Дэвид Болдаччи
Чистая правда

Посвящается Мишель

Простая правда состоит в том, что я не могу без тебя жить.

И еще я с любовью посвящаю эту книгу памяти Бренды Гейл Дженнингс, особенному ребенку.

David Baldacci

The Simple Truth

Copyright © 1998 by Columbus Rose, Ltd.

Разработка серии А. Саукова

Иллюстрация на обложке Филиппа Барбышева

Моя благодарность

И снова Дженнифер Штайнберг – за потрясающие исследования.

Лу Саккоччио – за неоценимую помощь в вопросах армейских законов.

Ли Каллигаро, чьи истории о службе в качестве начальника военно-юридической службы во время войны во Вьетнаме буквально заворожили меня и который является лучшим адвокатом, какого мне доводилось встречать.

Семье «Уорнер букс» – Ларри, Морин, Мелу, Эми, Тине, Хетер, Джекки Дж. и Джекки М. – и всем остальным, кто входит в отряд великолепных и преданных своему делу людей, которые невероятно обогатили мою жизнь.

Моей матери – за удивительные, полные деталей рассказы о Юго-Западной Вирджинии, которую она так хорошо знает.

Карен Шпигель, которая провела со мной очень много времени, работая над этой историей.

Адвокату Эду Вону, объяснившему мне некоторые тонкости законодательных и процессуальных норм Вирджинии.

И всем, кто помог разобраться в жизни завораживающего учреждения под названием Верховный суд США.

Моему другу и агенту Аарону Присту, который во время написания романа, как всегда, оказал неоценимую помощь своими советами.

Фрэнсис Жале-Миллер, вложившей столько времени, усилий и души, чтобы помочь мне полностью реализовать потенциал этой книги. Я бы без вас не справился.

Глава 1

Правда редко бывает чистой и никогда простой.

Оскар Уайльд

В этой тюрьме толщина стальных дверей достигает нескольких дюймов; когда-то они были новыми и гладкими, но сейчас их серая поверхность испещрена множеством вмятин и следов от голов, коленей, локтей, зубов и пятнами засохшей крови. Тюремные письмена, повествующие о боли, страхе и смерти, останутся здесь навсегда – по крайней мере, до тех пор, пока не появится новая стальная плита. На уровне глаз в двери имеется маленькое квадратное окошко: сквозь него охранники заглядывают внутрь и направляют ослепительный луч света на человеческое стадо, за которым они наблюдают.

Время от времени, безо всякого предупреждения, они начинают колотить дубинками по толстому металлу, наполняя все вокруг похожим на пистолетные выстрелы оглушительным грохотом. Те, кто здесь давно, переносят это испытание спокойно, сидят, уставившись в пол, изучая пустоту – свою жизнь, – бросая происходящему своего рода вызов; впрочем, никто не обращает на него внимания, потому что всем плевать. Новичков же всякий раз наполняет ужас, они сжимаются, не в силах с ним справиться; некоторые с изумлением смотрят на свои намокшие от мочи хлопковые брюки, следя, как струйка стекает в черные короткие башмаки. Они скоро научатся справляться со страхом, будут стучать по двери в ответ, изо всех сил стараясь прогнать детские слезы и подступающую к горлу тошноту. Если они хотят здесь выжить.

Ночью камеры превращаются в пещеры, где царит кромешная тьма, если не считать диковинных теней в углах.

Этой ночью снаружи бушевала страшная гроза, и когда молнии устремлялись с неба к земле, они озаряли камеры, проникая внутрь сквозь маленькие окошки из плексигласа, и с каждой новой вспышкой на противоположной стене появлялись четкие квадратики проволоки, укреплявшей стекло.

Во время очередной такой вспышки из темноты, как будто вдруг расступилась поверхность воды, всплыло лицо мужчины. В отличие от тех, кто находился в других камерах, он сидел один, думал один и никого не видел. Другие заключенные его боялись. И даже охранники, хотя у них и было оружие – потому что его размеры поражали воображение. Когда он проходил мимо камер, ожесточившиеся, живущие насилием мужчины, умеющие за себя постоять, отворачивались.

Его звали Руфус Хармс, и в военной тюрьме Форт-Джексон за ним закрепилась репутация убийцы. Все знали, что он уничтожит любого, кто рискнет с ним связаться. Он никогда не нападал первым, но исход всегда был в его пользу. Двадцать пять лет заключения взяли свое, и, как кольца на пне, шрамы на коже Хармса и плохо залеченные переломы стали летописью его пребывания здесь. Однако гораздо более серьезный урон понесли мягкие ткани мозга, где жило то, что делало его человеком: память, размышления, любовь, ненависть, страх. Все это покрылось налетом грязи, отвернулось от него. Особенно память, которая превратилась в унизительную опухоль, терзавшую его, точно кусок железа, упирающийся в позвоночник.

Впрочем, громадное тело Руфуса все еще сохраняло свою мощь, о которой говорили длинные, узловатые руки и могучие плечи; мощный торс указывал на то, что этот человек наделен недюжинной силой. И все же Хармс напоминал клонящийся к земле дуб: часть его ветвей умирала, другие высохли совсем, корни с одной стороны были вырваны из земли, и его уже никто не мог спасти. Он являл собой живой оксюморон: мягкий человек, глубоко верующий, уважающий других – и одновременно безжалостный убийца. И по этой причине охранники и другие заключенные его не трогали, что Руфуса вполне устраивало. Мешок золота, луч надежды, возможность выбраться отсюда…

Еще одна вспышка молнии показала покрасневшие глаза, как будто в них полопались все сосуды, но уже в следующее мгновение свет упал на мокрое от слез суровое, мрачное лицо. Когда стало темно, Хармс разгладил листок бумаги, стараясь не шуметь и не привлекать охранников, дабы те не явились разнюхивать, что происходит.

Свет погасили несколько часов назад, и с этим ничего было не поделать. Как и четверть века до нынешнего мгновения, мрак отступит, только когда начнется рассвет. Впрочем, темнота не имела значения. Хармс уже прочитал письмо и впитал каждое его слово. Каждый слог резал, точно бритва. В верхней части листка стояла жирная эмблема Армии США. Он хорошо знал ее, потому что почти тридцать лет армия являлась его работодателем и опекуном.

Армия просила информацию у Руфуса Хармса, всеми забытого рядового, обманувшего ее ожидания еще во времена войны во Вьетнаме. Но Хармс не мог дать им то, что они хотели. Несмотря на темноту, его палец уверенно остановился на том месте в письме, которое пробудило обрывки воспоминаний, не оставлявших его все прошедшие годы. Эти мелкие детали вызывали бесконечные ночные кошмары, однако их суть постоянно от него ускользала.

Прочитав письмо в первый раз, Хармс вплотную приблизил лицо к листку, как будто пытался отыскать скрытый смысл в напечатанных буквах, разгадать величайшую загадку своей жизни. Сегодня искореженные фрагменты неожиданно превратились в четкие воспоминания, открыли ему правду. Наконец.

Пока Хармс не получил письмо из армии, у него было только два четких воспоминания о событиях двадцатипятилетней давности: маленькая девочка и дождь. Тогда разразилась настоящая буря, совсем как сегодня. Тонкие черты лица девочки – маленький носик, кожа, еще не тронутая солнцем, возрастом или тревогами; голубые невинные глаза, в которых застыла уверенность, что ее ждет долгая жизнь. А еще белая, точно сахар, безупречная кожа, если не считать красных отметин на изящной, словно стебель цветка, сломанной шее. Эти красные следы оставили руки рядового Руфуса Хармса, те самые, что сжимали сейчас письмо, и его мысли снова оказались в опасной близости к той картине.

Всякий раз, когда Хармс думал о мертвой девочке, он плакал, не в силах сдержаться, но делал это безмолвно, и не без причины. Охранники и заключенные, все до одного, были подонками, акулами, которые за миллион миль чуют кровь, и слабость, и возможность нанести удар; видят по глазам, по тому, как расширяются поры кожи, даже ощущают в запахе пота. Здесь все чувства обострены до предела. Здесь сила, быстрота, жесткость и ловкость означают жизнь. Или смерть.

Он стоял рядом с ней на коленях, когда их обнаружил военный коп. Тонкое платье облепило крошечное тело, которое сливалось с сырой землей, как будто ее сбросили с огромной высоты, и она лежала в неглубокой могиле. Хармс взглянул на копа, но видел лишь переплетение темных силуэтов. Он еще никогда в жизни не испытывал такой ярости; его отчаянно тошнило, глаза застилала пелена, пульс, дыхание и давление зашкаливали. Руфус обхватил голову руками, точно хотел удержать мозг, готовый вырваться наружу сквозь кости черепа, ткани и волосы и наполнить сырой воздух.

Когда он снова посмотрел на мертвую девочку, а потом на свои дрожащие руки, отнявшие у нее жизнь, гнев отступил, как будто кто-то вытащил пробку, которая его удерживала. Неожиданно тело перестало ему подчиняться, и Хармс стоял на коленях, погрузившихся в жидкую грязь, мокрый и дрожащий. Громадный черный вождь племени, нависший над маленькой, бледнокожей жертвой – так позже описал эту картину один из свидетелей.

На следующий день он узнал имя девочки: Рут Энн Мосли, десять лет, из Колумбии, Южная Каролина. Она с родителями приехала в гости к брату, служившему на базе. В ту ночь Хармс познакомился с Рут Энн Мосли, точнее, увидел ее мертвое тело, маленькое – нет, крошечное – по сравнению с его шестью футами и пятью дюймами и тремястами фунтами[1]. Расплывчатый образ приклада винтовки, которой военный коп ударил его по голове с такой силой, что он рухнул на землю рядом с девочкой, был единственным смутным воспоминанием, сохранившимся в сознании Хармса от той ночи. Безжизненное лицо девочки смотрело в небо, и в каждом неподвижном углублении скапливалась дождевая вода. Руфус упал лицом в грязь и больше ничего не видел. И ничего не помнил. До сегодняшнего вечера…

Хармс сделал глубокий вдох, наполнив легкие пропитанным дождем воздухом, и посмотрел в полуприкрытое окно. Неожиданно он превратился во все еще редкое животное: невиновного человека в тюрьме.

За прошедшие годы Руфус убедил себя, что зло, точно раковая опухоль, пряталось внутри него. Он даже подумывал о самоубийстве, которое стало бы наказанием за то, что он отнял жизнь у другого человека, и что ужаснее всего, у ребенка. Но Хармс был глубоко религиозным человеком и обратился к Богу давно, а не когда попал в тюрьму. Он не мог совершить грех и лишить себя того, что даровал ему Всевышний. К тому же он знал, что убийство девочки приговорило его к загробной жизни в тысячи раз страшнее той, что была у него сейчас. Поэтому он не особенно туда спешил, считая, что пока лучше находиться здесь, в сотворенной руками людей тюрьме.

Теперь Руфус понял, что его решение жить дальше было правильным. Бог все знал – и удержал его от греха ради этого момента. С ошеломляющей ясностью Хармс вспомнил мужчин, которые пришли за ним на гауптвахту в тот вечер. Перед его мысленным взором снова появились лица, и форма, и знаки различия – его товарищи по оружию. Он помнил, как они окружили его, точно волки добычу, осмелевшие от того, что их много, слышал ненависть в их словах. То, что они тогда с ним сделали, убило Рут Энн Мосли. И его тоже – во всех смыслах.

Для тех людей Руфус Хармс был сильным, здоровым солдатом, который никогда не сражался за свою страну, и он получил то, что заслужил – так они, вне всякого сомнения, считали. Теперь он стал мужчиной среднего возраста и медленно умирал в клетке за преступление, совершенное много лет назад. И не видел даже намека на правосудие на свой счет.

Однако, несмотря на все это, Руфус Хармс смотрел в привычную темноту своей камеры, чувствуя, как его охватывает одно-единственное страстное желание: после двадцати пяти лет страданий от жуткой, испепеляющей вины, которая мучила его, ни на мгновение не отступая, он решил, что теперь пришла его очередь. Руфус сжал в руках потрепанную Библию, подаренную матерью, и пообещал Богу, не оставившему его в самые трудные мгновения, что это обязательно произойдет.

Глава 2

Ступеньки, которые вели в здание Верховного суда США, были широкими и, казалось, бесконечными. Подниматься по ним – все равно что взбираться на гору Олимп, чтобы попросить аудиенции у Зевса, что на самом деле и происходило в реальности. На фасаде над главным входом выгравировано: ПЕРЕД ЗАКОНОМ ВСЕ РАВНЫ. Историческая фраза родилась не в каком-нибудь важном документе или на заседании суда, а в голове архитектора по имени Кэсс Гилберт, который спроектировал и построил здание. И блестяще решил пространственную задачу: эти слова безупречно поместились на место, отведенное Гилбертом для запоминающейся юридической фразы.

Великолепное здание возвышалось над землей на четыре этажа. По иронии судьбы Конгресс выделил деньги на его строительство в 1929 году, том самом, когда рухнула фондовая биржа, что привело к Великой депрессии. Почти треть из девяти миллионов ушла на покупку мрамора.

С внешней стороны здание отделано великолепным вермонтским мрамором, доставленным сюда целой армией грузовиков; четыре внутренних двора – мрамором с жеодами из Джорджии; большинство полов и стен внутри, кроме Большого зала, – молочно-белым мрамором из Алабамы. Под ногами лежит итальянский и кое-где в других местах африканский мрамор. Колонны сделаны из блоков итальянского мрамора, добытого в карьерах Монтарренти и привезенного в Ноксвилл, штат Теннесси. Там обычные люди превратили блоки в колонны высотой в тридцать два фута, которые стали украшать здание, ставшее с 1931 года профессиональным домом для девяти выдающихся мужчин, а с 1981‑го – по меньшей мере одной женщины. Кто-то считал здание прекрасным образцом коринфского стиля в греческой архитектуре, другие называли его дворцом для безумных удовольствий королей, а не местом разумного отправления правосудия.

И, тем не менее, со времен Джона Маршалла[2] Верховный суд защищал и трактовал Конституцию США и обладал правом объявить акт, принятый Конгрессом, противоречащим Конституции. Эти девять человек могли приказать действующему президенту предоставить им пленки и документы, которые приведут к его отставке и позору. Верховный суд, возглавляющий американскую юридическую систему, наравне с законодательной властью Конгресса и исполнительной президента, в соответствии с постулатами отцов‑основателей являлся равноправной ветвью правительства. И он этим пользовался, своими решениями по всем важным вопросам подчиняя себе и формируя волю американского народа.

Пожилой мужчина, шагавший по Большому залу, являлся продолжателем этой почетной традиции. Он был высоким и худым, с мягкими карими глазами, которым не требовались очки – ему удалось сохранить отличное зрение даже после многих лет чтения мелкого шрифта. У него почти не осталось волос, за прошедшие годы плечи стали узкими и сгорбленными, и он слегка хромал. И, тем не менее, верховный судья Гарольд Рэмси обладал энергией и выдающимся интеллектом, что компенсировало любые физические недостатки. Даже его шаги звучали уверенно и, казалось, имели какой-то свой собственный и определенный смысл.

Судья Рэмси занимал самое высокое положение в юридической системе страны, и это был его суд и его здание. Средства массовой информации давно окрестили его «Суд Рэмси», как «Суд Уоррена» и тех, кто был до него – его наследие на все времена. Рэмси управлял своим судом жестко и справедливо, вот уже десять лет получая большинство голосов. Ему нравились скрытые механизмы, действовавшие за сценой: когда осторожно произнесенное слово или вставленный тут или там параграф позволяли позже получить услугу. Или терпеливо дождаться подходящего дела, которое приведет к переменам, иногда неожиданным для твоих коллег. Необходимость собрать пять голосов, требовавшихся для получения большинства, являлась настоящей страстью Рэмси.

Он начал работать в суде в качестве помощника судьи и десять лет назад занял высший пост. Теоретически всего лишь первый среди равных, но в реальности гораздо больше. Рэмси был человеком, обладавшим твердой верой и собственной философией. К счастью для него, он получил свой пост, когда процесс выборов не усложняли нынешние политические установки. Не было утомительных вопросов касательно позиции кандидата по определенным правовым проблемам вроде абортов, смертной казни и аффирмативных действий, которые сейчас наполняют чрезвычайно политизированный процесс выборов судей в Верховный суд. В прежние времена, если тебя назначил президент, если ты имеешь необходимую правовую историю и в твоем шкафу не прячутся слишком уж мерзкие скелеты, пост твой.

Сенат единодушно принял кандидатуру Рэмси. На самом деле у них не было особого выбора. Образование и послужной список самого высшего порядка, множество степеней заведений Лиги плюща[3], и в каждой – лучший в классе. Затем в качестве преподавателя юридического факультета Рэмси получил награду за работу, содержавшую оригинальные и широкомасштабные теории о том, как должно развиваться право, а следовательно, и человечество. Дальше назначение в федеральную апелляционную комиссию и почти сразу пост главного судьи выездной сессии. За то время, что он его занимал, Верховный суд не отклонил ни одно из решений. За годы службы Рэмси сумел создать сеть правильных знакомств и сделал все, что требовалось, чтобы занять свое нынешнее положение, за которое он держался мертвой хваткой.

И он честно его заслужил. Ничто не давалось Рэмси просто так. И это являлось еще одним из его жестких убеждений. Если ты напряженно трудишься, ты можешь добиться успеха в Америке. Никто не имеет права на подарки: ни бедные, ни богатые, ни представители среднего класса. Соединенные Штаты – это страна возможностей, но, чтобы их использовать, необходимо работать в поте лица и даже приносить жертвы. Рэмси с нетерпимостью относился к оправданиям тех, кто топтался на месте и не двигался вперед. Он родился в страшной нищете, отец был запойным алкоголиком, мать никогда не защищала, потому что отец выбил из нее даже зачатки материнского инстинкта. Не самое многообещающее начало в жизни – и посмотрите, где он оказался. Если он сумел выжить и стать тем, кем стал, в таких обстоятельствах, значит, могут и другие. Рэмси считал, что, если у них не получается, им некого винить, кроме самих себя.

Гарольд с довольным видом вздохнул. Только что начался новый срок его полномочий. Все шло гладко, однако один неприятный момент все-таки имелся. Цепь надежна ровно настолько, насколько надежно ее самое слабое звено. И у него такое было. Его потенциальное Ватерлоо. Да, сейчас все хорошо, но что будет через пять лет? С подобными проблемами лучше разбираться заранее, до того, как они выйдут из-под контроля.

Рэмси знал, что появился человек, который мог стать его конкурентом, почти равным ему. Элизабет Найт, умная и, возможно, такая же жесткая. Он понял это в тот момент, когда узнал, что ее назначение одобрено. Молодая женщина в суде среди пожилых мужчин. Он начал уделять ей особое внимание с самого первого дня: интересовался ее мнением, когда ему казалось, будто она занимала выжидательную позицию, в надежде, что возложенная на нее ответственность при составлении документов, которые будут одобрены большинством, приведут ее в его лагерь. Пытался взять под свое крыло и помогал справляться со сложностями судебного процесса.

Однако она демонстрировала упрямство и независимость. Гарольд не раз видел, как другие верховные судьи становились слишком благодушными и теряли бдительность. В результате их власть захватывали другие, более прилежные. Рэмси твердо решил, что никогда не попадет в их число.

* * *

– Мёрфи обеспокоен делом Чанс, – сказал Майкл Фиске Саре Эванс.

Они сидели в ее кабинете на втором этаже здания суда. Майкл, красавец тридцати двух лет, являлся еще и обладателем великолепной фигуры атлета, коим когда-то был. Большинство клерков отрабатывали год в Верховном суде перед тем, как занять престижные места в частных юридических конторах, перейти на службу в государственные структуры или заняться преподаванием. Майкл вступил в почти беспрецедентный третий год на посту старшего помощника судьи Томаса Мёрфи, прославившегося своими либеральными взглядами.

Природа наградила Майкла поистине выдающимся умом. Его мозг напоминал машину по сортировке денег: данные поступали в его голову, быстро проходили обработку и отправлялись в отведенное им место. Он мог мысленно жонглировать десятью сложными сценариями, проверяя каждый на то, какое влияние тот окажет на других. В суде он с радостью брался за дела, имеющие государственное значение, в компании с умниками, под стать ему самому. И обнаружил, что даже в контексте жесткого интеллектуального общения находятся время и возможности для вещей более глубоких, чем утверждает закон. Майкл не хотел расставаться с Верховным судом, и внешний мир нисколько его не интересовал.

Сара выглядела обеспокоенной. Во время прошлого срока правомочий суда данного состава Мёрфи проголосовал за слушание дела Чанс. Было достигнуто устное соглашение, и шла работа над меморандумом.

Саре было около двадцати пяти лет, рост пять футов, пять дюймов, стройная, но не худая, приятное лицо, большие голубые глаза. Ее волосы, густые, светло-каштановые, которые еще выгорали летом, пахли чем-то свежим и приятным. Она работала старшим помощником судьи Элизабет Найт.

– Я не понимаю. Мне казалось, он на нашей стороне. Это же входит в область его интересов. Маленький человек против большой бюрократии.

– А еще он твердо верит в прецеденты.

– Даже если они неправильные?

– Ты ломишься в открытую дверь, Сара, но я все-таки решил поставить тебя в известность о положении вещей. Ты прекрасно знаешь, что без него Найт не получит пяти голосов. Но даже и с ним может их не набрать.

Это была стандартная процедура – так действовала знаменитая сеть помощников. Они толкались, спорили и выпрашивали голоса для своих судей, совсем как бессовестные политические лавочники. Открыто сражаться за голоса, особую формулировку мнения или подход, сложение или вычитание судьи считали ниже своего достоинства, в отличие от их помощников. На самом деле большинство из них гордились своим участием в процессе, подобном грандиозной, не имеющей конца колонке светской хроники, в которой задействованы интересы государства. В руках двадцатипятилетних молодых людей, получивших первую настоящую работу, так и было.

– Он необязательно не согласен с позицией Найт. Но если на совещании она получит пять голосов, решение будет принято очень незначительным большинством. Он не сдаст своих позиций. Он воевал во Второй мировой войне в американской армии, ценит ее чрезвычайно высоко и считает, что она заслуживает особого подхода. Тебе необходимо это помнить, когда ты будешь составлять предварительное мнение.

Сара с благодарностью кивнула. Прошлое судей играло гораздо более значительную роль в том, как они принимали решения, чем подозревали многие.

– Спасибо. Но сначала Найт должна будет получить какое-то мнение.

– Тут можешь не сомневаться. Ты же знаешь, что Рэмси не станет голосовать против Фереса[4] и за дело Стэнли. Мёрфи, скорее всего, на конференции поддержит Чанс. Он старший помощник верховного судьи, так что должен высказать свое мнение. Если Найт получит пять голосов, он ее поддержит. И если она добьется положительного и очень конкретного результата, у нас все будет хорошо.

Дело «Соединенные Штаты против Чанс» было одним из самых важных, стоявших на повестке дня в данный момент. Барбара Чанс служила рядовой в армии. Несколько старших по званию офицеров терроризировали ее, преследовали и запугивали, заставляя регулярно вступать с ними в сексуальные отношения. Дело прошло по внутренним каналам армии – в результате один из виновных предстал перед военным трибуналом и сел в тюрьму. Однако Барбара Чанс на этом не успокоилась. Уволившись из армии, она подала на нее в суд за причинение морального ущерба. Чанс утверждала, что при попустительстве армии она и другие женщины-рекруты оказываются в исключительно враждебной обстановке.

Дело медленно продвигалось по стандартным правовым каналам, и Чанс терпела поражение на каждом этапе. Закон касательно данной ситуации имел достаточное количество серых зон, и в конце концов дело Чанс, точно большая рыбина, плюхнулось на порог Верховного суда.

Однако в соответствии с действующим законом у Чанс не было ни одного шанса на победу. Армия обладала иммунитетом против обвинений, выдвинутых ее служащими, вне зависимости от тяжести вины. Впрочем, судьи могли изменить букву закона, и Найт вместе со своей помощницей Сарой Эванс как раз над этим работали. И поддержка Томаса Мёрфи была критичной для их плана. Мёрфи вряд ли выступил бы за безоговорочное лишение армии иммунитета, но дело Чанс могло, по крайней мере, пробить дыру в до сих пор непробиваемой стене их обороны.

Казалось, еще рано говорить об окончательном решении по делу, которое еще даже не слушалось, но во многих случаях и для многих судей устное обсуждение являлось способом снять напряжение. К тому времени, когда начинался сам процесс, многие уже имели вполне определенное мнение касательно его исхода. Фаза разговоров по большей части представляла собой возможность для судей озвучить свою позицию и сомнения, часто прибегая к помощи самых невозможных и экстремальных вариантов. Что-то вроде ментальной тактики запугивания. «Посмотри-ка, брат судья, что будет, если ты так проголосуешь».

