Константин Аврилов
Я, ангел

Предисловие издателя

Рукопись пришла электронной почтой с адреса angeltil@, чтобы прямиком отправиться в мусорную корзину. По крайне нелепой случайности на нее наткнулась практикантка, работавшая в редакции меньше месяца и вечно совавшая нос, куда не надо. Чрезвычайной настойчивостью наглая девчонка заставила ознакомиться с текстом всех, до последнего курьера. За что и была вскоре уволена.

Когда возникла необходимость заключить договор на издание книги, автора найти не удалось. В результате поисков, проведенных компетентными специалистами, был сделан вывод, что такого человека не существует, как и имейла, с которого якобы была отправлена рукопись.

Несомненно, автор не скрывается под псевдонимом и не имеет даже завалящего литературного агента, потому что его самого нет. Во всяком случае, среди субъектов, способных лично подписать договор. Возможные улики невозможности автора видны в тексте непредвзятому взгляду. Поэтому вопрос, кто именно его написал, можно считать исчерпанным.

После долгих сомнений и тягостных раздумий, подкрепленных консультациями с юристами, было решено не изменять многих ошибочных деталей, касающихся мест пребывания персонажей, а также оставить начало, довольно бесполезное, как есть.

* * *

Милый друг, пожалуйста, не торопитесь. В самом деле, могут найтись занятия полезнее, чем листать нынешнюю стопку бумаги, измазанную типографской краской. Ведь пока еще обладаете сокровищем, цены которого по-настоящему не знаете. Богатство это не зависит от обменных курсов валют, не падает в цене на виражах дефолтов и от времени хорошеет, да так, что избранное вино по сравнению с ним – дешевый уксус. Какое счастье, милый друг, владеть нерастраченным капиталом Блаженного Неведения.

Незнание – самая полезная вещь в доме после унитаза и телевизора.

Оно дано не иначе для того, чтобы не испытывать в жизни щекотливые моменты, без которых уютно и мило на самом деле, хотя бы и жаловались, что судьба болтает в потоках бушующего урагана. Неведение куда важнее мелких неурядиц в биографии или сломанных лестниц карьеры. Как ни жаль, но истинную цену ему понимают, лишь потеряв. Например, невзначай перевернув вот эту страницу.

Стоит ли пара часов сомнительного развлечения такой расплаты? Лучше спать спокойно, чем быть мудрым. Не теряйте незнание понапрасну. Жалеть будете, ногти грызть, локти кусать или до чего дотянетесь, а – поздно. Положите эту книжонку подальше, да и ступайте с миром. Не нужны тайны, с ними только морока. Честное слово.

Договорись?

Вот и отлично.

Закрывайте и будьте счастливы.

I

Что, опять?!

Не помогли уговоры. Любопытство одолело? Тайны знать хочется?

А зачем?

Надеетесь, жить легче станет, прояснится или встанет на свои места?

Как бы не так. Все значительно хуже, милый друг, чем можете представить.

Ну, ладно. Предупреждали.

Может, все же... А?

Как хотите...

Ну так вот. История эта не сказать чтобы началась прямо с того места, где началась, то есть там, где вы, милый друг, вляпались в нее, но теперь это не имеет значения.

Уж как есть.

А потому около четвертого часа августовской ночи городок Кастель-дель-Рей дремал на пригорке, зажатом между горной цепью и побережьем, посыпанным вместо пляжного песочка обломками скал и валунов. Королевское имя столь мелкого населенного пункта юга Андалусии, что и не каждая карта заметит, хоть и находящегося в трех километрах от Альмерии, поддерживалось скромными на вид домиками, за каменными заборами которых было все, что требует комфорт, не забыв просторные бассейны с зачищенной водицей Альборанского моря. Тут заселялись исключительные персоны, которых не очаровали волшебные пляжи Валенсии и Каталонии и городки, звучащие как перестук кастаньет: Эль-Перельо, Лас-Пальмерес, Беда-дель-Мэр, с ресторанчиками, у террас которых колышутся чащи белых мачт, ну, и прочая трепетная муть отпускной евространы.

Замок-для-Короля не мог похвастаться ничем особым, кроме причины, за какую его выбирали самые проницательные: надежная уединенность. Старые стены, кое-где в метр толщиной, и бойницы окон, словно созданные для упорной обороны, если придется, намекали, что усталый странник с рюкзаком может не рассчитывать на стакан ледяной воды в зной, а лучше ему убираться подобру-поздорову. Вдобавок полицейские патрули деликатно, но непременно следовали по горбатым улочкам. Обитатели вволю наслаждались тем, на что и стоит швырять лишние монеты – полная иллюзия безопасности и глубокий сон, который если и может что нарушить, так только вопли одуревший птички.

Городок спал, как положено пригородному микрополису, в степенной истоме. В унисон ему дремала вилла, ничем особо не выделявшаяся, не новодел, а почетная ровесница окружавших строений. Располагалась она, как нарочно, так, чтобы подход к ней остался один, да и тот прерывался могучими воротами, а с иных боков стены уходили в обрыв почти к берегу. Скромная неприступность говорила о достаточном уме владельца или настоятельных причинах иметь крепостное жилище.

Ночь дышала покоем. Но в доме был посторонний. Проникший, не взломав замка, бесшумно приоткрыл калитку, почему-то незапертую, юркнул во внутренний дворик и, беспрестанно оглядываясь, проскочил к стрельчатым дверям первого этажа. Вжавшись в проем стены, постоял, словно переводя дыхание, как-то очень решительно боднул лбом темный воздух и с опаской направился внутрь. Вспыхнул слабый фонарик, лихорадочным блужданием освещая не столько дорогу, сколько чертежный план. На цыпочках незнакомец пробрался на второй этаж.

Ночной гость вел себя нагловато, не опасаясь хозяев или подвоха, но вынужден был вертеть головой и яростно чесать затылок. Действительно, обстановка располагала к сомнению: впереди чернел коридор с шеренгами балконных перил и дверей.

Покрутив карту так и эдак, он вконец не понял, куда следовать. Если бы не сумрак, довелось разглядеть, как сильно нервничает затаившийся, так что часть лица его покрылась испариной. Все же бездействие пугало сильнее.

Приоткрыв ближнюю створку, боязливо заглянул и сразу вынырнул обратно. То же самое он проделал в трех следующих комнатах, все более впадая в сомнения. Когда же осталась неисследованной последняя дверь, страх оглушил. Ночной гость заставил себя сделать несколько глубоких, но беззвучных вдохов и неровных выдохов. Собрав остатки силенок, нежно распахнул створку, хотя к столь аккуратному поведению смазанные петли не обязывали. В открывшемся помещении разобрать что-то определенное было непросто. Большое окно играло тюлем. Экран на стене показывал разноцветные полоски под низкий вой уснувшего эфира. Среди простыней белело голое тело. Ночной дух озонировал ароматом моря под горчинкой выгоревших трав.

Ступая как по вспаханному полю, пришедший старался не угодить ногой в подушку или неясные предметы одежды, рассыпанные на пушистом ковре. Счастливо обойдя препятствия, приблизился к необъятной кровати с кованым изголовьем, как нарочно скопированным с сексодромов безжалостных порнух, и опасливо наклонился. Спящее тело не шелохнулось. Для чего-то поведя ладошкой над всклокоченным затылком, словно там бывает дыхание, гость вынул пакетик, в котором болтался наполненный шприц, и дрогнувшей рукой спустил бесцветную инъекцию в стакан на прикроватной тумбочке. Еще потребовалось высыпать горку таблеток, похожих на жевательные конфетки, и засунуть в карман скомканных джинсов обрывок чека.

После несложных дел сердце его настоятельно билось в горле, так что обратный путь он осилил, не свалившись со ступенек, не налетев на мебель и не пройдя насквозь стекло дверей. Когда же выбрался во двор, посреди которого голубым озерцом светился бассейн, обнаружил, что потребовалось куда больше времени, чем планировал.

Налетел порыв внезапно ледяного ветра.

Прокравшись из калитки, оглядев улочку и торопливо поднявшись на пригорок, он выкатил из засохшего куста мускулистый мотоцикл, чтобы одолеть петляющую дорогу, влившуюся в большое шоссе. Когда городок остался внизу и уже не мог встревожиться внезапным ревом, ночной гость застегнул до ворота комбинезон из воловьей кожи, нацепил шлем из закаленного стекла, прыгнул в седло и до упора отжал рукоятку газа.

Четыре цилиндра взревели, и двести лошадиных сил рванули его в ночь. Хищный клюв мотоцикла рвал ветер, свет фар пронзал тьму. В этот час извилистое шоссе пустынно, только черный асфальт улетал под колеса. Впереди призывал огоньками ночной ресторанчик. Внезапно заныло сердце, захотелось промочить горло стаканом ледяного мохито, развалиться в плетеном кресле и под тягучую музыку сбросить напряжение последних часов. Но это значило отказаться от Плана и потерять минимум час. Такая поблажка была непозволительна.

Отогнав смутную тревогу, одинокий ездок отпустил зверя. Стальное тело вздохнуло и стремительно преодолело ограничения скорости. Человек с мотоциклом летели единым среди беспредельной свободы дороги, упиваясь наркотиком счастья. Неприятное, зудящее, тоскливое, досадное осталось позади, он справился как нельзя лучше и теперь мчался к заветному.

План состоял вот в чем: по нескончаемому полотну «Медитерэниэн» к семи часам оказаться в Картахене, около десяти проскочить мимо Валенсии, без отдыха и только с заправкой часам к четырем прорваться до Барселоны, не жалея сил, одолеть границу с Францией, чтобы к восьми вечера быть в Перпиньяке и встать на сон к полуночи в каком-нибудь отеле Марселя. А рано утром – последний бросок к Ницце. А там... Там должна сбыться мечта. Ради нее безумный маршрут в две с половиной тысячи километров в седле казался незаметной помехой.

Счастливчик на новеньком мотоцикле верил в удачу потому, что хранил в кармане рядом с паспортом, украшенным шенгенской визой, толстую пачку евро, стянутую оборотами канцелярской резинки. Ему было чем гордиться: еще позавчера кое-как наскреб мелочь, чтобы расплатиться за приют в ночлежке. Казалось, сияющие надежды потухли.

В Испании оказался он к началу сезона, чтобы серьезно подправить служебную карьеру. Ремесло не требовало разрешения на работу или подписания контракта и почти не интересовало полицию. Но трудиться на пляжном побережье предполагалось усиленно. Трудовой день начинался ближе к вечеру, когда изнывающие от жары и одиночества дамы страстно искали, с кем бы скоротать вечерок, а при большой удаче – и утро. В такой момент неторопливо дефилировал в распахнутой рубашке Armani грубоватый самец, сражавший мужественной простотой и правильным торсом. Чуть очаровательных улыбок – и дама угощала коктейлем обворожительно загадочного русского, который не походил на медведя, а говорил с приятным акцентом. Дальнейшее случалось в зависимости от силы ее кредитки.

Себя он называл ласково: романистом.

Сорвать большой куш не удалось до сих пор потому, что деньги, заработанные на пожилых дамах, беззастенчиво тратились на финансовые авантюры. Карусель вертелась последние лет пять. Но этой весной годы начали брать свое, забрели мысли о покое и заслуженном отдыхе, для чего требовалось сделать рывок карьеры, поднакопить капиталец, чтобы потом...

Иллюзии разлетелись в прах. Он сделал ошибку: одарил счастьем местную даму, приближаться к которой стоило не ближе чем на милю. Ночью его подкараулили и отделали: не больно, но по лицу, так, чтобы потеряло товарный вид. Окончательный удар ждал на квартире: шкафы и чемоданы очистили от «рабочей» одежды и наличной заначки.

Надо было искать новый источник средств. И тут суровая правда жизни повернулась прыщавой рожей. Испании требовались крепкие спины для работы на стройках, складах или виноградных плантациях, а свободных мест спасателей на пляжах или жиголо на танцполах почему-то не предлагалось.

Вскоре, дойдя до придела безденежья, он попробовал рисовать на улицах, одолжив у соседа мольберт, но даже милосердные туристы отказывались платить за то, что видели. Назревала мысль идти на панель или протянуть руку за милостыней.

В тот четверг к нему постучалось отчаяние. Третий час он потягивал бесплатный стакан воды в уличном кафе, листая чужую газету. Пресса утешала историями о тех, кому еще хуже: летчик частного самолета врезался в гору, погубив выводок туристов, капитан прогулочной яхты налетел на риф и уволок на дно семью финансиста. Сегодня чужое горе как-то не радовало. Он стал искать причину, по которой должен терпеть этот кошмар, а не разделаться с ним одним махом. И обнаружил, что даже месть жизни требует денег: яд, оружие или веревку на худой конец купить не на что, а прыгать с ближних скал – неэстетично. Будет лежать весь в крови, а птицы и крабы пожрут плоть. Мысли нехорошо сгущались. Как вдруг появился незнакомец, оказавшийся соотечественником. И все изменилось по мановению волшебной палочки. Ему предложили непыльную работенку: дел на десять минут, на подготовку – сутки, а гонорар смахивал на неприлично большой джекпот. Причем аванс – немедленно.

Удержавшись, чтобы не обнять спасителя, он дал согласие и первым делом отправился отвести душу в бутиках. Но жажда шмоток согласилась потерпеть до Ниццы. Зато из байк-шопа выкатил мечту детства и прочей жизни: блестящее черными крыльями и отливающее зеленым лаком гениальное творением инженеров «Kawasaki», легенду треков – великого «Ниндзя». Гоночный красавец покорил сердце и стал лучшим другом. За что получил гордое имя Мусик. Бесподобные шлем и комбинезон, на которые облизывался, достались за какую-то мелочь.

Дальнейшее покатилось как по маслу. Пару раз проехал вокруг городка и получил остаток платы с точными инструкциями, так что самому досталась сущая ерунда. Лишь трясущиеся колени и холодный пот оказались досадным сюрпризом. Но все закончилось. Он умудрился не наделать мелких ошибок, что рушили грандиозные планы и ставили подножку заранее успешным начинаниям. И все получилось.

Теперь он предвкушал, как наверстает в Ницце то, что другие черпали полной пригоршней, а у него просыпалось меж пальцев. Настала его очередь. Журавль в кулаке.

Ах да: его звали Толик.

