Уведомления

Мои книги

0

История России. Факторный анализ. Том 2. От окончания Смуты до Февральской революции

Текст
4
Отзывы
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

Глава I
Период восстановления

1.1. Россия после смуты

Избрание на царство Михаила Федоровича было шагом на пути к политической стабильности, но Смута закончилась не сразу. Первые годы нового царствования были наполнены восстаниями и войнами; война с Польшей закончилась только в 1618 году. Россия была вынуждена признать утрату западных областей, Смоленска и северских городов; западная граница страны вернулась к рубежам времен Ивана III. Еще более тяжелым было положение на юге: все южные области были опустошены, татары ежегодно переправлялись через Оку и иногда доходили до окрестностей Москвы. За время Смуты в полон были выведены сотни тысяч русских людей, и, принимая московского посла, персидский шах Аббас выражал удивление, что в Русском государстве еще остались люди.[1] Чтобы остановить непрекращающиеся набеги, русское правительство согласилось платить крымскому хану ежегодные «поминки», и до середины XVII века было уплачено (вместе с другими подношениями) более 900 тысяч рублей – примерно 25 тысяч рублей в год. В 1647 году шведский резидент Фарбер писал, что «татары со своими соседями исправно получают каждый год обыкновенную дань, по 30 тысяч рублей и мехами».[2] Фактически это было восстановление прежней татарской дани – более того, по своим размерам эта дань была много больше прежней. По некоторым оценкам, ежегодные военные расходы русского государства (то есть основная часть бюджета) составляли в 1620-х годах около 280 тысяч рублей. Таким образом, новая татарская дань отнимала примерно 7–8 % государственного дохода.[3]

В контексте трехфакторной модели наиболее важными представляются демографические последствия катастрофы. Великая Смута нанесла страшный удар России. Города лежали в развалинах, повсюду виднелись пепелища деревень. «Вотчины монастырские все до основания разорены, – писали монахи Иосифо-Волоколамского монастыря, – и крестьянишка с женами и детьми посечены, а достальные в полон повыведены… все пусто, стоит лес да небо».[4] Бывшие пашни заросли лесом, и в некоторых местах крестьяне вернулись к подсечному земледелию – как в начальные времена Киевской Руси. Судя по данным переписей, в Новгородской земле численность населения в 1620 году была вдвое меньше, чем в 1582 году, и в 10 раз меньше, чем в 1500 году. В вотчинах Троице-Сергиева монастыря, разбросанных по всему центральному району, площадь пашни сократилась более чем в 10 раз. В Московском уезде по данным переписи 1626–1629 годов регулярно обрабатывалось только 1/8 прежней пашни, остальная часть заросла лесом или использовалась под перелог.[5]

Масштабы запустения центральных областей Замосковья, можно оценить только в сравнении с численностью населения в более поздний период, например, в 1678 году. Данные переписей 1620-х годов и 1678 года сохранились не полностью, поэтому Ю. Готье – в целях взаимной проверки – оценивал рост населения двояко: по 115 крупным имениям и 9 уездам. В первом случае количество дворов увеличилось за указанный период в 2,5, во втором случае – в 2,8 раза; численность населения возросла соответственно в 3,4 и 4 раза.[6] Возможно, этот рост отчасти объясняется неполнотой учета в 1620-х годах, однако сопоставление с другой переписью, 1646 года, также указывает на быстрый рост населения: в трех уездах (Боровском, Гороховецком и Клинском) число дворов в 1646–1678 годах увеличилось в 2 раза, а население – в 2,7 раза.[7] В Новгородской земле, где восстановление было более медленным, число дворов увеличилось в 1646–1678 годах в 1,43 раза, а население – в 2,15 раза.[8]

Северная часть страны, Поморье, была меньше затронута бедствиями, чем центральные области. Часть жителей Замосковья бежала от Смуты на Двину и Вятку, поэтому население отдельных районов Севера в это время на только не уменьшилось, но и возросло. В 1620-х годах новые деревни, починки, составляли почти половину вятских деревень; в Устьянских волостях на Двине в 1646 году запашка была втрое больше, чем до катастрофы 1569–1572 годов. В годы после Смуты площадь пашни на Севере была больше, чем в разоренном Замосковье; Север на некоторое время стал опорным краем Руси.[9]