Майкл встал и взглянул сверху вниз на Сару, которая именно по его совету осталась еще на один срок в суде. Сару, выросшую на маленькой ферме в Северной Каролине, как и большинство здешних клерков, ждало великолепное профессиональное будущее, стоило ей покинуть это место. Работа в Верховном суде являлась золотым ключиком к двери любого кабинета, где захотел бы обосноваться адвокат. Этот факт оказал на некоторых отрицательное воздействие, сделав их обладателями раздутого эго, которое не совсем подтверждали их достижения.

Однако Майкл и Сара нисколько не изменились и остались такими, какими были до Верховного суда; одна из причин, если не считать острый ум, приятную внешность и ровный характер, что теперь встречалось крайне редко, по которой Майкл неделю назад задал ей очень важный вопрос. И рассчитывал в самое ближайшее время, возможно, даже сейчас, получить на него ответ. Он никогда не отличался особым терпением.

– Ты подумала над моим вопросом?

Она знала, что так будет, понимала, что слишком долго избегала этого разговора.

– Я ни о чем другом вообще не могу думать.

– Говорят, что, когда ответ сильно задерживается – это плохой знак, – шутливо сказал он, хотя Сара видела, что ему не до веселья.

– Майкл, ты мне очень нравишься.

– Нравлюсь? Боги, еще один дурной знак. – Неожиданно он сильно покраснел.

– Мне очень жаль, – проговорила она, качая головой.

Майкл пожал плечами.

– Наверное, вполовину меньше, чем мне. Я еще никого ни разу не просил выйти за меня замуж.

– На самом деле ты тоже первый меня об этом попросил. И у меня не хватает слов, чтобы сказать, как я польщена. Ты просто потрясающий.

– Но чего-то мне не хватает. – Майкл посмотрел на свои руки, которые слегка дрожали, и ему вдруг показалось, что кожа слишком сильно обтянула его тело. – Я уважаю твое решение и не отношусь к тем, кто считает, что со временем можно научиться кого-то любить. Это либо есть, либо нет.

– Ты обязательно кого-нибудь встретишь, Майкл, и этой женщине очень повезет в жизни, – смущенно сказала Сара. – Я лишь надеюсь, что не потеряю лучшего друга здесь, в суде.

– Может, и потеряешь. – Он поднял руку, когда она собралась запротестовать. – Я пошутил. – Вздохнул. – Надеюсь, это прозвучит не слишком эгоистично, но мне первый раз в жизни отказали – вообще.

– Хотела бы я, чтобы и моя жизнь была такой легкой, – сказала Сара и улыбнулась.

– Нет, не хочешь, потому что при таком раскладе принять отказ гораздо тяжелее, – возразил он и направился к двери. – Мы по-прежнему друзья, Сара. С тобой весело, а я слишком умен, чтобы от этого отказаться. И ты тоже найдешь того, кого полюбишь, и ему очень повезет. – Не глядя на нее, он добавил: – Может, уже нашла?

– А почему ты спрашиваешь? – удивилась она.

– Скажем, шестое чувство. Проигрывать немного легче, если знаешь, кто одержал над тобой верх.

– У меня никого нет, – быстро сказала она, однако Майкла ее ответ не слишком убедил.

– Поговорим позже.

Сара смотрела ему вслед, чувствуя, как ее охватывает сильное беспокойство.

* * *

– Я помню свои первые годы в суде. – Рэмси смотрел в окно, и по его лицу блуждала улыбка.

Он сидел напротив Элизабет Найт, самого младшего юриста суда. Ей было за сорок, среднего роста, стройная, с длинными черными волосами, собранными на затылке в скучный узел, резкими чертами лица и гладкой кожей, как будто она вообще не бывала на улице. Найт очень быстро заработала репутацию судьи, чаще остальных задающего вопросы на устных прениях, а также одного из самых трудолюбивых членов суда.

– Уверена, что воспоминания о них все еще остаются очень яркими. – Найт откинулась на спинку стула и мысленно пробежалась по своему расписанию на остаток дня.

– Это был очень познавательный процесс.

Она удивленно взглянула на него – и обнаружила, что Рэмси сидит, сцепив за головой крупные руки, и смотрит прямо на нее.

– На самом деле у меня ушло пять лет на то, чтобы разобраться, что к чему, – продолжал он.

Найт сумела удержаться от улыбки.

– Гарольд, вы слишком скромничаете. Я уверена, вы поняли, что тут к чему, еще прежде, чем вошли в эти двери.

– Я серьезно. Понимание того, что здесь происходит, действительно требует времени. И у меня было много великолепных примеров, на которые я мог равняться. Феликс Абернати, старина Том Паркс… Не стоит стыдиться того, что уважаешь опыт других людей. На самом деле это часть процесса обучения, которое мы все проходим. Хотя должен сказать, что вы прогрессируете быстрее многих, – быстро добавил он. – Однако здесь самым ценным качеством является терпение. Вы с нами всего три года, я же называю Верховный суд своим домом уже двадцать лет. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду.

– Вы немного обеспокоены моим участием в том, что дело «Соединенные Штаты против Чанс» взято в рассмотрение в конце прошлого срока, – пряча улыбку, ответила Найт.

Рэмси резко выпрямился на своем стуле.

– Не стоит верить всему, что говорят.

– Как раз наоборот: я обнаружила, что разведывательная сеть клерков необычайно точно трактует факты.

Рэмси снова откинулся на спинку стула.

– Ну, должен признаться, что меня это немного удивило. В данном деле нет юридических тонкостей, требующих нашего вмешательства. Нужно ли еще что-то говорить? – И он вскинул вверх руки.

– Таково ваше мнение?

Щеки Рэмси слегка покраснели.

– Таково официальное мнение Верховного суда, которое не меняется вот уже пятьдесят лет. Я лишь прошу вас относиться к судебным практикам с уважением, которого они заслуживают.

– Вы не найдете человека, который больше, чем я, уважал бы это учреждение.

– Счастлив по этому поводу.

– И я с радостью выслушаю ваше мнение по поводу дела Чанс после того, как мы во время прений узнаем, что думают о нем остальные судьи.

Рэмси спокойно на нее посмотрел.

– Прения будут очень короткими, учитывая, сколько требуется времени, чтобы сказать «да» или «нет». Проще говоря, к концу дня у меня будет по меньшей мере пять голосов, а у вас – ни одного.

– Ну, я убедила троих судей проголосовать за слушание дела.

У Рэмси сделался такой вид, будто он вот-вот расхохочется.

– Вы скоро узнаете, что разница между количеством голосов, отданных за то, чтобы заслушать дело в суде, и за то, чтобы принять по нему решение, огромна. Поверьте мне, большинство будет у меня.

Найт мило улыбнулась.

– Ваша уверенность вызывает восхищение. Этому мне стоит у вас поучиться.

Рэмси встал, собираясь уйти.

– Тогда подумайте над еще одним уроком: маленькие ошибки имеют обыкновение приводить к большим. Наша работа – штука пожизненная, и единственное, что у нас есть, – это репутация. Если она разрушена, ее уже не вернуть. – Рэмси направился к двери. – Желаю вам продуктивного дня, Бет, – сказал он и вышел.

Глава 3

– Руфус? – Сэмюель Райдер осторожно прижал трубку к уху. – Как ты меня нашел?

– В здешних краях не так много адвокатов, Сэмюель, – ответил Хармс.

– Я больше не служу в ОНВЮ.

– Наверное, на гражданке платят лучше.

– Иногда я скучаю по форме, – соврал Райдер.

Он был перепуганным до полусмерти новобранцем, к счастью, с дипломом юриста, и оказался на безопасном местечке в отделе начальника военно-юридической службы – или ОНВЮ, – вместо того чтобы с винтовкой в руках пробираться сквозь джунгли во Вьетнаме: толстый, трясущийся от страха солдат, отличная мишень для врага.

– Мне нужно с тобой встретиться. Не хочу говорить по телефону зачем.

– В Форт-Джексоне все в порядке? Я слышал, тебя туда перевели.

– Ясное дело. С тюрьмой все нормально.

– Я не это имел в виду, Руфус. Мне интересно, почему ты решил разыскать меня после стольких лет.

– Ты же по-прежнему мой адвокат? С того единственного момента, когда мне потребовалась помощь…

– У меня очень плотное расписание, и я обычно не езжу так далеко.

Рука Райдера сильнее сжала трубку, когда он услышал следующие слова Руфуса.

– Мне очень нужно встретиться с тобой завтра, Сэмюель. Тебе не кажется, что ты мой должник?

– Я сделал для тебя тогда все, что смог.

– Ты согласился на сделку. Быстро и без проблем.

– Нет, – возразил Райдер, – мы заключили досудебное соглашение с представителями суда, обвинитель его подписал, и это было очень умное решение.

– Ты даже не попытался смягчить мой приговор, в отличие от большинства адвокатов.

– Кто тебе такое сказал?

– В тюрьме можно многому научиться.

– Ну, остановить фазу вынесения приговора нельзя. Ты не забыл, что мы представили наше дело на рассмотрение членов комитета?

– Но ты даже не вызвал свидетелей, и вообще я не заметил, чтобы ты особо старался ради меня.

– Я сделал все, что мог, – начал защищаться Райдер. – Хочу напомнить, Руфус, что тебя могли приговорить к смертной казни. Маленькая белая девочка, и все такое. Тебе могли припаять убийство первой степени. По крайней мере, мне так сказали. Ты остался в живых.

– Завтра, Сэмюель. Я внесу тебя в список моих посетителей. Часов в девять утра. Спасибо тебе, спасибо огромное. Да, и принеси с собой маленький радиоприемник.

И прежде чем Райдер успел спросить, зачем нужен приемник и вообще с какой стати ему навещать Руфуса, Хармс повесил трубку.

Райдер откинулся на спинку невероятно удобного кресла и обвел глазами просторный, отделанный деревянными панелями кабинет. Он работал юристом в маленьком городке в сельском районе, недалеко от Блэксбурга, штат Вирджиния, и все у него было отлично: прекрасный дом, новый «Бьюик» каждые три года, отпуск два раза в год. Он оставил прошлое за спиной – особенно самое ужасное дело, которым ему довелось заниматься за свою короткую карьеру военного адвоката. Дело, вызывавшее тошноту под стать той, что появляется, если выпить скисшего молока, только никакое количество таблеток не могло прогнать то отвратительное чувство…

Райдер провел рукой по лицу, и его мысли вернулись в начало семидесятых, время хаоса в армии, стране, да и во всем мире. Все обвиняли всех за все, что когда-либо шло не так в истории вселенной. В голосе позвонившего ему Руфуса Хармса звучала горечь, но ведь он на самом деле убил ту девочку. Жестоко. Прямо на глазах ее семьи. Всего за несколько секунд, прежде чем кто-то успел ему помешать, сломал ей шею.

От имени Хармса Райдер договорился о досудебном соглашении, но по закону армии имел право отказаться от сделки во время фазы вынесения приговора. Ответчику могло быть назначено наказание, либо оговоренное в досудебном соглашении, либо вынесенное судьей или присяжными, только в исполнении военных. Однако в любом случае приговор был бы меньше. Слова Хармса задели Райдера, потому что тогда его убедили не слишком стараться во время фазы вынесения приговора. Он согласился с обвинителем, что нет смысла вызывать сторонних свидетелей, которые могли бы рассказать о характере Хармса и тому подобное. Кроме того, не попытался отыскать новые факты и свидетелей, положившись на данные из официального заключения.

До некоторой степени он нарушил правила, потому что по закону ответчик никоим образом не может быть лишен права отказаться от сделки. Если б Райдер не предпринял определенных шагов в этом направлении, прокурор потребовал бы смертного приговора и, учитывая суть преступления, добился бы успеха. То, что убийство произошло так стремительно, что доказать его преднамеренность было бы очень трудно, значения не имело. Холодное тело ребенка разбивало любой логический или юридический анализ.

Никого не волновала правда про Руфуса Хармса. Он был чернокожим мужчиной, который бо€льшую часть своей армейской карьеры провел на гауптвахте. Бессмысленное убийство ребенка, вне всякого сомнения, не улучшило мнение армии о нем. Многие считали, что такой человек не имеет права на честный суд, разве что тот будет быстрым, очень болезненным и смертельным. И, возможно, Райдер относился к их числу. Так что он не лез из кожи вон, чтобы защитить Хармса, но добился того, чтобы ему сохранили жизнь – лучшее, что мог сделать для него любой адвокат.

И сейчас Райдер спрашивал себя: почему Руфус вдруг захотел с ним встретиться?

Глава 4

Джон Фиске встал из-за стола совещаний и посмотрел на своего оппонента, Пола Уильямса. Молодой помощник адвоката штата только что закончил излагать детали своего ходатайства.

– Ты придурок, Поли, и все испортил.

Когда Фиске повернулся к судье Уолтерсу, он едва сдерживал возбуждение. Джон был широкоплечим, и хотя его рост равнялся шести футам, он все равно на пару дюймов уступал своему младшему брату. В отличие от Майкла Фиске, его лицо вряд ли отвечало стандартам классической мужской красоты: пухлые щеки, слишком заостренный подбородок и дважды сломанный нос – один раз в средней школе во время соревнований по борьбе, второй остался напоминанием о службе в полиции. Однако черные волосы, падавшие на лоб и растрепанные, выглядели весьма привлекательно и даже непосредственно, а в глазах сиял напряженный ум.

– Ваша честь, чтобы не тратить зря время суда, я хочу сделать предложение офису прокурора штата касательно его ходатайства. Если они согласятся отступить и внести одну тысячу долларов на счет общественной защиты, я отзову свой ответ и не стану требовать санкций и мы сможем разойтись по домам.

Пол Уильямс вскочил со своего места так стремительно, что у него свалились очки, которые со стуком упали на стол.

– Это неслыханно, ваша честь!

Судья Уолтерс окинул взглядом заполненный людьми зал заседаний суда, молча посмотрел на толстую папку с документами и устало махнул рукой обоим.

– Подойдите.

Встав перед судьей, Фиске сказал:

– Ваша честь, я всего лишь пытаюсь оказать им услугу.

– Наш офис не нуждается в услугах мистера Фиске, – с отвращением заявил Уильямс.

– Да ладно тебе, Поли, – всего тысяча баксов, и ты сможешь выпить кружку пива, прежде чем отправишься к своему боссу, чтобы объяснить, что все испортил. Я даже готов тебя угостить.

– Вы не получите от нас ни гроша даже за тысячу лет, – презрительно бросил обвинитель.

– Ну, мистер Уильямс, ваше предложение несколько необычно, – вмешался судья Уолтерс.

В судах по уголовным делам Ричмонда ходатайства заслушивались до или во время заседания. И к ним никогда не прилагались подробные и длинные комментарии. Печальная правда состояла в том, что большинство уголовных законов было сформулировано четко и ясно. И только в необычных делах, когда судья, выслушав устные аргументы адвоката и прокурора, сомневался касательно решения, которое следовало принять, он просил письменное резюме. Поэтому судья Уолтерс был несколько озадачен тем, что офис прокурора, не дожидаясь официального запроса, предоставил суду пояснение своей позиции.

– Я знаю, ваша честь, – сказал Уильямс. – Однако, как я уже говорил, ситуация очень необычная.

– Необычная? – не выдержал Фиске. – Скорее, дурацкая, Поли.

– Мистер Фиске, я уже предупреждал вас касательно вашего нетрадиционного поведения в зале суда и без колебаний посчитаю его неуважением, если и в дальнейшем вы будете вести себя в том же духе, – перебил его судья Уолтерс. – Продолжите ваше выступление.

Уильямс вернулся на свое место, и Фиске подошел к кафедре.

– Ваша честь, несмотря на то, что «срочное» заявление офиса общественного прокурора отправлено факсом в мой офис посреди ночи и у меня было недостаточно времени, чтобы подготовить надлежащий ответ, полагаю, если вы посмотрите на вторые параграфы на страницах четыре, шесть и девять присланного нам меморандума, вы согласитесь, что изложенные там факты, особенно в свете криминального прошлого ответчика, заявления арестовавших его офицеров полиции, а также показания двух свидетелей, оказавшихся на месте преступления, которое якобы совершил мой клиент, не стыкуются с имеющимися в данном деле фактами. Более того, прецедент, о котором сообщает офис прокурора на странице десять, совсем недавно отвергнут решением Верховного суда Вирджинии. Я вложил данные материалы в свой ответ и подчеркнул несоответствия для вашего удобства.

Пока судья Уолтерс изучал лежавшие перед ним бумаги, Фиске наклонился к Уильямсу и сказал:

– Видишь, что бывает, когда пишешь такое дерьмо посреди ночи? – И он положил свой ответ перед Уильямсом. – Поскольку у меня было всего пять минут, чтобы прочитать ваше ходатайство, я подумал, что могу оказать вам ответную любезность. Можете почитать вместе с судьей.

Уолтерс закончил просматривать документ и наградил Уильямса таким взглядом, что от него даже у самого спокойного зрителя в зале по спине пробежали мурашки.

– Надеюсь, у вас есть на это адекватный ответ, мистер Уильямс, хотя лично я даже представить не могу, каким он может быть.

Прокурор поднялся со своего стула, а когда открыл рот, чтобы ответить, обнаружил, что голос вместе с высокомерием куда-то подевались.

– Ну? – нетерпеливо проговорил судья Уолтерс. – Скажите же что-нибудь, иначе я поддержу просьбу мистера Фиске о санкциях прежде, чем ее выслушаю.

Адвокат взглянул на Уильямса, и выражение его лица слегка смягчилось. Никто ведь не знает, когда понадобится одолжение.

– Ваша честь, я уверен, что фактические и правовые ошибки в заявлении офиса прокурора возникли по причине переутомления юристов, а не намеренно. Я даже готов сократить наше предложение до пятисот долларов, но хотел бы получить личное извинение офиса прокурора за то, что они не дали мне выспаться.

В зале суда раздались смешки.

Неожиданно со стороны последних рядов послышался громоподобный голос:

– Судья Уолтерс, если мне будет позволено вмешаться, офис прокурора принимает это предложение.

Все повернулись посмотреть на человека, прервавшего заседание, – невысокого, почти лысого, толстого мужчину, одетого в полосатый костюм и рубашку с туго накрахмаленным воротником, который подпирал волосатую шею.

– Мы принимаем предложение, – повторил он низким прокуренным голосом, растягивая слова, как человек, всю жизнь проживший в Вирджинии. – И просим у суда прощения за то, что отняли у него столько времени.

– Я рад, что вы тут оказались, мистер Грэм, – сказал судья Уолтерс.

Бобби Грэм, прокурор штата от города Ричмонд, коротко кивнул, прежде чем направиться к двойным стеклянным дверям. Он не стал извиняться перед Фиске, но адвокат защиты решил не настаивать. В суде редко получаешь все, что просишь.

– Иск офиса прокурора штата отклонен без сохранения за истцом права предъявления иска по тому же основанию, – объявил судья Уолтерс и посмотрел на обвинителя. – Мистер Уильямс, думаю, вам следует выпить пива с мистером Фиске; только, полагаю, платить должен ты, сынок.

Когда объявили следующее дело, Фиске закрыл портфель и вышел из зала суда. Уильямс не отставал.

– Тебе следовало согласиться на мое первое предложение, Поли.

– Я тебе это запомню, Фиске, – сердито заявил Уильямс.

– И правильно.

– Мы все равно закроем Джерома Хикса, – прошипел Уильямс. – И не рассчитывай, что будет иначе.

Фиске знал, что для Поли Уильямса и других помощников прокуроров, с которыми ему доводилось иметь дело, его клиенты являлись врагами на всю жизнь, которые заслуживают самого сурового наказания. И в некоторых случаях они были правы. Но не во всех.

– Знаешь, о чем я думаю, Уильямс? – спросил адвокат. – Я думаю, как быстро пройдет тысяча лет.

Когда Фиске покинул зал заседаний суда на третьем этаже, он прошел мимо полицейских офицеров, с которыми служил, когда был копом в Ричмонде. Один из них улыбнулся, кивнул, здороваясь, но остальные даже не посмотрели в его сторону. Они считали его предателем, сменившим пистолет и полицейский жетон на костюм и портфель. Человеком, защищавшим интересы другой стороны. Гореть тебе в аду, брат Фиске.

Он взглянул на группу чернокожих парней с такими короткими стрижками, что те казались лысыми; штаны спущены по самое не балуйся, так, что видны боксеры, одинаковые, точно униформа банды. Куртки, большие кеды без шнурков. Они открыто бросали вызов системе правосудия и все до одного выглядели мрачными.

Парни столпились около своего адвоката, белого мужчины, расплывшегося от офисной работы, потеющего в дорогом полосатом костюме с засаленными манжетами, в мокасинах из блестящей кожи и роговых очках. Тот слегка подергивался, объясняя что-то своему отряду скаутов, и постукивал кулаком по жирной ладони. А молодые черные парни напрягали брюшные прессы под шелковыми рубашками, купленными на деньги, вырученные за наркотики, и слушали его очень внимательно. Они считали, что это единственная ситуация, когда они нуждались в нем и могли позволить себе смотреть на него без презрения или не сквозь прицел пистолета. Он был им нужен – до следующего раза. А он непременно наступит. В этом здании адвоката защищала особая магия. Здесь даже Майкл Джордан не мог прикоснуться к этому белому мужчине. Они были Льюисом и Кларком, а он – их Сакагавеей[5]. Произнеси волшебные слова, Сак. Не дай им нас победить.

Фиске знал, что говорил Костюм, знал совершенно точно, как будто умел читать по губам. Он специализировался на защите членов банд, совершавших самые разные преступления. Лучшая стратегия: полное и категорическое молчание. Мы ничего не видели и не слышали. Ничего не помним. Выстрелы? Скорее всего, выхлоп какой-то машины. Помните важную истину, парни: «Не убий». Но, если ты все-таки убил, не сдавайте друг друга. Адвокат стукнул ладонью по портфелю, чтобы подчеркнуть свои слова. Группа распалась, и игра началась.

В другой части коридора, на прямоугольной, обитой серым ковролином скамье сидели три проститутки, ночные труженицы. Полный набор, на любой вкус: черная, азиатка и белая. Они ждали, когда их вызовут в зал суда. Азиатка явно нервничала: судя по всему, ей срочно требовалось покурить травки или уколоться, чтобы немного успокоиться. Взглянув на двух других, Фиске сразу понял, что они – ветераны своего дела. Они прогуливались по коридору, садились, демонстрировали бедра и выставляли напоказ грудь, когда мимо проходил какой-нибудь симпатичный старикан или молодой турок. Зачем лишаться заработка из-за ерундового вызова в суд? В конце концов, они же в Америке…

Фиске спустился вниз на лифте и как раз проходил через металлодетектор и рентгеновский аппарат, теперь установленные во всех судах, когда к нему направился Бобби Грэм с незажженной сигаретой в руке. Фиске он не нравился – ни как человек, ни как профессионал. Грэм выбирал дела в зависимости от того, какого размера будут заголовки в газетах, и никогда не брался за такие, над которыми придется попотеть, чтобы их выиграть. Публика не любит прокуроров, которые терпят поражение.

– Мелкое предварительное ходатайство в плевом деле. Большому человеку наверняка есть чем заняться, не так ли, Бобби? – заявил Фиске.

– Может, у меня было предчувствие, что ты разжуешь и выплюнешь одного из моих малышей. Тебе пришлось бы потрудиться, будь на его месте настоящий прокурор.

– Такой, как ты?

Грэм с кривой улыбкой засунул незажженную сигарету в рот.

– Мы живем в, вероятно, самой проклятой табачной столице мира, где производится больше всего сигарет на планете, и человек не имеет права закурить в здании суда.

Он пожевал конец сигареты «Пэлл Мэлл» без фильтра, с громким хлюпом втягивая в себя никотин. На самом деле в здании суда Ричмонда имелись отведенные для курения зоны, но только не там, где в настоящий момент стоял Грэм.

– Кстати, Джерома Хикса арестовали сегодня утром по подозрению в убийстве какого-то парня в Саутсайде, – победоносно ухмыльнувшись, сообщил он. – Черный прикончил черного, в деле замешаны наркотики. Какая неожиданность… Очевидно, он решил пополнить свои запасы кокаина, но не хотел делать это через нормальные каналы. Только вот твой парень не знал, что мы следили за продавцом.

Фиске устало прислонился к стене. Победы в суде нередко оказывались «пустышкой», особенно если твой клиент не мог держать свои преступные побуждения в узде.

– Правда? В первый раз слышу.

– Я приехал сюда на досудебное совещание и решил, что вполне могу сообщить тебе эту новость. Профессиональная вежливость.

– Конечно, – сухо сказал Фиске. – Но, если это так, почему ты позволил Поли пойти в суд? – Когда Грэм промолчал, он сам ответил на свой вопрос: – Хотел посмотреть, как я буду выписывать в зале суда кренделя?

– Ну, должен же человек получать удовольствие от работы.

Фиске сжал руку в кулак, но уже в следующее мгновение опустил ее. Грэм того не стоил.