Шоссе уходило в глубокий поворот, но гонщик не уступил. Вписавшись так, что наколенник проехался по асфальту, выровнял машину, доведя ее до победного воя.

По встречной приближалась громада, сияющая, как купол бродячего цирка. Трейлер пер на всех оборотах, нагоняя в ночной пустоте график. Толик с Мусиком могли уступить, сдвинувшись правее, чтобы не попасть в воздушный водоворот сорока тонн, но упрямо не сворачивали.

Из ярких кружков фары стремительно росли в ослепительные солнца, как вдруг полыхнули. Глаза застлала пелена, будто их закрыли бумагой. Сила света оглушила, но ярче загорелись искры, пронеслись вихри, взорвались галактики. Сияние поглотило. Мгновенная слепота исчезла так же внезапно, как возникла, сквозь затемненное стекло шлема прорезалась черта дороги. Свист грузовика исчез вдали, впереди стелилась прямая линейка шоссе. Мотоцикл выдержал удар.

Маленькая победа подняла настроение. До сладостной истомы Толик представил, как именно будет не отказывать себе ни в чем, как проутюжит Променад д’Англез колесами, с орущей девицей на закорках, как платиновая копна ее будет развиваться на ветру, а скучные обыватели прижмутся к пальмам, завидуя, что не так молоды и богаты, как «этот». А потом припаркует разгоряченного Мусика около какого-нибудь местечка, где за чашечку кофе дерут пятьдесят евро, и не глядя закажет бешеный коктейль. А потом – роскошный и почти состоятельный – проедется по маленьким городкам Лазурного Берега, не забудет Монте-Карло и легко подцепит состоятельную бабенку, которая даст все, для чего создан природой, уже навсегда. Какая жизнь настанет! И это будет его жизнь, настоящая жизнь. Он сумеет потратить ее лучше других, получивших все на блюдечке.

За дымкой скрылись горы. Карта, выученная накануне, прокладывала шоссе по узкой кромке между скалистым хребтом и морем, но вокруг ни того ни другого упорно не показывалось. Идеальное полотно уходило прямо, по бокам неясно туманилось.

Быстро светлело. Там, где должен показаться оранжевый шар восходящего солнца или хоть всполохи гало, расстилалось марево. Утренний туман не иначе прихотливо клубился, не смея заползти на линию трассы, так что не пришлось сбавлять обороты. Видимость прекрасная, но ничего не прояснилось. Уходящий за горизонт асфальтовый путь – и только. Ни единой встречной машины, никто не пытался обогнать, что на самом деле досадно, ведь на таком отрезке тягаться с его мотоциклом – обеспеченный выигрыш. Толик посмотрел туда-сюда и убедился, что пелена стерла видимость окончательно. Ехал в молоке, среди которого шла дорога.

Убедив себя, что ближе к городу туман рассеется, Толик с гордостью заметил на спидометре цифру двести. Мотоцикл шел так, словно не шустрый малый на двух колесах, а надменный «Роллс-Ройс», превращающий бездорожье в перину. Ни тряски, ни сопротивления воздуха, скорость поглотила все, Мусик перемалывал высокие октаны влет.

Он ехал и ехал. Прямо, не сворачивая. Уже должен был показаться хоть какой-нибудь поворот, но геометрическая прямота тянулась. Заблудиться было невозможно, потому что негде. Автобан петлял по карте, но ни одной развязки пока еще не попадалось. Асфальт да асфальт кругом. Толика вконец поглотило предстоящее счастье, и он перестал обращать внимание на окрестности. Мотоцикл под ним и ветер в лицо – значит, ничего плохого не случится.

Впереди замаячил туристический раритет. Ничем иным это быть не могло. Посередине дороги росло дерево, назвать которое лишь «древним» было крайне невежливо. Впрочем, и размером оно смахивало на величественный памятник. Крона ветвилась могучим фонтаном, засохшие корни поднялись так, что образовали триумфальные ворота, в которые убегала развилка шоссе. Строители отнеслись к живой природе бережно: магистрали проложили, не повредив и складки коры.

Тормоз отжался до железки.

Запыхавшийся Мусик сердито заурчал, подкинул седока, но послушно замер.

Выучить карту, проехать по маршруту пальцем раз десять туда-сюда, повторить в уме, запомнить все ориентиры и номера пересекавших шоссе, а такую важную развилку пропустить. Вот досада! Три дороги одинаковы, но «Медитерэниэн» одна. Скорее всего надо свернуть в правый рукав, но перед ним вкопан незнакомый знак: кольца, сцепленные олимпийской кольчугой, только сверху добавлены еще четыре. Перед левым направлением виднелся треугольник с силуэтом рюмки, как на коробках с хрупким. Туда наверняка не надо, уведет в центр страны. На среднее шоссе приглашал знак «только прямо». Толстая стрелка уверенно указывала направление. Прямое решение казалось самым правильным. Толик поддал газу и въехал под свод корней. В живую арку ворвалось и там же сгинуло эхо.

Потянулась дорога. Колеса наматывали километры, прямота не кончалась, однообразие томило, Толик выжал из мотора предел возможностей. Мотоцикл несся взбесившимся галопом, но так мягко-плавно, что лихой гонщик не чувствовал напряжения. Божественная скорость, и только.

Внезапно Мусик «чихнул», покатился медленней, еще медленней, потом по инерции, из последних силенок дернулся и встал. Стрелка бензобака показала чистый ноль. Опять промах: все подготовил, высчитал, а залиться под завязку забыл, облажался как последний «чайник». Заглох посередине автострады.

Остатки удачи Толик потратил на поиск бензоколонки, но ничего не обнаружил. Сколько до ближайшей заправки? Не имелось даже смутного представления. Стоять и ждать, что на скоростном шоссе кто-нибудь отольет бензина, излишне романтично. Тем более что потока машин не наблюдалось, а по правде – вообще не было, словно автопередвигающихся поразила утренняя сиеста. Оставался самый простой и мерзкий выход.

Седло Толик покинул с неохотой и повел железного коня в поводу. При всей неудержимой мощи машина оказалась легкой, Мусик бежал верным щенком.

План броска, к счастью, дал сбой. Хорошо, если тащиться километров пять, наверстать – не проблема, а если двадцать? Или тридцать. Тогда в Марсель к полночи не успеть. Придется все перекраивать, может, заночевать в Барселоне. И хоть он четко знал, вернее, был уверен, ну, хоть наделся, что ничего плохого не натворил, но желание оказаться как можно дальше от городка на скале подзуживало.

В дорожном путешествии шофер – бесправное существо: уставится на дорогу – и никаких впечатлений от пейзажа. Все красоты достаются пассажиру, у которого только и дел, что развалиться поудобнее и кричать: «Ух ты, смотри, какая штука! Эх, опоздал, уже проехали, не повезло тебе». В безтопливном положении Толик отыгрывался за муки брата-водителя, а потому упорно всматривался в окружающие окрестности. Всего, что разглядел, хватило на одно емкое впечатление: туман. Откуда в жаркой и сухой стране, вовсе не Туманном Альбионе, столько мутных испарений, было вопросом из викторины. Ответа Толик не знал, да и не хотел, исполнял долг.

Колеса бесшумно катились, мотоцикл плыл, туман стелился. Толик шел и шел, начиная звереть на себя за то, что не остановился у ресторанчика, где наверняка была заправка, на Мусика за прожорливость и на хваленые европейские дороги, на которых помощи не дождешься.

Так оно и тянулось.

Сбившись со счета времени и разозлившись, он отчаянно поклялся: если через сто секунд не появится хоть что-нибудь, бросит машину на обочине и пойдет куда глаза глядят, пока не наткнется на станцию или мотель.

Где-то между «двенадцать» и «тринадцать» туман кончился. Как будто выключили парогенератор. Гор и моря не обнаружилось, зато шоссе пролегало сквозь поля зеленой травы, сочной и опрятной, как трава на футбольном поле перед финалом мундиаля. Впереди различалась низенькая постройка. Широкая магистраль упиралась в проем хилого заборчика, сложенного из плоских необработанных камней, как умели овцеводы Британских островов в старину. Дальше тянулись зеленые насаждения вызывающе холеного вида. Похоже на дорогой загородный клуб с полем для гольфа, уютными шале и гостиницей. В подобных местечках есть все, что может понадобиться, даже пара-другая галлонов бензина для одинокого странника. Наверняка вход только для членов и все такое, но пачка купюр придавала уверенность.

Ощутив прилив веры в светлое будущее, Толик поднажал.

Проем в заборчике как нарочно прорублен под Мусика. Сразу за оградой начинался не скромный песочек или кирпичная крошка, а пространство, выложенное матовым мрамором, настолько ровное, что казалось неразрывным. Клуб давал понять незваному пришельцу: здесь обитают избранные, очень избранные. Такие шоссе отдельное проложат для уик-энда.

Ничуть не смутившись, Толик откинул парковочную лапу, чтобы Мусик не мешался под ногами, и занялся высматриванием кого-нибудь из обслуживающего персонала, лишь бы показали направление к бензину.

Невдалеке обнаружилась рощица, проращенная по замыслу ландшафтного архитектора: идеально прямые стволы держали ветви, полные розоватых цветочков, образуя идеально округлую беседку. Расслабиться в таком местечке после гольфа – должно быть, дело исключительное.

Как раз кстати показался местный обитатель. Был он не в спортивных брюках с сумкой клюшек, не в комбинезоне паркового рабочего и даже не в белой куртке повара барбекю, а в настоящем смокинге, с черной бабочкой и шелковым кушаком, отливавшим благородным блеском. В такую рань человек может терпеть смокинг только по двум причинам: или кутил с дальнего вечера, или возвращается после тяжелой трудовой вахты в ночном ресторане. Наверняка или метрдотель, или какой-нибудь светский лев. Толик с трудом различал людей в черном, запросто мог перепутать сотрудника ресторана с его посетителем. Но с этим ошибиться трудно: судя по прямой и осмысленной походке, человек не накачан по самое горло, выходит – обслуга.

Клуб выбирал сотрудников отменно: метрдотель широк в плечах, статен, а черная курточка упруго натянулась на грудных мышцах заядлого культуриста. Толик уступал в весовую категорию, если бы метр счел нужным удалить гостя, тот вылетел бы пробкой. Только наличные давали фору.

Не зная, как обратиться, Толик замахал, словно разгонял пчел, и заорал:

– Мистер! Хай, мистер!

Метрдотель повел себя странно: уставился с откровенным ужасом, перемешанным с восхищением, изучил снизу доверху, обнаружил мотоцикл и, не говоря лишнего, бросился наутек.

Кажется, зрела неприятность: клуб мог оказаться настолько закрытым, что постороннего с пачкой и платиновых карт вышибут вон. Ходили разговоры про заведения, в которых любители предавались особым изыскам, например выжигали узоры на спинах тайских рабынь. Просвечивают два варианта: или парень в смокинге вернется с охраной, или... Что «или», в голову не приходило. Ну, не может в цивилизованной стране вызвать панику человек на дорогом мотоцикле весь в прикиде. Запрещающих знаков с высокими решетками не попадалось.

Лучше всего выкатиться на шоссе, но Толик не двигался, удивленный не меньше нервного метра: стало любопытно, куда его занесло.

Парень в смокинге выглянул из-за деревьев, а за ним – еще три фигуры в черных нарядах. Издалека компания производила приятное впечатление: все как на подбор крепкие, спортивные и упитанные. Что забавно: довольно пугливые. Четыре высоких мужчины жались стайкой ягнят, вылупившись на гостя, кажется, с ужасом.

Конечно, их появление куда приятнее наезда мордоворотов с дубинками, но ситуация запутывалась. То ли метрдотель привел официантов, то ли друзья с вечеринки забавляются нежданным развлечением. Только вот каким. Особо диковинного ни в себе, ни в Мусике Толик не нашел, хотя украдкой осмотрелся.

И на всякий случай приветливо помахал.

Эти в смокингах придирчиво наблюдали.

Толик выразительно похлопал по бензобаку, издавшему пустой бух, и, как мог дружелюбно, крикнул:

– Заплачу!

Что бы еще сообщить невразумительным парням, он не знал.

Четверка героев прытко исчезла, оставив гостя в глухом недоумении. Испания – страна, конечно, со странностями, быков колют ради веселья, помидорами кидаются, чуть что – за гитары, девицы под хлоп деревяшек каблуки ломают, но не до такой же степени. Ведь не на нудистский пляж завалился с мотоциклом. Хотя и такой опыт у него был. Но там народ не из пугливых, выставят достоинства на обозрение природы, никакой агрессии и паники, а тут...

Перебирая безумные варианты, он осмыслил идею о тайном клубе садистов, которые похищают молодых мужчин, чтобы потом... а тут удача сама пришла в руки... и вот он теперь... и косточки его выбросят в море... Хотя все может быть. Испания – страна-загадка, дикая и беспощадная.

Толик потер глаза, а прозрев, обнаружил изменение пейзажа. На расстоянии броска столпился народ, человек пятьдесят – не меньше. Все, как один, облиты черными смокингами. Так идеально рисовались тела в сложной одежде. Краткого взгляда хватило, чтобы сделать неутешительный вывод: компания похожа телесами, как помет овцы. Великолепная мускулатура, отменное сложение – такое бывает на конкурсе культуристов.

Так уж случилось, что Толик не переносил привлекательных мужчин. Рефлекс был профессиональным, неосознанным, но прочным. Ревниво изучив особей, пришел к неутешительному выводу: парни прямо-таки идеальные. На их фоне он с Мусиком поблекли осенним листиком.

Толпа не враждебно, но настороженно изучала пришельцев.

Отступать поздно. Толик мужественно улыбнулся и корректно предложил:

– Бензин. Любая цена. О’кей?

– У тебя есть деньги? – спросил кто-то, будто речь шла о величайшем чуде.

Толик демонстративно похлопал по груди, где хранилась заветная пачка. Но вместо приятной пухлости обнаружил пустоту. Невероятно, немыслимо, чудовищно, но... денег не было. Просто не было. Чисто.

