3 книги в месяц за 299 

Севернее ВавилонаТекст

0
Отзывы
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

© Товарищ Эхо, 2021

ISBN 978-5-4496-1236-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Севернее Вавилона

[återvända]

 
Мы – молодые – стремимся к своим
Разлукам, к своим
Разочарованиям, к своим расставаниям
На расстоянии, навсегда – это
Сатори, прозрение, обостренное понимание
Жизни, которое больше никогда-никогда
Не вернётся: в чехарде и бредовости
Каждого нового возраста, в одежде,
Бывшей когда-то «на вырост», в образе
Мыслей, заимствованных из великих
Книг, в самом течении текста, казавшемся
Вечным; в старых фильмах, говоривших нам
Столь многое, и в музыке, которая могла бы
Изменить весь мир (но не продаться).
Мы с удивлением читали стихи и истории;
Мы с удивлением узнавали
Сюжеты, тела, губы, друг друга.
По мановению наших рук мир менялся, менялся,
Превращаясь в великое путешествие,
Не ведавшее о границах.
Это первый вздох юности, это
Молодые побеги травы летом – нежно-зеленой,
Это долгие ночи на безымянных речных
Берегах, пьяных от звёзд, от луны —
Глухие чащи душ неудержимых, жестоких,
Прекрасных в собственном Я и Я,
В эгоистичном желании пить воды любви и
Дарить воду свободы… и мосты над моей головой
Все также серы, прекрасны, вольны;
И каждая арка каждого нового города
Ведёт обратно в детство, к жёлтым
Лучам тысячи солнц, под которыми
Твои волосы пахнут травой
И дождями.
 

[bort]

 
Человек выходит из
тюрьмы
своего: города, эго, гонора, —
и хочет рассказать себе же
историю Леса.
Он ищет любви
(каждый ищет любви),
своей юности, истины, чтобы
лишить веса,
лишить
абсолютной силы
свой собственный ад.
чтобы
разучиться
лгать.
 
 
Он встречает волшебных существ по дороге.
И каждое из них – дорого,
и каждое – дорога.
Которой он не способен идти.
Пока в его глупом и черном сердце
есть яд Я и есть яд Ты.
Местоимения
разделения.
 
 
Человек
идет по асфальту вдоль
русла реки.
Или великого множества рек.
Это все не имеет смыла,
если молчать без умысла,
но из глупости…
облаков не пасти
в неба свинцовой пасти…
если хотя бы однажды
спасти
от безысходного пусто…
 
 
каждого. любого.
кого?
 

[lika åskväder]

 
Дурак мастерски умеет терять:
Друзей, время, небремя
Не то, чтобы правды… нелжи.
Веру и верность:
В каждую мира души
Часть живую.
Не живу я
В ответах, лишенных вопроса
Без голоса
Твоего/своего. Чужого (хуже отброса,
Вне каждого космоса).
Неверно считана роль:
Причинять не мир, боль.
 
 
Но пока дни идут —
Деревья растут,
Равные грозам.
 

[guds fågel]

 
К северу от Вавилона
В ожидании весны
Мы наблюдаем сны
О путевых столбах Сиона…
К северу от Вавилона
Моя душа ищет огня,
И осень – точно время Оно.
Её колокола глаголом жгут меня.
Тем тени мы, страшащиеся звона:
Любовники, бродяги, звонари.
Блуждающие севернее Вавилона.
Растратившие дар Зори.
Ты – женственная мудрость Джа,
Есть тысяча имён, ни на одно из них
Не отзывается твоя душа,
Мой тайный безымянный проводник,
Не оставляющий ни следа снегу.
Так тело есть души икона,
И я его желаю слепо.
Застывший к северу от Вавилона.
 

[fisk]

 
Рыбы хранят во рту свой самый громкий крик,
Дождь напевает песни высушенной травы;
Сбежавшему из сети он – спутник и проводник
По ту сторону географий, где водятся тигры и львы.
 