– Скажи-ка мне в качестве профессиональной вежливости, были ли там свидетели?

– Ага, около полудюжины; орудие убийства обнаружили в машине Джерома, как и его самого. Он чуть не прикончил двух полицейских, когда попытался сбежать. У нас есть кровь и наркотики, которых хватит на целый магазин. В любом случае, я подумываю бросить дело о распространении, по которому ты его защищаешь, и сосредоточиться на новом повороте событий. Мне приходится максимизировать свои скудные ресурсы. Хикс – плохой парень, Джон. Думаю, мы будем выступать за то, чтобы классифицировать его преступление как тяжкое.

– Тяжкое преступление? Да ладно тебе, Бобби.

– Преднамеренное и заранее обдуманное убийство любого человека во время совершения ограбления является тяжким преступлением и карается смертной казнью. По крайней мере, так говорится в действующем законодательстве штата Вирджиния.

– Мне плевать, что говорит закон; ему всего восемнадцать.

Лицо Грэма напряглось.

– Странно слышать такое от юриста и представителя судебной власти.

– Закон – это сито, через которое мне приходится просеивать факты, потому что они всегда воняют.

– Они – отбросы и с самого рождения думают только о том, чтобы причинять другим людям вред. Нам следует начать строить тюрьмы для новорожденных до того, как кто-нибудь серьезно пострадает от этих сучьих детей.

– Всю жизнь Джерома Хикса можно…

– Давай, вини во всем его ужасное детство, – перебил его Грэм. – Старая история, которая повторяется снова и снова.

– Вот именно, повторяется.

Грэм улыбнулся и покачал головой.

– Послушай, я не могу сказать, что у меня было такое уж счастливое детство. Хочешь узнать мой секрет? Я работал, как проклятый. И если я сумел добиться успеха, значит, и они могут. Дело закрыто.

Фиске повернулся, собираясь уйти, но в последний момент обернулся.

– Я взгляну на отчет об аресте, а потом позвоню тебе.

– Нам не о чем говорить.

– Ты же ведь знаешь, Бобби, что его убийство не сделает тебя генеральным прокурором. Тебе следует выбирать дела посерьезнее.

Фиске развернулся и зашагал прочь.

Грэм сломал сигарету между пальцами и проворчал:

– Попробуй найти настоящую работу, Фиске.

* * *

Спустя полчаса Фиске встречался с одним из своих клиентов в загородной тюрьме штата. По работе ему часто приходилось бывать в пригородах Ричмонда, в округах Энрико, Честерфилд, Хановер и даже в Гучленде. Постоянно расширяющееся поле деятельности не слишком его радовало, но это было вроде встающего солнца. Так будет продолжаться до того самого дня, пока оно не остановится навсегда.

– Мне нужно поговорить с тобой о заявлении, Дерек.

Дерек Браун – или ДБ1, как звали его на улице – был светлокожим афроамериканцем, с татуировками, исполненными ненависти, непристойностями и поэзии, которые украшали его руки от самых плеч. Он провел достаточно времени в тюрьме, чтобы накачать мышцы, и его бицепсы впечатляли. Фиске один раз видел, как он играл в баскетбол в тюремном дворе. Обнаженный торс, великолепное, мускулистое тело, татуировки на спине и плечах. Издалека они выглядели как музыкальная партитура. Дерек взлетал в воздух, точно реактивный самолет, и парил, словно его удерживала невидимая рука. А охранники и другие заключенные с восхищением смотрели, как он забрасывал мяч в корзину и победоносно махал зрителям рукой. Впрочем, он был не настолько хорош, чтобы играть в команде колледжа и уж, конечно, не в НБА. Поэтому сейчас Дерек и Фиске смотрели друг на друга в окружной тюрьме.

– Помощник прокурора предложил умышленное причинение вреда здоровью, преступление третьего класса.

– А почему не шестого?

Фиске удивленно на него посмотрел. Эти парни так часто имели дело с уголовной системой, что нередко знали кодекс лучше большинства адвокатов.

– Класс шесть сейчас хит сезона. Твой имел место на следующий день.

– У него был пистолет. Я не собираюсь связываться с Пэком, когда он вооружен, а я – нет. Ты что, совсем ничего не соображаешь?

Фиске отчаянно хотелось протянуть руку и стереть высокомерие с его лица.

– Извини, но обвинение не откажется от третьего класса.

– Сколько? – с каменным лицом спросил Дерек, у которого, по подсчету Фиске, уши были проколоты двенадцать раз.

– Пять, с тем, что ты уже отсидел.

– Вот дерьмо! Пять лет за то, что я порезал ублюдка вонючим перочинным ножичком?

– Кинжалом с лезвием шесть дюймов. И ты ударил его десять раз. На глазах у свидетелей.

– Проклятье, он щупал мою девку! Разве это нельзя засчитать как защиту?

– Радуйся, что тебе не инкриминируют убийство первой степени, Дерек. Врачи сказали, ему повезло, что он не истек кровью прямо на улице. И если б Пэк не был таким опасным куском дерьма, то, что ты сделал, не назвали бы злоумышленным причинением ран. Тебя обвинили бы в злоумышленном причинении ран при отягчающих обстоятельствах. И тебе прекрасно известно, что это уже от двадцати до пожизненного.

– Он лез к моей девке. – Дерек наклонился вперед и выставил перед собой костлявые костяшки пальцев, чтобы подчеркнуть абсолютную логику своей моральной и правовой позиции.

Фиске знал, что у Дерека хорошо оплачиваемая работа, хотя и совершенно противозаконная. Он являлся первым лейтенантом номера два в сети распространения наркотиков в Ричмонде, отсюда и его кличка ДБ1. Боссом являлся Турбо, двадцати четырех лет от роду. В его империю, известную своей великолепной организацией и жесткой дисциплиной, входили несколько легальных заведений: химчистки, кафе, ломбард; на них работали бухгалтеры и адвокаты, которые занимались деньгами от продажи наркотиков после того, как их отмывали. Турбо был очень умным молодым человеком, а также обладал талантом к математике и деловой хваткой. Фиске пару раз хотелось его спросить, почему он не организовал компанию, которая могла бы войти в список «Форчун 500». Денег почти так же, зато уровень смертности значительно ниже.

Обычно Турбо поручал одному из своих адвокатов с Мэйн-или Франклин-стрит, которым платил триста долларов в час, позаботиться о Дереке. Но сейчас его преступление не имело отношения к бизнесу Турбо, и тот не стал в этом участвовать. То, что он отдал его человеку вроде Фиске, являлось своего рода наказанием за то, что Дерек совершил глупость и подставился из-за женщины. Турбо ни секунды не сомневался, что Дерек его не сдаст, а прокурор даже не пытался задавать вопросы о бизнесе Турбо. Если ты распускаешь язык, ты – мертвец, и не важно, в тюрьме ты или на свободе.

Дерек рос в симпатичном районе, где жили представители среднего класса, к которому принадлежали его родители, пока не решил бросить школу и вместо того, чтобы честно зарабатывать на жизнь, соблазнился легкими деньгами от торговли наркотиками. У него были все преимущества, и он мог заняться чем угодно. В мире хватало Дереков Браунов, чтобы он равнодушно относился к жуткой судьбе подростков, становившихся жертвами героинового эликсира, поставляемого людьми вроде Турбо. Поэтому Фиске отчаянно хотелось как-нибудь поздно вечером взять биту, привести Дерека в темный переулок и научить его старомодным ценностям.

– Офису прокурора глубоко наплевать, что он делал в тот вечер с твоей подружкой.

– Поверить не могу в это дерьмо. Один мой приятель порезал кое-кого в прошлом году – и получил всего два года, причем половину условно. Вышел через три месяца чистый, как младенец. А меня ждет пять проклятых лет? Что ты за дерьмовый адвокат такой?

– А у твоего приятеля имелись судимости в прошлом? – «И был ли твой дружок одним из главных виновников в распространении самой страшной болезни в Ричмонде?» – хотелось ему спросить, и он так и сделал бы, только понимал, что это совершенно бесполезно. – Знаешь, что я тебе скажу, я буду просить три с учетом того времени, что ты уже отсидел.

Дереку наконец стало интересно.

– Думаешь, у тебя выйдет?

Фиске встал.

– Откуда мне знать, я всего лишь дерьмовый адвокат.

Перед тем как выйти, он посмотрел на зарешеченное окно, за которым новая партия заключенных выбиралась из фургона, и их кандалы выбивали дробь по асфальту. Большинство были молодыми чернокожими парнями и латиноамериканцами, и все рассматривали своих будущих соседей, оценивая, на что те способны и чего от них ждать. Рабы и господа. Кого первым порежут или отделают до потери сознания. Несколько белых заключенных выглядели так, что, казалось, рухнут на землю и умрут от ужаса еще прежде, чем доберутся до своих камер.

Некоторые из них, вероятно, являлись сыновьями тех, кого патрульный Джон Фиске арестовал десять лет назад. Тогда они были совсем детьми, возможно, мечтали о другой судьбе: папы нет дома, мама из последних сил сражается с жизнью, и конца этой неравной борьбе не видно. А может, и нет. Реальность имеет обыкновение наказывать подсознание. Мечты не откладывают исполнение приговора, они лишь продолжение кошмара обычной жизни.

Когда Фиске служил копом, его диалоги с большинством арестованных имели обыкновение повторяться.

– Я тебя убью, мужик. Прикончу всю твою семью, – кричали ему одни, изможденные наркотиками, когда он надевал на них наручники.

– Угу. Ты имеешь право хранить молчание. Может, воспользуешься им?

– Послушай, друг, я не виноват. Это сделал мой приятель. Он меня подставил.

– И где же твой приятель? А как насчет крови у тебя на руках? И пистолета в кармане? И кокса в носу? Это все сделал твой приятель? Отличные у тебя друзья.

Потом их взгляд падал на труп, они теряли самообладание и начинали лопотать: «Дерьмо господне! Мама, где моя мамочка? Позвоните ей. Сделайте это для меня, о проклятье, ну позвоните же, пожалуйста. Мамуля! Вот дерьмо!»

– Вы имеете право на адвоката, – спокойно сообщал он им.

Вот таким был раньше Джон Фиске.

…Через пару судебных слушаний он покинул построенное из кирпича и стекла здание суда Джона Маршалла, названного так в честь третьего председателя Верховного суда США. Родовое гнездо Маршалла все еще находилось в соседнем доме, но теперь превратилось в музей, посвященный памяти великого американца, родившегося в Вирджинии. Он бы перевернулся в гробу, если б знал, какие страшные преступления обсуждали и каких жестоких преступников защищали в суде, носящем его имя.

Фиске зашагал по Девятой улице в сторону реки Джеймс. Последние несколько дней в городе царила влажная жара, но с приближением дождя стало прохладнее, и он поплотнее закутался в плащ. А когда полил дождь, адвокат побежал по тротуару, разбрызгивая ботинками воду, скопившуюся в лужах, которые собрались в выбоинах в асфальте и бетоне.

Когда он добрался до своего офиса в Шокоу-Слип, волосы и плащ у него промокли, и вода стекала тоненькими ручейками по спине. Фиске не стал ждать лифт, взлетел вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и отпер дверь своего кабинета. Он находился в большом здании, где когда-то располагался табачный склад; теперь его обшитые дубовыми и сосновыми панелями внутренности разделили на огромное количество кабинетов со стенами из гипрока. Однако запах табачных листьев остался навсегда. И не только здесь. Направляясь на юг по 95‑й автостраде мимо фабрики «Филипп Морис», о которой говорил Бобби Грэм, можно было получить приличную дозу никотина, даже не прикуривая сигарету. У Фиске нередко возникал соблазн бросить зажженную спичку в окно, когда он проезжал мимо, чтобы посмотреть, не загорится ли на территории воздух.

Кабинет Фиске занимал одну комнату с крошечной ванной, что было очень важно, поскольку он ночевал здесь чаще, чем в своей квартире. Адвокат повесил плащ сушиться и вытер лицо и волосы полотенцем, которое взял с вешалки в ванной. Затем он поставил кофейник, смотрел, как варится кофе, и думал про Джерома Хикса.

Если он добьется успеха, парень проведет остаток жизни за решеткой вместо того, чтобы получить смертельную инъекцию в комнате для приведения смертного приговора в исполнение. Убийство восемнадцатилетнего черного мальчишки не поможет Грэму стать генеральным прокурором, о чем он так мечтает. Про разборки между черными парнями, к тому же неудачниками, не напишут даже на последней странице в газете.

Когда Фиске был копом в Ричмонде, он чудом остался в живых во время войны с волной насилия, охватившего город и прилегающие к нему районы. Оно, точно аневризма размером с округ, оставляло за собой разрушенные трущобы и высокие, дорогие здания центра города, накрывало их, обтекая со всех сторон, минуя ненадежные баррикады пригородов. Это происходило не только в одном штате – криминальная активность набирала силу повсюду, и ее потоки, нарушая все границы, неслись вперед. «А когда они встретятся и смешаются друг с другом, что нас ждет?» – думал Фиске.

Он резко сел. Обжигающая боль зарождалась медленно, как и всегда. Адвокат почувствовал, как она начала свое движение от желудка к груди и дальше, охватывая все вокруг. Наконец, точно горячая лава в траншее, ощущение невероятного жара стало спускаться вниз, по предплечьям, захватило пальцы… Фиске с трудом поднялся на ноги, запер дверь кабинета и снял рубашку с галстуком. Под ней у него была надета футболка – он всегда носил проклятые футболки. Сквозь хлопок Фиске нащупал пальцами толстый шрам, у которого, несмотря на прошедшие годы, так и остались грубые края. Он начинался сразу под пупком и следовал по ровному следу, оставленному пилой хирурга, до самого основания шеи.

Фиске рухнул на пол и сделал, не останавливаясь, пятьдесят отжиманий. Жар в груди и конечностях снова опалил его, но потом начал постепенно отступать. Капля пота упала со лба на деревянный пол, и ему показалось, что он видит в ней свое отражение. По крайней мере, это была не кровь. После отжиманий Фиске сделал столько же упражнений на брюшной пресс, и с каждым новым движением шрам сокращался и шевелился, точно змея, против его желания вживленная в тело. Джон приделал на дверь, ведущую в ванную комнату, металлическую перекладину, которая легко и быстро убиралась, и подтянулся дюжину раз. Раньше он мог сделать в два раза больше, но у него медленно убывали силы. То, что пряталось под изуродованной кожей, рано или поздно победит и убьет его, но сейчас, временно, жар отступил – казалось, физическая нагрузка испугала и прогнала его, показав непрошеному гостю, что дома кто-то еще есть.

Фиске навел порядок в ванной комнате и снова надел рубашку. Затем налил кофе и, потягивая его маленькими глотками, стал смотреть в окно. Он почти не видел реку, но знал, что, когда дождь пойдет сильнее, вода в ней станет неспокойной и бурливой. Они с братом часто катались по ней в лодке или медленно скользили на резиновых покрышках в жаркие летние дни. Но с тех пор прошло много лет. И ближе к реке, чем сейчас, Фиске уже давно не оказывался. Ленивые дни безделья остались в прошлом. Теперь в его занятой жизни места для развлечений не осталось.

Впрочем, ему нравилось то, чем он занимался, – по крайней мере, по большей части. Он не был суперадвокатом Верховного суда, как его брат, но гордился своей работой и тем, как ее делал. Когда он умрет, после него не останется больших денег или выдающейся репутации, но он верил, что уйдет из жизни удовлетворенным тем, что ему удалось совершить.

С этими мыслями Фиске вернулся к своей работе.

Глава 5

Форт-Джексон, точно задумчивый ястреб, пристроился на пустынном участке земли на юго-западе Вирджинии, одинаково далеко от границ Теннесси, Кентукки и Западной Вирджинии, в самом сердце отдаленного угледобывающего района округа. В Соединенных Штатах имелось совсем мало – если вообще таковые были – стоявших отдельно военных тюрем. Как правило, они находились рядом с военными базами, по традиции и в связи с ограниченностью средств. У Форт-Джексона также имелся военный объект, однако доминирующей всегда оставалась тюрьма, где самые опасные преступники армии США безмолвно считали оставшиеся до конца их жизни дни.

Из Форт-Джексона никогда и никто не совершал побегов, и даже если какому-то заключенному удавалось обрести свободу без участия суда, она оказывалась короткой и не доставляла ему радости. Окружающая местность представляла собой тюрьму даже более опасную – зазубренные скалы, угольные карьеры, коварные дороги с уходившими круто вниз обочинами, густые, почти непроходимые леса, где полно щитомордников и гремучек. В грязных речках поджидал еще более агрессивный их родственник – водяной щитомордник, готовый в любой момент наброситься на ноги зазевавшегося и испуганного путника, нарушившего границы его владений. А местные жители, привыкшие во всем полагаться только на себя, в этом всеми забытом уголке Вирджинии – человеческий эквивалент колючей проволоки – не только мастерски владели ножами и пистолетами, но и не боялись пускать их в дело. И, тем не менее, скалистые склоны, великолепные леса, цветы и кусты, запах неспешной дикой жизни и тихие глубины океана обладали своеобразной и потрясающей красотой.

Адвокат Сэмюель Райдер миновал главные ворота форта, получил значок посетителя и поставил машину в специально отведенном месте. Немного нервничая, он прошел по плоскому, с каменными стенами входу в тюрьму, чувствуя, как портфель тихонько постукивает его по ноге в синих брюках. Двадцать минут ушло на досмотр: проверка документов, а затем списка посетителей на предмет, внесена ли туда его фамилия; потом его прощупали, он прошел через металлодетектор и, наконец, показал, что лежит в портфеле. Охранники с подозрением посмотрели на маленький транзисторный приемник, но, убедившись, что в нем нет ничего запрещенного, не стали отбирать.

Райдеру зачитали стандартные правила, и на каждое он давал громкий утвердительный ответ. Он знал, что стоит ему нарушить одно из них, и охранники мгновенно забудут про вежливость.

Жутко нервничая, юрист огляделся по сторонам, не в силах избавиться от гнетущего страха, как будто архитектор, построивший это здание, напитал им его плоть и кости. Внутри у Райдера все сжималось, а ладони отчаянно потели, как будто ему предстояло сесть в турбосамолет на двадцать человек во время начинающегося урагана. Райдер служил в армии во время войны во Вьетнаме, но ни разу не покинул страну, ни разу даже близко не оказывался рядом с полем боя или смертельной опасностью. И он подумал, что будет очень глупо рухнуть замертво от сердечного приступа в военной тюрьме на земле Соединенных Штатов. Адвокат сделал глубокий вдох, мысленно заставил сердце успокоиться и снова задал себе вопрос: зачем он вообще сюда приехал? Руфус Хармс находился не в том положении, чтобы заставить его или кого-то другого что-то сделать. Но он все-таки приехал… Райдер еще раз глубоко вздохнул, прикрепил значок посетителя и сжал такую приятную ручку портфеля – своего кожаного амулета, когда охранник повел его в комнату для посетителей.

Оставшись в одиночестве на пять минут, Райдер окинул взглядом тускло-коричневые стены, призванные производить еще более угнетающее действие на тех, кто уже и без того жил, размышляя о самоубийстве. Ему стало интересно, сколько человек, погребенных здесь другими людьми, и не без причины, называют это место домом. И тем не менее у всех были матери, даже у самых жестоких, а у некоторых даже отцы, настоящие, а не те, что просто оплодотворили яйцеклетку. Однако они здесь. Почему? Возможно, родились со злом в душах. «Кто знает, может быть, скоро придумают генетический тест, который сообщит, что твой приятель из детского сада в будущем станет новым Тедом Банди[6], – подумал Райдер. – И что ты станешь делать, когда услышишь эту жуткую новость?»

Его размышления прервало появление возвышавшегося над двумя охранниками Руфуса Хармса, которого те ввели в комнату. Первое впечатление, которое возникало, глядя на них, – двое рабов идут вслед за господином; хотя в действительности это он находился в их власти. Хармс был самым крупным мужчиной из всех, кого Райдеру довелось видеть в жизни, великаном, наделенным противоестественной силой. И даже сейчас казалось, будто он заполнил все помещение. Его грудь представляла собой две бетонные плиты, расположенные рядом, а руки толщиной могли поспорить с могучими стволами деревьев. Хармса привели в ручных и ножных кандалах, и ему приходилось идти «тюремной походкой». Впрочем, он к ней давно привык, и короткие шажки выглядели грациозными.

Райдер решил, что ему уже к пятидесяти, но в реальности он выглядел на десять лет старше, а шрамы на лице и выступающая кость под правым глазом не делали его привлекательнее. У молодого человека, которого Райдер представлял в суде, были тонкие, даже красивые черты лица. И Райдеру стало интересно, сколько раз Хармса избивали в тюрьме и какие свидетельства нападений скрываются под его одеждой.

Руфус сел напротив Райдера за деревянный стол, исцарапанный нервными, отчаянными руками, но не стал смотреть на адвоката, а взглянул на охранника, оставшегося в комнате.

Райдер понял, что он имел в виду, и сказал охраннику:

– Это личный разговор, я адвокат, так что вам придется дать нам некоторую свободу.

– У нас тюрьма особо строгого режима, каждый заключенный считается опасным и склонным к насилию. Я здесь ради вашей безопасности, – автоматически ответил охранник.

Райдер знал, что все люди здесь – заключенные и охранники – опасны, и это факт.

– Я все понимаю, – ответил адвокат, – и не прошу вас покинуть нас. Просто я буду чрезвычайно благодарен вам, если вы встанете немного дальше. Это право адвоката и его клиента, вы же меня понимаете?

Охранник ничего не сказал, но отошел в дальний конец комнаты, нарочито демонстрируя, что он ничего не услышит со своего места. Наконец, Руфус Хармс посмотрел на Райдера.

– Ты принес приемник?

– Странное желание, но я его выполнил.

– Достань его и включи, пожалуйста.

Райдер выполнил его просьбу, и комнату наполнили тоскливые звуки музыки сельского запада и слова, казавшиеся пустыми по сравнению с истинной болью, наполнявшей это место.

Когда адвокат вопросительно посмотрел на Хармса, тот огляделся по сторонам.

– Тут полно ушей, причем некоторые мы не видим, так ведь?

– Подслушивать разговор адвоката с клиентом запрещено законом.

Руфус слегка пошевелил руками, и цепи тихонько звякнули.

– Закон запрещает много разных вещей, но люди все равно их делают. И не только здесь. Разве нет?

Райдер обнаружил, что кивает. Хармс больше не был молодым, перепуганным насмерть мальчишкой – он превратился во взрослого мужчину, который контролирует ситуацию, несмотря на то, что не может распоряжаться ни единым мгновением своей жизни. Райдер также обратил внимание на то, что каждое его движение тщательно рассчитано, будто он, играя партию в шахматы, медленно протягивал руку, чтобы прикоснуться к фигуре, а затем так же осторожно убирал ее. Здесь резкое, быстрое движение смертельно опасно.

Хармс наклонился вперед и заговорил так тихо, что Райдеру пришлось напрячься, чтобы услышать его на фоне громкой музыки.

– Спасибо, что приехал. Если честно, я удивлен.

– А уж как я был удивлен, когда ты мне позвонил… Но ты раздразнил мое любопытство.

– Ты хорошо выглядишь. Время к тебе благосклонно.

– Я лишился всех волос и прибавил пятьдесят фунтов, – рассмеявшись, ответил Райдер. – Но все равно спасибо.

– Я не стану зря тратить твое время. У меня есть кое-что, и я хочу, чтобы ты отправился с этим в суд.

– Какой суд? – спросил Райдер, не в силах скрыть изумление.

Хармс заговорил еще тише, несмотря на то, что музыка заглушала их разговор.

– Самый главный. Верховный.

У адвоката отвисла челюсть.

– Ты шутишь? – Однако выражение глаз Хармса говорило совсем о другом. – Ладно, что именно я должен сообщить суду?

Уверенным движением, несмотря на сковывавшие его цепи, Руфус достал конверт из-под рубашки и показал Райдеру. Охранник мгновенно подскочил к ним и выхватил конверт у него из рук.

Райдер тут же возмутился.

– Это конфиденциальная беседа адвоката с клиентом.

– Пусть прочитает, Сэмюель, мне нечего скрывать, – спокойно сказал Хармс, глядя Райдеру в глаза.

Охранник открыл конверт, просмотрел содержимое письма, убедился, что там нет ничего запретного, и вернулся на свое место.

Руфус протянул конверт и письмо Райдеру, который принялся его читать. Подняв голову, он обнаружил, что Хармс наклонился над столом так, что оказался совсем близко от него. Он говорил целых десять минут, и пару раз глаза Райдера буквально вылезали из орбит от удивления. Закончив, Руфус выпрямился на своем стуле и посмотрел на него.

– Ты ведь мне поможешь?

Райдер не мог произнести ни слова – он переваривал то, что услышал мгновение назад. Если б не мешала цепь на поясе, Хармс протянул бы руку и положил ее на руку юриста – не угрожающе, но умоляя о помощи и понимании, которых он не видел почти тридцать лет.