Пробил набат паники: каким-то невероятным образом посеяно богатство. Можно лезть в карман и вывернуть наизнанку, потом лихорадочно ощупать себя от пяток до макушки. Но все заранее бесполезно. Он чувствовал, вернее – точно знал: деньги исчезли. Окончательно и бесповоротно. Сунул не глядя, не застегнул молнию, не проверил лишний раз, хотя четко помнил, как тщательно застегивал и проверял. И вот теперь недостойный счастливчик подберет его мечту. Нет смысла в Ницце, бесполезно надеяться словить такую работу. Чудеса бывают раз. Конечно, остался Мусик. Теперь главное – не показать вида: все нормально, владеет ситуацией. Залить полный бак, а там не догонят.

– Заплачу любую цену. О’кей? – поддержала нагловатая улыбка.

Пробежал ропот сомнения, словно давние знакомые спорят короткими, одним им понятными полусловечками.

Шорох стих.

Первый смокинг, Толик запомнил его, не скрывая тревоги спросил:

– Покажи деньги.

Где-то в карманах завалялась просроченная «виза» мелкого банчика, издалека похожая на золотую карточку, если помахать небрежно. Стараясь быть неторопливым, Толик провел по всем возможным местам хранения, словно разглаживая комбинезон, но везение сыграло туш: кусок тертого пластика пропал тоже. Как это могло произойти – невозможно выдумать. Аккуратно спрятал в нагрудный карман, собираясь оживить наличными в Ницце, – и пропала. Осталось обаяние. Ничего другого у него не осталось.

– Покажи деньги.

Напряжение сгущалось. Орда накачанных мужиков взирала требовательно. На фоне смокингов все ярче рисуется последний выход: принести Мусика в жертву и уносить ноги с высокого старта. Как бы невзначай, Толик оглянулся на возможный путь отступления.

Шоссе пропало. Его просто не было. Торчали группки растительности, аккуратно стелилась матовая плитка, на этом – все.

Ужас, паника и животный страх не объяли его. Ничего не испытал Толик. Горести были так велики, что заслонили пропажу дороги. Он укрылся в спасительном отупении. Но прибывать в нем не повезло.

За спинами послышался шум, нарастая неразборчивым криком. Мужчины в смокингах стали оглядываться, заволновались и вдруг расступились, пропуская нечто нежданное.

II

Широко шагая на высоких каблуках, в которые упирались пронзительно стройные ножки в черных чулочках, росшие из коротенькой юбочки с соблазнительным фартучком, выступила натуральная горничная. Нет, не натуральная – абсолютный идеал любого пубертатного мальчика, уже добравшегося до папиного порножурнала. Осиная талия, затянутая в черные, слегка прозрачные кружева, подпирала полированный бюст, который вздымался наглым и откровенным призывом из широкого выреза. От зрелища ложбинки, в которой болталась золотая ерунда, невозможно оторвать взгляд. Искусство соблазна, не забывшее рукавчики с белыми манжетками, не смогло бы создать лучшую бомбу. Невыносимое чудо венчала накрахмаленная коронка над копной соломенных волос. Толик пришел в себя, когда наткнулся на лицо: у такой фигуры оно было несколько кривоватое, в оспинах и, честно говоря, примитивное, как у девочек с глухих окраин.

Горничная выставила божественную ножку с божественным коленом, уперлась божественными кулачками в бесподобные бедра и вдруг назвала его имя, отчество и фамилию тоном взбешенной учительницы.

Толик промычал согласно.

– Значит, все-таки ты! – утвердилась богиня с корявым лицом. – Вот и встретились.

Такую женщину, даже мельком увидев, забыть невозможно. Толик был уверен, что никогда не попадался ей на глаза. Захотелось высказать что-нибудь удивительно вежливое, а может, изящное, в галантном стиле старых ловеласов.

– Негодяй! Мерзавец! Подонок! – закричала горничная, переходя на писк. – Гад! Подлец! Скотина! Сколько мучений и страданий! Сколько горя! Сколько штрафных! Как мог быть таким глухим! Тупица! Безголовый чурбан! Остолоп! Как посмел явиться сюда! Да чтоб на тебя обрушились все муки, что достались мне! Ишь, баран упрямый выискался! Ничего слушать не хотел! Даже в последний момент! Да за что же мне такая участь выпала!

Толпа мужчин следила за происходящим с тревожным любопытством. Не вмешиваясь, но и не подзадоривая разбушевавшуюся фурию. Горничная исторгла множество интересных сравнений, ни разу не передохнув. Постепенно запал истощился. Только буравила Толика молчаливой ненавистью.

В одном он был уверен непоколебимо: именно эту не насиловал в пьяном угаре, не бросал с ребенком на руках, не обманывал и не сбивал на переходе. Пусть говорит что угодно, он себя знает. Совершенно ошалев от напора, Толик выдавил нечленораздельный звук, в котором менее взволнованная женщина разобрала бы: «Это вы мне, лапочка?»

Вскинув кулак жестом освобожденного раба, девочка заверещала:

– Дайте, дайте, ну, дайте врезать по этой наглой роже хоть разок! Все отдам за это! Только разок врезать, а там будь что будет! Пустите прибить гадину!

На самом деле желающих удерживать не было, отчего взбесившая горничная завелась пуще. Яростно вращая сжатой пятерней, она не двигалась, ругаясь без разбора и жалости. Вскоре проклятья стали повторяться, кураж явно исчерпался, мелькание кулачка слабело.

Гордо скрестив руки на груди, он ждал конца представления. Ему нужен бензин. Остальное – эмоции. Прогорят – дымом уйдут.

В горничной вдруг проснулось второе дыхание, она дернулась, но что-то сдержало ее и потому, орудуя руками, как заправский миксер, понесла дикую околесицу.

Уже без интереса пропуская мимо ушей нагромождение эпитетов, Толик приметил, что правое крыло толпы стремительно рассеялось, уступая приближавшемуся.

Новичок разительно отличался. Был он худ, потрепанных лет, сгорблен, руки при ходьбе метал засохшими крючьями, а лицо украшал такой уродливый нос, словно изломали картофелину. К тому же он был бос. При этом начисто лишен смокинга. Из одежды – монашеская ряса с капюшоном, перепоясанная грубой веревкой.

Статные красавцы сбились в кучку, скорее из страха, чем из почтения. Не глядя в их сторону, «монах» наставил закорючку пальца и ласково попросил:

– Вон.

Бешеную горничную сдуло как ветром.

Монах повернулся к толпе небритой щекой:

– Где вестник?

Его взгляд направили на гостя с мотоциклом. Толик был осмотрен тщательно, придирчиво и досконально. Монах скорчил мрачность и выжал из себя презрительно:

– Это обычный внезапный.

Кто-то из прятавшихся за спинами посмел возразить:

– У него деньги...

Неприятный старикан прошелся по телу Толика холодным рентгеновским взглядом, словно сдиравшим кожу по живому.

– У него денег нет.

Разоблачен и выпотрошен. О бензине можно забыть. И как хрыч угадал?

– Я могу заплатить, – повторил Толик безнадежную мантру. – Деньги на карточке.

– Молчать... – начал монах, но оборвал себя, словно не зная, как обратиться к незнакомцу. Зато бросил через плечо: – Всем по делам.

Толпа красавцев растворилась в окрестностях.

Толик остался один на один с малоприятным субъектом, не спускавшим с него такого колюще-режущего взгляда, что хотелось закрыться чем-то более прочным, чем комбинезон воловьей кожи.

Неотрывно пялясь, монах гаркнул:

– Томас!

Появился запыхавшийся толстячок с выбритой лысиной над стриженым ободком шевелюры. Спешил, подхватив юбку ярко-красного одеяния, иначе путающуюся в ногах. К юбке аккуратно, что и шва не заметить, пришита курточка с длинными рукавами, наглухо задраенная рядом пупырчатых пуговиц в цвет ткани. Тончайшим платком, выпрыгнувшим из рукава, упитанный вытер лысину, хоть не вспотел, и добродушно улыбнулся:

– Здесь я, что кричишь.

Строгий монах вновь применил крючковатую указку:

– Что это, сеньор Томас? – Грязный ноготь целился в грудь мотоциклиста.

Толстяк в кардинальском облачении картинно выпучил глаза, всплеснул пухлыми руками и провозгласил:

– Неужто вестник пожаловал?

– Нет, сеньор Томас, это не он. Ты прекрасно видишь.

– Да? А вроде похож. Черен обличьем, конь медный.

– Не конь, дрянная жестянка проклятых язычников. Не обличье, всего лишь дубленая кожа. Еще не забыл, как выгладить? Запах горелого помнится?

– Ох, дон Джироламо, прозорливый ты...

– Дело не в этом. Дело в другом. Совсем в другом. Не находишь?

– Да-да-да, как раз подумал, что... – красноодежник запнулся, отвел взгляд, но быстро затараторил. Начались вязкие препирательства давних спорщиков, в которых никто не может взять верх так давно, что и не помнят, о чем спорят, но спорят с жаром, страстью и аппетитом. О постороннем окончательно забыли.

Почтенные путались, несли абракадабру, из которой было ясно: толстяк медленно, но верно уступает в чем-то принципиальном важном. Кажется, один из них – с итальянским именем, то ли начальник, то ли босс. Хотя другой спорил о каких-то смутных правилах как ровня.

Пришла в голову странная мысль: а не повезло ли им с Мусиком залететь в загородный пансионат умалишенных? Конечно, так и есть. Костюмы – способ лечения игрой. Человек переживает публично, о чем страдал тайно, и исцеляется, наверно. Кто во фраке, кто в рясе, кого чем пришибло. Вот ведь в чем дело. Бензином тут не пахнет, таблетками – в лучшем случае. Но откуда девица знала его имя?

Больной в костюме монаха сделал решительный выпад:

– Позволь отвечать напрямик... – обрызганный ноготь снова впился в чужого, слова сыпались ударами молота, – Как... Сюда... Мог... Попасть... Внезапный?

Пациент в красном халате застенчиво потупился и, очевидно, сдался:

– Прости, дон Джироламо...

– Простить? Тебя? Каким образом? Ты понимаешь, что наделал?

Толстяк жалостливо вздохнул.

– Значит, опять?

– Только на мгновение, слово чести, дон Джироламо, на краткое мгновение. Ведь как удержаться: «Реал» дрался с проклятой «Старой Сеньорой» и вот...

– Но зачем? Зачем – тебе?

– Соблазны одолевают... Мерзко, а не совладать... Не гневайся, дон Джироламо, – толстый понуро разглядывал подол юбки, опечаленный довольно искренно.

Жестокий монах скрестил на груди руки, отчего стал похож на мрачное изваяние Средневековья, и вынес приговор:

– Твоя вина. Ты и разбирайся.

– Но как, дон Джироламо? – жалобно испросил провинившийся.

– Как хочешь. – Игравший в монаха совершил поворот на месте и, упрятав ладони в складки рясы, удалился, всем своим видом источая безразличие.

Наедине с нездоровым человеком, озлобленным унижением, лучше всего состроить вид, что, дескать, все нормально, просто отлично: в Испании на каждом углу наткнешься на монаха, который чихвостит кардинала. Такие пустяки.

Толстяк пребывал в мрачной задумчивости, нервно теребя пуговку. В эту трудную минуту к нему обратилось само радушие:

– Сеньор Томас, далеко ли до Картахены?

Тонкие брови слегка приподнялись:

– Смотря как, сеньор.

– Я бы предпочел «Медитерэниэн».

Сощурившись, будто внимательно изучая состояние головы мотоциклиста, сеньор Томас осклабился, да так неприятно, словно под улыбкой крылась хищная личина:

– Экие вы внезапные...

– В какую сторону шоссе?

– В любую.

– А где ближайшая заправка?

– Что?

– Бензин. Топливо?

– Топлива сколько угодно! – Сеньор плотоядно ухмыльнулся и потер ладони.

Дипломатия утратила смысл. Больной, очевидно, пребывал в мире грез и фантазий, где хорошо и уютно только ему.

Сняв упор носком ботинка, Толик прихватил Мусика за руль:

– Спасибо. Вы мне очень помогли. Мне пора. Я поеду.

Сеньор Томас одобрительно кивнул:

– Вот-вот, молодец. Сам разберешься. А мне некогда, – и заторопился.

Вдогонку красной спине Толик все же крикнул:

– Как называется это место?

Смысл ответа растаял в долетевшем звуке.

Сколько потеряно времени? Какая теперь разница. План спалился, от него пахло вонючим дымком погоревших надежд. На всякий случай были обшарены карманы, тщательно прощупана подкладка и даже проверен шлем. Финансы не возродились. Размытое будущее рисовалось красками отчаянно серого цвета. Деваться было откровенно некуда. Из одежды – футболка с трусами под комбинезоном. Не идти же с повинной в посольство клянчить билет на родину. Или продать Мусика за треть, за четверть цены, чтобы хватило на самолет в один конец? На такое предательство может толкнуть отчаянный голод. Для начала надо испробовать фокус «залил и догони». Вот только где разыскать бензоколонку.

Между тем ландшафт располагал, веяло негой покоя, как будто печали и горести остались позади. Наверное, около шести, совсем не жарко и тихо, как в глухой чаще. Деревья не шелохнутся. Великолепное место для душевного выздоровления. А ведь, наверное, им нужны санитары или помощники по саду, на худой конец – швейцар. Почему бы и нет. Контакт с больными установлен. Главного врача, наверняка – женщину, оглушит обаянием, получит скромное жалование и еду, оглядится, а там, может быть, подвернется что-нибудь. И тогда карманы будут надежно застегнуты.

Окрыленный надеждой, Толик поворотил руль, чтобы двинуться навстречу новому.

Очень кстати за деревом мелькнул черный фрак. Пациент поглядывал из безопасного укрытия, явно намереваясь держать дистанцию.

Стараясь вести себя доброжелательно, Толик проявил сердечность, на какую был сегодня способен:

– Сеньор, где главный корпус?

Психов в смокингах оказалось несколько, переглянулись, но на контакт не пошли, настойчиво созерцая чужака.

Растянув улыбку резиной, Толик направился, как голодный кот к беззаботным птичкам: бережно, чтоб не спугнуть. Был он храбр и добродушен, потому что знал: накачанные тела прячут души, безобиднее букашки. Щелбана хватит для нокаута. А Мусик наверняка мерещится прирученным драконом.

До встречи оставался сущий пустяк, когда оба смокинга нырнули за ствол и пропали. Опять в нелепом одиночестве. Хотя не совсем. Вокруг обнаружилось много любопытного.