 
Если хочешь сменить реальность – спроси у воды.
Мы громоздим свои города из бетона и сора у переправы;
Наращиваем панцирь и жир, ждём или Ирия, или беды,
Но всегда под крылом навязанной кем-то правды.
 
 
И остаёмся на месте, даже когда спешим.
В этом иллюзия заполнения телом пространства,
В этом близки мы воздуху, хотя сами, скорее, дым,
Сотворяющий ложь в своем эфемерном танце.
 
 
О смысле можешь спросить у снежного льва,
Что приходит на смену осенней лани.
В первый день года заявится он туда,
Куда прошлогоднего снега осколки упали.
 

[spegeln]

 
Мы спускаемся во вселенную через двери озёр.
Постояльцы, едва знакомые друг с другом.
Мы – чёрные дыры, ошибки пространства,
Расплачивающиеся за жестокость,
За выбор, возможно, но
Сделанный кем-то ещё, не нами,
Но сделанный нами, а не кем-то ещё.
В этом: моя война, мой Вавилон, моё время,
Мой безысходный ад, отделённый пустыней Леты
От детей, исчезающих точкой росы за
Горизонтом. От детей, знающих о свободе
Много больше отцов и матерей,
Остающихся здесь – в котловане,
Где за точкой рассвета приходят шумерские львы,
Сеять новые души в пространства, лишенные света.
 

[vi ringer]

 
мы выпиваем жизнь как женщину,
ненасытные и зацикленные на собственном эгоизме —
крохотные человечки на ладони вселенной.
непостижимо огромной, безмерной.
мы называем это любовью.
 
 
мы берём без остатка, подзываем по имени,
забываем, подменяем смыслы и вещи,
меняем: географию, зимы и лета, лица,
тёплую плоть, которой касаться.
мы называем это памятью.
 
 
мы повторяем: мысли, поступки,
смыслы, идеи, чужие идеи, чужие жизни,
их вариации в тысячекратном себя-отражении:
пейте, смотрите, не возвращайтесь.
мы называем это жизнью.
 
 
мы удаляем: жизни и жизни, море и сушу,
лес и пространство, воздух и воду.
дети за нами приходят в пустыню,
преумножая её многократно.
мы называем это заботой.
 

[til ljuset]

 
Если ты всё ещё излучаешь свет
Прежде войны, прежде
Не бойни без смысла, но боли,
Которой не разделить
Никогда и ни с кем – ни с единым
Живым существом не став болью, не
Став самому больным и болящим; и если
Всё ещё ты продолжаешь помнить о том,
Что единым и целым был, есть и будешь
С миром вовне и внутри, что
Каждый – космос, что каждый – звезда и
Все башни твоего Вавилона говорят
На языках разделения прежде всего не
Снаружи, где язык, речь и тело,
Но внутри, в твоем разуме-сердце:
То разделение, что пролегает между
Способностью со-творить и делиться,
Постигая возможность добра возводить
Свои башни без навязанной лжи о гордыне,
Чтобы вырастить бога, и сердце, и душу
От корня (я и я – целым) и
Отвержением мира, как цели взросления,
Станет не большим, чем в полдень
Тень на ладони,
Которой на миг прикрываешь глаза, различая
Неумышленный бриз горизонта.
 
 
Я проходит насквозь зеркала,
Возвращаясь к местоимениям детства.
 