В целом по переписи 1646 года население страны составляло 551 тысячу крестьянских и 31 тысячу посадских дворов.[10] Если принять среднюю населенность двора в 6 человек, то получится 3,5 млн., а с поправкой на недоучет (который Я. Е. Водарский оценивает в 25 %) – 4,5–5 млн. На 1620 год численность населения, была, конечно, меньше; если считать ежегодный прирост около 1 %, то получится 3,5 млн. В 1550-х годах, по оценке А. И. Копанева, население составляло 9 – 10 млн.,[11] то есть две демографические катастрофы уменьшили население в 2,5–3 раза.

 

В экономическом и политическом отношении страна была отброшена на несколько столетий назад. Государственный аппарат развалился, налоговая система практически не функционировала, и войско было нечем оплачивать. В январе 1613 года в Москве собрался Земский Собор для избрания царя; помимо бояр, священников, дворян и посадских людей в Соборе впервые участвовали выборные от черносошных крестьян и казаков. Решающее слово в выборах царя оказалось за казаками, которые едва ли не силой заставили бояр принять кандидатуру 17-летнего Михаила Романова. «Казаки и чернь не отходили от Кремля, пока дума и земские чины в тот же день не присягнули царю», – свидетельствует современник.[12] Польский король Сигизмунд был убежден, что чернь возвела Михаила на престол против воли знатных.[13]

По своей молодости царь не мог выступать в роли самодержца; некоторые историки полагают, что при вступлении на престол Михаил подписал обязательство, ограничивающее его власть. Как бы то ни было, первые десять лет своего царствования Михаил правил совместно с Земским Собором, находя в нем совет и опору. Если прежде царские грамоты заканчивались традиционной формулой: «Царь приказал и бояре приговорили», то на грамотах Михаила Романова появляется новая формула: «По царскому указу и земскому приговору».[14]

Обстоятельства избрания и образ правления царя Михаила способствовали созданию легенды об «избранном всем миром народном царе». Новый царь старался выступать в роли блюстителя справедливости и был внимателен к жалобам простых людей об обидах, чинимых им «сильными». Для принятия жалоб и розыска создавались специальные «сыскные приказы», один из них назывался «Приказ, где на сильных бьют челом» – нечто вроде Челобитного приказа, учрежденного Иваном Грозным. «Народное представление о царе-блюстителе высшей справедливости заставляло население тянуться со своими нуждами к престолу… – писал А. Е. Пресняков. – Московская средневековая монархия вырастала на народном корню».[15]

В этот период – впервые в русской истории – мы встречаем упоминания о государственных учреждениях, систематически оказывающих помощь крестьянам. «Нынешний великий князь-государь очень благочестивый, который подобно отцу своему, не желает допустить, чтобы хоть один из его крестьян обеднел, – свидетельствует гольштинский посол Адам Олеарий. – Если кто-нибудь из них обеднеет вследствие неурожая хлеба или по другим случайностям… то ему от приказа или канцелярии, в ведении которой он находится, дается пособие, и вообще обращается внимание на его деятельность, чтобы он мог снова поправиться, заплатить долг свой и внести подати начальству».[16] Имеются также сведения о том, что правительство в интересах населения ограничивало цены на хлеб и регулировало хлебную торговлю – это наводит на ассоциации с аналогичными османскими порядками.[17]

Народный характер новой монархии определялся также и тем обстоятельством, что она родилась вследствие компромисса между сословиями. Монархии стоило большого труда примирить дворян и казаков (которые, по сути, были восставшими крестьянами и холопами).[18] После воцарения Михаила многие казаки вернулись к крестьянской жизни и устроились на пашню «по льготе»; другие поступили на царскую службу. Казаки превратились в многочисленное военное сословие: они пользовались внутренним самоуправлением, жили в пограничных крепостях, имели земельные наделы и получали дополнительное денежное жалованье. Часть казаков (полторы тысячи) получила поместья, некоторые стали дворянами.[19] Таким образом, наиболее активная часть крестьянства не только улучшила свое экономическое положение, но и добилась повышения своего социального статуса. То, что часть восставших была включена в военные структуры нового государства, несомненно, свидетельствовало о достижении соглашения между враждовавшими сословиями.