Разнообразные деревья росли строго по распорядку садового искусства, образуя круги. Уход за насаждениями идеальный: веточка к веточке, одного роста, чистенькие, полные сил. Их было так много, что хватило бы на приличный лес. Психушка владела солидным наделом, чтоб пациентам было где развернуться.

На каждом сучке и под каждым стволом расположился зоопарк. Стайки бегающих, прыгающих, летающих, охотящихся на дичь, лазающих по деревьям и плавающих тварей в мехах, перьях, шкурах и чешуйках разлеглись как ни в чем не бывало. Между ними безразлично бродили собаки. Столько опасных животных – и без клеток. Видимо, больным прописано общение с дичью.

Живность вела себя сдержанно, не обнажая клыков и когтей, а мирно располагалась кто где, словно подремывая. Человека с мотоциклом одарили настолько равнодушными взглядами, какие у хищников бывают редко – от переедания.

Зверей Толик любил только в телевизоре. Для пущей уверенности залез в седло, совершенно забыв, чем собирался заняться. Так привлекала пастораль.

– Эй, друг, не подбросишь до города?

Ствол деревца удобно подпер парень идеально-спортивного сложения. Рельеф мышц обтягивал новенький камуфляж без знаков различия. Что-то знакомое мелькнуло в загорелых скулах и крепком лбе.

– Пожалуйста, сеньор. Но у меня кончился бензин, – Толик никак не мог понять, где видел его, листая в памяти лица и не находя нужное. – Покажите заправку – отвезу с ветерком.

Псих, а может охранник, вроде бы улыбнулся:

– За сколько успеем?

– В Картахену – час, не больше.

– Быстро.

– Машина – зверь. – Толик с гордостью потрепал холку Мусика. Нет, наверное, показалось, на кого-то похож, но и только.

– Молодец! – обрадовался камуфляжный и добавил: – Настоящий боец, Дроня...

Этой клички, дурацкого сокращения фамилии, не слыхал лет десять, с тех пор как вырвался покорять столицу из глухого сибирского городка, где женщины разгибают руками заледеневшие шпалы.

– Витька?

Имя вырывается само, помимо воли. Друг, сосед, одноклассник, с которым водился, сколько помнил себя, а потом в один день расстался на перроне, обещая писать и звонить, но закрутился, забыл и потерял след. Это был он, без всякого сомнения. Возмужавший, раздавшийся и окрепший, но все тот же, не постаревший, Витька. Даже прическу не сменил.

Толик спрыгнул, чтобы сграбастать друга в охапку, но тот не спешил.

– Старик, ты правда ничего не знаешь?

Пришлось торопливо оправдываться, что виноват, дико виноват, потеряли связь, но столичная жизнь затягивает так, что даже своих не видел и не слышал уж года два.

– Ты как здесь оказался? Вот это да! Надо было приехать в Испанию, чтобы пересечься. Вот это здорово! Никогда бы не поверил. Ну, как ты?

Витька оторвался от древа, рук из карманов не вынув:

– Нормально. В 95-м призвали на срочную, попал в десант. В январе 96-го получил пулю в висок. Снайпер-литовка била с чердака. В Грозном их было много, старик. Много.

– И что? – тупо спросил Толик.

– Сразу наповал.

– Убили?

– Да нет, пошутили, старик.

Толик сморгнул, но дикое наваждение не прошло. Может, послышалось?

– Дроня, кончай изображать дурака. Ты все понял, старик. Все понял.

Нет.

Нет.

Нет.

Надо отчаянно сопротивляться, не верить ничему и цепляться за соломинку.

Но Толик поверил сразу. Поверил, что так оно и есть.

Он умер.

Конец.

III

Нерукотворный памятник репутации был воздвигнут на прочном фундаменте. К пятидесятилетнему юбилею монумент достиг апогея. В узких кругах большого бизнеса не осталось уха, которое бы не слыхало, на что способен Иван Дмитриевич. А если попадалось, ему подробно растолковывали. Биография малоизвестного широкой общественности бизнесмена поросла таким невероятным количеством сплетен, догадок, фантазий и откровенной лжи, что стала змеем, пожирающим тело хозяина.

На самом деле ничего сверхъестественного в восхождении незаметного героя не удалось бы обнаружить. Забег к обогащению Иван Дмитриевич начал не как все, по сигналу, а задержавшись на старте. Вокруг уже бурлила, кипела и переливалась через край новая жизнь, в которой энергичные люди чем-нибудь торговали: кто – шмотками, кто – воздухом, а кто – родиной. Только Иван Дмитриевич прозябал скромным чиновником низшего ранга. Пока судьба не озаботилась предложить услуги. Точнее – ему предложили стать жертвенным барашком. Знакомому, которого отчасти можно было назвать закадычным другом, требовалась нехлопотная услуга: чтобы Иван Дмитриевич возглавил дело по бумагам. Для чего следовало покинуть скудную государственную службу, перейдя на частную с беззаботным окладом. А за это ставить подписи, не глядя и не задавая вопросы.

Недолго думая, Иван Дмитриевич согласился. И вскоре восседал за потертым столом в арендуемом у научного института этаже, штампуя подписи печатью. То есть занимался тем, что привык делать. Поначалу он честно не совал нос в документы. Но как-то поздним вечером, когда остался в одиночестве, заглянул и узнал, за что ручается своим именем. Оказалось, его фамилия ввозила в страну составы спирта, просроченных продуктов и тряпичного секонд-хенда. Обратно гнались эшелоны леса и цветного металла. Получая гроши, Иван Дмитриевич по бумагам распоряжался миллионами, за что непременно должен схлопотать пулю или срок. Открытие было столь чудовищно, что первой мыслью было бросить все и сбежать куда глаза глядят. Но следующая мысль ехидно шепнула: «Деваться некуда, ты крепко попал».

Человек более слабого характера нырнул бы в запой или прыгнул бы с крыши. Но Иван Дмитриевич панике не поддался, а стал думать. И понял, что единственное спасение – стать тем, кто он по бумажкам: настоящим владельцем. Стоит устранить помеху в лице приятеля, как Иван Дмитриевич превращался в полноправного владельца. Со всеми регалиями и счетами в банке.

Что и как случилось на самом деле, осталось не выяснено. Только хитрый друг разбился в автомобильной катастрофе, да так удачно, что забрал с собой ближайших напарников. Иван Дмитриевич остался у руля бизнеса, приносящего прибыль, в которою не поверили бы нобелевские лауреаты по экономике. Буквально за неделю он превратился из обывателя в потертом костюмчике в нувориша, который вынужден набивать чемоданы деньгами.

Тонкая нить удачи попала в надежные руки. Иван Дмитриевич не остановился на достигнутом, а вовремя продал полукриминальный бизнес, чтобы стать владельцем пары десятка предприятий. Заниматься развитием было муторно. Он занялся более легким делом: поиском компаньона. А когда нашел, предложил объединить множество мелких заводиков в мощный холдинг. Компаньон согласился, слияние состоялось. Не прошло и года, как он сорвался с альпийской скалы, оставив весь бизнес партнеру. Иван Дмитриевич продал выросшее хозяйство с большой выгодой.

Какой-нибудь лентяй теперь забросил бы все и счастливо жил на проценты под шелест пальм и океана. Но не таков был Иван Дмитриевич. Простейшая комбинация повторялась несколько раз. Компаньоны заканчивали жизнь трагической случайностью. Расследований несчастных случаев не велось, мстить за погибших никто не спешил, а прессу скучные происшествия не трогали.

Вскоре состояние Иван Дмитриевича с трудом помещалось в нескольких банках, а в деловых кругах имя его вызывало неподдельный ужас. Все признавали за ним деловую хватку, но при этом упорно ходил слух, что ему помогает необъяснимая сила или какой-то черный ангел. Иного объяснения сказочному везению на смерть партнеров не находилось.

Удача нужна в покере, а Иван Дмитриевич четко знал, что и когда случится, умея организовать случайность. Он не оставлял следов, потому что тщательно их подчищал, заказывая незнакомым людям убивать друг друга по цепочке. Убирались не только прямые исполнители, но даже заказчики заказчиков. На это денег не жалелось. Результат был блестящий всегда. Когда в глухом овраге закапывалось тело с дыркой во лбу, связать его с Иваном Дмитриевичем, а тем более с обрывом троса где-то в Альпах, было не под силу всем интерполам вселенной.

К важному юбилею Иван Дмитриевич имел все, что может хотеть человек. За одним крохотным исключением: у него не было наследника. Некому было передать накопленную империю. К возникшей проблеме он подошел как к бизнесу.

Первая жена Иван Дмитриевича застала восхождение к вершинам, штопала носки мужу, но оказалась бездетной. И вообще могла претендовать на часть нажитого в браке имущества. Поэтому за ненадобностью утонула на черноморском пляже, неожиданно разучившись плавать при полном штиле. Пережив утрату, Иван Дмитриевич выбрал невесту на двадцать лет моложе, наверняка плодовитую.

Скромная девушка, ослепнув от свалившейся удачи и попадания в мир богатства, не глядя подписала брачный контракт, по которому отказывалась от любых притязаний при разводе. Кажется, она романтически влюбилась в Ивана Дмитриевича.

В первый медовый день молодая жена по имени Катя получила условие: через год, не позже, в семье должен появиться ребенок мужского пола. Можно два, но не меньше одного. Катя с радостью согласилась и на протяжении следующих месяцев делала все, что от нее зависит, чтобы обрадовать хозяина, то есть мужа, не думая о наслаждении и всякой ерунде типа оргазма. Девушка была честной и потому старалась регулярно, благо силы Ивана Дмитриевича не подкачали. Но результата не было.

Видя, что план дает осечку, Иван Дмитриевич отправил Катю на малоприятное обследование. Результаты показали: девушка готова продолжить род. Потребовался осмотр самого Ивана Дмитриевича. Проглотив ярость, он явился к врачу и узнал, что обязан сдать родную семенную жидкость на анализ. Его проводили в отдельный кабинет, увешанный тертыми листочками порножурналов, включили плеер с легкой порнушкой и попросили кончить в стерильную баночку. От пережитого унижения Иван Дмитриевич впервые в мужской карьере не смог ничего. Он давил, жал, мучил и терзал, но баночка оставалось чиста. Безысходное положение спасли пять сотен долларов и заботливые ручки медсестры, которая умоляла не говорить доктору.

Ответ анализа принес поразительную новость: под микроскопом не удалось найти ни единого продолжателя рода. Врач печально сообщил, что современная медицина бессильна помочь: пациент стерильно бесплоден. Выслушав вердикт, Иван Дмитриевич отказался поверить. Нельзя допустить, что такой умный, находчивый и волевой человек, поднявшийся из грязи к свету богатства, не способен оставить потомство. Наивный врач стал убеждать, что вывод верен: ему не приходилось видеть такой мертвой спермы. Спорить Иван Дмитриевич не стал, но, поразмыслив, понял: его безжалостно подставили. На самом деле здоров и силен как бык, а этот докторишка и жена Катя специально вошли в сговор, чтобы довести до сумасшествия. За ними кто-то стоит... Он даже догадался кто. Теперь Иван Дмитриевич знал, как действовать.

Вскоре клинику навестили плечистые парни с микроволновкой. Доктору предложили выбрать: с анестезией или по живому. Недолго сопротивляясь, несчастный вколол себе милосердно выданную ампулу. После чего его закрепили на стуле, без лишних мучений удалили яички, вложили обрезки в печь, пропекли и заставили сжевать уже плохо соображавшего эскулапа. Весь процесс засняли на камеру.

И хоть случай не попал в медицинские новости или Интернет, но среди коллег жертвы стал широко известен. Поэтому, когда Иван Дмитриевич приехал на повторное исследование, новый врач, слегка бледнея, выдал заключение: пациент так силен, что хоть на выставку.

Эта справка была предъявлена Кате. Девушка забилась в истерике, умоляла дать ей еще шанс и уговорила потерпеть месяц: они поедут в отпуск, к морю и солнцу. И там у нее получится. Иван Дмитриевич дал слабину, но отмерил ровно три недели. Так что из отпуска вернулся в бизнес-классе один. Бедная Катя прилетела в цинковом ящике, потому что неосторожно наступила в воде на ядовитого ежа. Как установила неподкупная полиция Карибского островка.

Погоревав годик, дважды вдовец выбрал новую спутницу жизни из глухой провинции. Новенькой была поставлена все та же задача: наследник – в кратчайший срок. Попав в московскую суету, Варя слегка опьянела, отчего невоздержанно набрасывалась на формально молодого мужа при каждом удобном случае. Так часто и в таких разных местах супружеские обязанности Иван Дмитриевич не исполнял никогда. Взращенная на экологически чистых продуктах, Варя была ненасытной. Только стальная воля помогла Ивану Дмитриевичу выдержать молодцеватый темп. Он честно не отлынивал четыре месяца. Но результата как не было.

Варя полнилась соками жизни, готова была нарожать целую горницу детишек, но для этого нужен был живой живчик. Она бы его приласкала, пригрела, приютила и счастливо забеременела. Нужен был хоть один-единственный шевелящийся головастик. Но его не было. Все, что изливал Иван Дмитриевич, было не опаснее парного молока. Только бедная Варя об этом не догадывалась.

Подустав от жесткой гонки, он взял передышку и уехал за границу. Варя осталась одна. Жажда страсти только сильнее занялась. Хозяйка принялась вешаться на обслуживающий персонал и охранников. Что было немедленно доложено куда следует.

Иван Дмитриевич пришел к неизбежному выводу: враги опять подсунули яловую телку, гиблую нетель. Жить с ней не было никакого смысла. И потому жить Варе осталось недолго. Отправившись под Рождество на горный курорт радоваться жизни, Варенька неудачно съехала в ледниковую пропасть, из которой тело вытаскивала трое суток бригада спасателей. В середине января ее доставили в привычной цинковой посылке. На аллейке бывших жен прибавился припорошенный холмик.

Иван Дмитриевич стал предельно осторожен, выбирая очередную жертву, то есть жену, со зверской хитростью, которой позавидовал бы заядлый разведчик. Он твердо знал: враги не дремлют, они хитры и коварны, стоит потерять бдительность, как подсунут очередную пустышку. Поэтому не отвечал не только на разнообразные предложения познакомиться, но даже на приветливый взгляд. Все казалось, что это подстроено нарочно. Маниакальный страх довел до того, что он перестал покупать секс-услуги.

Мучился Иван Дмитриевич долго, но выход нашел.