– Правда, поможешь, Сэмюель?

Наконец Райдер кивнул.

– Я помогу тебе, Руфус.

Хармс встал и направился к двери.

Райдер убрал листок в конверт и вернул приемник в портфель. Адвокат не мог знать, что по другую сторону большого зеркала, висевшего на стене в комнате для посетителей, кое-кто наблюдал за его встречей с Хармсом и теперь обеспокоенно потирал подбородок, погрузившись в глубокие размышления.

Глава 6

В десять утра маршал Верховного суда Ричард Перкинс, одетый в темно-серый фрак, также традиционный костюм для представителей отдела генерального солиситора, встал у одного конца массивной скамьи, за которой стояли девять кожаных кресел с высокими спинками самых разных размеров и стилей, и с грохотом опустил свой молоток. В зале, набитом людьми, тут же воцарилась тишина.

– Его честь верховный судья и члены Верховного суда Соединенных Штатов, – провозгласил Перкинс.

Длинная, бордового цвета занавеска за скамьей раздвинулась в девяти местах, и появились столько же чопорных судей, которым явно было неудобно в традиционных черных одеяниях. Когда они заняли свои места, Перкинс продолжал:

– Слушайте, слушайте, слушайте! Всем лицам, работающим в штате Его чести, предлагается занять свои места и внимательно слушать, потому что заседание суда начинается. Да хранит Бог Америку и уважаемый суд.

Перкинс сел и окинул взглядом зал заседаний, который по площади равнялся большому особняку. Потолки высотой сорок четыре фута будто просили задрать голову и поискать глазами облака. После предварительных формальностей и церемониальных клятв новых членов Верховного суда начнется слушание первого из двух дел, назначенных на утро. Сегодня, в среду, их будет только два; вечерние заседания проходили по понедельникам и вторникам. На четверг и пятницу никаких устных прений не назначалось. Так будет продолжаться три дня в неделю каждые две недели, до конца апреля. Примерно через сто пятьдесят заседаний с прениями судьи исполнят роль современных Соломонов для граждан Соединенных Штатов.

По обеим сторонам зала заседаний располагались впечатляющие фризы. Справа – фигуры законодателей дохристианской эпохи, слева – их коллеги из христианской эры. Две армии, готовые наброситься друг на друга. Возможно, чтобы выяснить, кто понимает закон правильнее. Моисей против Наполеона, Хаммурапи против Магомета. Закон и отправление правосудия могут быть очень болезненным процессом, даже кровавым. Прямо над скамьей стены украшали две статуи из мрамора: одна изображала величие закона, другая – власть правительства. Между ними висела доска с десятью заповедями. И по всему залу, точно голуби, разлетелись резные таблички – обеспечение граждан правами, портреты мудрецов и гениальных государственных деятелей, защита прав человека. Если и существовала безупречная сцена для решения вопросов исключительной важности, то не вызывало сомнений, что именно эта. Какой бы обманчивой ни казалась ее топография.

Место Рэмси находилось в самом центре скамьи, Элизабет Найт – в дальнем конце справа. С потолка свисал микрофон на штанге. Мамы и папы, собравшиеся в зале, заметно напряглись, когда появились судьи, а их долговязые и неуклюжие детки, которые сидели со скучающим видом, выпрямили спины. И неудивительно – ведь даже те, кто был едва знаком с репутацией этого места, ощутили могучую, даже грубую силу, почувствовали, что они вот-вот станут участниками важного противостояния.

Девять судей в черных одеяниях решали, когда женщина может легально сделать аборт, указывали детям, где они будут учиться; декларировали, какие слова считаются непристойными, а какие нет; заявляли, что полицейские не имеют права без причины хватать людей, делать обыски или выбивать из подозреваемых признания. Никто не выбирал их, они исполняли свои обязанности всю жизнь, и никакие их решения никогда не оспаривались. А еще деятельность судей проходила под таким покровом тайны, будто они находились в черной дыре, и публичные люди из других весьма уважаемых государственных учреждений выглядели по сравнению с ними исключительно хвастливыми и самовлюбленными.

Они регулярно рассматривали дела, связанные с группами активистов по всей стране, которые разбивали головы, бомбили клиники, где делали аборты, устраивали демонстрации против существования камер приведения в исполнение смертных приговоров в тюрьмах. Они разбирали сложные дела, грозившие проклятием и уничтожением всего человечества. И при этом казались абсолютно спокойными.

Началось слушание первого дела, которое было связано с позитивной дискриминацией[7] в государственных университетах – точнее, с тем, что осталось от данного понятия. Фрэнк Кэмпбелл, выступавший за осуществление позитивной дискриминации, даже не успел закончить первое предложение, когда Рэмси ударил молотком по столу и напомнил собравшимся, что в Четырнадцатой поправке четко говорится: никто не должен подвергаться дискриминации. И спросил, не означает ли это, что в соответствии с Конституцией позитивная дискриминация любого рода является недопустимой.

– Но существует несправедливость, которая…

– Почему многообразие есть равенство? – неожиданно спросил Рэмси.

– Оно означает, что большие и разнообразные группы студентов получат право выражать различные идеи и представлять различные культуры, что в свою очередь позволит разрушить невежество стереотипов.

– Разве вы не строите все свои доводы на предположении, что белые и черные думают по-разному? Что чернокожий студент, которого вырастили состоятельные родители – скажем, преподаватели колледжа в Сан-Франциско, – придет в университет с набором ценностей и идей, отличающихся от белого студента, выросшего точно в таких же условиях в том же Сан-Франциско? – Голос Рэмси наполнял нескрываемый скепсис.

– Я считаю, что все люди отличаются друг от друга, – ответил Кэмпбелл.

– Вместо того чтобы брать за основу цвет кожи, разве не разумнее признать, что бедные имеют больше прав на помощь? – спросила судья Найт, и Рэмси удивленно на нее посмотрел. – Однако в ваших доводах нет разграничительной линии между богатством и его отсутствием, – добавила она.

– Ее нет, – не стал спорить с ней Кэмпбелл.

Майкл Фиске и Сара Эванс занимали специальные места, перпендикулярно месту судей. Майкл взглянул на Сару, внимательно слушавшую прения, но та даже не повернула головы в его сторону.

– Вы не можете обойти букву закона, не так ли? Или хотите, чтобы мы перевернули Конституцию с ног на голову? – продолжал Рэмси, наконец отвернувшись от Найт.

– А как насчет духа, наполняющего эти слова? – возразил Кэмпбелл.

– Дух – штука аморфная, я предпочитаю что-нибудь более определенное.

Слова Рэмси вызвали смешки в зале. Верховный судья возобновил свои атаки и с безупречной четкостью разбил доводы Кэмпбелла и прецеденты, о которых тот говорил. Найт больше не выступала; она сидела, глядя прямо перед собой, и ее мысли находились где-то далеко, за пределами зала суда. Когда на трибуне загорелась красная лампочка, показывавшая, что время Кэмпбелла вышло, он практически бегом вернулся на свое место. Когда его оппонент вышел к трибуне, судьи, казалось, даже не стали его слушать.

* * *

– Ого, Рэмси просто великолепен, – заметила Сара. Они с Майклом сидели в кафетерии суда. Судьи ушли в свою столовую на традиционный ланч после слушаний. – Он выпотрошил университетского адвоката за пять секунд.

Майкл проглотил кусок сэндвича.

– Он дожидался подходящего дела последние три года, чтобы разгромить идею позитивной дискриминации. И нашел его. Им следовало договориться до того, как оно попало в суд.

– Ты действительно думаешь, что Рэмси зайдет так далеко?

– Шутишь? Подожди решения. Скорее всего, он составит его сам, чтобы полностью насладиться победой.

– Знаешь, я до определенной степени согласна с его доводами, – сказала Сара.

– Конечно, согласна. Это же очевидно. Консервативная группа старательно выбрала истца, чтобы представить это дело. Белая, умная, «синий воротничок», трудолюбивая, всего добилась сама… К тому же женщина, что просто великолепно.

– Но в Конституции действительно говорится, что никто не должен подвергаться дискриминации.

– Сара, тебе прекрасно известно, что Четырнадцатая поправка была принята после Гражданской войны, дабы гарантировать черным защиту от дискриминации. Сейчас же она превратилась в биту и орудует против людей, которых должна защищать. Так что громилы только что обеспечили себе собственный Армагеддон.

– В каком смысле?

– В том смысле, что бедные, у которых есть надежда, начинают толкаться в ответ, а те, у кого надежды нет, бьют. Не слишком приятная картина.

– О!

Сара посмотрела на Майкла, лицо которого было таким живым и таким не по возрасту серьезным. Он регулярно попадал в весьма неприятные ситуации, и это его качество вызывало у нее восхищение и одновременно пугало.

– Мой брат мог бы рассказать тебе парочку историй на эту тему, – добавил Майкл.

– Не сомневаюсь. Надеюсь, когда-нибудь я с ним познакомлюсь.

Он быстро взглянул на нее и отвернулся.

– Рэмси видит мир не таким, каков он в действительности. Он сам, без чьей-либо помощи добился успеха в жизни и считает, что все остальные тоже могут. И, следует отдать ему должное, у него нет любимчиков.

– Ты тоже многое пережил.

– Да. Без ложной скромности скажу, что мой коэффициент умственного развития выше ста шестидесяти. Далеко не все могут таким похвастаться.

– Я знаю, – грустно сказала Сара. – Мое сознание юриста говорит, что случившееся сегодня правильно. А сердце уверено, что произошла трагедия.

– Послушай, это же Верховный суд. Здесь не должно быть легко. И, кстати, что пыталась сегодня сделать Найт?

Майкл постоянно находился в курсе того, что происходило в суде, знал все внутренние секреты, сплетни, стратегии, к которым прибегали судьи и их помощники, чтобы продвигать свои мнения и взгляды на дела, которые они рассматривали. Однако он не понимал, с какой целью Найт задавала свои вопросы на утреннем заседании, и это его беспокоило.

– Майкл, она произнесла всего пару предложений.

– И что? Два предложения – и тонна возможностей. Права для бедных… Видела, как отреагировал Рэмси? А может, Найт прокладывает дорогу для какого-то дела, которое собирается представить суду?

– Поверить не могу, что ты меня об этом спрашиваешь. Ты забыл о конфиденциальности?

– Мы в одной команде, Сара.

– Точно! Как часто Мёрфи и Найт голосуют одинаково? Не слишком. И тебе известно, что здесь имеется девять очень самостоятельных и разных отделений.

– Верно, девять маленьких королевств. Но если Найт что-то задумала, я бы хотел про это знать.

– Тебе совсем не обязательно быть в курсе всего, что здесь происходит. Господи, ты и так уже знаешь больше, чем все остальные клерки и большинство судей, вместе взятые. Кто еще из помощников приходит в почтовую комнату на рассвете, чтобы первым просмотреть поступившие заявления?

– Я не люблю ничего делать наполовину.

Сара посмотрела на него, собралась что-то сказать, но промолчала. Зачем все усложнять? Она уже дала ему ответ. На самом деле, хотя сама Сара была весьма деятельной, она не могла представить, что выйдет замуж за человека с такими высокими стандартами, как у Майкла. Она понимала, что никогда не станет такой же, не будет им соответствовать. Более того, ей даже не стоит пытаться.

– Послушай, я не собираюсь выдавать ничьи секреты. Тебе не хуже моего известно, что это место подобно военной кампании. Язык твой – враг твой. И каждый должен присматривать за своей спиной.

– Я согласен с тобой по поводу глобального устройства вещей, но в данном случае готов поспорить. Ты знаешь Мёрфи, он реликт – славный, но либерал до мозга костей. Как только появится намек на то, что можно помочь бедным, он тут же ухватится за это дело. Они с Найт могут стать союзниками. Мёрфи не упустит возможности швырнуть гаечный ключ в машину Рэмси. Он возглавлял суд до того, как Рэмси перехватил власть. Нет ничего приятного оказаться на закате жизни среди несогласных.

Сара покачала головой.

– Я действительно не могу тебе сказать.

Майкл вздохнул и вернулся к еде.

– Мы с тобой все больше расходимся по всем вопросам, правда?

– Нет, неправда. Ты стараешься изо всех сил, чтобы так казалось. Я знаю, что причинила тебе боль, когда отказала, и мне очень жаль.

– Знаешь, может, это и к лучшему, – неожиданно ухмыльнувшись, сказал Майкл. – Мы с тобой оба такие упрямые, что могли бы рано или поздно прикончить друг друга.

– Симпатичный парень из Вирджинии и девчонка из Каролины, – протянула она с характерным акцентом. – Наверное, ты прав.

Майкл повертел в руках стакан и взглянул на нее.

– Если ты думаешь, что я упрямый, тебе следует познакомиться с моим братом.

– Не сомневаюсь, – пробормотала Сара, не глядя ему в глаза. – Он был просто великолепен на том суде, который мы видели.

– Я очень им горжусь.

Теперь она посмотрела на него.

– Тогда почему нам приходится потихоньку пробираться в зал заседаний, чтобы он нас не заметил?

– Тебе придется задать этот вопрос ему.

– Я спрашиваю тебя.

– У него со мной проблемы, – пожав плечами, ответил Майкл. – Он в некотором смысле изгнал меня из своей жизни.

– Почему?

– На самом деле я не знаю всех причин. Возможно, он тоже. Но мне известно, что такое положение вещей его не слишком радует.

– Судя по тем нескольким разам, что я его видела, он не производит такого впечатления… ну, не кажется подавленным или что-то вроде того.

– Правда? И каким он тебе показался?

– Забавным, умным, легким в общении.

– Вижу, он был очень легким в общении с тобой.

– Он даже не знал, что я там была.

– Но ты этого хотела бы, верно?

– И что означают твои слова?

– Только то, что у меня есть глаза и я всю жизнь нахожусь в его тени.

– Ты – мальчик-гений, у которого фантастическое будущее.

– А он – бывший коп-герой и сейчас защищает тех самых людей, которых раньше арестовывал. Кроме того, на нем есть некий налет мученичества, и я постоянно натыкаюсь на него, как на стену. Он – хороший человек, но совсем не умеет жалеть себя и работает на износ.

Майкл покачал головой, вспомнив, сколько времени его брат провел в больницах, и никто не знал, выживет ли он; тогда все они жили в неизвестности день за днем, минута за минутой. Майкл никогда не испытывал такого страха, как когда думал, что теряет брата. Однако, похоже, он все равно его потерял. И не смерть отняла его, не смерть и не пули…

– Может быть, ему кажется, что это он живет в твоей тени?

– Сомневаюсь.

– А ты его когда-нибудь спрашивал?

– Я же сказал, мы почти не разговариваем. – Майкл помолчал и тихо добавил: – Ты из-за него мне отказала?

Он видел, как Сара смотрела на его брата; видел, что Джон Фиске покорил ее с того самого мгновения, как она увидела его в первый раз. В тот момент Майклу показалось, что будет весело, если они с Сарой отправятся взглянуть на Джона, выступающего в суде. Теперь он проклинал себя за это.

– Я с ним даже не знакома, – покраснев, сказала Сара. – Как я могу испытывать к нему какие-то чувства?

– Ты задаешь этот вопрос мне или себе?

– Я не стану отвечать, – голос девушки дрогнул. – А как насчет тебя? Ты любишь своего брата?

Майкл резко выпрямился и посмотрел на нее.

– Я буду всегда любить моего брата, Сара. Всегда.

Глава 7

Райдер молча прошел мимо секретарши в кабинет, открыл портфель и достал оттуда конверт. Затем он вытащил из него письмо и, не глядя, бросил в мусорную корзину. Листок бумаги содержал завещание и последнюю волю Руфуса Хармса, но это была обманка, нечто совершенно невинное, предназначенное для охранника. Адвокат внимательно посмотрел на конверт и одновременно нажал на кнопку интеркома.

– Шейла, ты не могла бы принести плитку и чайник? С водой.

– Мистер Райдер, я могу сделать для вас чай.

– Я не хочу чая, Шейла; просто принеси мне проклятый чайник и плитку.

Секретарша не стала задавать вопросов по поводу столь странной просьбы своего босса, не стала интересоваться, почему он нервничает, – просто принесла чайник и плитку и бесшумно вышла из кабинета.

Райдер вставил вилку от плитки в розетку, и через несколько минут над чайником появился пар. Осторожно держа конверт за края, юрист поднес его к пару, и у него на глазах он начал открываться, как и сказал ему Руфус. Райдер расправил края и вскоре вместо конверта держал в руках два листка бумаги: один, исписанный от руки, другой – копия письма, которое Хармс получил из армии.

Выключив плитку, Райдер с восхищением подумал о том, как Руфусу удалось провернуть такое – конверт, который на самом деле был письмом, – и как он сумел скопировать, а затем спрятать еще и письмо из армии. Но тут он вспомнил, что отец Хармса работал в типографии.

– Для Руфуса было бы намного лучше, если б он пошел по стопам отца, вместо того чтобы отправиться на службу в армию, – пробормотал Райдер.

Он подождал минуту, чтобы листки высохли, потом сел за стол и стал читать письмо Руфуса; впрочем, времени у него это заняло не слишком много. Комментарии были короткими, написанными с орфографическими и грамматическими ошибками. Райдер не мог этого знать, но Хармс нацарапал его почти в полной темноте, останавливаясь всякий раз, когда слышал шаги проходивших мимо охранников. Когда Райдер закончил читать, во рту у него пересохло, но он заставил себя взять в руки официальное письмо из армии, которое стало для него новым тяжелым ударом.

– Боже праведный! – пробормотал адвокат.

Он откинулся на спинку кресла, провел дрожащей рукой по лысеющей голове, потом вскочил на ноги, бросился к двери и запер ее на ключ. Страх наполнял его, распространялся по всему телу, точно мутирующий вирус, и он едва мог дышать. С трудом добравшись до своего стола, Райдер снова нажал на кнопку интеркома.

– Шейла, принеси мне воды и аспирин, пожалуйста.

Через минуту секретарша постучала в дверь.

– Мистер Райдер, – позвала она его, – дверь заперта.

Он быстро открыл дверь, взял у нее стакан с водой и аспирин и снова собрался запереть дверь, когда она спросила:

– С вами все в порядке?

– Все хорошо, хорошо, – ответил он, буквально вытолкнув ее за дверь.

Затем посмотрел на документ, который Руфус хотел представить с его помощью Верховному суду США. Райдер являлся членом ассоциации адвокатов Верховного суда, организации, имевшей, по большей части, церемониальное значение. Его приняли туда исключительно благодаря бывшему армейскому коллеге, который ходатайствовал за него перед Департаментом юстиции. Если выполнит просьбу Руфуса, он будет главным адвокатом по его иску, но Райдер видел в этом деле только катастрофические последствия для себя. Однако он обещал помочь…

Юрист лег на кожаный диван, стоявший в углу кабинета, закрыл глаза и приступил к безмолвным дебатам с самим собой. В деле об убийстве Рут Энн Мосли было много нестыковок. За время службы Руфус не проявлял склонности к насилию, лишь постоянно не выполнял приказы, что приводило в ярость большинство его командиров, и поначалу это тоже удивило Райдера. Неспособность Хармса понять даже самый простой приказ, в конце концов, получила объяснение, когда Райдер представлял его в суде. А вот то, что Руфус сбежал с гауптвахты, так и осталось загадкой. Обнаружив, что нет ни единого факта, говорившего в защиту Хармса, Райдер обратился к суду с заявлением о признании его невменяемым, что дало ему достаточно шансов спасти своего клиента от смертного приговора. И все, конец истории. Правосудие свершилось – по крайней мере, настолько, насколько можно рассчитывать в нашем мире…

Райдер еще раз посмотрел на письмо из армии и с не вызывающей сомнений очевидностью понял, что тогда все было ложью. Данная информация должна была находиться в личном деле Хармса, в то время когда он совершил убийство, – но не находилась. Благодаря ей он, Сэмюель, мог бы совсем по-другому его защищать. Однако с личным делом «поработали», и теперь Райдер понимал почему.

Хармс хотел получить свободу и вернуть себе честное имя, причем из рук самого главного суда в стране. И не собирался доверять это дело армии. Так он сам сказал под громкие звуки сельской музыки, заглушавшей его слова. И Райдер его не винил. Правда была на стороне Руфуса, он имел право на то, чтобы его выслушали и выпустили на свободу… Но Райдер лежал не шевелясь на своем диване из потертой кожи с блестящими заклепками. И этому имелось простое объяснение – страх, самое сильное чувство, которым обладает человек. Райдер планировал через несколько лет уйти на покой и поселиться на северном побережье Мексиканского залива, в многоквартирном доме, который они с женой уже выбрали. Их дети выросли; Райдер устал от холодных зим, царивших в здешних низинах, устал постоянно гоняться за работой, устал старательно расписывать свою профессиональную жизнь на пятнадцатиминутные отрезки. Однако, как бы ни привлекала его перспектива отставки, она не могла помешать ему помочь старому клиенту. В нашей жизни есть правильные вещи, а есть неправильные.

Райдер встал с дивана и уселся за стол. Сначала он подумал, что самым простым способом помочь Руфусу будет отправить документы, которые он получил, в одну из газет, и пусть в дело вступит пресса с ее возможностями и могуществом. Но он хорошо знал, как устроен мир: они либо выбросят письмо, решив, что его написал безумец, либо так раздуют дело, что Хармсу будет угрожать опасность. Принять решение, как поступить, ему помог простой факт – Руфус являлся его клиентом и попросил подать апелляцию в Верховный суд. Значит, так Сэмюель и сделает. Он уже подвел Руфуса один раз и не собирался это повторять. Хармс отчаянно нуждался в справедливости, а что может быть лучше для ее восстановления, чем Верховный суд? Если ты не можешь добиться справедливости там, тогда где?

Когда Райдер достал листок бумаги из ящика стола, солнечный луч скользнул по золотым запонкам, разбросав по кабинету сияющие точки. Адвокат придвинул к себе старую пишущую машинку, которую хранил из чувства ностальгии. Он не был знаком с техническими деталями и правилами подачи апелляции в Верховный суд, но не сомневался, что нарушит большинство из них. Ему было все равно. Он хотел только одного – выпустить эту историю на свободу и таким способом от нее отделаться.

Закончив печатать, Райдер уже собрался сложить новый листок вместе с запиской Хармса и письмом из армии в конверт, но неожиданно замер на месте. Паранойя, рожденная тридцатилетней юридической практикой, заставила его быстро перейти в маленькую комнатку в задней части кабинета и сделать копии написанной от руки записки Хармса и того, что он напечатал. Однако какое-то неприятное чувство заставило его оставить у себя письмо из армии. Он решил, что, как только история Хармса станет всеобщим достоянием, он снова анонимно отправит его по назначению. Райдер спрятал копии в ящик стола и запер его на ключ. Затем вернул оригиналы в конверт, нашел адрес Верховного суда в справочнике по правовым вопросам, напечатал его и наклеил на конверт. Обратный адрес он указывать не стал. Покончив с этим, Райдер надел шляпу и пальто и отправился на почту на углу.

Чтобы не передумать, он быстро заполнил форму для заказного письма, чтобы получить уведомление, когда оно придет к адресату, отдал его служащему почты, заплатил и вернулся в свой офис. И только тут понял, что по уведомлению клерки суда могут узнать, кто отправил письмо, и тяжело вздохнул. Руфус ждал этого полжизни. И в каком-то смысле Райдер тогда бросил его на произвол судьбы. Остаток дня юрист пролежал на диване, пытаясь убедить себя, что поступил правильно – и в глубине души зная, что так и есть.

Глава 8

– Клерки Рэмси замучили меня расспросами по поводу вашего комментария на вчерашнем заседании насчет того, что бедные имеют право на определенные преимущества. – Сара взглянула на Элизабет Найт, которая спокойно сидела за своим столом и просматривала документы.

По ее лицу промелькнула улыбка.

– Не сомневаюсь.

Обе знали, что клерки Рэмси подобны боевикам, прошедшим суровую подготовку. Они повсюду раскинули свои щупальца в поисках того, что может оказаться интересным для верховного судьи и дел, которыми он занимался. Практически ничто не проходило мимо их внимания. Они не пропускали, тщательно анализировали и вносили в каталог для будущего использования каждое слово, восклицание, встречу или случайный разговор в коридоре.

– Значит, вы сознательно это сделали, хотели вызвать такую реакцию?

– Хотя некоторые процессы, которые здесь происходят, мне совсем не нравятся, мы вынуждены в них участвовать. Кое-кто называет их игрой. Это не мой выбор, но я не могу игнорировать реальность. Меня не так сильно беспокоит мнение шефа. Мы с ним оба знаем, что Рэмси никогда не поддержит позицию, которую я намерена занять по ряду дел.

– Поэтому вы бросили пробный шар другим судьям.

– Частично – да. Устные прения являются еще и открытым публичным форумом.

