принялся смеяться.

– То есть? – Ботаник недоумевал, – В каком смысле насрал?

Ефрейтор выхватил из его рук полторашку, сделал несколько глотков, потом отдышался и, наконец, приняв серьезный вид, сказал:

– В прямом… ты реально наложил кучу посреди ее комнаты.

Услышанное повергло Ботаника в шок. Он всерьез начинал полагать, что превратности запоя вынесли его в какую-то иную Вселенную, где события и факты были ему абсолютно неподконтрольны, более того – так или иначе направлены против него.

– Ты хочешь сказать, что я произвел акт дефекации на полу ее комнаты?

– Именно, – Ефрейтор сделал пару глотков и передал бутылку Ботанику, – это я и хочу сказать… Нет, я, конечно, сам не видел, но Алиска…

– Что Алиска?

– Да ты бы видел ее лицо с утра… – Ефрейтор усмехнулся. Потом решил пояснить – Сижу я, значит, здесь часов так в шесть утра… все разбрелись, я пиво пью в гордом одиночестве, и тут врывается Алиска с перекошенным таким лицом… ну, думаю, – что-то случилось не иначе, ну и спросил в чем дело…

– И она?

– Ну, она и рассказала, – Ефрейтор сунул в рот очередную сигарету и закурил, – мол ты ночью проснулся, встал с кровати, вышел на середину комнаты, спустил трусы и принялся… как бы это сказать… испражняться, вот… а потом еще и кофточкой ее подтерся – она на стуле висела…

ЭТО ПАРАЛЛЕЛЬНЫЙ МИР! ЭТО ПАРАЛЛЕЛЬНЫЙ МИР! ВСЕ НЕВЗАПРАВДУ. ИЛИ ВЗАПРАВДУ? ЧЕРТ ЕГО ЗНАЕТ.

– Во, бля… – только и сказал Ботаник.

– И не говори, – подтвердил Ефрейтор, – Алиска, конечно, все сразу убрала, но неудивительно, что она с тобой теперь не разговаривает. Странно, что ты вообще ничего не помнишь…

– Не помню… – кивнул головой Ботаник. – Вообще ничего не помню…

– Да ты не парься, – хлопнул его ладонью по спине Ефрейтор, – бывает… У нас в армии… хотя, впрочем, не будем… На вот лучше пивка попей, – и он протянул ему ополовиненную бутылку.

Ботаник надолго припал к горлышку. Вообще-то он не был сторонником эскапизма, но сейчас… сейчас ему хотелось оказаться где-нибудь далеко отсюда, где угодно – хоть в центре готовой вот-вот взорваться сверхновой – но лишь бы не здесь…

Когда он оторвался от бутылки, он почувствовал, как в организме происходят приятные перемены. Словно бы ему удалось вырваться из цепких лап неминуемой смерти. Каждой клеткой своего тела он чувствовал, как к нему возвращается жизнь.

– Да уж… – выдохнул Ботаник. – Грязная вышла история.

– Что грязная – это точно, – улыбнулся Ефрейтор, принимая из его рук бутылку с остатками пива.

Они помолчали. Ботаник осмыслял масштабы содеянного. Не то чтобы его мучила совесть, нет – он вообще считал совесть пережитком темного религиозного прошлого, а ее редкие угрызения – проявлениями алкогольной депрессии, – но сегодня ночью он превзошел себя самого. Интересно, что бы это значило с точки зрения фрейдизма?

– Слушай, – прервал его размышления Ефрейтор, – у нас еще целая бутылка пива, пойдем на улицу – освежимся, там и выпьем…

Что ж, если и бежать, – решил Ботаник, – то хоть с пивом. И свежий воздух мне бы не помешал. После всего услышанного…

И он согласился.

ОШИБКА БОЛЬШИНСТВА ПОХМЕЛЯЮЩИХСЯ ЛЮДЕЙ: ОНИ ДУМАЮТ, ЧТО СМОГУТ ВОВРЕМЯ ОСТАНОВИТЬСЯ.

***

– Yersinia Pestis нашего разума… – прошептал Ботаник, швыряя пустую бутылку в кусты. Какая по счету она была сегодня? Черт его знает…

Смеркалось, короткий зимний день уходил в небытие, погружая мир в пьяную дрему. Они пили весь день, не остановившись на том, что принес с утра Ефрейтор. У Ботаника слегка рябило в глазах.

– Чего? – воззрился на него пьяный Ефрейтор.

– Ерсиния Пестис, твою мать… бактерия, которая вызывает чуму, – пояснил Ботаник.

Еще один день промелькнул мимо – как не бывало. Еще один глупый момент времени. Кусочек бессмысленной жизни.

– Эт… это ты к чему? – с трудом сформулировал вопрос Ефрейтор.

– Да так, – отмахнулся Ботаник, – в том смысле, что, если не вздернут меня на первом попавшемся столбе, – вздернусь сам.

– Пиздец, – коротко проронил Ефрейтор в ответ.

Они помолчали. Ефрейтор достал сигарету и закурил. Потом нарушил тишину:

– Слушай лучше – у нас в армии история была. Татарин у нас один служил, Саитбаев его фамилия. Здоровый такой был. Так вот уселся этот Саитбаев как-то в сортире на очко и принялся онанировать. А тут сержант заходит – его замок, в смысле заместитель командира взвода, и случайно прям в ту кабинку, где он сидит, ломится. А там же защелок нет… Ну и видит, значит, сержант мастурбирующего Саитбаева. Смотрит на него, а тот на него. Сержант и спрашивает:

– Ты чего делаешь, дрочишь что ли?

А Саитбаев ему невозмутимо в ответ:

– Во-первых, не дрочу, а снимаю половое напряжение, товарищ сержант, а, во-вторых, закрой дверь, сука, отвлекаешь…

И Ефрейтор засмеялся. Ботаник тоже улыбнулся. Потом спросил:

– А ты это к чему?

– Да так… – ответил Ефрейтор. – Просто вспомнилось.

На улице зажгли фонари, их тусклый свет разлился по грязным клочковатым сугробам, похожий на лужу блевотины.

– Да уж… – сказал Ботаник, размышляя вслух. – В мире много всего непонятного…

– Например? – спросил в ответ Ефрейтор.

– Например, сам этот мир, – коротко изрек Ботаник.

– Ну, ты хватил… – Ефрейтора слегка качнуло. – Ты, кстати, домой-то собираешься? А то что-то холодать стало.

– Что-то стало холодать – не пора ли нам поддать? – усмехнулся Ботаник. – Не знаю, если честно… после всего случившегося… мне кажется, Алиска не очень-то захочет меня видеть.

1Верь крепче и греши сильнее
Бесплатный фрагмент закончился. Хотите читать дальше?
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»