Заранее спланировав день «Х» и постаравшись, чтоб об этом знали враги, поехал на встречу. Но в середине пути приказал остановиться, бросил на сиденье мобильный телефон, а изумленным охранникам приказал оставаться на месте. После чего растворился в темной улице. Он специально не знал, куда шел. Просто двигался по наитию, пока не наткнулся на какой-то ночной клуб. Охранник не хотел пропускать пожилого, по его мнению, посетителя, но хрустящая купюра решила вопрос.

Иван Дмитриевич утонул в бездне дыма, световых вспышек и грохота музыки, от которого сводило барабанные перепонки. Вокруг дергались в трансе юные тела, слегка прикрытые кусками материи. Каждой было лет на тридцать меньше биографии Ивана Дмитриевича. Искать мать будущего наследника в таком месте мог отчаянный человек. Зато ни один враг не подстроит каверзу. Его выбор будет именно его. Он стал приглядываться, кого бы осчастливить.

Юные создания казались одинаковыми, словно выданные копировальным аппаратом. Разница в цветах маек и клочках причесок, на взгляд Ивана Дмитриевича, была не существенна. Он решил выбрать первую, что попадется на глаза, не любовь ведь ищет. Иван Дмитриевич смежил веки, повернулся вокруг себя, как при игре в прятки, и резко прозрел. Судьба подсунула корявое создание в джинсиках, неказистой кофточке и с зализанными волосиками. Хуже девицы найти было трудно. Но Иван Дмитриевич дал себе слово, а с этим шутить нельзя. И потому прямиком направился к избраннице.

Поначалу девочка, которой не было восемнадцати, не могла понять, что надо папику в дорогущем костюме. А поняв, чуть не выронила бокал с остатком дрянного коктейля, который собиралась тянуть до утра. Дяденька предлагает выйти замуж. При этом сулит все блага, какие может выдумать недозревший мозг: виллу, яхту, машину, брильянты, шмотки и неограниченную карточку. Вика, а именно так звали везунью, сообразила, что ее разыгрывают или она попала в «Скрытую камеру» в лучшем случае. А в худшем – прицепился натуральный маньяк. Однако деловитость предложения вместе с портмоне, в котором туго жались золотые карточки, оглушили.

До этого мгновения в жизни Вики мало было радости, скудно и трудно жилось. Внезапно она сказала себе: «Викуся, ты мечтала о прекрасном принце, плакала в подушку и смотрела на богатых девушек. А вдруг это твой шанс? Подумаешь, принц на возрасте, зато, кажется, с деньгами. Да и что ты, Викуся, теряешь? Ничего ценного. А вдруг это чудо, о котором шепчутся девчонки? А вдруг оно досталось тебе? И дальше получишь все, о чем пишут в журналах, просто так, ничего не делая, потому что я такая хорошая. У меня будет муж и все остальное. Вдруг это ангел мой помогает? Так, может, рискнуть?»

Следя за жертвой, Иван Дмитриевич убеждался в правильном выборе. Такое удивление духа и растерянность мысли сыграть невозможно. Нет, не подсадная утка. И по виду вполне здоровая. А молодость возьмет остальное. Он правильно выбрал.

Через четверть часа и одного коктейля для храбрости Иван Дмитриевич вышел с нареченной и, одолжив мобильник у охранника, вызвал свою неприлично роскошную машину. Когда к порогу заштатного клуба, мягко шурша, подъехало сооружение из другой жизни, сверкающее лаком, Вика зажмурилась: сказка становилась явью. Кажется, она действительно вытащила счастливый билет. Спасибо ангелу.

Через месяц, который требовалась для достижения совершеннолетия невесты, организации скромного торжества и пошива роскошного платья, Вика стала законной женой по брачному контракту. Она взяла на себя суровое обязательство родить наследника в течение года и в этот же вечер приняла Ивана Дмитриевича у себя в своей спальне.

IV

Сдох.

Окочурился. Откинул коньки. Дал дуба. Сыграл в ящик. И тому подобное.

Вот ведь какое дело.

– Я же говорю: молодец! – подбодрил Витька. – Держишься стойко, как наша рота. Кое-кто бьется в истерике. Это трудно. Внезапным всегда тяжело, старик. Тяжело.

– Кому?

– Кто помер неожиданно. Как ты. И я, старик. Как ты и я.

Неожиданно – мягко сказано. Не было темного туннеля, жизнь не проскакивала за один миг, душа не воспаряла ввысь, зеленый луч не бил в глаза, ничего не было, ни одна сказка не оправдалась. Просто ехал и приехал. Только свет вспыхнул. А, ну, конечно, – фары. Такая глупая нелепость.

– Это меня грузовик сбил... на встречке, – пробормотал он, словно оправдываясь, что принял не геройскую смерть.

Друг пребывал в сомнении:

– Не может этого быть, старик. Не может.

– Скорость приличная, затянуло под колеса.

– Если бы погиб так, был бы в другом месте.

– Это где?

– Там, где покой, старик. Где покой.

– И что это значит?

– Кто его знает. Теперь уж точно не бери в голову. Не бери.

Как за последнюю надежду, Толик схватился за руку, потом за лицо, ощупал ноги, живот. Плотность тела есть, чувствует его и в то же время – не чувствует ничего. Даже теплая кожа или холодная. И деньги все равно пропали. Кошмар какой-то, дурной сон. Задержав дыхание, он вдруг понял, что дыхания нет. Издавать звуки может, но не дышит.

– Не стесняйся: посвисти, спой, некоторые даже испражняться пытаются, привыкают к новой шкуре. Советую ерундой не заниматься. У тебя все на месте, но не чувствуешь ни голода, ни холода, ни жары, ни жажды, ни запахов, ни вкусов. Стерильно. Вот так, старик.

Дернув молнию комбинезона, Толик убедился: работает как ни в чем не бывало. Витька ткнул кулаком в плечо, тоже ничего не почувствовал, но отшатнулся.

– Спрашивай, старик, не тяни.

– Где я?

– Вопрос правильный, старик. Правильный. Сам как думаешь?

– Неужели в раю?

– Нет, старик, хуже.

– Значит, все-таки в аду?

– Если бы. Значительно хуже. Значительно.

– Разве бывает что-нибудь хуже ада?

– Бывает, старик. Бывает. И ты здесь.

Толик невольно огляделся: мирный покой ухоженного парка, зверюшки, птички, никаких запахов серы под всполохи багрового пламени.

– Здесь – это где?

Витька обнял за плечо, встряхнул, как добрый друг, когда готовит к худшему, убеждая крепиться и быть сильным, отпустил и доверительно сообщил:

– На Срединном небе, старик. На Срединном.

Про такое не было вестей. Наверное, мало интересовался, некогда книжки читать, все эта работа с женскими телами, замотался. Из того, что помнил, из обрывков болтовни и фильмов, из смутных сплетен и суеверий, путаных и диких, Толик знал твердо лишь одно: на Тот свет, если он есть, просто так не засовывают. Там порядок и дисциплина. Там все четко, ошибок не бывает. Списки и все такое. Может, даже путеводители. Получается, что Тот, то есть – уже Этот, свет есть, а по какому праву его зашвырнули, не объяснили. Беззаконие получается.

– Вот я и удивляюсь, – честно признался друг-старик. – Тут тебе делать вроде бы нечего. Насколько знаю. Странно это. Очень странно. Еще с мотоциклом пролез.

– Его зовут Мусик, – уточнил хозяин.

– Назвал! Назвал ведь! – Витька засмеялся так искренно, будто нашел элементарное решение теоремы Ферма. – Вот жулик!

Надо было срочно узнать миллион ответов, которые устроили страшную потасовку в мозгах, но Толик почему-то пожаловался:

– На меня какая-то сумасшедшая накинулась, чуть морду не разодрала...

Витька мелко затрясся от смеха. Справился – отер сухие глаза и разгладил вихры по неотвязной привычке:

– Да уж, исторические событие, старик, о нем только и говорят. Только о нем.

– Она кто?

– Угадай.

– Откуда мне знать. Русалка или кикимора? Привидение?

– Чудак ты, Дроня. Она твой ангел.

– Кто-кто?

– Была твоим ангелом, старик. Ангелом.

Друг, очевидно, ждал впечатлений, но Толик отказался удивляться:

– Зачем же скандал закатила?

– Допек ты ее, старик, до такого крайнего отчаяния, что бедная девочка решилась на... В общем, впервые в истории мироздания ангел попытался набить морду своей овечке. Впервые! Это надо суметь. Мои поздравления, старик.

– Но я в глаза ее не видел!

– Естественно, она же твой ангел. Была.

Ангелов Толик представлял отчетливо. Им полагалась белая одежда до пят, как ночная рубашка, золотые волосы, печальные ангельские лица, ветки оливы, арфы, кажется, молнии и самое главное – крылья. Его ангел был какой-то неправильный. Полбеды, что сексапильная девица. Конечно, фигуркой не обижена, за такую подержаться – большая удача. Но вот лицом – не ангел. А уж характером и подавно. Еще странно: где крылья? У тех, правильных, крылышки за спиной не помещаются, да и тело хоть идеальное поднять – размах перьев нужен внушительный. Но ведь их не было. И чем же его ангел занимался, если он всю жизнь ковылял с неудачи на ошибку? И почему его назвали овечкой? Витька ухмыляется как-то подозрительно, врет, наверно.

– Не припомню, чтобы мне кто-то помогал. Все сам.

– Она пыталась оберегать. Пыталась. Но получалось плохо. Просто чудовищно. Сплошные штрафные. Поэтому и взбесилась.

– Что же мешало? Опыта мало? Практикантку подсунули?

– Опыта предостаточно. А мешал ей ты, старик. Твоя самоуверенная наглость. Редкой пакости овечкой ты был. Редчайшей.

– Но я ничего не слышал! – взвился Толик. – Ни разу!

– Слышал, но не придавал значения. Привык упиваться собой, ничего, кроме себя, не замечал. А девочка мучилась. Страдала. В последний миг уберечь пыталась. Пыталась?

Всплыли огни ночного ресторана на шоссе и внезапный приступ жажды. Если бы остановился передохнуть – грузовик проехал мимо и сейчас бы гнал к Барселоне... Но ведь деньги все равно пропали! И все же в том месте, где была грудь, Толик ощутил странное томление. Чувство стыда ему знакомо не было, видимо, ноет синяк.

– Да, у меня сложный характер. Не подарок. Работа нервная и творческая... была. Могла бы найти подход. Я не овечка.

– Овечка, старик, был овечкой для ангела. Все они овечки. Лучше и не скажешь. Нет, не скажешь: овечка. Самое то.

– И что моей пастушке за это будет?

Старый друг помрачнел:

– Большие неприятности, старик.

– С работы выгонят?

– За такие нарушения – Исключительное Наказание. Только И.Н.

– В котле, что ли, живьем варят?

– Давай, старик, не будем. Не будем.

– В таком случае могу взять вину на себя, а про нее скажу, что классный ангел, настоящий профессионал. Я всем доволен.

– Она преступила... Короче: ей нельзя было здесь появляться. И давай свернем тему, старик. У меня нет права вникать в подробности. Нету! Скоро разберешься.

В детстве Витька отличался выдающимся упрямством: если на чем-то уперся – конец, будет стоять насмерть. Ему легко было в дворовых компаниях, все знали: не предаст и не выдаст. Видно, характер даже пуля снайпера не исправила.

Внезапно Толик обнаружил отсутствие изменений: ни благости, ни успокоения, ни покорности, которые должны, наверное, наполнить отлетевшей дух, не было и в помине, по-прежнему жаль потерянных денег и Ниццы. Все его желания, страхи, обиды и мечты торчали в привычных ячейках.

– Пес с ней, с этой девицей, ангел так ангел. Я ведь теперь жмурик, так? Ну, то есть там, на земле, стал трупом. А здесь я – кто?

– Понимаешь, старик...

– Витька, скажи честно. Ты ведь здесь давно, порядки местные знаешь. Меня за кого-то приняли...

– Ерунда, – друг отмахнулся, – эти балбесы решили, что ты вестник апокалипсиса: на железном коне и всем раздашь деньги. Валюты не оказалось?

– Нет. И кто я после этого?

Слишком внимательно осмотрев комбинезон, приятель не скрывал сомнений:

– Казенное тело не выдали?

– Нет, личное.

– А наказ дали?

– Это что?

– Ну, что-нибудь сказали?

– Монах какой-то с кардиналом ругался, а потом приказал, чтобы он со мной разбирался сам. Но тот быстро смылся... Что-то не так?

Витька решительно выпрямился, натянул армейское кепи и строго приказал:

– Разберемся. Никуда не уходи, старик, – подмигнув искрометной шутке, пропал.

Толик похлопал по изгибам мотора, будто мотоцикл волновался больше него и требовал немедленного утешения. Кусок железа на самом деле, а вот дали имя – и, пожалуйста, помер как человек.

Было светло, свет шел ниоткуда и отовсюду. Вверху, где привычно располагаться звездам, солнцу или туче, простиралась покатая сфера оттенка нежного крем-брюле. Тишина на безветрии. Даже когти хищников не царапают матовую плитку.

Мягко ступая лапами, подошел раскормленный тигр, наклонил морду и уставился немигающим взглядом. Властелин леса, мечта любого таксидермиста, настоящий благородный царь джунглей, полоски блестят, аж переливаются. Такой проглотит – даже не поперхнется. Толик сделал то, чего на Том свете никогда бы не решился: протянул руку к хищной пасти и почесал за ушком. Шерсть упругая, как у живого. Стало немного страшно, мало ли, животное не до конца померло, но руку не отдернул, а мужественно спросил:

– Что, котик, скучаешь по джунглям?

– Базар фильтруй, в натуре, – ответил тигр в мозгах Толика, не разжимая пасти. Голос зверя был низким, но отчетливым. – Котик у помоек шляется.

– Извини... те, – Толик отдернул руку. – Уже привыкли... тут?

– Все путем, кореш, не тушуйся. – Тигр подставил загривок под чес. – И тебя обтешут.

Чтобы не показаться невежливым хищнику, хоть и мертвому, Толик попробовал завести непринужденный треп:

– И как здесь живется... То есть не живется, а это, как его... Ну, вы поняли?

– Нормалек. Работка непыльная, за жратвой шевелиться не надо, охотников нет, гон весной не тянет. Мне не впадлу.