– Значит, еще и публике, – сообразила Сара. – А также средствам массовой информации.

Найт положила на стол бумаги, сцепила руки и посмотрела на свою молодую помощницу.

– Этот суд зависит от общественного мнения гораздо больше, чем многие готовы признать. Кое-кто мечтает о сохранении статус-кво, но суд должен двигаться вперед.

– И это связано с теми делами, которыми вы поручили мне заняться и которые касаются равных прав на образование для бедных?

– Да, данная проблема очень меня занимает.

Элизабет Найт родилась в Восточном Техасе, посреди огромных открытых пространств, но у ее отца были деньги, и она получила первоклассное образование. Однако женщина часто задавала себе вопрос: как сложилась бы ее жизнь, будь ее отец так же беден, как родители многих из тех, с кем она росла? Все судьи приносили в суд свой психологический багаж, и Элизабет Найт не была исключением.

– Больше я пока не скажу.

– А как же Блэнкли? – спросила Сара про дело о дискриминации, которое так ловко развалил Рэмси.

– Разумеется, мы еще не голосовали, Сара, так что я не знаю, какое будет принято решение.

Голосование проходило с соблюдением полнейшей секретности, на нем даже не присутствовали стенографистки и секретари. Но тем, кто внимательно следил за деятельностью суда, и клеркам, которые проводили здесь каждый день своей жизни, не составляло особого труда предсказать, как распределятся голоса, хотя в прошлом некоторым судьям удавалось всех удивить. Однако мрачный вид судьи Найт, без сомнений, указывал на то, каким будет решение по делу Блэнкли.

Сара умела просчитывать варианты не хуже всех остальных. Майкл Фиске был прав. Вопрос только в том, каким большинством голосов будет принято решение.

– Жаль, что я не увижу плодов своего исследования, – сказала Сара.

– Ну, ничего нельзя загадывать заранее. Возможно, ты вернешься на второй срок. Майкл Фиске работает с Томми уже третий. Я была бы рада снова тебя заполучить.

– Забавно, что вы его вспомнили. Майкл тоже спрашивал меня про ваше выступление во время прений. Он считает, что Мёрфи с радостью поддержит ваши попытки добиться преференций для бедных.

– Ну, Майкл должен знать, что на уме у Томми, – улыбнувшись, сказала Найт. – Они очень близки, как могут быть близки судья и его помощник.

– Майкл знает про суд больше остальных. На самом деле иногда меня это пугает.

Найт внимательно на нее посмотрела.

– Я думала, вы с ним близки.

– Так и есть… ну, в том смысле, что мы близкие друзья. – Она покраснела, потому что Найт продолжала на нее смотреть.

– То есть мы не услышим объявления о вашей помолвке? – Найт тепло улыбнулась.

– Что? Нет, конечно. Мы просто друзья.

– Понятно. Извини, Сара, это, разумеется, не мое дело.

– Все в порядке. Мы действительно проводим вместе много времени. Наверняка многие решили, что нас связывают больше чем дружеские отношения. Конечно, Майкл – очень привлекательный мужчина и невероятно умный. У него впереди замечательное будущее.

– Сара, пойми правильно, но у меня такое ощущение, что ты пытаешься в чем-то себя убедить.

– Наверное, так и есть, – ответила та, опустив глаза.

– Послушай совета женщины, у которой две взрослые дочери. Не торопись. Пусть все идет своим чередом. У тебя впереди полно времени. Конец материнского совета.

– Спасибо. – Сара улыбнулась.

– Итак, как обстоят дела со стенограммой «Соединенные Штаты против Чанс»?

– Насколько мне известно, Стивен работает над ней не покладая рук.

– У Стивена Райта дела идут не так чтобы очень успешно.

– Он старается изо всех сил.

– Тебе придется ему помочь. Ты старший помощник. Я должна была получить стенограмму две недели назад. У Рэмси полна сумка снарядов, и прецеденты полностью на его стороне. Я должна быть, по крайней мере, с ним на равных, если намерена сделать свой выстрел.

– Я переведу это дело в приоритетное.

– Хорошо.

Сара встала, собираясь уйти.

– И я уверена, что вы отлично справитесь с верховным судьей.

Они улыбнулись друг другу. Элизабет Найт стала почти что второй матерью для Сары Эванс, заменив ту, которую она потеряла в раннем детстве.

Когда Сара вышла, Найт откинулась на спинку стула. Наступил кульминационный момент ее жизни, наполненной работой и жертвами, удачей и мастерством. Она была замужем за уважаемым сенатором, которого любила и который любил ее. А еще являлась одной из трех женщин, ставших членами Верховного суда. Элизабет Найт чувствовала себя ничем не примечательной – и одновременно могущественной. Президент, назначивший ее на этот пост, все еще находился у власти. Он посчитал ее надежным юристом с умеренными взглядами. Она не отличалась политической активностью настолько, чтобы он рассчитывал, что она станет поддерживать его партию, однако, вероятно, предполагал, что будет пассивна в правовых вопросах и позволит принимать по-настоящему важные решения тем, кого избрал народ.

У нее не было глубоких философских взглядов, как у Рэмси или Мёрфи. Они принимали решения, основываясь не столько на фактах, сколько на более широких позициях, характеризующих каждое дело. Мёрфи никогда не станет голосовать в поддержку или за пересмотр дела в пользу смертного приговора. Рэмси скорее умрет, чем встанет на одну сторону с обвиняемым в деле о нарушении прав человека. Найт так не могла. Она изучала, по мере поступления, каждое дело и всех, кто был в нем задействован. Внимательно анализировала все факты. Размышляла о том, чем в широком смысле могут обернуться судебные решения, беспокоилась о справедливости по отношению ко всем участникам процесса. Часто получалось, что ее голос оказывался решающим, но это устраивало ее. Она не страдала застенчивостью и пришла сюда, чтобы активно работать, а не стоять в сторонке.

Однако только сейчас Элизабет начала понимать, какое огромное влияние могла оказать. А ответственность, которая шла рука об руку с такой властью, пугала ее и заставляла чувствовать неуверенность в себе. Она смотрела в потолок бессонными ночами, когда ее муж крепко спал рядом. «И все же, – подумала Найт с улыбкой, – я бы не хотела находиться в другом месте и жить другой жизнью».

Глава 9

Джон Фиске вошел в здание, расположенное в Вест-Энде Ричмонда. Официально оно называлось домом престарелых, но в действительности являлось местом, куда пожилые люди приезжали умирать. Фиске старался не обращать внимания на стоны и крики, когда шел по коридору, но все равно видел немощные тела с опущенными на грудь головами и бесполезными конечностями, засунутые в кресла-каталки, выстроившиеся у стены, точно тележки в супермаркете. Их обитатели будто ждали партнера, который пригласил их на танец и который уже никогда не придет.

Им с отцом потребовалось призвать на помощь всю решимость, что у них была, чтобы поместить сюда мать Джона. Майкл Фиске так и не смог принять тот факт, что она лишилась разума, который сожрала болезнь Альцгеймера. Наслаждаться жизнью, когда все хорошо, легко. Чего стоит человек, становится ясно по тому, как он ведет себя, когда возникают трудности. По мнению Джона Фиске, его брат Майкл полностью провалил это испытание.

Он подошел к стойке помощника администратора и спросил:

– Как она сегодня?

Фиске был здесь постоянным и частым посетителем и знал весь персонал.

– Бывало и лучше, Джон, но ваш визит поднимет ей настроение, – ответила женщина.

– Да, конечно, – пробормотал адвокат, направившись в комнату для посетителей.

Мать ждала его там, как всегда, в халате и тапочках. Ее глаза бесцельно блуждали по комнате, губы двигались, но она не произносила ни слова. Когда Фиске появился в дверях, она посмотрела на него, и на ее лице появилась радостная улыбка. Он подошел и сел рядом.

– Ну, как сегодня дела у моего Майки? – спросила Глэдис Фиске, ласково погладив его по щеке. – Как мамочкин малыш?

Фиске тяжело вздохнул. Так продолжалось уже два проклятых года. В разрушенном сознании Глэдис Фиске он был Майком – и останется своим братом до самой смерти матери. Каким-то непостижимым образом Джон Фиске исчез из ее памяти, как будто вовсе не появлялся на свет.

Он ласково прикоснулся к ее рукам, изо всех сил стараясь прогнать разочарование, глодавшее его изнутри.

– У меня все отлично. Полный порядок. И у папы тоже, – сказал он и тихо добавил: – У Джонни тоже все хорошо, он про тебя спрашивал. Он всегда спрашивает.

Мать, не понимая, о чем он говорит, уставилась на него пустыми глазами.

– Джонни?

В каждый свой визит Фиске предпринимал эти попытки, но всегда наталкивался на одну и ту же реакцию. Почему мать забыла его, а не брата? В ее сознании должна была существовать какая-то глубинная причина, которая позволила болезни полностью стереть из ее памяти его личность. Неужели его существование не имело для нее ни малейшего значения?

И, тем не менее, из двух сыновей именно он оказывался рядом, когда родители в них нуждались, помогал, когда был мальчишкой, – и не перестал этого делать, став взрослым мужчиной. Отдавал им бо€льшую часть денег, которые зарабатывал. Залез на крышу в безумно жаркий августовский день, хотя ему следовало присутствовать на исключительно важном заседании суда, чтобы помочь своему старику положить черепицу, потому что тот не мог заплатить рабочим…

«Но Майк всегда оставался любимчиком, всегда шел своей дорогой, всегда беспокоился только о себе», – подумал он. Брата вечно восхваляли как будущую звезду, сына, который прославит семью. Впрочем, Джон знал, что на самом деле их родители никогда не придерживались настолько крайнего мнения о своих сыновьях. Но его гнев исказил правду, наделив силой дурное и ослабив хорошее.

– Майки? – с беспокойством позвала его мать. – Как дети?

– Они в порядке, хорошие дети и растут, как сорняки. Похожи на тебя.

От необходимости притворяться братом, который произвел на свет детей, Джону отчаянно хотелось повалиться на пол и завыть.

Глэдис Фиске улыбнулась и прикоснулась к своим волосам. Джон тут же ухватился за этот жест.

– У тебя отличная прическа. Папа говорит, что ты настоящая красотка.

Глэдис Фиске была привлекательной женщиной бо€льшую часть жизни и очень трепетно относилась к своей внешности. Однако в ее случае болезнь Альцгеймера ускорила процесс старения. И Джон знал, что она ужасно расстроилась бы, если б понимала, как сейчас выглядит. Он надеялся, что его мать продолжает видеть себя двадцатилетней хорошенькой девушкой.

Фиске протянул ей пакет, который принес; она схватила его с ликованием ребенка и тут же разорвала обертку. Потом нежно прикоснулась к щетке для волос и начала осторожно причесываться.

– Ничего красивее я в жизни не видела.

Она говорила так почти про все, что он ей приносил: про салфетки, губную помаду, книжки с картинками… Ничего красивее она не видела. Майк. Каждый раз, когда Джон приходил сюда, его брат получал очки в свою турнирную таблицу.

Фиске заставил себя прогнать эти мысли и провел с матерью очень приятный час. Он невероятно ее любил и с радостью вырвал бы с корнем болезнь, уничтожившую ее мозг. Но он не мог, а потому делал все, что было в его силах, чтобы проводить с ней как можно больше времени. Даже под чужим именем.

* * *

Джон Фиске ушел из дома престарелых и поехал к дому отца. Свернув на знакомую улицу, он окинул взглядом разрушающиеся границы первых восемнадцати лет своей жизни: покосившиеся дома с облезающей краской и дряхлыми крылечками, провисшие проволочные заборы, неухоженные дворы, выходящие на узкие, с потрескавшимся асфальтом улицы, по обеим сторонам которых стояли древние, немало повидавшие на своем веку «форды» и «шевроле». Пятьдесят лет назад, после Второй мировой войны, это был типичный новый район, где селились люди, свято верившие в то, что жизнь становится только лучше.

Для тех, кто не перешел на другую сторону моста благополучия, самой заметной переменой в их тяжелой жизни стал деревянный пандус для инвалидного кресла, построенный рядом с крыльцом. Взглянув на один из таких пандусов, Джон подумал, что, если б мог, выбрал бы инвалидное кресло для своей матери вместо болезни, пожиравшей ее мозг.

Он свернул на подъездную дорожку перед ухоженным домом отца. Чем сильнее разруха наступала на окрестности, тем больше и напряженнее трудился этот старик, чтобы не подпустить ее к своим владениям. Может быть, он хотел, чтобы прошлое оставалось с ним чуть дольше. А возможно, надеялся, что жена вернется домой, что ей снова двадцать лет и у нее свежая, здоровая голова. Старый «Бьюик» стоял на дорожке, слегка покрытый ржавчиной, но с двигателем в прекрасном состоянии – благодаря своему хозяину, отличному механику и настоящему мастеру.

Джон увидел отца в его обычной белой футболке и синих рабочих брюках в гараже, где тот склонился над какой-то деталью. Счастливее всего вышедший на покой Эд Фиске чувствовал себя, когда его руки были перепачканы машинным маслом, а на верстаке лежали внутренности какого-нибудь сложного механизма.

– Пиво в холодильнике, – сказал отец, не поднимая головы.

Джон открыл старый холодильник, который его отец держал в гараже, и, достав бутылку «Миллера», сел на расшатанный старый стул с кухни и стал наблюдать за работой отца, как частенько делал в детстве. Мастерство отцовских рук его завораживало – а еще то, что он точно знал назначение и место каждой детали.

– Видел сегодня маму?

Отработанным за долгие годы движением языка Эд перебросил сигарету, которую курил, в правый угол рта. Его мускулистые руки напряглись, потом расслабились, когда он туго закрутил болт.

– Я поеду завтра. Надену костюм, куплю цветы и прихвачу с собой в коробке обед, который приготовит Ида. Чтобы получился праздник – только она и я.

Ида Герман была их соседкой; она прожила здесь дольше остальных и нередко проводила время с Эдом, помогая ему справиться с тоской, когда его жена заболела.

– Маме понравится, – сказал Джон и, сделав глоток пива, улыбнулся, представив, как они будут выглядеть, сидя рядом друг с другом.

Эд закончил то, что делал, привел все в порядок и стер тряпкой, пропитанной бензином, масло с рук. Потом взял себе пиво и уселся напротив сына на старый ящик для инструментов.

– Я вчера разговаривал с Майком, – сказал он.

– У него все в порядке? – без особого интереса спросил Джон.

– Да, он отлично справляется в суде. Представляешь, они попросили его поработать у них еще год. Наверное, у него действительно хорошо получается.

– Я уверен, что лучше Майка у них еще никого не было.

Джон встал и, подойдя к открытой двери, глубоко вдохнул запах свежескошенной травы. В детстве они с братом каждую субботу косили траву на лужайке, а когда дела были закончены, вся семья садилась в громадный фургон и отправлялась за еженедельными покупками в магазин «Эй энд Пи». Если мальчики вели себя по-настоящему хорошо и выполняли всю работу правильно – например, не подрезали траву слишком коротко, – они получали лимонад из автомата, стоявшего рядом с газетной стойкой у входа. Для мальчишек он был подобен жидкому золоту. Джон и его брат мечтали о холодном лимонаде всю неделю. И еще они были так близки, когда росли… Вместе забирали утренний «Таймс диспэтч», вместе занимались спортом, хотя Джон был на три года старше. Природа наградила Майка такими великолепными физическими данными, что на первом курсе он уже играл в команде университета. Братья Фиске. Их знали и уважали все. Счастливые были времена, но они прошли. Джон повернулся к отцу.

Эд покачал головой.

– Ты знал, что Майк отказался от места преподавателя в одной из крупных юридических школ в Гарварде или что-то вроде того, чтобы продолжать работать в суде? Он получил кучу предложений от солидных юридических фирм – он мне их показал. Господи, они обещали ему такие деньги, что в это даже поверить невозможно. – Гордость в голосе Эда не вызывала ни малейших сомнений.

– Флаг ему в руки, – сухо сказал Джон.

Эд неожиданно с силой стукнул себя по ноге.

– Да что с тобой такое, Джонни? Чем тебе не угодил твой брат?

– Я ничего против него не имею.

– В таком случае, черт побери, почему вы не ладите, как прежде? Я говорил с Майком, это не из-за него.

– Послушай, папа, у него своя жизнь, а у меня своя. Что-то я не помню, чтобы вас с дядей Беном связывали нежные отношения.

– Мой брат был алкоголиком и никчемным человеком. А про твоего ни того, ни другого сказать нельзя.

– Кроме алкоголизма и никчемности в мире есть и другие пороки.

– Проклятье, я тебя не понимаю, сынок.

– И не ты один.

Эд затушил сигарету о бетонный пол, встал и прислонился к стене гаража.

– Между братьями не может быть зависти. Ты должен радоваться его достижениям.

– Значит, ты считаешь, что я завидую?

– А ты завидуешь?

Джон сделал еще глоток пива и посмотрел на доходившую до пояса проволочную ограду, окружавшую маленький задний дворик. Сейчас она была темно-зеленой. За долгие годы своей службы ограда знала много цветов: они с Майком красили ее каждое лето краской, остававшейся после ремонта офиса в автотранспортной фирме, где работал Эд. Джон посмотрел на яблоню, раскинувшую ветки в углу двора, и махнул в ее сторону бутылкой с пивом.

– У тебя там гусеницы. Дай горелку.

– Я с ними разберусь.

– Пап, ты даже на стул не любишь забираться.

Джон снял пиджак, взял в гараже лестницу и горелку, которую протянул ему отец, включил ее, пристроил лестницу под большим гнездом и взобрался наверх. Ему потребовалось несколько минут, чтобы гнездо медленно расплавилось в пламени. Джон слез вниз и затоптал огонь, пока его отец граблями собирал остатки гнезда.

– Ты только что увидел, в чем заключается моя проблема с Майком.

– Что? – На лице Эда появилось удивленное выражение.

– Когда Майк в последний раз приезжал сюда, чтобы помочь тебе? Проклятье, просто чтобы повидать тебя и маму?

Эд почесал щетину на подбородке и принялся рыться в карманах в поисках новой сигареты.

– Он занят. И приезжает, когда может.

– Ясное дело, приезжает.

– Он делает важную работу для правительства. Помогает судьям. Ты же знаешь, что это самый главный суд в стране.

– Знаешь что, пап, я тоже занят.

– Конечно, сынок, но…

– Ну да, Майк – совсем другое дело. – Джон перекинул пиджак через плечо и вытер пот со лба. Скоро налетят комары, и эта мысль заставила его подумать про воду. У его отца на берегу реки Маттапони имелся трейлер. – Ты давно ездил к трейлеру?

Эд тряхнул головой, радуясь, что сын сменил тему.

– Нет, но собираюсь в ближайшее время. Поплаваю на лодке, пока не стало слишком холодно.

Джон стер очередную каплю пота со лба.

– Позвони мне, когда надумаешь ехать; может, я составлю тебе компанию.

Эд внимательно посмотрел на сына.

– А как твои дела?

– Профессиональные? Два процесса проиграл, два выиграл. В общем, вполне допустимое среднее для наших дней.

– Будь осторожен, сынок. Я знаю, ты веришь в то, что делаешь, и все такое, но ты работаешь с не самыми хорошими людьми. Некоторые из них могут помнить тебя с тех времен, когда ты был копом. Знаешь, я часто не могу заснуть по ночам, все думаю об этом…

Джон улыбнулся. Он любил отца так же сильно, как мать, – в некотором смысле, присущем только мужчинам, даже больше. Мысль о том, что его старик не может уснуть из-за беспокойства за него, была приятной. Джон хлопнул отца по спине.

– Не волнуйся, папа, я никогда не забываю об осторожности.

– А как насчет другого?

Джон инстинктивно коснулся рукой груди.

– Все отлично. Знаешь, я вполне могу дожить до ста лет.

Эд покачал головой, подумав о том, как сильно жизнь развела его сыновей, и понимая, что ничего не может изменить.

– Проклятье, – только и смог сказать он, усаживаясь на ящик с инструментами, чтобы допить свое пиво.

Глава 10

Рано утром Майкл Фиске, напевая себе под нос, шел по широкому, с высокими потолками коридору в сторону комнаты, куда приходила почта для помощников судей. Когда он вошел, один из клерков поднял голову.

– Ты вовремя, Майкл. Мы только что получили новую почту.

– Есть что-нибудь из тюрем? – спросил Фиске, имея в виду растущее число прошений заключенных.

Большинство из них было составлено in forma pauperis, что в буквальном смысле означало «форма обращения в суд неимущего лица». Для них имелся даже отдельный реестр, такой большой, что им занимался отдельный клерк, который вносил туда все приходящие обращения. ФОСН, как их называли клерки. Большинство из них содержали какие-нибудь дурацкие заявления, веселившие всех, либо, что бывало гораздо реже, дело, заслуживающее внимания. Майкл знал, что некоторые важнейшие решения суда были приняты именно по делам ФОСН, поэтому каждое утро первым делом проводил раскопки в кучах бумаг в надежде наткнуться на слиток золота.

– Судя по каракулям, которые мне удалось разобрать, ничего интересного, – ответил клерк.

Майкл взял ящик и уселся на стул в углу. Внутри лежало множество жалоб, написанных от руки печальных рассказов, череда самых разных обид и несправедливостей. И ни от одного нельзя было просто так отмахнуться. Много прошений приходило от приговоренных к смертной казни, для которых Верховный суд оставался последней надеждой перед тем, как их жизнь подойдет к концу.

Следующие два часа Майкл изучал содержимое ящика. Он уже мастерски научился это делать. Все равно что лущить кукурузу. Он легко анализировал длинные прошения, без особых усилий пробирался сквозь юридические термины, находил важные места, сравнивал их с еще не завершенными процессами и с прецедентами пятидесятилетней давности, которые выдавала его энциклопедическая память. Затем откладывал и двигался дальше. Однако к концу второго часа он так и не нашел ничего, что могло бы представлять интерес.

Майкл уже решил вернуться в свой кабинет, когда наткнулся на простой конверт из манильской бумаги. Адрес напечатан на машинке, без обратного адреса. Майкл решил, что это странно. Люди, обращающиеся за справедливостью в суд, обычно хотят, чтобы судьи знали, где их найти, если вдруг случится невероятное и на их прошение ответят. Однако к письму была прикреплена левая половина почтовой квитанции об уведомлении. Майкл распечатал конверт и достал оттуда два листка. В обязанности клерков, работавших в почтовой комнате, входило следить за тем, чтобы все почтовые отправления отвечали строгим стандартам суда.

Для тех, кто заявлял о своей неплатежеспособности, если их прошения принимались, суд выдвигал специальные требования к оформлению петиции, а также назначал плату и даже принимал участие и финансировал некоторые советы, хотя адвокаты не выставляли счета за свои услуги. Предстать перед судом уже само по себе считалось честью. Две формы, необходимые для получения статуса неимущего заявителя, включали ходатайство и письменное подтверждение под присягой, подписанное заключенным и подтверждающее, что у него нет средств для оплаты судебных издержек. Майкл сразу заметил, что ни того, ни другого в конверте нет. Значит, прошение следовало отправить назад.

Когда Майкл начал читать то, что находилось в конверте, все мысли о нарушении правил подачи ходатайства улетучились у него из головы. Закончив, он обнаружил, что у него так вспотели ладони, что бумага, которую он держал в руках, намокла. В первый момент Майкл собрался вернуть листки в конверт и забыть о том, что их видел. Но, словно став свидетелем преступления, совершенного у него на глазах, он чувствовал, что должен что-то сделать.

– Эй, Майкл, только что звонили от Мёрфи, требовали тебя, – сказал клерк, а когда тот не ответил, повторил: – Майкл? Тебя ищет судья Мёрфи.

Он кивнул наконец, сумев сосредоточиться на чем-то, кроме листков, которые только что прочитал. Когда клерк вернулся к работе, Майкл убрал листки обратно в конверт и заколебался, не в силах решить, что делать дальше. Вся его карьера юриста, да и сама жизнь могли решиться в следующее мгновение. Наконец, как будто его руки действовали независимо от головы, он положил конверт в портфель. Поступив так до того, как прошение официально зарегистрировано в суде, он совершил, среди прочего, кражу федеральной собственности, что являлось тяжким преступлением.

Когда Майкл выскочил из почтовой комнаты, он буквально лоб в лоб столкнулся с Сарой Эванс. Она сначала улыбнулась, но, увидев его лицо, сразу стала серьезной.

– Майкл, что случилось?

– Ничего, все в порядке.

Она схватила его за руку.

– Ты совсем не в порядке. Тебя трясет, и лицо у тебя белое как полотно.

– Мне кажется, я заболеваю.

– В таком случае тебе нужно пойти домой.

– Я возьму у медсестры аспирин, и все будет отлично.

– Ты уверен?

– Сара, мне вправду нужно идти.

Он быстро зашагал прочь, а девушка осталась стоять, с беспокойством глядя ему вслед.