[vapen]

 
Нельзя победить Вавилон оружием Вавилона,
Ты ошибся, да, бро, когда требовал равной доли
Страдания за страдания, талиона, ты ошибся,
Машина работает иначе, их стены не вечны, тела
Их не вечны, но идеи, да, бро, идеи живут много дольше:
И ненависть может стать вечной, но вечной
Может стать и любовь, хотя чаще кажется, что
Недостойны они ни любви, ни открытых объятий, что
Оружие побеждает оружие только силой и гневом.
Мир не требует столько крови, сколько каждый
Способен пролить, мир нуждается в воле, мир
Нуждается в силе, обернувшейся к жизни: смерть
Придёт и без нас. Я смотрю в твои Книги, да, бро,
Я читаю слова и слова, уничтоженные переводом и
Ложью. Из них каждое устремится к забвению.
Ты не прав, говоря о любви и прощении
Для одних и о боли, ставшей другим приговором.
Над погостом однажды вырастет лес, из асфальта
Проклюнется семя. Я запомню лишь свет, от тебя
Исходивший, я запомню тепло от пожаров.
В этой лютой ошибке все мы сестры и братья, пусть даже
Кто-то жестоко ошибся. Однажды.
 

[från rötterna till grenarna]

 
Осень – это всегда нежность солнца,
Свинцовые капли облачным детям в ладони,
Чтоб напоить жажду травы, чтобы
Иголки пальцев сосновых прохладой полнить.
Я говорю с тобой на языке дыма, мой мальчик,
Мы – пыль земли, ее кости и корни.
В небо врастаем намертво прошлыми именами,
За звёзды цепляясь великой кроной.
От корня к свету: в забвении Я и Я,
В ветоши, сотканной из коры и вчерашних наречий,
К вершине взбирается древняя жизнь твоя.
И листья падают ей навстречу.
 

[frön]

 
рыжая кровь солнца ржавыми
каплями
по твоей
подсолнуховой дорожке
 
 
(мысли гигантов вовне,
параллельных нам,
проклевываются в полдень,
разбегаются морщинками, трещинками,
неочевидным смешком – стрекотом
цик-цикады) —
следи их тени, шагающие
над крышами,
в полое небо
 
 
и снова: ржавая кровь солнца рыжим
высыпала в плоскости…
кисти, косточки
продолжали линии стебля,
риза/ризома и тот,
кто упускает из виду сам голос —
гол
 
 
точно колос-
ок
сухонький, пущенный по ветру
невозвратимой стрелой
 
 
там, где порез – в прорези облаком
сеет
рожь
 

[till själen]

 
Я не знаю своих корней, я не
Чувствую своей кроны/ под деревом
Цвета пепла лежат мои прошлогодние тени;
Над пеплом цвета дерева – радуга тела даром.
Эти крылья в твоих ладонях согреты;
Я не знал, что в каждом из нас больше от насекомого, чем
От ангела: я никогда не следовал заветам слепо.
Я никогда не следовал заветам.
И не было меня ни к прошлым зимам, ни к прошлым вёснам.
Река, забыв источник, не умеет себя заполнить.
Я мог бы оказаться продолженьем твоих песен.
И памяти твоей. Если бы ты умела помнить.
 

[jordens fåglar]

 
Неба мясо
по живому вспахано
солнечного плуга жаром раскалённым,
 
 
И тонкие, тёплые
шрамы стянуты
стежками облачными, бесформенными.
 
 
Обездушенным телом я —
тот же шрам
на бетонной щеке города.
 
 
Обыденный между
сотен и тысяч ран
своим человекоподобием.
 
 
А глаза – застылые,
прозрачней стекла —
привычно следили птиц механику,
 
 
Царапая зло
плоскость воздуха, крыла,
впиваясь в тела птичьи, такие маленькие.
 
 
И на землю падали
комочки тёплые:
капли дождя ли, частицы падали.
 
 
Но живые всё ещё…
такие робкие,
как сердца ребячьи, в перья спрятанные.
 

[konstruktioner. skog.]

 
Лис в лис, лес – в лес;
Земля и губы, запахи, грибы
(С окраины деревья отступают, обнажая
Корней систему, угол дома, рынок,
Где продаётся всё и вся, включая нас,
Где – недостаток горизонта).
 
 
Я складывает вечер как конструктор,
Скрывая лица, руки, листья.
Труху в ладонях.
Луну в сети высоковольтных линий.
Забитый прошлым годом водосток.
 