Толик как раз собрался выяснить кое-какие детали устройства мироздания, но откуда ни возьмись объявился Витька, прогнал полосатого разбойника пинком и устроился на задке мотоцикла.

– Двигаем. Я договорился. Понял? Договорился. Тебя ждут, старик.

Обреченно взявшись руль, Толик спросил:

– Куда, шеф?

– Жми, – приказал Витька. – Я ротный, салага. Ротный. Вот так-то, старик.

Толик покорно крутанул ручку газа.

Парковые насаждения исчезли, выросла стена серого тумана. Как на шоссе.

– Приехали. – Витька спрыгнул. – Дальше сам, старик. Нельзя мне туда. Нельзя.

– Скажи хоть, что делать?! – в полном отчаянии взмолился Толик.

– Ничего, старик. Ничего. Милосердный Трибунал сам вершит, – невнятно пробормотал Витька и скрылся. Вот так всегда: заварит кашу, а расхлебывать – другим.

За серой ватой происходили неясные движение, бесшумно двигались формы.

– Что ставить? – долетел приглушенный, как занавесом, голос. – Подвал гестапо или застенки инквизиции?

– Нет, он Прованс любит, – ответил еле слышный окрик.

Застучали проржавевшие шестеренки, что-то щелкнуло, и туман выключили.

Поле золотой ржи расстилалось волнами холмов, пылали фиолетовые, желтые, красные, малиновые цветы и белели ромашки. В голубом небе заснули пушистые облачка, одинокие деревца склонились под тяжестью апельсиновых шариков. До правды не хватало запаха трав. Около самой кромки жнивья расположился массивный крестьянский стол, по бокам пристроились три стула, грубо сколоченных и облезших шелухой голубой краски.

От неожиданности Толик зажмурился, а когда прозрел, во главе столешницы уже устроился поджарый старичок в помятом костюме-тройке без галстука. Плетеная шляпа с широкими полями от солнца игриво сдвинулась на затылок. По краям расположились знакомые лица – монах с кардиналом, хмурые и насупленные.

Тронув круглые очки в роговой оправе, такие дряхлые, что могли рассыпаться, старичок спросил:

– Анатолий Иванович Андронов?

Голос обволакивал приятным теплом, хотелось разговориться, открыть душу и выплакаться в жилетку, но Толика передернуло: губы не шевелись. Не облизнуться.

– Чудесно, – старичок улыбнулся такой искренней и мягкой улыбкой, что созревает годам к семидесяти праведной жизни. – Прежде чем начать, позвольте представить моих коллег. Справа от меня дон Джироламо Савонарола, слева – сеньор Томас Торквемада, благодаря стараниям которого, а по чести – отсутствию на положенном месте – вы оказались здесь. Ко мне можете обращаться герр Герман Гессе, или просто: герр Гессе. Договорились?

Условия Толик принял молча, все равно рот на замке. Монах с кардиналом принципиально не смотрели в его сторону.

– Ситуация, выходящая из правил. – Герр Гессе избавился от очков, зажмурился и улыбнулся. – Насколько известно, делать вам здесь нечего, но и выгнать невозможно. Это не в нашей компетенции, sozusagen.

Над колосьями вспорхнула куропатка и пропала в лазоревом небе, словно пробила насквозь. Толику стало не по себе.

– С другой стороны, мы обязаны изыскать любую возможность, чтобы не ставить вас и себя в неловкое положение. И потому проведем процедуру, как будто бы вам было сюда. Досье, bitte!

Прямо изо ржи, откуда вылетела птичка, вознеслась плазменная панель экстремального размера. Экран вспыхнул фейерверком звезд, вылетела пара сверкающих крыльев, а закадровый голос томно сообщил:

«Тебя угнетают сомнения... Тебе кажется, что мироздание устроено неправильно... Ты чувствуешь свое бессилие... Этому можно помочь!»

Крылышки плавно взмахнули и закружились, будто ими управлял невидимый танцор.

«...Крылья от Сикорского – это твой выбор! Крылья от Сикорского – полет твоей надежды! Крылья от Сикорского – позволь себе мечту!»

Проделав сложнейшие кульбиты, крылышки сложились в бутон и юркнули в плоскую коробку с фирменным логотипом. Голос сочился сладкой патокой:

«...Крылья от Сикорского – индивидуальный подбор и гарантия качества!»

Гессе поморщился:

– Нельзя ли без рекламного блока?

Экран послушно стух и тут же возродился. На фоне шоссе стоял человек с микрофоном, кажется, телевизионная звезда. Ведущий профессионально оскалился:

– Гадости, пороки, преступления! Это программа «Истина»! Мы всегда в эфире по первому зову! От нас не скроешься. Мы знаем все!

– Ближе к делу, коллега, – уже раздраженно приказал Гессе.

Понимающе подмигнув, ведущий прочистил горло и сообщил:

– Сегодня в эфире специальный репортаж «Анатолий Андронов – альфонс двадцать первого века, или Жизнь, пущенная насмарку!» Овечка, который вертел женщинами, как хотел, и ничего не выкрутил. Овечка, который занимался любовью за деньги, но никого не любил. Овечка, который познал тонкости женского тела, но так ничего и не понял. Мужчина-проститутка или последний романтик? Идеальный любовник или подлый извращенец? Подробности и шокирующие факты! Не переключайтесь!

Насчет шокирующих фактов Толик прикинул, что их не так уж и много, на передачу явно не хватит. Свою работу шокирующей не считал: не хуже, чем выдавать кредиты или продавать ипотеку. Но ведущий был другого мнения и выволок горы грязного белья.

Припомнили все. С детства. Разбитые окна соседей, воровство денег из кошелька матери, полученные двойки, вырванные страницы дневника, первый онанизм, драки в районе, грабеж вместе с Витькой ларьков и пьяных, первую сигарету, первый стакан вина, первую девочку, зажатую в подъезде, ложь и вранье по любому поводу, отнятые мобильники, забытых друзей и родителей, взятки преподавателям, чтоб не замечали прогулов на лекциях, мелкие кражи в супермаркете, где пахал в ночную смену, и, конечно, как пробовал толкать наркоту. Достали и деловые начинания, бесславно рухнувшие.

Мерзавцы понатыкали скрытые камеры кругом. Не иначе. Невозможно понять, как получили кадры, которых быть не могло, снятые так, что лучше не придумаешь. Каждый эпизод биографии живо иллюстрировался. Толик смотрел и не верил, что все это успел натворить. Куда же глядел его ангел? Почему не остановил. Почему холодеть ему от тоски.

– Это прелюдия к настоящему таланту, открывшемуся в Анатолии. – Ведущий сделал напряженную паузу и кровожадно припал к ранам: – Наш герой быстро понял, что может оказывать влияние на женщин. Он брал их мужской харизмой. Имея довольно простое, всего лишь симпатичное лицо, поражал женщин наглой простотой. Говорил, что доставлять счастье – это главная цель его жизни. Они верили и платили. Это стало профессией. Циничным и коварным расчетом соблазнял невинных и получал материальную выгоду.

Чудовищная неправда. Да, он зарабатывал на женщинах. Потому что они пользовались им. Он давал счастье, которого их лишили. Кто были его клиентки? Неопытные овечки? Вовсе нет. Молодящиеся дамы, дети которых готовились наградить внуками, а мужья целиком отдались своим делам и любовницам. Эти несчастные, чувствуя, что срок их близок, бросали вызов биологии, чтобы напоследок еще разок, а там будет что вспомнить. Он дарил счастье последней надежды. Почему за это нельзя брать денег? Свою работу исполнял честно, несмотря на целлюлит, морщины и отвислые груди. Никто не жаловался. Не мальчиком по вызову для богатых дам, а лучший профессиональный любовник, которого можно достать в Москве за деньги. Это призвание. Нет, не циник, а знаток женщин вообще и их тел в частности.

Толик хотел резко возразить, но рот не распечатали.

Подлец-журналист между тем занялся первым эпизодом, когда в кафе на Тверской его приметила дама в брильянтах. В тот раз он был застенчив. Пиявка эфира стал подсчитывать, как скучный бухгалтер, каждый эпизод карьеры. Там было много разного.

Савонарола и Торквемада демонстративно отвернулись, Гессе посматривал равнодушно, на десятой даме, вдове макаронного короля, кашлянул:

– Danke, достаточно.

Экран провалился в рожь.

Протерев окуляры, Гессе плотно нацепил оправу на арийский нос:

– Думаю, все понятно. Высказывайтесь, коллеги. Донн Савонарола?

– Против, – пригвоздил вредный монах и послал в Толика ненавидящий взгляд.

– Что скажите, сеньор Торквемада, все-таки ваш клиент?

Толстяк в красном платьице издал шипящий звук, закончив выхлопом:

– Против!

Гессе поднялся, сцепив пальцы полочкой, как пристойный ученик:

– Милосердный Трибунал выносит вердикт...

Толик невольно выпрямился, примеряясь к неизбежному. Куда его теперь? Наверное, в ад. Хотя ничего плохого, такого уж сильно плохого, не совершил. Даже оправдаться не дали, хорош трибунал.

– Овечка Андронов прожил жизнь серой посредственностью. Он довел своего поводыря до отчаяния, принудив нарушить Третий закон ангелов. Он не свершил ничего, за что полагается Срединное небо. Он попал сюда по предосудительной небрежности одного из членов Трибунала. Но если попал, значит, так должно быть. И потому приговаривается...

Герр Гессе сделал умелую паузу, чтобы взбодрить любопытство. Монах с кардиналом напряженно ждали, готовясь торжествовать, а Толику захотелось, чтобы у него внутри что-нибудь нервно оборвалось, или как там полагается, ведь не часто тебя отправляют в ад или куда подальше. Жаль, с Витькой не увидеться.

– … приговаривается на одну вечность к испытательному сроку. Ему присваивается номер... ах, ведь номер пока нельзя... Какое имя желает выбрать?

Затекшими губами булькнул что-то невразумительное.

– Как? – переспросил Гессе. – Тиль? Пусть так. Молодой ангел Тиль оправляется на срочную подготовку. Приговор окончательный, обжалование невозможно. Следующий!

Туман рассеялся.

Еще не до конца осознав, что произошло, Толик оглянулся: вдалеке торчали круглые рощи идеальных деревьев, живность отдыхала. Тишина.

Его оставили. Он жив. То есть не жив, но и в тартарары не сослали. И Мусик с ним. Вот это удача. И если правильно понял, теперь он сам стал... ангелом.

Толик потрогал спину. Крылья из-под комбинезона не пробились. И даже под лопаткам не чесалось. Ни перышка не вылезло. Ничего, дело наживное.

Захотелось подслушать, что происходит за туманом, но вместо пелены обнаружились развалины греческого амфитеатра. На битых камнях пристроились двое. Перед ним возвышался полноватый господин в старинном сюртуке, кудрявом парике, вязаных чулках и туфлях с большими пряжками, словно вырванный из придворной жизни позапрошлого века. Старикан поигрывал здоровенной тростью с набалдашником в виде раззявленной пасти льва и клокотал гневом.

– Ангел-кадет Тиль?

В ответ на каркающий хрип Толик приложил ладонь к виску.

– Занять место! – последовал вопль. – Опаздываете, кадет, заставляете ждать. В дг’угой раз начислю штг’афные. Так и знайте. Шутки кончились. Я не ваш ангел, котог’ого вы довели до г’учки. Я вам мог’ду бить не пог’вусь, а сг’азу влеплю И.Н. Доступно? Молчать, мег’завцы!

Почтенный расплевывал слюну и не выговаривал звонкую букву, от чего походил на пьяницу в трудном похмелье. Отъявленный пират, не хватает костыля с повязкой.

Толик устроился на краешке грубо отесанного блока, выпавшего из кладки столетий, и украдкой обозрел соседей. Ближний носил форму гражданского летчика: белая рубашка, погоны и галстук. Другой казался капитаном торгового судна. Новичка приветствовали незаметные кивки. Парочка мужиков, крепко сложенных, пугливо следила за низкорослым учителем, прохаживавшимся наглым гусаком.

– Ангел-кадет, 897-й! – рявкнул он, взмахивая палкой.

Тот, что в рубашке летчика, подскочил и вытянул руки по швам.

– Как следует вам, ме’гзавцам, обг’ащаться к своему великому учителю?

– Герр Сведенборг! – отчаянно закричал 897-й.

– Сесть! Ангел-кадет 898-й!

Теперь подскочил моряк.

– Что есть наш пг’едмет? – зашипело на него.

– Наш предмет есть подготовка и изучение непреклонных правил поведения ангела при работе с овечкой, герр Сведенборг!

– Сесть! Ангел-кадет, тьфу гадость... Тиль!

Толик принял участь покорно.

– Что есть основная задача ангела?

– Извините, герр Сведенборг, я тут недавно...

– Штг’афной! Сесть! Ангел-кадет 897-й! Отвечать!

– Задача ангела есть исчерпание личных штрафных! – Летчик дрожал от усердия, потому что больше дрожать было не от чего.

– Что есть штг’афные?

– Штрафные – есть оценка поступков!

– Каким обг’азом списываются штг’афные? Ангел-кадет 898-й!

Вызванный подскочил навытяжку и крикнул отчаянно:

– Штрафы списываются за деяния овечки!

Парочка держалась шатким строем, как новобранцы перед зверюгой-сержантом.

Толик изготовился к неизбежному провалу, но вздорный учитель обмяк, ухватился за подбородок и погрузился в печальную думу, сжавшую складками лоб. Ангелы-кадеты боялись шелохнуться.

– Какая глупая несправедливость, – пробормотал он чисто. – Потратить столько сил, исписать горы бумаги про небеса, чтобы упустить простую истину. Как же так?

Пошевелив губами, словно в трансе, осмотрел послушников и произнес в печали:

– Ах, мальчики... Зачем попали сюда. Что вам здесь делать? Быть ангелом – тяжкое испытание. Лучше бы не раскидывались своей жизнью как попало. Еще не знаете, как тяжко... Как мучительно быть ангелом. Какое это... ну, ладно. Преступим.

Герр Сведенборг оперся о клюку и, глядя в песок, отчеканил:

– Первый закон ангела. Ангел не имеет права ограничивать свободу своей овечки. Нигде и никогда. Вы не можете ограничивать их свободу. Что это значит? Они всегда будут выбирать сами. Потому что они свободны. А вы не будете ограничивать их свободу. Такова горькая участь ангела. Урок окончен. Свободны.