Остаток дня тянулся для Майкла со скоростью улитки; он вдруг обнаружил, что постоянно поглядывает на свой портфель и думает о том, что там лежит. Поздно вечером, закончив все дела в суде, Фиске, яростно крутя педали велосипеда, домчался до своего дома на Капитолийском холме, запер за собой дверь и снова достал конверт. Затем вытащил из портфеля желтый рабочий блокнот и отнес все на маленький обеденный стол.

Через час он откинулся на спинку стула, глядя на многочисленные заметки, которые сделал. Потом открыл ноутбук и перенес их на жесткий диск, по давно выработанной привычке меняя, подправляя и снова обдумывая детали. Он решил начать работу над этой задачей, как над любой другой. Прежде всего тщательно проверить информацию, содержащуюся в прошении. И, что важнее всего, убедиться, что имена, названные в нем, действительно принадлежат тем людям, о которых он подумал. Если окажется, что все так и есть, он вернет ходатайство в почтовую комнату. Если же выяснится, что это вранье, родившееся в нездоровом мозгу, или какой-то заключенный решил задурить суд, – просто уничтожит листки.

Майкл выглянул в окно на другую сторону улицы, где, прижимаясь друг к другу, стояли одноквартирные дома вроде того, в котором жил он. Здесь селились молодые адепты правительства: одни из них были еще на работе, другие метались в своих кроватях под гнетом незавершенных дел государственного значения, и так будет продолжаться до пяти утра, пока не придет время вставать. Темноту за окном разгонял лишь свет фонаря на углу. Ветер задул сильнее, и в преддверии подступающей непогоды стало холоднее. Бойлер в старом здании еще не работал, и Майкл вдруг почувствовал, что замерз, стоя около окна. Он взял из шкафа толстовку, надел ее и снова стал смотреть на улицу.

Фиске никогда не слышал про Руфуса Хармса. Судя по дате в письме, тот попал в тюрьму, когда Майклу едва исполнилось пять лет. Правописание и форма букв были настоящим кошмаром, слова написаны криво, точно первые попытки ребенка, взявшего в руки ручку. На листке, напечатанном на машинке, сообщались кое-какие детали дела. Над ним явно поработал гораздо более образованный человек, возможно, адвокат. Язык имел некоторый юридический налет, как будто человек, который составлял письмо, хотел остаться инкогнито – в профессиональном и личном смысле.

В записке из армии – судя по тому, что говорилось в напечатанном письме, – Руфуса Хармса просили предоставить определенную информацию. Однако он отрицал, что когда-либо являлся участником программы, несмотря на то, что в армейской базе данных говорилось совсем другое. Хармс писал, что это было прикрытием для преступления, приведшего к страшной судебной ошибке – правовому фиаско, отнявшему у него четверть века жизни.

Неожиданно Майклу стало жарко, он прижался лицом к холодному стеклу и выдал глубокий вздох – на стекле тут же появились разводы пара. То, что он делал, равнялось грубому вмешательству в право человека искать справедливости в суде. Всю свою жизнь Майкл верил в неотъемлемое право каждого человека получить доступ к закону, вне зависимости от того, бедный он или богатый. Это не квитанция о подписке на акции, которую можно отменить или объявить недействительной. Майкл утешал себя тем, что апелляция погибла бы под грузом кучи технических неточностей.

Но здесь совсем другое дело. Даже если в нем нет ни капли правды, оно может нанести серьезный вред репутации очень влиятельных людей. А если правда?.. Майкл закрыл глаза. Пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы это все оказалось чушью собачьей.

Он повернул голову и посмотрел на телефон, неожиданно подумав, не позвонить ли брату, чтобы спросить совета. Джон в некоторых вещах умнее него. Может быть, он лучше знает, как поступить в такой ситуации? Майкл колебался еще несколько мгновений, не желая признаваться самому себе, что ему нужна помощь, любая, особенно от человека, с которым они стали чужими. Но среди прочего, возможно, это путь вернуться в жизнь Джона. Они оба виноваты в том, что произошло. Майкл уже кое-что понимал в жизни и в том, что вина – штука непростая.

Он взял телефон и, набрав номер, услышал автоответчик. И это его до некоторой степени обрадовало. Он оставил сообщение, сказав, что нуждается в помощи брата, но не открывая никаких подробностей. Потом повесил трубку и снова вернулся к окну. Может, и к лучшему, что Джон не ответил на звонок. Брат имел склонность видеть все только в черных и белых тонах и строил жизнь в соответствии со своими взглядами.

Ближе к утру Майкл провалился в сон, уже уверенный в том, что сумеет справиться с этим потенциальным кошмаром, как бы все ни повернулось.

Глава 11

Через три дня после того, как Майкл Фиске забрал конверт в почтовой комнате, Руфус Хармс снова позвонил в офис Сэма Райдера, но ему сказали, что тот уехал из города по делам. Когда Руфуса вели назад в камеру, он прошел мимо мужчины, который стоял в коридоре.

– Что-то ты в последнее время стал часто звонить по телефону, Хармс. Может, открыл фирму посылочной торговли?

Охранники громко рассмеялись. Вик Тремейн был немногим меньше шести футов ростом, со светлыми, почти белыми, очень коротко подстриженными волосами, морщинистым лицом и сложен как орудийная башня. Он занимал второй по важности пост в Форт-Джексоне и взял на себя персональную миссию сделать жизнь Хармса как можно невыносимее. Хармс ничего не ответил – лишь терпеливо стоял, пока Тремейн оглядывал его с ног до головы.

– Чего хотел твой адвокат? Решил подать ходатайство о пересмотре твоего дела, будет снова тебя защищать? Я прав? – Он придвинулся к заключенному. – Тебе снится маленькая девочка, которую ты убил? Надеюсь, снится… Знаешь, мне нравится слушать, как ты рыдаешь в своей камере. – В голосе Тремейна звучала неприкрытая издевка, мышцы его на руках и плечах все больше напрягались с каждым произнесенным словом, вены на шее превратились в толстые веревки, как будто он рассчитывал, что Хармс сломается, попытается ему ответить, и тогда его жизни здесь придет конец. – Ты плачешь, как сопливый ребенок. Бьюсь об заклад, мама и папа той девочки тоже плакали. Уверен, они с радостью придушили бы тебя, как ты – их дочь. Тебе когда-нибудь приходили в голову такие мысли?

Хармс даже не поморщился и не пошевелился. Поджав губы, которые превратились в тонкую линию, он стоял и смотрел мимо Тремейна. Руфус уже прошел через изоляцию, одиночество, издевки, физическое и психологическое насилие – все то, что один человек, движимый жестокостью, страхом и ненавистью, может сделать с другим. Он все вынес. Слова Тремейна, что бы они ни означали и каким бы тоном ни были сказаны, не могли пробить окружавшую его стену, которая помогла ему остаться в живых.

Почувствовав это, Тремейн сделал шаг назад.

– Уберите его с моих глаз. – Когда охранники повели Руфуса дальше по коридору, Тремейн крикнул ему вслед: – Почитай свою Библию, Хармс, для тебя другого способа увидеть небеса нет.

* * *

Джон Фиске бросился за женщиной, которая шла по коридору здания суда.

– Послушай, Джанет, у тебя есть минутка?

Джанет Райан была очень опытным прокурором, которая как раз занималась тем, что пыталась отправить одного из клиентов Джона на очень долгую отсидку. Кроме того, она была разведена и очень красива. Повернувшись к Джону, женщина улыбнулась.

– Для тебя – две минуты.

– Касательно Родни…

– Подожди-ка, ты о каком Родни? У меня их много.

– Грабеж, магазин электроники на севере города.

– Огнестрельное оружие, полицейское преследование, судимости в прошлом… Теперь вспомнила.

– Точно. В любом случае, ни тебе, ни мне не нужно, чтобы этот урод предстал перед судом.

– Перевожу на нормальный язык, Джон: твое дело провальное, а мое выглядит просто замечательно.

Фиске покачал головой.

– У тебя могут возникнуть проблемы с некоторыми вещественными доказательствами.

– Могут – забавное слово, верно?

– И в его признании полно дыр.

– Так бывает всегда. Но факт состоит в том, что твой парень – профессиональный преступник. И я соберу таких присяжных, которые посадят его очень надолго.

– Тогда зачем зря тратить деньги налогоплательщиков?

– А ты что предлагаешь?

– Признание в грабеже и хранении краденого. И забудем про огнестрельное оружие. Результат: пять лет с учетом времени, проведенного под стражей.

Джанет повернулась, собираясь уйти, и сказала:

– Увидимся в суде.

– Ну ладно, ладно, восемь, но мне нужно поговорить со своим клиентом.

Она снова повернулась к нему и принялась загибать пальцы.

– Он признаётся во всем, включая «отвратительную маленькую деталь про огнестрельное оружие», получает десять лет без учета времени предварительного заключения – и сидит от звонка до звонка. После этого еще пять лет условного срока. Если он хотя бы чихнет не в том месте, отправится в тюрьму еще на десять лет. Причем без вопросов. Если будет суд, он получит двадцатку, и никаких поблажек. И мне нужен твой ответ прямо сейчас.

– Проклятье, Джанет, где твое сострадание?

– Берегу для того, кто его действительно заслуживает. И, думаю, ты понимаешь, что мой список очень короток. Это все равно что предложение руки и сердца – да или нет.

Фиске молча постукивал пальцами по своему портфелю.

– Раз, два… – сказала Райан.

– Ладно, ладно, согласен.

– С тобой приятно иметь дело, Джон. Кстати, может, позвонишь мне как-нибудь после работы?

– А тебе не кажется, что в этом случае может возникнуть конфликтная ситуация?

– Нисколько. Жестче всего я обращаюсь со своими друзьями.

Джанет зашагала прочь, напевая себе под нос, а Фиске прислонился к стене и покачал головой.

Через час он вернулся в свой кабинет и швырнул портфель. Потом взял телефон и проверил сообщения, пришедшие на домашний автоответчик. Джон слушал знакомые голоса и одновременно делал заметки для предстоящего слушания. Когда в трубке зазвучал голос брата, он, даже не перестав писать, быстро нажал пальцем на кнопку и стер сообщение. Майк звонил очень редко. Джон никогда не перезванивал.

Сейчас он подумал, что брат ведет себя так, исключительно чтобы его позлить. Но уже в следующее мгновение сказал себе, что это не так. Затем встал, подошел к шкафу, забитому судебными блокнотами и книгами по праву, и взял фотографию в рамке, очень старую, на которой он был в полицейской форме, а Майк стоял рядом. Гордый младший брат, только начавший взрослеть, – и старший, с суровым лицом, повидавший много зла в своей жизни и знающий, что ему предстоит увидеть еще больше. На самом деле Джон на личном опыте познакомился с уродливой стороной человеческой природы, да и теперь ничего не изменилось, только вот он больше не носит форму. У него есть портфель, дешевый костюм и хорошо подвешенный язык. Слова сменили пули. До конца дней. Джон убрал фотографию на место и сел за стол. Но продолжал то и дело бросать на нее взгляды, не в силах сосредоточиться.

* * *

Несколькими днями позже Сара Эванс постучала в дверь кабинета Майкла Фиске и тут же открыла ее, но хозяина там не оказалось. Некоторое время назад он взял у нее книгу, которая теперь ей понадобилась. Сара огляделась по сторонам, но нигде ее не увидела. И тут она заметила портфель, стоявший под столом в месте, отведенном для ног. Сара подняла его и по весу поняла, что там что-то лежит. Портфель был закрыт на замок, но она знала комбинацию, которая его открывала, потому что несколько раз брала портфель у Майкла.

Сара открыла его – и тут же увидела внутри две книги и какие-то бумаги. Однако ни та, ни другая книга не были той, что она искала, и Сара уже собралась закрыть портфель. Однако в последний момент остановилась, вытащила бумаги и посмотрела на конверт, в котором они пришли. Адресовано в офис клерков. Она только взглянула на написанную от руки страничку и напечатанный на машинке листок, когда услышала шаги. Сара быстро убрала бумаги на место, закрыла портфель и вернула его под стол. Через мгновение в кабинет вошел Майкл.

– И что ты здесь делаешь?

Сара изо всех сил постаралась выглядеть так, будто ничего не произошло.

– Пришла за книгой, которую одолжила тебе на прошлой неделе.

– Она у меня дома.

– Может, я приду к тебе на ужин и заберу ее?

– Я очень занят.

– Мы все заняты, Майкл. Но в последнее время ты стал каким-то слишком замкнутым. Ты уверен, что у тебя все в порядке? Ты не трещишь по швам из-за избыточной нагрузки?

Она улыбнулась, чтобы показать, что пошутила, однако Майкл действительно выглядел так, будто едва справлялся с чрезмерным напряжением.

– Я вправду в полном порядке. А твою книгу принесу завтра.

– Ладно, это не горит.

– Я принесу ее завтра, – сердито повторил Майкл и покраснел, но тут же взял себя в руки. – У меня действительно очень много дел. – И он посмотрел на дверь.

Сара подошла к ней, положила руку на ручку, но в последний момент обернулась.

– Майкл, если тебе нужно о чем-то поговорить, ты же знаешь, я всегда рядом.

– Да, хорошо, спасибо.

Он буквально вытолкал Сару за дверь, закрыл ее и запер на замок. Затем подошел к своему столу, взял с пола портфель и, заглянув внутрь, посмотрел на дверь.

* * *

Поздно вечером в тот же день Сара свернула на усыпанную гравием подъездную дорожку и остановилась возле маленького домика, стоявшего чуть в стороне от аллеи Джорджа Вашингтона на очень красивом участке около дороги. Домик был первым, чем она владела, и Сара приложила массу усилий, чтобы обустроить там все так, как ей хотелось. К берегу реки Потомак, где у причала покачивалась на воде ее маленькая лодочка, вела лестница. Они с Майклом в редко выпадавшее им свободное время отправлялись на ней в сторону Мэриленда, потом на север под Мемориальным мостом и дальше в Джорджтаун. Для обоих, постоянно сражавшихся с морем кризисов на работе, эти мгновения являлись настоящим убежищем, наполненным тишиной и покоем. Но когда она недавно позвала Майкла покататься на лодке, тот отказался.

По правде говоря, в последнюю неделю он отмахивался от всех ее предложений провести вместе время после работы. Сначала Сара думала, что дело в отказе выйти за него замуж, но после разговора в его кабинете поняла, что причина в чем-то другом.

Сара старательно пыталась вспомнить, что видела в портфеле, и наконец поняла, что это апелляция. И еще она успела прочитать фамилию на листке, напечатанном на машинке. Хармс. Имя Сара не запомнила. Из того немногого, что она увидела прежде, чем Майкл вернулся в кабинет, девушка догадалась, что некто Хармс подал в суд ходатайство. Она не знала, по какому поводу. У напечатанного на машинке листка подписи внизу не было.

Сара отправилась в офис клерков, чтобы проверить, зарегистрировано ли там дело с именем Хармс. Оказалось, что нет. Она не могла поверить, что такие мысли пришли ей в голову, но получалось, что Майкл забрал прошение, прежде чем то прошло все официальные каналы и попало в систему. Но, если это так, он совершил серьезное преступление. Его могли выгнать из суда – и даже посадить в тюрьму.

Сара вошла в дом, надела джинсы и футболку и снова вернулась во двор, где уже стемнело. Простые служащие Верховного суда редко возвращались домой засветло, разве что во время дневного перерыва, чтобы принять душ и переодеться, а потом снова вернуться на работу. Сара спустилась по лестнице к пристани и села в лодку. Если б Майкл захотел ей открыться, она могла бы ему помочь. Но, несмотря на его слова, что это не так, он начал отдаляться от нее. Судя по всему, тяжело перенес ее отказ. Да и кто бы обрадовался такому?

Сара резко вскочила и помчалась в дом. Там она схватила телефон и начала набирать его номер, но потом остановилась. Фиске был упрямым, и если она скажет ему про то, что видела, все может стать только хуже. Она положила телефон обратно на стол, решив подождать, когда он сам к ней придет. Затем снова вышла наружу и посмотрела на воду. Мимо пролетел самолет, и Сара машинально помахала ему рукой, исполнив свой собственный ритуал. На самом деле в этом месте они пролетали так низко, что, если б было светло, какой-нибудь пассажир мог бы увидеть, как она ему машет. Опустив руку, Сара почувствовала себя еще более подавленной, чем даже после смерти отца, оставившего ее одну в этом мире.

Когда он умер, Сара начала жить заново. Отправилась в юридическую школу на Западном побережье, где прекрасно училась, потом работала клерком в апелляционном суде Девятого округа, затем в Верховном суде. Именно тогда она продала ферму в Северной Каролине и купила этот домик. Сара не убегала от своей прежней жизни или печали, которая сжимала ей сердце всякий раз, когда она думала о том, что ее родителей больше нет рядом и они не увидят, каких успехов она добилась, или просто не обнимут перед сном. По крайней мере, ей казалось, что не убегала. Сара не знала, что станет делать, когда ей придется покинуть суд. В юридическом мире она могла пойти куда угодно, но проблема состояла в том, что она не знала, хочет ли, чтобы право стало частью ее жизни. Три года обучения, год в апелляционном суде и второй год здесь – и она чувствовала, что начала выгорать.

Сара подумала об отце, который был фермером и городским мировым судьей. Он отправлял правосудие не в роскошном зале судебных заседаний, а сидя на тракторе в поле или моясь в душе перед ужином. Сара именно так понимала закон, его значение для большинства людей, считая, что, по крайней мере, так должно быть. Поиски правды, а когда она найдена – справедливый суд. Никаких тайных намерений или словесных игр – всего лишь здравый смысл, примененный к фактам… Сара вздохнула. Она лучше многих других знала, что все совсем не так просто.

Девушка вернулась в дом, встала на стул и достала с верхней полки кухонного шкафчика пачку сигарет. Потом села на диван-качалку на заднем крыльце, выходившем на воду, посмотрела на небо и нашла там Большую Медведицу. Ее отец был страстным любителем астрономии и показал ей множество созвездий. Сара управляла лодкой по звездам – привычка, которую она обрела, когда училась в Стэнфорде. Ясной ночью на небе видны все звезды, а с ними ты никогда не заблудишься. Эта мысль ее успокаивала. Сара курила и размышляла про Майкла, надеясь, что он знает, что делает.

Потом она подумала про другого Фиске, Джона. Слова Майкла насчет брата были очень близки к истине, несмотря на ее протесты. В то самое первое мгновение, когда она увидела Джона Фиске, что-то произошло во всех важных каналах ее сердца, мозга и души, хотя она и сама не смогла бы объяснить что. Сара не верила, что столь важное чувство может родиться и обрести силу настолько быстро. Такого просто не бывает. И теперь она находилась в смятении, потому что в каком-то смысле именно это с ней и случилось. Каждое движение Джона Фиске, каждое его слово, каждый раз, когда он на кого-то смотрел или просто смеялся, улыбался или хмурился, вызывали у нее ощущение, что она могла бы наблюдать за ним вечно и это никогда ей не надоест. Сара едва сдержала смех от собственной глупости. А с другой стороны, разве она сошла с ума, если чувствует именно так?

Тот раз, когда они с Майклом ездили в Ричмонд, не был единственным, когда Сара видела Джона. Не говоря ничего Майклу, она позвонила своей подруге в Ричмонд и узнала расписание Джона Фиске в суде на две недели. Ее поразило, как часто он там появлялся. Летом, когда в Верховном суде царило некоторое затишье, Сара снова отправилась в Ричмонд и стала свидетельницей выступления Джона на слушании о вынесении приговора. Сара надела темные очки и повязала голову шарфом на случай, если ее представят ему позже, или же он обратил на нее внимание, когда они в первый раз приезжали в суд с Майклом, чтобы посмотреть на его работу.

Сара слушала тогда, как он яростно защищал своего клиента. А когда закончил, судья приговорил того к пожизненному заключению. Клиента увели, Фиске собрал бумаги в портфель и вышел из зала суда. На улице Сара наблюдала, как он попытался утешить родных нового заключенного. Его жена была худой и болезненной, и ее лицо покрывали синяки и шрамы.

Джон сказал ей несколько слов, обнял и повернулся к старшему сыну, мальчишке лет четырнадцати, который уже выглядел так, будто являлся рабом улицы, преданным ей до конца жизни.

– Ты теперь мужчина в доме, Лукас, и должен заботиться о своей семье, – сказал Фиске.

Сара принялась разглядывать паренька и увидела такой гнев на его лице, что испытала боль. Как мог столь молодой человек вмещать в себя столько враждебности?..

– Ну да, – проворчал Лукас и отвернулся к стене.

Он был в рабочей одежде, с банданой на голове. В таком виде его даже продавать гамбургеры в «Макдоналдсе» не пустили бы.

Фиске присел на корточки и посмотрел на другого сына, Эниса, шести лет. Тот был красивым, как сам дьявол, и по большей части невероятно шустрым.

– Эй, Энис, как дела? – спросил Джон и взял его за руку.

Тот с опаской взглянул на руку Фиске.

– Где мой папа?

– Ему пришлось на время уехать.

– Это еще почему?

– Потому что он уби… – начал Лукас, но Фиске наградил его суровым взглядом, заставив замолчать.

Парень пробормотал ругательство, сбросил руку матери с плеча и зашагал прочь.

Фиске снова посмотрел на Эниса.

– Твой папа сделал кое-что, чем не может гордиться. И теперь он уехал, чтобы это исправить.

– В тюрьму? – спросил Энис, и Фиске кивнул.

Наблюдая за их разговором, Сара подумала, что в наши дни Фиске, да и вообще взрослые, наверное, чувствуют себя глупо и неуверенно в подобных ситуациях, точно участник комедийного шоу из 50‑х, пытающийся общаться с ребенком из 2000‑х. Даже в свои шесть лет Энис, вероятно, знал достаточно много про систему уголовного правосудия. На самом деле ему, скорее всего, было известно о преступной жизни больше, чем многим взрослым.

– Когда он выйдет? – спросил Энис.

Фиске взглянул на его мать и снова на мальчика.

– Очень не скоро, Энис. Но твоя мама будет рядом с тобой.

– Тогда хорошо, – совершенно спокойно сказал мальчик, взял мать за руку, и они зашагали по улице.

Сара видела, что Фиске некоторое время смотрел им вслед, и ей показалось, будто она поняла, о чем он думал в тот момент. Один сын потерян – и, возможно, навсегда, – другой равнодушно оставил отца за спиной, точно прошел мимо бездомной собаки на улице.

Наконец, Джон расслабил узел галстука и пошел прочь.

Сара и сама не смогла бы сказать почему, но она решила пойти за ним. Фиске явно никуда не спешил, и она не теряла его из виду. Бар, в который он вошел, представлял собой узкую щель с темными окнами в стене. Сара поколебалась пару мгновений и последовала за ним.

Фиске сидел у стойки бара и, видимо, успел сделать заказ, потому что бармен подтолкнул к нему бутылку пива. Сара быстро прошла в кабинку в задней части зала и села за столик. Несмотря не весьма непрезентабельный вид, в баре собралось довольно много народу, хотя еще не было и пяти часов. Сара отметила странную смесь посетителей – простые рабочие и служащие офисов, расположенных в центре.

Фиске сидел между двумя строителями, которые положили на стойку перед собой желтые каски. Джон снял пиджак и уселся на него, и Сара обратила внимание, что у него такие же широкие плечи, как и у парней рядом. А еще она отметила, что рубашка у него не заправлена в брюки и свободно болтается сзади. И она не могла оторвать глаз от его волос, которые свободно падали на воротник белой рубашки.

Он разговаривал с обоими соседями, те весело смеялись над тем, что он сказал, и Сара вдруг поняла, что тоже улыбается, хотя не слышала ни одного слова. Наконец к ней подошла официантка, и Сара заказала имбирный эль, продолжая наблюдать за Джоном. Он больше не шутил, а напряженно смотрел на стену, и Сара поймала себя на том, что тоже на нее уставилась. Впрочем, она видела лишь ровный ряд бутылок с пивом и спиртным. Очевидно, Фиске сумел разглядеть там что-то, недоступное ей. Он заказал второе пиво, а когда бармен поставил его перед ним, поднес бутылку к губам и опустил ее, только когда осушил до дня. Сара заметила, что у него крупные руки и крепкие, сильные на вид пальцы. Они не были похожи на руки человека, который целыми днями водит карандашом по бумаге или сидит перед монитором компьютера.

Фиске бросил деньги на стойку, взял пиджак и повернулся к залу. На мгновение Саре показалось, что он взглянул на нее, но, секунду поколебавшись, Джон надел пиджак. В углу, где она сидела, было темно, и она сомневалась, что он увидел ее. Тогда почему он колебался? Сара немного занервничала, подождала лишнюю минуту, потом поднялась и вышла, оставив на столе пару долларов.