 
Мы – полые внутри.
Мы замираем к ночи, тени, тени,
Впадающие, словно реки, в бездну,
Полную глаз, впитавших небо,
Уже не дети, но ещё не ветер.
Пыльца, стремящаяся на восход.
 

[höst]

 
Листва кирпичного цвета,
Кирпич застывших ветвей великанов
На окраине города/леса;
Отсюда человек начинает свой долгий,
Начинает беспечный свой путь
В космос
С его необъятной листвою созвездий.
Мир слишком молод.
Человек слишком стар.
Слишком стар, наконец, поумнеть.
Он проговаривает вселенную скороговоркой:
Быстрее-быстрее, всё то,
Что способен увидеть.
Только глаз его
Всё слабеет. Слабеет.
Близорукий, умеющий забывать
 
 
Облетает город листвой
И становится гол и прозрачен.
 
 
И листва его глаз
Обращается
К небу.
 

[betong raga]

 
Бетон цепко держит наши корни:
Молодые стебли не дают всхода,
Сплетаются с землёй в агонии,
Спекаясь как песок в стекло к восходу.
Правдивые, мы связаны одним обетом,
Данным лжецам, скреплённым их же словом;
Оставь нам жажды оказаться светом,
И для кого-то стать верой и кровом.
Так дай нам воли жить во имя жизни
И вопреки, отравленным войной.
Мы несмышлённы, отдаёмся в тризне,
Что эхо над вселенной тишиной.
 

[i slutet av snön]

 
Меж пустырей высоковольтных линий,
В пространствах заблудившихся звонков
Ещё звучит ругань Эринний,
За мною следующих сворой гончих псов.
 
 
Расколотив заветные скрижали,
Апис-пророк баюкает луну.
Я-прошлое мечтает о начале;
И вожделенье ставит мне в вину.
 
 
Безумны все: и смертные и боги;
Петр скрипит в замочной скважине ключами,
Но некого впустить. И путаются строки
Блокнота жизни с прожитыми адресами.
 
 
Мира душа бессмертию завещана —
Царица Савская, блудница и святая,
В конце всегда приходит женщина.
И лютый холод отступает.
 

[hålrum]

 
вещи не имеют границ
 
 
В каждом продолжении звука – точки,
Которых не спрятать:
Непостижимые поля тишины
От корня дыхания у мундштука
До оросительных систем
Твоих сообщающихся сосудов,
Несущих воды жизни,
несущих все то, что мы называем
Любовь/
 
 
Алхимия
 
 
твоего вдоха (когда я
слежу движения диафрагмы,
Тишайшую слаженность
мышц-
 
 
всякая алая буква голоса —
нота, стремящаяся в бесконечность)
Всякое прикосновение – знак.
 
 
Хмурый заумник читал:
Every man/
And
_woman_
Is A star
 
 
так и питай своей свободой
жажды
 

[i en värld utan synd]

 
мир на х..ю вертится.
в этом его планида.
однажды он-таки сверзится
в зубатую бездну аида.
а пока мы забьем его поры
прокрастинацией и кастрацией.
ты лети, мой пылающий скорый,
на догматы забив гравитации.
ты лети, мой пылающий скорый,
над равниной конца без и края.
я – всего лишь ребенок, который
со вселенной в несмертье играет.
пусть на иглах кощеев покоятся
чьи-то всячества и одиночества.
на х..ю вся вселенная вертится,
прославляя моё скоморошество.
мы от детства отняли кусочек
ясноглазой несмысленной ереси,
одиноко звенит колокольчик
и христосы бродят по вереску.
одиноко звенит колокольчик,
и христосы бредут одинокие,
укрывая в куцых котомочках
свои помыслы свято-убогие.
промеж космоса и бесконечности
в полинявшей заношенной ветоши
побирается не человечество,
непутевые юные нетиши:
только небо над нами неспешное
с леденцами цветными планетными.
мы – безгрешные и потешные,
остаёмся бесплотными, вечными.
 
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»