Дефект речи окончательно пропал. А за ним и сам учитель. Толик оглянулся на товарищей: заметили перемену или нет. Но те пялились на него во все глаза.

– Эй, приятель, правда, твой ангел хотел набить тебе морду? – робко спросил 897-й.

– У него получилось? – добавил другой.

Вот, пожалуйста: стал знаменит. На Том свете хотелось славы, а она ждала в укромном месте. Пришлось дать краткое интервью, чтобы сменить тему:

– Значит, мы теперь ангелы?

897-й поправил галстук:

– Пока еще учимся.

– А почему у вас цифры вместо имени?

– Имен на всех не хватает. Мне свое нравится, – честно признался 898-й.

– И мне свое. Не то что какой-то... «тиль-тиль».

Нумерованные захихикали, как девчонки в угаре вечеринки. Толик откровенно не прочувствовал новое имя. И не знал, что с ним делать. Мусику точно все равно. А мнение остальных его мало беспокоило. Как же Витька теперь называется?

– Коллеги, за что тут дают штрафные?

897-й ткнул локтем соседа, они понимающе перемигнулись:

– Будет приятным сюрпризом.

– Мы не имеем права толковать.

– Что ж, увидимся...

– Вы куда? – удивился Тиль, ему надо было выяснить массу подробностей.

– У нас увольнительная. Проветримся. Посмотрим, как Там.

Летчик показал ладошкой фигуру высшего пилотажа, а капитан изобразил проплывающий корабль.

– А крылья? – не унимался Тиль. – Как добраться?

С откровенной завистью ангелы-кадеты облизали взглядами полированные бока Мусика.

– Тебе они точно не нужны, – успокоил 897-й.

Среди камней Толик остался в одиночестве. Потребностей нет, денег нет, бензина нет. Туда слетать не мешало бы, но как. И спросить не у кого.

Он рискнул поболтать с мотоциклом: если тигру можно, то почему Мусику нельзя. Но техника пребывала в немоте. Видимо, не доросла. Осталось запрыгнуть в седло и сделать последнее, на что был способен: выжать газ.

V

Готовясь к брачной ночи, Вика настраивалась на милосердный лад, ожидая скучных поерзываний и быстрого окончания. Но молодой муж оказался действительно молодым. Крайне живым и энергичным. Просто молодцом оказался. Иван Дмитриевич занимался любовью целеустремленно, расчетливо, жестко и победительно. Как бизнесом. И хоть Вика слышала о счастливом разнообразии страсти от подруг, телевизора и женских журнальчиков, но нахлынувшие эмоции оказались сильнее. Мужчина старше ее на тридцать три года проявился однообразным, но ненасытным любовником и к середине ночи буквально заездил новобрачную. Разве могла она подозревать, что деловой человек вовсе не стремится к рекордам Казановы, а добивается поставленной цели.

В предутреннем мраке Викуся лежала без сил, счастливо фантазирую, какие прекрасные дети у них будут, какой верной, любящей и заботливой женой станет, как все сложится у них хорошо и, вполне возможно, состарятся и умрут в один день. Она плыла в томных размышлениях наивной девочки, убеждая себя, что так и надо жениться: не по глупой любви, а по точному расчету. Как было в старину. Верно ведь говорили: стерпится – слюбится. И она, кажется, любила недавно постороннего человека, который купил ее, чему была теперь удивительно рада. Викуся очень серьезно отнеслась к обещанию и готовилась обрадовать мужа первым сыном как можно скорее. Если бы могла – и того раньше.

Иван Дмитриевич остался доволен покупкой: девочка оказалась нетронутой, что нынче редкость. Значит, будущий наследник возьмет его кровь без сомнений и темных пятен. Ему стало казаться, что в этот раз получится, как задумал, раз сумел провести врагов. И хоть не верил в предчувствия и приметы, но ощутил нечто, похожее на отдаленные сполохи грядущего счастья. Иван Дмитриевич не жалел ни себя, ни жену, выкладываясь три раза в неделю по строгому расписанию. Идиллия продолжалась три месяца.

Вика слегка притомилась от ненасытного напора. В остальном новая жизнь нравилась: неограниченные возможности, огромный дом, настоящие слуги и горы одежды не в шкафу, а в специальной гардеробной. Все было не просто хорошо, а чудесно, как бывает в бесконечных женских романах. Кто бы мог подумать, что счастье возможно с человеком, настолько старше ее. И все же среди не проходящего розового дурмана она чутко улавливала странные, почти тревожные звоночки, которые ненароком раздавались в самый неожиданный момент. То охранник посмотрит как-то странно, будто гроб примеряет, то прислуга внезапно замолкает, когда она расспрашивает про прежние годы Ивана Дмитриевича, а то и вовсе сам уставится таким холодным и страшным взглядом, что хочется бежать без оглядки.

Страхи Вика тщательно отгоняла, уверяя себя, что и в бочке меда должна быть ложка дегтя, иначе вкуса не будет. Прислуга наверняка завидует ее успеху, а муж легонько проверяет: не глупенькая ли, достойна ли его выбора, не ошибся ли он. И хоть у девочки из спального гетто образования – кое-как законченной школы, но природный ум достался отменного качества. Она стремительно осваивалась в новой жизни, не просто надевая ее, как платья, а вживаясь всем существом. Вика выучивала быстро и на отлично роли хозяйки дома, богатой женщины и жены влиятельного мужа. Как хамелеон приноравливалась к окружающей природе. Результат упорства не заставил себя ждать. Невзрачная, серенькая мышка, заморыш, которую худшие парни не дарили вниманием, стремительно обратилась холеной и слегка надменной женщиной. Сбросив старую судьбу, как змеиную кожу, она не смогла отделаться от крохотных пятнышек, неверно ставя ударения в трудных словах. И как-то раз, всмотревшись в зеркало, с удовольствием и трепетом обнаружила там совсем другую женщину – роскошную красавицу, от которой глаз не отвести. И Вика немедленно влюбилась. Безнадежно и окончательно.

Объект ее восторга был достоин такой поглощающей любви. Вика полюбила себя искренно и глубоко. Первой и единственной настоящей любовью. Это чувство было настолько сильным, что разделить его было не с кем, никто бы не смог понять и оценить его по достоинству, а потому оно было обречено принадлежать только ей, оставаясь глубочайшей тайной, не доступной никому. Вика захотела наслаждаться своим прекрасным образом в одиночку. И стала жить по заведенному распорядку, жадно глотая, чего была лишена, но чутко прислушиваясь к тому, что варилось вокруг. Это было не столько хитростью, сколь бессознательной защитой. Уж больно не хотелось подвергнуть даже малейшей опасности свой идеал обожания. Вскоре сигналы опасности, поначалу смутные, стали позвякивать отчетливо.

Перво-наперво она прикинула, что с такой интенсивной супружеской жизнью организм молодой и здоровой женщины должен был несколько раз зачать новую жизнь. Однако сколько ни проверяла тесты, сколько ни прислушивалась к внутренним токам тела, ничего не менялось. Не тошнило, не хотелось солененького, и даже сны специально женские не являлись. Как будто лишилась невинности, но и только.

Легкое беспокойство лопнуло большой паникой одни недобрым утром, когда были обнаружены очередные месячные. Вика поняла, что усилия, потраченные мужем, умудрилась проворонить. А тут, как назло, Иван Дмитриевич стал задавать прямые и неприятные вопросы, мрачнея и обрывая застольную болтовню. Но что хуже всего, домашние стали поглядывать на нее как на опустевшее место, вроде бы исполняли приказания беспрекословно, но так, словно она уже не жилец.

Смекнув, что назревает крупная неприятность, Вика решила браться за ум, чтоб не остаться на улице без мужа с выходным пособием в сто долларов, как предрекал брачный контракт. И первым делом отправилась к врачу, сведущему в проблемах зачатия. Она собиралась подробно описать проблему, но доктор, взглянув на фамилию пациентки и переспросив, кто ее муж, как-то странно побледнел и заявил, что ее супруг совершенно здоров, а делать ей анализы нет никакой необходимости, он и так видит, что все отлично. Вылив ушат ерунды на изумленную Вику, врач отказался от денег и попросил поискать для консультаций другого специалиста.

Что удивительно, история повторилась под копирку. Как только новый врач дошел до фамилии мужа, прием был окончен стремительно, причем диагноз выписан обеим супругам самый положительный.

Природная смекалка забила нешуточную тревогу. Хозяйка выбрала одну из горничных, с которой сложилось что-то вроде легкого приятельства, и заперлась с ней и бутылкой коньяка. После третьей рюмки и страшных клятв не говорить, откуда ветер дует, прислуга в общих чертах просветила, что случалось с предыдущими женами. Вика не только поверила, но и быстро просчитала, что дело не ограничится падением в грязь. Все наивные мечты о тихом семейном счастье по взаимному расчету, вся вера, что Ивану Дмитриевичу нужна прилежная жена, сгнили насквозь. Настало прозрение: о счастье думать нечего, тут другое. Нависшая опасность была столь велика и неотвратима, а силы Вики столь малы и наивны, что она не испугалась, а обозлилась. И поклялась биться за свою жизнь, нет, уже не богатство, а обычную биологическую жизнь, сколько хватит сил. Она не позволит уничтожить эту прекрасную и замечательную женщину, лучше которой не найти. Она не позволит, чтобы ее любви к самой себе угрожала опасность. Она сумеет защитить свою драгоценную, чего бы это ни стоило. Как можно, чтобы такой замечательной Вики больше никогда не было и она перестала радовать мир собой. Не может такого быть!

Первым делом Викуля запаслась стерильной баночкой, в которую украдкой собрала то, что оставил в ней очередной раз Иван Дмитриевич. Рано утром, сказав, что едет на фитнес, отправилась в лабораторию и, назвавшись девичьей фамилией, заплатив втридорога, заставила сделать срочный анализ. Результат показал, что положение ее – хуже не придумаешь. Делать с Иваном Дмитриевич детей было так же бесполезно, как с оловянным солдатиком.

Влетела шальная мысль: бежать без оглядки. Бросить все, снять деньги с карточки и, не возвращаясь домой, укатить в глухомань, затеряться и затаиться. Но, только вообразив возможности Ивана Дмитриевича, от этого решительно шага следовало отказаться. Такой и в Сибири найдет, и во льдах откопает. Бежать глупо и некуда. Надо сражаться и победить его же оружием: хитростью. Сражаться предстояло не за любовь, сохранение семьи или за незнакомого ребенка, которого она люто возненавидела, а за выживание собственной особи, назло сумасшедшему психу, который в наказание за какие-то грехи не может, но хочет иметь детей. Действовать придется одной, помощи от домашних ждать нельзя.

Вика отправилась в спа-клуб, легла в теплую ванну с лепестками китайской розы и сосредоточилась на оценке вариантов. Как забеременеть от безжалостного психопата, у которого вместо спермы – молочный коктейль? Самый простой способ – использовать достижения научного оплодотворения отпадает: осеменять нечем. Купить ребенка у бедной семьи? И девять месяцев изображать беременность во вражеском окружении, а потом исхитриться и подложить новорожденного. Такое приключение возможно в мыльном сериале. Честно поговорить с мужем и взять на воспитание сироту? И сколько она проживет после?

Перебрав все более или менее фантастические варианты, Викуся зашла в тупик, из которого светил единственный, а потому простейший, выход. Восстав из ванны Венерой, невольница долга отправилась на поиски спасения.

Наиболее подходящим местом казалось модное в тот год кафе в центре Москвы, где фантастические цены и сервис с натянутыми улыбками официантов давали ощущение ненастоящей, но лучшей жизни. Вика выбрала столик, позволявший обозревать зал, заказала что-то, расправила пошире вырез кофточки и занялась отбором кандидатов. Их было достаточно. На любой вкус и фантазию. Крепыши с бритыми затылками, завидные красавцы в тончайших свитерках ангорской шерсти, солидные господа в дорогих костюмах и часах тяжелого золота. Отборные самцы столицы убивали время, проводили встречи или проглатывали ланч. Кое-кто был со спутницами, но одиноких в данный момент хватало. Надо было сделать крохотный шажок.

И тут Вика осознала в растерянном ужасе, что понятия не имеет, как снять мужчину. Весь ее предыдущий опыт говорил, что все должно происходить наоборот, а обретенные привычки кричали о чем-то вовсе непотребном. Она поняла, что не в состоянии не то что познакомиться с красавцем или уродом с соседнего столика, а даже закрутить с ними легкое кокетство, искренно не умела это делать и видела лишь паскудные примеры подружек по району. В голове завертелась дикая фраза: «Не угостите даму шампанским, гусар?», после которой ее наверняка примут за проститутку и вышвырнут, несмотря на бутиковые шмотки. Честное приглашение к совокуплению, простое и соблазнительное в теории, на практике обернулось неподъемной гирей. Найти полноценного мужчину и переспать с ним оказалось невероятно сложным делом.

Кое-как совладав с собой, Вика стала подбирать успокоительные аргументы. Она красивая и богатая женщина, надо это помнить, надо стать раскрепощенной и доступной, и тогда лишь бровью поведет – выстроится очередь желающих. Что для этого дамы делали в кино? Дрожащими пальцами Викуся вытащила сигаретку. Самцы лениво поглядывали мимо и продолжали заниматься собой. Наконец, один подбежал и щелкнул зажигалкой. Но это был официант.

Загасив незакуренную сигарету, Викуся признала полное поражение с истощением сил. Но тут природный ум, куда же без него, выдал простое и важное объяснение: она пришла не в то место. Ну, конечно, эти мужчины примерно одного состоятельного круга, могут знать ее мужа, и потому вокруг нее стена неприкосновенности. Может быть, они все хотят ее, но никто не решится подойти. Искать здесь мужчину не только бесполезно, но и опасно. А вдруг кто-то донесет Ивану Дмитриевичу. Нет, надо порыться, где попроще.

Швырнув на счет, Викуся выскочила в свободу улицы. Здесь мужчин водилось предостаточно. Обильно посыпались жадные взгляды, хитрые ухмылочки и намекающие улыбочки, многие оборачивались и подмигивали. Пораженная прыжком изо льда в огонь, она стояла посреди улицы, не в силах на что-либо решиться. Одновременно хотелось броситься на шею первому встречному и потребовать сделать ей ребенка, но другая половинка измученного «я» нестерпимо кричала: бежать, не оглядываясь, от похотливых животных.