Оказавшись на солнце, она не увидела Джона – тот просто исчез, как будто всего лишь приснился ей. Повинуясь порыву, Сара вернулась в бар и спросила бармена, знает ли он Джона, однако тот покачал головой. Девушка собралась задать еще несколько вопросов, но по выражению лица бармена поняла, что он не станет на них отвечать.

Строительные рабочие с интересом поглядывали на нее, и Сара решила уйти, пока дело не приняло неприятный оборот. Она вышла из бара, направилась к своей машине и села за руль. Какая-то часть нее хотела встретиться с Джоном, но другая, более здравомыслящая, радовалась, что этого не случилось. Да и что она ему скажет? «Привет, я работаю с вашим братом и в некотором смысле следила за вами?»

Сара вернулась в Северную Вирджинию вечером, выпила две бутылки пива и уснула на диване-качалке на заднем крыльце своего дома. Том самом, на котором сидела сейчас, курила и смотрела на звезды. С тех пор прошло четыре месяца, и она больше не видела Джона Фиске.

Девушка считала, что не может его любить, поскольку они даже не знакомы; скорее ее чувства можно назвать увлечением. Может быть, если все-таки когда-нибудь узнает его поближе, она в нем разочаруется…

Впрочем, Сара не верила в судьбу, а потому считала, что, если что-то и должно произойти между ними, скорее всего, ей следует сделать первый шаг. Однако никак не могла решить, каким он должен быть.

Сара погасила сигарету и, взглянув на небо, поняла, что с удовольствием покаталась бы на лодке, чтобы почувствовать, как ветер играет волосами, брызги воды легко жалят кожу, а веревка впивается в ладонь. Но сейчас она не хотела плавать по реке в одиночестве. Она с радостью разделила бы это приключение с другим человеком, причем вполне определенным. Но, судя по тем крупицам, которые поведал ей про брата Майкл, да и по собственному впечатлению, Сара сомневалась, что такое когда-либо произойдет.

* * *

В ста милях южнее Джон Фиске тоже взглянул на мгновение на небо, когда выбрался из своей машины. На подъездной дорожке не было «Бьюика», но он приехал не за тем, чтобы повидаться с отцом. Вокруг царила тишина, если не считать пары подростков, которые возились с «Шевроле» с таким огромным двигателем, что казалось, будто он пробил капот.

Фиске провел целый день в суде, представляя довольно сложное дело и стараясь изо всех сил. Представитель ААИУ[8] весьма энергично выступал со стороны обвинения. Восемь часов сурового спарринга, и Фиске едва успел сходить в туалет, прежде чем присяжные вернулись и объявили подсудимого виновным. Это была третья судимость его подзащитного, и он получил пожизненное. Ирония заключалась в том, что Фиске на самом деле считал его невиновным в данном преступлении – чего нельзя было сказать про большинство его клиентов. Но этот парень столько раз выкручивался и выходил сухим из воды, что, возможно, присяжные подсознательно решили сравнять счет. «В довершение всего я умру от старости, дожидаясь второй части денег за свои услуги», – подумал Джон. Заключенные, получившие пожизненное, редко отдавали свои долги, особенно адвокатам, проигравшим дело.

Фиске отправился на задний двор, открыл боковую дверь в гараж, вошел и достал из холодильника пиво. Сырой, тяжелый воздух окружал его, точно мокрое одеяло, и он прижал холодную бутылку к горящей щеке. В дальнем конце двора росли несколько скрюченных деревьев и находился давно вымерший виноградник, все еще плотно подвязанный проволокой к ржавым столбикам. Фиске отправился туда и прислонился к одному из вязов, глядя на небольшой кусок голой земли среди травы. Здесь был похоронен Бо, бельгийская овчарка, с которой выросли братья Фиске. Их отец принес его в дом, когда щенок еще целиком помещался на ладони.

Примерно через год Бо превратился в черно-белого красавца с широкой грудью, весившего шестьдесят фунтов. Мальчишки его обожали, особенно Майк. Бо по очереди сопровождал их, когда они по утрам разносили газеты. Они провели вместе почти девять счастливых лет, а потом у Бо случился удар, когда он играл с Майком. За всю свою жизнь Джон не видел, чтобы кто-то так горько плакал. Майка не могли успокоить ни отец, ни мать; он сидел на заднем дворе и громко выл, прижимая к себе пса, пытался заставить его встать, вместе выйти на солнце поиграть. Джон в тот день обнимал брата, плакал с ним вместе, гладил их любимую овчарку по неподвижной голове…

Когда Майк отправился на следующий день в школу, Джон остался дома с отцом, чтобы похоронить Бо под вязом. А по возвращении Майка они устроили для Бо поминальную службу на заднем дворе. Майк очень прочувствованно прочитал отрывок из Библии, и братья положили маленький надгробный камень на простую могилу. На самом деле это был кусок бетонной плиты, но они написали на ней ручкой имя Бо. Обломок бетона все еще лежал на прежнем месте, хотя чернила давно стерлись.

Фиске встал на колени и провел рукой по траве, такой гладкой и мягкой в этом тенистом уголке. Как же они любили своего пса! И почему прошлое так быстро уходит? Почему в воспоминаниях хорошие времена кажутся такими быстротечными? Джон покачал головой и вздрогнул, услышав у себя за спиной голос Иды Герман:

– Я помню этого старого пса так, будто все было только вчера.

Джон поднял голову и обнаружил, что Ида Герман стоит по другую сторону ограды и смотрит на него. Он смутился и поднялся на ноги.

– С тех пор прошло очень много времени, миссис Герман.

От Иды постоянно пахло мясом и луком, как и у нее дома. Она овдовела тридцать лет назад, и сейчас ее тело усохло и стало каким-то коротеньким, да и двигалась она очень медленно. Длинный халат прикрывал распухшие колени и ноги в старческих пятнах, но, несмотря на то, что ей уже исполнилось девяносто, старушка сохранила ясный ум и острый язык.

– Для меня теперь все было давно. А для тебя – нет. Пока нет. Как мама?

– Держится.

– Я собиралась навестить ее в ближайшее время, но мое старое тело не желает шевелиться, как раньше.

– Я уверен, она была бы вам рада.

– Твой отец недавно уехал. Кажется, Американский легион или Организация ветеранов иностранных войн…

– Хорошо. Я рад, что он выходит из дома, и очень благодарен вам за то, что вы его поддерживаете.

– Одному быть плохо. Я пережила троих детей. Для родителей самое тяжелое испытание в мире – хоронить своих малышей. Это противоестественно. Как дела у Майка? Что-то я давно его не видела.

– Он очень занят.

– Кто бы мог предположить, что малыш с пухлыми щечками и вьющимися волосами добьется такого успеха… Скажу тебе, это просто поразительно.

– Он это заслужил.

Джон замер на мгновение, сообразив, что слова будто сами собой сорвались с его языка. Но Майк действительно это заслужил.

– Вы оба.

– Думаю, Майк забрался повыше меня.

– Ну конечно… Даже не смей думать так. Твой папаша хвастается про тебя примерно на милю в минуту. Конечно, про Майка он тоже говорит, но для него ты – король горы.

– Они с мамой правильно нас воспитывали. И жертвовали всем, чтобы нам было хорошо. Не забывайте об этом.

«Может, Майк все забыл, но я нет», – сказал себе Джон.

– Знаешь что, перед Майком было три примера, три человека, на которых он равнялся. – Когда Джон удивленно на нее посмотрел, она добавила: – Он боготворил землю, по которой ты ходил.

– Люди меняются.

– Ты действительно так думаешь?

На землю упали несколько капель дождя, и Джон сказал:

– Вам лучше вернуться домой, миссис Герман; похоже, скоро начнется ливень.

– Знаешь, ты можешь называть меня Ида, если хочешь.

– Некоторые вещи никогда не меняются, миссис Герман, – улыбнувшись, ответил Джон.

Он наблюдал за ней, пока она не вошла в дом, – сейчас здесь было уже не так безопасно, как раньше. Они с отцом установили засовы на ее дверях, замки на окнах и глазок на входной двери. Старики часто становились жертвами самых разных преступлений.

Джон еще раз взглянул на могилу Бо, и перед глазами у него появился образ брата, плачущего над собакой, который запечатлелся там навсегда.

Глава 12

– Как твои дела, мама? – Майкл прикоснулся к лицу матери.

Было раннее утро, и Глэдис Фиске находилась в плохом настроении. Она помрачнела и отшатнулась от сына. Он мгновение смотрел на нее погрустневшими глазами – и увидел открытую враждебность в ее взгляде.

– Я тебе кое-что принес.

Майкл достал из пакета, который держал в руке, коробку в подарочной упаковке. Когда мать даже не пошевелилась, чтобы ее взять, он сам открыл коробку и показал Глэдис блузку ее любимого лавандового цвета. Затем протянул ей подарок, но она не собиралась его брать. Так происходило всякий раз, когда Майкл приезжал ее навестить. Она редко с ним разговаривала, всегда была в мрачном настроении и вообще не желала принимать подарки. Он множество раз пытался втянуть ее в разговор, но Глэдис, как правило, молчала.

Майкл откинулся на спинку стула и вздохнул. Он рассказал отцу о том, что мать категорически отказывается иметь с ним что-то общее, но его старик не мог ничего с этим поделать. Сейчас никому было не дано управлять тем, с кем Глэдис вела себя доброжелательно, а с кем нет. Майкл стал реже приезжать, попробовал поговорить с братом, но Джон не пожелал это обсуждать. Майкл знал, что их мать ведет себя с Джоном совсем иначе. Для нее он был золотым мальчиком. Майкла Фиске могли избрать президентом Соединенных Штатов или дать ему Нобелевскую премию, но в глазах матери он будет продолжать оставаться вторым после брата. Майкл оставил блузку на столе, быстро поцеловал мать и ушел.

Выйдя из дома престарелых, он обнаружил, что пошел дождь, запахнул поплотнее плащ и поспешил к машине. Впереди его ждала очень долгая дорога. Визит к матери стал не единственной причиной, по которой Майкл поехал на юг, и сейчас он направлялся в Юго-Западную Вирджинию, в Форт-Джексон, чтобы встретиться с Руфусом Хармсом. Несколько мгновений Майкл колебался, раздумывая, не заехать ли ему к брату, поскольку Джон так и не перезвонил. Впрочем, его это не удивило. Однако путешествие, в которое он собирался отправиться, было довольно рискованным, и Майкл не возражал бы против совета и, возможно, присутствия брата. Но потом он покачал головой, сказав себе, что Джон Фиске – очень занятой адвокат, и ему некогда носиться по округу в погоне за дикими теориями своего младшего брата. Майкл решил, что должен все сделать сам.

* * *

Элизабет Найт как всегда поднялась рано, сделала на полу несколько упражнений на растяжку, затем отправилась на беговую дорожку, стоявшую в свободной спальне их с сенатором Джорданом Найтом дома в Уотергейте. Затем приняла душ, оделась, приготовила кофе и тосты и стала просматривать стенограммы, чтобы подготовиться к прениям на следующей неделе. Поскольку была пятница, судьи потратят часть дня на заседание, где проголосуют по делам, которые уже слушали. Рэмси проводил их по жесткому расписанию, и, к сожалению для Элизабет, дебатов на таких встречах почти не было. Рэмси суммировал основные детали каждого дела, устно высказывал свое мнение и ждал, когда остальные последуют его примеру. Если верховный судья оказывался в большинстве – как в основном и бывало, – он подводил итог. В противном случае это делал самый старший член суда среди большинства, обычно Мёрфи – будучи идеологическими противниками, они с Рэмси редко голосовали одинаково.

Допивая кофе, Элизабет вдруг вспомнила свои первые три года в Верховном суде. На самом деле она будто попала в настоящий водоворот. Из-за половой принадлежности Элизабет Найт автоматически считали не только защитницей прав слабого пола, но и всех идей, которые обычно поддерживает большинство женщин. Найт знала, что никто не считал подобные взгляды стереотипом, хотя они как раз являлись явной формой узкого мышления. Она была судьей, а не политиком, и изучала каждое дело отдельно, как и во времена своей работы судьей первой инстанции.

И, тем не менее, даже ей пришлось признать, что Верховный суд отличается от всех остальных. Его решения имели огромное значение и далеко идущие последствия; часто судьям приходилось выходить за рамки дела, которое они рассматривали, чтобы понять, какое влияние на остальной мир окажет их решение. И это стало для Найт самым трудным.

Она окинула взглядом свою роскошную квартиру и подумала, что у них с мужем прекрасная жизнь. Их регулярно называли парой номер один, работающей во властных структурах столицы, – и в определенном смысле так и было. Она несла эту мантию с достоинством, хотя и сражалась с одиночеством, выпадающим на долю всех судей. Когда ты становишься членом Верховного суда, друзья перестают звонить, люди начинают иначе вести себя с тобой, они осторожны и следят за тем, что говорят в твоем присутствии. Найт всегда была открытой и общительной, но сейчас все изменилось, и она цеплялась за профессиональную жизнь мужа, чтобы хоть как-то ослабить влияние столь резкой перемены. Иногда Элизабет чувствовала себя монахиней, окруженной восемью мужчинами-монахами, ее спутниками до конца жизни.

Словно в ответ на ее мысли, к ней сзади подошел Джордан Найт, все еще в пижаме, и обнял ее.

– Знаешь, нет такого правила, чтобы каждый день вставать ни свет ни заря. Понежиться в теплой постели очень полезно для души, – сказал он.

Она поцеловала его руку и обернулась, чтобы обнять в ответ.

– Что-то я не заметила, чтобы вы любили поваляться в кровати, сенатор.

– Думаю, нам обоим следует сделать над собой усилие и научиться. Кто знает, к чему это может привести? Я слышал, что секс является лучшей защитой от старения…

Джордан Найт был высоким, крепкого телосложения мужчиной, с седыми волосами, которых осталось уже не так много, как раньше, и лицом, изборожденным морщинами. По весьма несправедливым представлениям мира о мужской и женской красоте он считался весьма привлекательным даже с несколькими дополнительными морщинами и лишними фунтами. Джордан Найт великолепно выглядел на страницах «Пост», местных журналов и в телевизионных ток-шоу, где самые опытные политические эксперты пасовали перед его умом, знаниями и остроумием.

– У тебя иногда возникают такие интересные идеи…

Он налил себе кофе, а Элизабет вернулась к своим бумагам.

– Рэмси продолжает тебя воспитывать, чтобы превратить в верного представителя своего лагеря?

– Да уж, нажимает на все нужные кнопки, говорит правильные вещи… Однако, боюсь, некоторые из моих недавних поступков его разочаровали.

– Иди своей дорогой, Бет, как делала всегда. Ты умнее их всех. Знаешь что, я считаю, ты должна стать верховным судьей.

Она обняла его за могучие плечи.

– Ага, а тебе следовало бы стать президентом?

– Я считаю, что с меня хватит вызовов Сената США, – пожав плечами, ответил он. – Кто знает, может, это вообще мой последний срок?

Она убрала руку.

– Мы с тобой это еще не обсуждали

– Я знаю, мы оба очень заняты, и у нас почти нет свободного времени. Когда все успокоится, мы поговорим. Думаю, это необходимо.

– Звучит серьезно.

– Нельзя вечно бежать по беговой дорожке, Бет.

Она обеспокоенно фыркнула.

– Боюсь, я подписана пожизненно.

– Знаешь, что хорошо в политике? Ты всегда можешь принять решение не выставлять свою кандидатуру. Или потерять свое место.

– Мне казалось, ты еще очень многое хотел сделать.

– Мне не суждено. Слишком много препятствий и подковерных игр. Если честно, я начал от них уставать.

Бет Найт собралась что-то сказать, но промолчала. Она великолепно вписалась в игры Верховного суда.

Джордан Найт взял чашку с кофе и поцеловал ее в щеку.

– Иди, сделай их, миссис Судья.

Когда он ушел, Элизабет прикоснулась к лицу в том месте, где он ее поцеловал. Потом попыталась снова заняться документами, но обнаружила, что у нее ничего не выходит. Так что она просто сидела, чувствуя, как ее мысли разбегаются в разные стороны.

* * *

Джон Фиске держал в руке фотографию, на которой он был изображен вместе с братом, почти двадцать минут, но почти не смотрел на нее. Наконец, он поставил ее на книжную полку, подошел к телефону и набрал номер брата. Тот не ответил, и Джон не стал оставлять сообщение. Затем он позвонил в Верховный суд, но ему сказали, что Майкл еще не приехал. Тогда он еще раз позвонил через полчаса, и уже другой человек ответил, что сегодня Майкла не будет. «Вот оно как, – подумал Джон, – когда я наконец решился ему позвонить, его нет…» Решился? Джон снова сел за стол и попытался работать, но фотография на книжной полке постоянно притягивала его взгляд.

Наконец он собрал портфель, радуясь, что пора в суд, где можно забыть о неприятном чувстве, которое его угнетало.

Утром у него было назначено два слушания, шедших сразу друг за другом. В одном он одержал убедительную победу, в другом его порвал на части судья, который, казалось, использовал каждую возможность и каждое слово, чтобы высмеять его аргументы, в то время как помощник окружного прокурора вежливо стоял рядом, изо всех сил пряча улыбку. В таких случаях следует поддерживать профессиональный фасад, потому что в следующий раз твоя задница может оказаться в мясорубке. Это понимали все или, по крайней мере, те, кто прошел через такое.

После суда Джон отправился в тюрьму Ричмонда, а потом в окружную тюрьму в Энрико, чтобы встретиться с клиентами. С одним он обсудил стратегию поведения на предстоящем суде. Его клиент-заключенный сказал, что может выступить в качестве свидетеля и солгать. «Извини, но ты ничего такого не сделаешь», – сказал ему Фиске. С другим клиентом они обсуждали сделку с судом. Месяцы, годы, десятилетия… Сколько? Помоги мне выбраться, приятель. У меня жена и дети. И бизнес, который я не могу оставить без присмотра. Ну хорошо, ладно. По сравнению со всем этим что такое маленькое убийство и драка?

С последним клиентом дела приняли совсем иной оборот.

– Ситуация у нас совсем не выигрышная, Леон. Я думаю, нам следует пойти на сделку, – посоветовал Фиске.

– Нет. Мы пойдем в суд.

– У них есть два свидетеля.

– Правда, что ли?

Леона обвиняли в том, что он застрелил ребенка. Между двумя бандами скинхедов возникла драка, и маленькая девочка оказалась между ними – такое, к сожалению, стало часто случаться в наши дни.

– Ну, от них не будет никакого вреда, если они не станут давать показания. Так ведь?

– И почему они не станут давать показания? – ровным голосом спросил Фиске.

Когда он служил копом, огромное количество дел разваливалось потому, что свидетели неожиданно забывали то, что так ясно видели и помнили еще совсем недавно.

– Ты же знаешь, разное случается, – пожав плечами, ответил Леон. – Например, люди не приходят на встречи или не выполняют обещания…

– Полиция записала их показания.

Леон наградил его пронзительным взглядом.

– Верно, но я должен встретиться с теми, кто дает против меня показания, чтобы вы могли вызвать их как свидетелей.

– А ты хорошо знаком с Конституцией, – заметил Фиске сухо и тяжело вздохнул. Он невероятно устал от игры в устрашение свидетелей. – Послушай, Леон, скажи мне… я же твой адвокат, и никто не узнает, о чем мы с тобой говорим. Таков закон. Почему они не станут давать против тебя показания?

– Тебе не нужно этого знать, – ухмыльнувшись, ответил Леон.

– Ты ошибаешься. Мне не нужны сюрпризы. Никогда не знаешь, что попытается сделать прокурор. Поверь мне, я уже такое не раз видел. Если возникнут какие-то неожиданности, а я не буду к ним готов, тебе поджарят задницу.

На лице Леона появилось беспокойство, он явно о таком не подумал.

– Ты сказал, что о нашем разговоре никто не узнает, верно? – Парень потер свастику у себя на предплечье.

– Именно. – Фиске подался вперед. – Это между тобой, мной и Богом.

Леон рассмеялся.

– Бог? Дерьмо, это здорово… – Он наклонился к Фиске и заговорил очень тихо. – У меня есть парочка приятелей, они собираются навестить свидетелей и позаботиться о том, чтобы те забыли дорогу в суд. Мы уже договорились.

Фиске без сил откинулся на спинку стула.

– Проклятье, ты все-таки это сделал…

– Что я сделал?

– Сказал мне то единственное, что я не могу утаить от судьи.

– Ты о чем, черт тебя задери?

– По закону и этическим правилам я не могу раскрывать информацию, которую сообщает мне клиент.

– Так в чем проблема? Я твой клиент, и я только что сообщил тебе информацию.

– Верно, но, видишь ли, у этого правила есть одно очень важное исключение. Ты только что рассказал мне о преступлении, которое запланировал на будущее. Иными словами, то единственное, о чем я должен сообщить суду. Я не могу позволить тебе совершить правонарушение. И должен посоветовать воздержаться. Считай, что я уже посоветовал. Если б оно произошло, у нас все было бы в порядке. И о чем ты только думал, когда открыл рот? – с отвращением спросил Фиске.

– Я не знал про такой закон… Дерьмо, я же не вонючий адвокат.

– Да ладно, Леон, ты знаешь законы лучше большинства законников. А теперь отправил псу под хвост свое собственное дело… У нас не осталось выбора, кроме как договариваться.

– В каком смысле?

– Если мы выйдем в суд, а свидетели не явятся, мне придется повторить то, что ты мне сейчас сказал. Если они придут, твоей заднице тем более не поздоровится.

– Тогда не говори никому ничего.

– Это не обсуждается, Леон. Если я промолчу и правда каким-то образом выйдет наружу, я потеряю лицензию на практику. И хотя ты мне очень нравишься, никакой клиент не стоит такого риска. Лишившись лицензии, я буду голодать. Да и, в конце концов, это ты все испортил, а не я.

– Я тебе не верю. Я думал, что проклятому адвокату можно говорить все.

– Я посмотрю, как лучше договориться о сделке, но тебе придется провести некоторое время в тюрьме, Леон. Без этого никак. – Фиске встал и похлопал клиента по спине. – Не волнуйся, я заключу для тебя максимально выгодную сделку.

Выходя из комнаты для посетителей, он улыбнулся, впервые за весь день.

Глава 13

Майкл Фиске нервно смотрел в ветровое стекло, где дворники изо всех сил сражались с ливнем, поддерживая подобие видимости. Направляясь на запад, он проезжал города с названиями вроде Пуласки, Бланд и даже нечто с именем Парк Голодных Матерей. Когда Майкл прочитал его на указателе, перед его мысленным взором возникла печальная картина – толпы женщин и детей, стоящих с протянутыми руками вдоль парковых дорожек. Некоторое время ветер, примчавшийся с расположенных неподалеку гор, яростно набрасывался на машину.

Несмотря на то что Фиске родился и вырос в Вирджинии, он ни разу не бывал западнее Роанока, да и то осмелился туда отправиться, лишь чтобы сдать экзамены. До сих пор Майкл довольно быстро двигался к цели, потому что все время держался автострады. Один раз он съехал с 81‑й дороги между штатами и покатил на северо-запад – и тут же все резко изменилось. Местность вокруг была неровной и суровой, дороги – узкими и петляющими.

Майкл взглянул на портфель, стоявший рядом с ним на переднем сиденье, и тяжело вздохнул. С тех пор как прочитал просьбу Руфуса Хармса о помощи, он сумел многое узнать.

Хармс задушил маленькую девочку, которая приехала в гости к брату на военную базу, где он служил в конце войны во Вьетнаме. В то время Хармс находился на гауптвахте, но каким-то образом сумел сбежать оттуда. У него не было никакого мотива, чтобы убить ребенка, и его действия выглядели как случайный акт насилия со стороны безумца. Таковы были неоспоримые факты.

Будучи служащим Верховного суда, Майкл располагал огромным количеством источников информации, к которым мог обратиться, – и он использовал их все, чтобы как можно больше узнать про это дело. Однако военные категорически отказались признать, что программа, о которой Хармс написал в своем ходатайстве, когда-либо существовала. Майкл раздраженно стукнул рукой по рулю. Если б только Хармс или его адвокат вложили письмо от представителей армии в свое прошение…

В конце концов, Фиске решил, что должен выслушать самого Руфуса Хармса. Он попытался сделать это по своим каналам, вместо того чтобы напрямую встречаться с заключенным. Ему удалось разыскать Сэмюеля Райдера по почтовому следу, но он не получил никакого ответа на свои звонки. Возможно, именно Райдер являлся автором напечатанного на машинке листка. По крайней мере, Майкл считал, что такая вероятность очень высока.

Он позвонил в тюрьму, решив поговорить с Хармсом по телефону, но ему отказали. И это только усилило его подозрения. Если невиновный человек сидит в тюрьме, работа адвоката – нет, долг, поправлял он себя – сделать так, чтобы тот вышел на свободу.

Имелась еще одна, последняя причина для этой поездки – некоторые имена, перечисленные в прошении, имена людей, предположительно виновных в смерти девочки, были хорошо ему знакомы. И если окажется, что Руфус Хармс говорит правду… Майкла передернуло от жутких картин, сменявших друг друга перед его мысленным взором.