Ее осматривали и оценивали на предмет быстрого секса с первого взгляда, восточный мужчина поцеловал кончики пальцев, выразив восторг обольщения, но Вика словно онемела. Поняла, что, даже заставив себя улыбнуться и пойти выпить с кем-то стакан водки, то дальше не совладает и убежит. А если не убежит, не сможет раздвинуть ноги. А если на остатке воле все-таки ляжет под первого встречного, ничем не кончится. Или сделает с несчастным мужичком что-то непотребное. Подцепить кобеля на улице, как рассказывали подвыпившие подружки, или стать воплощением мечтаний тихого заморыша, который только и воображал, как предложит переспать красивой женщине, а она в ответ согласилась, – непосильное испытание. Даже ради спасения жизни.

От кипения мыслей подступила тошнота, Вика закашлялась, и чуть было не испачкала туфли. Срочно потребовалось укромное место. Она нырнула в ближайшую станцию метро, забилась в угол вагона и каталась, пока мерзкий озноб не отступил, а остывшее сознание заработало с прежним старанием.

Надо было взглянуть на облом с другой стороны. Оттуда поражение стало выглядеть настоящим чудом, спасением, будто ангел помог. В самом деле, если бы исполнилось безумное намерение, результат был плачевным. Неведомый избранник мог наградить букетом болячек, мог быть психом или алкоголиком, от которого родить урода стало бы легким уделом. Но главное, она не учла маленькую деталь: Иван Дмитриевич верит, что ребенок его, а значит... должен походить на «отца». А искать на площадях и проспектах похожее мужское лицо можно до глубокой старости, которая ей пока не грозит. Нет, плодотворный секс с первым встречным мог оказаться куда страшнее быстрого конца от пустого мужа.

Требовался иной путь. Но следовало торопиться. В эту ночь Иван Дмитриевич спросил прямо: когда супруга собирается забеременеть. Вика поклялась, что уже подходит к пику формы, дело буквально нескольких суток. Строгий супруг поверил еще раз.

Не теряя драгоценное время, она взялась основательно. Заявившись в самый крупный центр, помогавший бездетным парам, а для этого имевший в запасе обширный банк спермы, попросила выдать картотеку доноров. От такой наглости принимавший врач опешил, разгневался и потребовал немедленно покинуть кабинет. Вика предложила круглую сумму наличными, все, что у нее было на карточке. В ответ пообещали вызвать охрану. Видя, что надежда истекает, Викуся сыграла в открытую: сообщила, чья жена, и прямо сказала, что если не родит мужу, то очень скоро погибнет в случайной катастрофе. У нее остались считаные месяцы. Просьба была приправлена настоящими слезами и неподдельной истерикой.

Врач задумался. Конечно, он знал, что случилось с его коллегой. А тут подворачивается шанс отомстить за профессию: отвратительный подонок будет воспитывать чужого ребенка. Месть будет умна.

Дама была оставлена в кабинете наедине с секретной папкой, в которой хранились данные на всех сдатчиков. Она внимательно и жадно вглядывалась в фотографии, ища сходные черты. Все кандидаты деликатного донорства прошли тщательную проверку, многие имели здоровых детей. Обычные, нормальные, правильные, не особо красивые, но и не уродливые мужские лица, в основном до тридцати лет, больше студенты или спортсмены, распираемые тестостероном. Мужчины были качественные, иметь от таких здорового ребенка можно наверняка. Лишь одна незадача: никто и близко не смахивал на Ивана Дмитриевича, даже с поправкой на возраст. Муж Вики имел специфическую внешность, мерзкую, но незабываемую: Иван Дмитриевич напоминал помесь удава с хомячком. Никого похожего в картотеке не обнаружилось.

И этот шанс оказался битым. Вместо отчаяния проснулся спортивный интерес. Где еще обитает разнообразие мужских особей? Военные училища или боевые полки были отметены сразу, иметь дело с защитниками родины она зареклась еще в детстве, видя скорбный быт жен офицеров. Отделы кадров заводов и университетов не внушали доверия. Ну, в самом деле, как в таких случаях поступают героини кино?

Ответ был в кармане.

На огромной территории кинофабрики Мосфильма найти актерский отдел оказалось несложно. Добросердечные тетушки, снабжавшие фильмы и сериалы разноформатными звездами, согласились предоставить мужскую картотеку, причем спросили смешные деньги. Вдобавок старательно подобрали типажи.

С некоторым трепетом Вика прикоснулась к пыльным карточкам с фотографиями актеров известных, безвестных и вовсе невиданных. Пальчик откидывали одну за другой картонки с описанием личных данных, ряд худел, а похожего лика так и не явилось. И вдруг, в самой глубине коробки, буквально на последнем листке увидела его. Сомнений быть не могло: некий П.С. Перепонов был разительно похож. Да что там – вылитый Иван Дмитриевич. С сердцем, забившимся надеждой, Вика предъявила карточку, спросив «кто таков». Дамы кастинга поморщились и расстроились. Не актер, а так, пустое место, иногда снимался в массовках, но характер такой мерзкий, что на нем поставили крест, больше никуда не приглашают, хотели выбросить из картотеки, да руки не доходили. Но для Викуси мусор кино пах первым сортом.

Она позвонила. Чтобы не огорошивать незнакомого мужчину предложением сделать ребенка, представилась ассистенткой, которая хочет посмотреть его для большой роли. Забытый талант согласился прибыть на встречу немедленно.

Заметив его издалека, Вика в первое мгновение испугалась: так неприлично похож оказался П.С. Перепонов. Может быть, лет на пять младше – и только. Впрочем, лицом сходство заканчивалась. Герой массовки обреченно горбился, одет в заношенное пальтишко, ботиночки дырявые, а глазки голодно бегали в поисках, чего бы урвать. Но такие мелочи не портили в целом положительный портрет.

Поборов отвращение, Вика улыбнулась и шагнула навстречу неизбежному. И уже через часок, когда П.С. Перепонов заглотил пятую рюмку под салат и котлету, обмякнув и подобрев, предложила углубить знакомство в каком-нибудь уютном месте. Квартира кавалера была отвергнута вежливо, но твердо, а вот номер в частном и тихом отельчике вполне устроил обоих.

В постели сходство П.С. Перепонова стало вовсе ничтожным, но Вика стерпела, идя до конца по выбранной дорожке. А в ближайшие дни привыкла, не замечала и лишь упрямо рвалась к спасению, пропуская давно не стиранные носки и сальные рубашки.

Возвращаясь домой, она долго стояла под кипящим душем, словно сдирая с кожи следки мерзких касаний. Встречи продолжались с неделю, пока Вика бессовестно не исчезла.

VI

Река толпы полнилась ручейками и течениями. Человеческие существа текли водоворотами, наполняя берега улицы волнением живой массы. Люди топтались по своим делам и бестолковым причинам, наполняли улицу до краев, хоть была она велика и широка. Улица звалась Тверской. Меж ее каналами пролегала ничейная зона, по которой плыли в три ряда жестянки, несшие в себе таких же овечек. Но те, что в машинах, смотрели прямо, а не по сторонам, то и дело попадая в мертвый омут. Шум, гам, скрежет шин и визг гудков неслись над улицей ураганом.

По этим горбатым тротуарам Толик любил пройтись днем, когда зазевавшиеся туристы тыкаются от дома в карту, любил прогуляться вечером, когда ожидающая публика разбегается по театрам, любил ночью, залитыми огнями вывесок, бесшабашных, затейливых, наивных и порочных. Толик прикипел к Тверской.

Наверное, молодого ангела забросило сюда по привычке.

Что-то изменилось. Стало другим.

Ощущалась плотность земли и зданий, но почему-то он знал, что теперь нет помех, все пути открыты, может быть где угодно.

Нет ветра?

Было что-то еще.

Раньше, чем понял, он увидел. Просто увидел.

Поразительная картина, которая открывается новичку: вместо привычной массы человеческих существ распахнулся новый, волнующий и соблазнительный мир женщин. Только женщин. Одни женщины. Исключительно женщины. Никого, кроме женщин. Всех возрастов, рас и туфелек. Плотные, упругие, конкретные тела, за которыми чудилось что-то еще, пока не мог разобрать детальности. Любая, невзирая на кофточки и макияж, представала настоящей, живой, чувственной и удивительно вкусной. Как свежие булочки, только что из печки. Жар пылал, и сладкая корочка призывно блестела глазурью. Так и хочется куснуться. Под одеждами ощущались тела, полные силы желаний, как будто радиатор прикрыли тонким тюлем. Каждая несла неповторимость, и каждая была частичкой чего-то целого. Походки под вальс бедер, взгляды, жадные и оценивающие, казались штандартами победившей армии, захватившей не улицу – вселенную, и марширующей победу под гром каблучков. Женщины были всюду, и женщины были всем. Ничего, кроме женщин. Все казались решительными красавицами. Чего быть, конечно, не могло. Но так видел он.

А что с мужчинами?

Ангел-кадет уяснил ошибку. Они никуда не делись, были повсюду, шли рядом с женщинами или навстречу. Но Тиль видел картонные куклы, плоские, безликие фигурки, не отличишь от теней. Не разобрать ни лица, ни фигуры. И только догадывался, что серое и бесформенное рядом с красоткой – это мужчина.

Улица женщин тонула в тенях мужчин.

Такой мир ему нравился.

В этом дивном, новом мире Толик станет безраздельным владыкой. Ему удивительно повезло. Никто другой не заслуживает больше стать ангелом женщин и... Пока он еще не знал, что именно предстоит. Какие-то штрафные искупать. Но это все ерунда. Если дело касается женщин, наверняка справится. И не просто, а на отлично. Развернется во всей красе. Такие перспективы открываются.

Наверное, глубоко в душе Толик мечтал оказаться там, где он – единственный, где все тела будут для него. А он будет для каждой. Мечта близилась к воплощению. Тиль будет самым чутким и нежным ангелом, подарит заботу и опеку, окружит лаской и пониманием. Впереди непочатый край работы.

Дело близилось к эрекции, но ангелу незачем беспокоиться.

Наслаждаясь восхитительным зрелищем, ангел-кадет слал улыбки особо симпатичным и даже воздушные поцелуи сдувал с ладони. Но их не оценили. Его с Мусиком обходили стороной. Словно перед ними – невидимый экран. Даже прядь кудрей не коснулась.

Несомненно, каждая благоухала ароматом духов и нежной кожи, но Тиль не поймал ничего, как будто нос заложили картоном. Эта мелочь не подпортила эйфорию, и без запахов переполнили впечатления и соблазнительные загадки.

Особенно занимали смутные, расплывчатые пятна, словно затертые рисунки на стекле, которые пребывали над каждым правым плечиком. Было в них что-то важное и полезное для ангела, что пока еще скрыто недоступностью. Размытые картинки манили и волновали сильнее роскошных бюстов и поп. Тиль пробовал вглядываться, даже сощурился, ловя резкость, но странные облачка не захотели стать более четкими. Миражи плыли над плечиками хозяек, дразня секретом.

Он так загляделся, что прозевал, когда из-за сладких фигурок выплыла черная туча накачанного тела, перетянутого блестящим смокингом. Мужик с фигурой стриптизера и лицом дальнобойщика, нагло ухмыляясь, пер на него, проходя сквозь прохожих. Наконец, с невозмутимым видом заслонил улицу и обдал взглядом сверху вниз:

– Рот закрой, ворона влетит.

– А? – только и смог Тиль.

– Что, новичок, поражен зрелищем? Слюнки текут и лапы чешутся. Кажется, все твое и для тебя, только руки протяни. Понимаю, пацан. Все через это проходят. Учти, восторга хватит ненадолго.

– Я оптимист по жизни. Даже после смерти.

– О, пацан, молодец! Не буду портить тебе удовольствия. Можно вопрос?

Тиль не возразил.

– Какие надо иметь таланты, чтобы довести своего ангела до ручки?

– Это не я.

– Ну, герой! Ну, уникум! Ну, красавчик.

– Вы ошиблись.

– Так держать! Приятных открытий желать не могу, а остальное и так будет.

Красавец телом и галоша лицом, сделав ручкой, поспешил за хорошенькой спинкой, на которую ниспадала блондинистая копна волос.

Как мог забыться. Ну, конечно. Здесь ангелы кругом. Их женщины принадлежат им. Сказка лопнула: восхитительные создания не одиноки. Рядом – есть. Открылось главное: среди женских тел пребывают другие. Идеальные тела следовали за избранницами. Похожие, в одинаковых смокингах и разных лицах, сновали по обеим сторонам улицы и даже на крышах машин. Целый мир.

Толпа на Тверской загустела, но незначительно. Ангелов было много, но как-то не слишком. Даже не вровень. Если честно: удивительно скупо. Незримых спутников явно не хватало. Женщин-то значительно больше! Навскидку черный смокинг приходился на три или даже четыре дамы. Ангел следовал лишь за каждой четвертой юбкой, а то и реже. От чего это зависело, Тиль не смог угадать. Логики не было. Ни возраст, ни модность кофточки, ни номер груди не гарантировали наличие ангела. Невидимые герои распределялись по какой-то неведомой причине. С тенями мужчин дело обстояло и вовсе скверно: ни единой девицы-ангела, ни соблазнительной юбчонки или кружевного выреза не вилось над несчастными. Быть этого не могло, гармония вселенной не допускает пустоты, а потому Тиль решил, что видеть ангелов в женском ему пока не положено.

Выяснилась и другая странность: его коллеги не обременялись службой. Ангелы вальяжно прогуливались за овечками, перекидывались шуточками, зевали и небрежно озирались по сторонам. Заботливой прыти нет и в помине. Никто не нашептывал на ушко оберегающее словцо, не поддерживал под ручку, не бросался заслонять от опасностей, не горел желанием защищать или направлять на путь истинный. Какая-то полоумная сиганула через улицу посреди потока, а ее защитник игриво увиливал от бамперов. Со стороны казалось, что ангелы никак не пеклись о своих овечках. Меньше всего они походили на бодигардов. Скорее – светские бездельники, которым нечем убить время, кроме неспешного променада. Может, это специальные ангелы с Тверской? Наверное, в других местах иначе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.