На сиденье рядом с ним лежали дорожный атлас и листок с записанными им самим подробными указаниями, как найти тюрьму. За следующий час он преодолел мили боковых дорог, проехал по множеству старых деревянных мостиков, почерневших от непогоды и выхлопа машин, через города такие маленькие, что они совсем не тянули на статус городов, мимо побитых домов‑трейлеров, пристроившихся в узких расщелинах вдоль подножия Аппалачей. Мимо него проезжали грязные пикапы с миниатюрными флажками Конфедерации, прикрепленными к радиоантеннам, и дробовиками или охотничьими ружьями на задних сиденьях. По мере того как Майкл приближался к тюрьме, худые, обветренные лица немногих людей, которые ему встречались, становились все больше закрытыми, а глаза наполняла вечная и неизбывная подозрительность.

После очередного поворота Фиске увидел перед собой здание тюрьмы с толстыми каменными стенами: оно было огромным и доминировало над всей округой, как будто на этот жалкий кусок каменистой почвы перенесли средневековый замок. У Майкла промелькнула мысль, что, наверное, именно заключенные добывали камень, из которого потом построили их могилу.

Майкл получил карточку посетителя, прошел в главные ворота, и дальше ему показали, где находится парковка для посетителей. Цель своего визита он сообщил охраннику у входа.

– Вашего имени нет в списке посетителей, – сказал молодой охранник и окинул презрительным взглядом темно-синий костюм и интеллигентные черты лица Майкла. Богатенький, красавчик и умник из большого города, – прочитал Майкл в его глазах.

– Я звонил несколько раз, но мне так и не удалось поговорить с кем-то, кто смог бы объяснить, как попасть в список посетителей.

– Это дело заключенного. Как правило, если он хочет вас видеть, вы в списке. Если не хочет – нет. Единственное решение, которое ребятишкам разрешается принимать. – Охранник ухмыльнулся.

– Если вы скажете ему, что к нему приехал адвокат, я уверен, он захочет внести меня в список.

– Вы – его адвокат?

– В настоящий момент я занимаюсь его прошением, – ответил Майкл уклончиво.

Охранник посмотрел в свой журнал.

– Руфус Хармс, – проговорил он в недоумении. – Он здесь появился еще до моего рождения. Какое прошение может подать тип вроде него, да еще после стольких лет?

– Я не имею права это обсуждать, – сказал Майкл. – Моя деятельность регулируется законом об адвокатской тайне и совершенно конфиденциальна.

– Да знаю я. Вы что, думаете, я совсем идиот?

– Вовсе нет.

– Если я вас впущу, а потом окажется, что не должен был, тогда у меня будет куча проблем.

– Я как раз подумал, что вы, возможно, захотите позвонить своему начальству. Тогда решение уже будет не вашим, а значит, никаких проблем.

Охранник взял телефонную трубку.

– Я и так собирался это сделать, – сказал он недружелюбным голосом.

Он несколько минут разговаривал по телефону, потом повесил трубку.

– Сейчас сюда кто-нибудь придет. – Майкл кивнул. – А вы откуда?

– Из Вашингтона.

– И сколько таким, как вы, платят?

Майкл сразу понял, что, какую бы сумму он ни назвал, она будет слишком большой.

Он вздохнул и тут заметил, что к ним направляется офицер в форме.

– На самом деле не так много.

Молодой охранник тут же вскочил и отдал честь своему командиру, который повернулся к Майклу.

– Прошу вас, следуйте за мной, мистер Фиске.

Офицеру было за пятьдесят: худой, жилистый, спокойный и очень серьезный, с коротко подстриженными седыми волосами, выдававшими в нем профессионального военного.

Майкл последовал за офицером, который четко печатал шаг, по коридору в маленький кабинетик. Целых пять минут он терпеливо объяснял, зачем приехал, при этом не выдавая никакой важной информации. Фиске умел мастерски навешивать лапшу на уши даже самым лучшим из них.

– Если вы сообщите мистеру Хармсу, что я приехал, он со мной встретится.

Мужчина вертел ручку между пальцами, глядя прямо на молодого адвоката.

– Довольно странное дело получается… Руфуса Хармса совсем недавно посетил его адвокат. И это были не вы.

– Правда? Адвоката звали Сэмюель Райдер?

Мужчина ничего не ответил, но мимолетное удивление на его лице вызвало у Майкла внутреннюю улыбку. Значит, его догадка верна. Напечатанный на машинке листок в конверт вложил бывший военный адвокат Хармса.

– Человек имеет право больше чем на одного адвоката, сэр.

– Но не тип вроде Руфуса Хармса. За двадцать пять лет его никто не навещал, кроме брата, который приезжает довольно регулярно. Так что столь неожиданный и настойчивый интерес к этому заключенному нас озадачивает. Уверен, что вы меня понимаете.

Майкл любезно улыбнулся, но его следующие слова прозвучали твердо, даже жестко.

– Надеюсь, вы не будете спорить с фактом, что заключенный имеет право на встречу с адвокатом.

Офицер несколько мгновений не сводил с него глаз, потом взял телефонную трубку и что-то сказал. Повесив ее, он молча посмотрел на Майкла. Прошло пять минут, прежде чем телефон зазвонил снова. Офицер выслушал того, кто находился на другом конце, коротко кивнул и сдержанно сказал:

– Он готов с вами встретиться.

Глава 14

Когда Руфус Хармс появился в дверях комнаты для посетителей, он озадаченно посмотрел на молодого человека, попросившего с ним встречи, и, тяжело переставляя ноги, направился к нему. Майкл поднялся, чтобы поздороваться, и охранник, стоявший за спиной Руфуса, грозно рявкнул:

– Сядьте.

Майкл тут же опустился на стул.

Охранник внимательно наблюдал за Руфусом, пока тот не сел напротив Майкла за стол, и только тогда посмотрел на адвоката.

– Вам сообщили правила поведения во время посещения заключенного. Если вы вдруг что-то забыли, они вот здесь, прямо перед вами. – Он показал на большой плакат на стене. – Никакого физического контакта, ни в какой момент времени. И вы должны все время сидеть. Вы поняли?

– Да. А вы должны оставаться в комнате? Существует такая вещь, как конфиденциальность разговора между клиентом и адвокатом. И еще, разве необходимо, чтобы он был в цепях? – спросил Майкл.

– Вы бы не стали спрашивать, если б видели, что он здесь сделал с целой толпой парней. Даже в цепях он в состоянии за долю секунды сломать вашу тощую шею пополам. – Охранник подошел поближе к Майклу. – Может быть, в других тюрьмах вам дают возможность остаться с заключенным наедине, но наша не похожа на все остальные. У нас тут самые большие и плохие парни и свои правила. Это незапланированный визит, поэтому у вас двадцать минут до того, как громадный злобный волк отправится чистить туалеты. А они у нас сегодня особенно грязные.

– В таком случае я буду вам признателен, если вы позволите нам начать, – сказал Майкл.

Охранник больше ничего не сказал и вернулся на свой пост у двери.

Когда Майкл посмотрел на Руфуса, он обнаружил, что тот не сводит с него глаз.

– Добрый день, мистер Хармс. Меня зовут Майкл Фиске.

– Ваше имя ничего мне не говорит.

– Знаю. Но я приехал, чтобы задать вам несколько вопросов.

– Мне сказали, что вы мой адвокат. Но это не так.

– Я не говорил, что являюсь вашим адвокатом. Видимо, они сами так решили. Я никак не связан с мистером Райдером.

– Как вы узнали про Сэмюеля? – прищурившись, спросил Руфус.

– На самом деле это не важно. Я собираюсь задать вам вопросы, потому что получил ваш writ for certiorari[9].

– Что вы получили?

– Ваше ходатайство, – Майкл заговорил тише. – Я работаю в Верховном суде.

У Руфуса буквально отвисла челюсть.

– Тогда зачем, черт побери, вы сюда заявились?

Майкл нервно откашлялся.

– Я знаю, что обычно так не делается, но я прочитал ваше прошение и решил задать вам несколько вопросов. В нем приводится некоторое количество очень опасных обвинений в адрес людей, занимающих высокое положение. – Посмотрев в глаза Руфуса, в которых застыло изумление, Майкл неожиданно пожалел, что вообще сюда приехал. – Я изучил ваше дело, и кое-что вызвало у меня вопросы, поэтому я решил поговорить с вами лично. Если все окажется правдой, мы сможем дать ход вашему ходатайству.

– И почему ему еще не дали ход? Оно же пришло в суд, не так ли?

– Так, но в нем имеется ряд технических недочетов, из-за которых его могли не принять к рассмотрению. Я готов попытаться помочь вам их устранить. Но я хочу избежать скандала. Вы должны понимать, мистер Хармс, что суд каждый год получает горы обращений от заключенных, оказывающихся «пустышкой».

Руфус прищурился.

– Вы намекаете на то, что я вру? Вы так считаете? Почему бы вам не провести здесь двадцать пять лет за то, что вы не совершали, и тогда посмотрим, что вы скажете.

– Я не говорю, что вы врете. На самом деле я думаю, что тут все не так просто, поверьте мне, иначе не приехал бы. – Майкл окинул взглядом мрачную комнату. Он никогда не бывал в подобных местах и не сидел напротив человека вроде Руфуса Хармса. Неожиданно Фиске почувствовал себя первоклассником, который вышел из автобуса и обнаружил, что попал в среднюю школу. – Поверьте мне, – повторил он. – Мне просто нужно с вами поговорить.

– У вас есть какой-нибудь документ, показывающий, что вы – тот, за кого себя выдаете? В последние тридцать лет я не слишком доверяю людям.

Клеркам Верховного суда не выдавали беджики с именами. От службы охраны требовалось, чтобы они знали их в лицо. Однако суд выпускал официальный справочник с именами и фотографиями – один из способов для охраны запомнить лица клерков. Майкл достал его из кармана и показал Руфусу. Тот внимательно его изучил, взглянул на охранника и снова повернулся к Майклу.

– У вас в портфеле есть приемник?

– Приемник? – Майкл покачал головой.

Руфус заговорил еще тише:

– Тогда начните петь.

– Что? – удивленно спросил Майкл. – Я не могу… понимаете, у меня плоховато со слухом.

Руфус нетерпеливо тряхнул головой.

– У вас есть ручка?

Фиске, который ничего не понимал, кивнул.

– Достаньте ее и начинайте постукивать по столу. Они, наверное, все равно уже услышали все, что им было нужно, но мы оставим им несколько сюрпризов.

Когда Майкл собрался что-то сказать, Руфус его остановил.

– Никаких слов, просто стучите по столу ручкой и слушайте.

Майкл начал стучать ручкой по столу. Охранник бросил на него недовольный взгляд, но промолчал.

Руфус говорил так тихо, что Майклу пришлось напрягаться, чтобы его услышать.

– Вам вообще не следовало сюда приезжать. Вы не знаете, как сильно мне пришлось рискнуть, чтобы передать на волю тот листок. Если вы его прочитаете, то поймете почему. Если убьют старого черного заключенного, задушившего ребенка, никто не станет переживать. И не думайте, что будет иначе.

Майкл перестал постукивать ручкой.

– Но это же было давным-давно. Все меняется.

Руфус презрительно фыркнул.

– Вы так считаете? Тогда пойдите постучите по гробу Мартина Лютера Кинга или Медгара Эверса[10] и скажите им это. Многое меняется, да, сэр; теперь, благодарение Господу, все у нас будет хорошо.

– Я не это имел в виду.

– Если б люди, о которых я рассказал в письме, были черными, а я – белым и не называл это место своим домом, вы бы приехали сюда, чтобы «проверить» мою историю?

Майкл опустил глаза, а когда снова посмотрел на Руфуса Хармса, в них появилась боль.

– Наверное, нет.

– Конечно, нет. Начинайте стучать и не останавливайтесь.

Фиске так и сделал.

– Вы можете мне не верить, но я хочу вам помочь. Если то, о чем вы написали в своем письме, действительно произошло, я намерен добиться торжества справедливости.

– И почему, черт подери, вам есть дело до такого, как я?

– Потому что мне есть дело до правды, – просто ответил Майкл. – Если вы говорите правду, тогда я сделаю все, что смогу, чтобы вытащить вас отсюда.

– Это легко сказать.

– Мистер Хармс, мне нравится использовать мои мозги и умения, чтобы помочь тем, кому в жизни повезло меньше, чем мне. Я считаю, что таков мой долг.

– Ну, ты молодец, сынок. Только не пытайся погладить меня по голове, я могу откусить тебе руку.

Майкл смущенно заморгал, но тут же сообразил, что имел в виду Хармс.

– Прошу прощения, я не хотел, чтобы мои слова прозвучали снисходительно. Послушайте, если вас несправедливо посадили сюда, тогда я хочу помочь вам выйти на свободу. И это всё.

Руфус целую минуту молчал, как будто пытался понять, насколько искренни слова молодого адвоката. Когда он наконец снова наклонился вперед, выражение его лица смягчилась, но он по-прежнему оставался настороже.

– Здесь небезопасно говорить о подобных вещах.

– А где еще мы можем поговорить?

– Я такого места не знаю. Людей вроде меня не отпускают на каникулы. Но все, что я сказал, – правда.

– Вы говорили про пись…

– Заткнись! – рявкнул Руфус и снова огляделся по сторонам, остановив на мгновение глаза на большом зеркале. – Разве его не было в конверте?

– Нет.

– Хорошо, вы знаете имя моего адвоката, вы его мне назвали.

Майкл кивнул.

– Сэмюель Райдер. Я пытался до него дозвониться, но он так со мной и не связался.

– Стучите громче. – Майкл послушно сделал, как ему велел Руфус, тот снова оглянулся и почти прошептал: – Я скажу ему, чтобы он с вами поговорил. Он сообщит вам все, что вы должны знать.

– Мистер Хармс, почему вы направили свое ходатайство в Верховный суд?

– Потому что он самый главный, правильно?

– Правильно.

– Так я и думал. Мы тут получаем газеты, у нас есть телевизор и радио. Я много лет наблюдал за людьми, которые работают в Верховном суде. Мы здесь вообще много думаем про суды и все такое. Лица меняются, но эти судьи могут сделать все, что захотят. Я видел. И вся страна видела.

– Но с чисто технической точки зрения, по закону вам следовало сначала обратиться в низшие суды и только после этого отправить ходатайство в Верховный. У вас даже нет решения суда, на основании которого вы могли бы обратиться в суд высшей инстанции. В общем, в вашем прошении имеется сразу несколько недостатков.

Руфус устало покачал головой.

– Я провел здесь половину жизни, и у меня осталось не так много времени. Я никогда не был женат, и у меня уже не будет детей. Я не собираюсь тратить годы на адвокатов и суды. Я хочу выйти отсюда, и как можно быстрее. Я хочу на свободу. Большие судьи могут меня вытащить, если они, конечно, верят в справедливость. А это будет справедливо, так им и скажите. Их называют судьями, вот пусть и позаботятся о правосудии.

Майкл с интересом посмотрел на него.

– Вы уверены, что нет никакой другой причины, по которой вы обратились в Верховный суд?

– Например? – Руфус непонимающе уставился на него.

Фиске выдохнул, только сейчас сообразив, что сидел затаив дыхание. Вполне возможно, что Хармс не знает, какое положение сейчас занимают люди, названные в его ходатайстве.

– Не важно.

Руфус откинулся на спинку стула и посмотрел на Майкла.

– И что про все это думают судьи? Это ведь они вас сюда отправили?

Фиске перестал постукивать ручкой и смущенно сказал:

– На самом деле они не знают, что я здесь.

– Что?

– Я еще никому не показывал ваше письмо, мистер Хармс; я хотел убедиться, что это правда.

– Вы единственный, кто его видел?

– На настоящий момент – да, но, как я сказал…

Руфус взглянул на портфель Майкла.

– Вы ведь не привезли с собой мое письмо?

Тот проследил за его взглядом, остановившимся на портфеле.

– Ну, я хотел задать вам о нем пару вопросов. Понимаете…

– У вас забирали портфель, когда вы сюда приехали? Потому что двое из тех, о ком я написал, находятся в этой тюрьме. И один из них тут главный.

– Оно здесь?

Майкл побледнел. Он проверил и узнал, что люди, названные в письме, в семидесятых годах служили в армии. Фиске знал, где в настоящий момент находятся двое из них, но не стал выяснять про остальных. Он замер, неожиданно сообразив, что совершил потенциально фатальную ошибку.

– Они забирали у вас проклятый портфель?

– Всего… – заикаясь, начал Майкл, – всего на пару минут. Но я положил документы в запечатанный конверт, и он по-прежнему запечатан.

– Вы прикончили нас обоих, – взревел Руфус и взвился вверх, точно горячий гейзер, перевернув тяжелый стол, словно тот был из пробкового дерева.

Фиске отскочил в сторону. Охранник подул в свисток и схватил Хармса сзади удушающим приемом. На глазах у Майкла громадный заключенный стряхнул с себя великана, весившего не меньше двухсот фунтов, словно надоедливое насекомое. В следующее мгновение в комнату ворвались около полудюжины охранников, которые, размахивая дубинками, набросились на Руфуса. Тот целых пять минут расшвыривал их в стороны, точно лось – волков, пока наконец охранники не повалили его на пол. Они потащили его прочь из комнаты; он сначала кричал, потом начал задыхаться, когда кто-то ударил его дубинкой по горлу. Прежде чем скрыться из виду, Руфус успел посмотреть на Майкла, и тот увидел в его глазах ужас и боль предательства.

* * *

После тяжелой, изнурительной борьбы, продолжавшейся все время, что Руфуса тащили по коридору, охранники привязали бунтаря к каталке.

– Отвезите его в изолятор, – крикнул кто-то. – Мне кажется, у него сейчас начнутся судороги.

Несмотря на кандалы и жесткие кожаные ремни, Руфус отчаянно метался, и каталка раскачивалась из стороны в сторону. При этом он не переставая кричал, пока кто-то не заткнул ему рот.

– Давайте быстрее, – сказал тот же человек.

Охранники с каталкой влетели через двойные двери в изолятор.

– Боже праведный! – Дежурный врач показал на свободное место. – Вон туда, парни.

Они развернули каталку и пристроили ее на свободном месте. Когда доктор подошел ближе, Руфус чудом не угодил ему в живот ногами, которыми дико размахивал.

– Вытащите эту штуку, – велел доктор, показав на скатанный платок во рту Руфуса, лицо которого начало обретать малиновый оттенок.

Один из охранников с опаской на него посмотрел.

– Вы поосторожнее, док, он, похоже, спятил. Если он до вас дотянется, вы можете пострадать. Он уже вырубил троих моих людей. Безумный сукин сын…

Охранник угрожающе посмотрел на Руфуса, а когда платок вытащили из его рта, изолятор наполнили дикие крики.

– Надень на него монитор, – велел доктор одной из медсестер.

Через несколько секунд после того, как они сумели закрепить сенсоры, доктор стал внимательно следить за повышением и падением кровяного давления и пульса Руфуса.

– Принеси капельницу, – сказал он, взглянув на медсестру. – Ампула лидокаина, – велел он другой, – пока у него не случился сердечный приступ или удар.

Оба охранника и медицинский персонал столпились вокруг каталки.

– Ваши люди не могут отсюда убраться? – крикнул доктор в ухо одного из охранников, но тот только покачал головой.

– Он достаточно силен и, возможно, сумеет порвать ремни; и если он это сделает, а нас тут не будет, он может за минуту прикончить всех, кто находится в комнате. Поверьте мне, он сможет.

Доктор посмотрел на портативную капельницу, которую поставили возле каталки, и медсестру, прибежавшую с ампулой лидокаина. Взглянув на охранника, он сказал:

– Нам понадобится ваша помощь, чтобы удерживать его на месте. Нужна хорошая вена, чтобы поставить капельницу, и, судя по тому, как все выглядит, у нас будет только одна попытка.

Мужчины собрались вокруг Руфуса и прижали его к каталке, но даже их общего веса едва хватало, чтобы удержать его на месте.

Руфус смотрел на них, чувствуя, что его охватила такая ярость и наполнил такой ужас, что он с трудом сохранял рассудок. Совсем как в тот вечер, когда умерла Рут Энн Мосли. Они закатали рукав его рубашки, открыв сильное предплечье, на котором выступали вены. Руфус закрыл глаза, тут же распахнул их и увидел приближающуюся иголку.

Он снова закрыл глаза, а когда открыл их, то обнаружил, что он больше не в изоляторе Форт-Джексона. Он вернулся в Северную Каролину, на гауптвахту, на четверть века назад. Дверь распахнулась, и внутрь вошли несколько мужчин, которые вели себя так, будто это место им принадлежало, как будто он им принадлежал. Только одного из них он не знал. Руфус думал, что они начнут орудовать дубинками, приготовился к сильным, резким ударам под ребра, по предплечьям и заду. Это уже стало привычным утренним и вечерним ритуалом. Он молча принимал удары, мысленно повторяя молитвы из Библии, и духовная сторона уносила его за собой, помогая забыть о боли.

Но вместо дубинки к его голове приставили пистолет и приказали встать на пол на колени и закрыть глаза. Вот тогда все и произошло. Он помнил свое удивление и даже потрясение, которое испытал, когда смотрел в ухмыляющиеся, радостные лица. Впрочем, улыбки исчезли, когда через несколько минут Хармс встал, разбросал в разные стороны мужчин, как будто они вообще ничего не весили, выскочил из двери своей тюрьмы, сбил с ног охранника, стоявшего на страже, и, точно безумный, помчался прочь…

Руфус снова заморгал и оказался в изоляторе, где его окружали лица, а тела прижимали к каталке. Увидел, как приближается к руке игла. Он, единственный из всех, смотрел вверх и успел заметить, как вторая игла проткнула прозрачный мешок капельницы и какая-то жидкость смешалась с лидокаином.

Вик Тремейн выполнил задание спокойно и умело, как будто поливал цветы, а не совершал убийство. Он даже не взглянул на свою жертву. Руфус опустил голову и посмотрел на иглу от капельницы, которую доктор держал в руке. Она должна была вот-вот проткнуть кожу и отправить в тело яд, выбранный Тремейном, чтобы его убить. Они уже отняли у него половину жизни, и он не собирался позволять им забрать оставшуюся. Пока не собирался.

Руфус постарался рассчитать все максимально точно.

– Дерьмо! – выкрикнул доктор, когда Руфус высвободился из одного ремня, схватил его руку и припечатал ее к телу.

Стойка с капельницей упала, мешок ударился о пол и лопнул. Охваченный яростью Тремейн воспользовался переполохом и быстро ушел из изолятора. Неожиданно Руфус почувствовал, как у него что-то сжалось в груди, и ему стало тяжело дышать. Когда доктор сумел подняться на ноги, он взглянул на Руфуса, но тот лежал так неподвижно, что доктор посмотрел на монитор – проверить, жив ли его пациент. Не отводя глаз от жизненных показателей, которые достигли опасно низкого уровня, он сказал:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Соответственно 197 см и 136 кг. – Здесь и далее прим. пер.

Вернуться

2

Джон Маршалл (1755–1835) – председатель Верховного суда США в 1801–1835 гг., один из родоначальников американской правовой системы.

Вернуться

3

Лига плюща – ассоциация восьми старейших университетов Америки: Гарварда, Принстона, Йеля, Брауна, Колумбии, Корнелла, Дартмута и Пенсильвании; считается эталоном престижности высшего образования в США.

Вернуться

4

По доктрине, названной в решении Верховного суда 1950 г. «доктриной Фереса», федеральное правительство не несет ответственности за ущерб, причиненный лицами, находящимися на военной службе.

Вернуться

5

Майкл Джеффри Джордан (р. 1963) – один из самых выдающихся американских баскетболистов всех времен. Сакагавея (прибл. 1788–1812) – молодая женщина из индейского племени северных шошонов, проживавшего на территории, где сейчас находится штат Айдахо. Сакагавея помогла экспедиции Льюиса и Кларка в 1804–1806 гг. исследовать обширные земли на американском Западе, которые тогда были только что приобретены.

Вернуться

6

Теодор Роберт (Тед) Банди (1946–1989) – американский серийный убийца, насильник, похититель людей и некрофил, действовавший в 1970‑е гг. Его жертвами становились молодые девушки и девочки.

Вернуться

7

Позитивная дискриминация – меры по предоставлению преимущественных прав или привилегий для определенных групп населения, применяемые для создания статистического равенства в должностях, уровнях образования, дохода для представителей разных полов, рас, этносов, конфессий, сексуальных ориентаций и т. п.

Вернуться

8

Американская ассоциация исправительных учреждений.

Вернуться

9

Прошение о пересмотре дела (лат.).

Вернуться

10

Медгар Уайли Эверс (1925–1963) – активист движения за гражданские права чернокожих США, житель штата Миссисипи.

Вернуться