Возникшая на основе компромисса новая власть была слабой. Вместо того, чтобы требовать, царь и Собор униженно просили взаймы деньги у купцов Строгановых: «Если же вы нам взаймы денег, хлеба и товаров не дадите, и ратные люди, не терпя голоду и нужды, из Москвы разойдутся, то вам от бога не пройдет это даром, что православная христианская вера разорится».[20] Для содержания ратников освободившего Москву ополчения Земский Собор решил собрать «пятую деньгу» с посадских жителей. Однако во многих городах отказывались платить сполна и оказывали открытое сопротивление сборщикам. Крестьяне при попытке властей собрать с них чрезвычайные налоги бросали свои деревни и уходили туда, где им давали льготы: так случилось, к примеру, в Кирилло-Белозерском монастыре.[21] «Государевой казны нет нисколько, – говорилось в указе, – кроме таможенных и кабацких денег государевым деньгам сбору нет».[22] В 1626 году отсутствие денег заставило правительство уменьшить вес серебряной копейки, новая монета весила 0,47 грамма, почти на треть меньше, чем прежде.

После заключения мира с поляками из плена вернулся патриарх Филарет, отец царя, который стал фактическим руководителем правительства. Филарет вырос в эпоху Ивана Грозного и придерживался старых понятий о значении царской власти. Патриарх получил титул «Великого Государя» и правил как самодержец. С 1622 года перестают собираться Земские Соборы, и понятие «совет всей земли» исчезает из правительственных документов. «Филарет был… настолько властным, что даже сам царь боялся его, – писал архиепископ Пахомий. – Он держал в повиновении бояр и других царских людей, ссылая их или налагая на них другие наказания… Он управлял всеми государственными и военными делами царства».[23]

Филарет энергично взялся за восстановление налоговой системы. Чтобы наладить сбор налогов, необходимо было провести перепись земель, подобную тем, которые производились в XVI веке. Первые же попытки проведения переписи в отдельных районах показали, что площадь «живущей» (т. е. регулярно засеваемой) пашни сократилась в 4, в 10 и более раз. Чтобы уклониться от налогов, крестьяне указывали в качестве тяглых наделов мизерные участки в одну – две четверти (четверть – половина десятины). В Шелонской пятине на «обжу», которую когда-то распахивал один крестьянин, теперь приходилось больше 20 дворов; общая сумма налогов сократилась в 50 раз.[24] Правительство боялось возобновления восстаний, и писцы не смели выявлять утайку пашен; им было приказано действовать со всяческой осмотрительностью, чтобы крестьян «не оскорбить».[25] При таких обстоятельствах в 20-х годах была-таки проведена перепись и назначены новые налоги: «ямские деньги» и собиравшийся натурой «стрелецкий хлеб». Как и раньше, окладной единицей служила «соха», содержавшая на поместных и вотчинных землях 800 четвертей «живущей пашни», на монастырских землях в «соху» клали 600 четвертей, а на черных землях – 500 четвертей. Правительство попыталось получить необходимые деньги, взимая с мизерных тяглых наделов достаточно высокие налоги. В конце 20-х годов с сохи брали 400 рублей ямских денег и 100 «юфтей» стрелецкого хлеба (юфть – это четверть ржи плюс четверть овса). В пересчете на хлеб крестьянский двор, имевший надел в 1 четверть на поместных землях, должен был отдавать в уплату налогов около 7 пудов ржи и овса, примерно 1,4 пуда на душу населения. Это была ставка, в 2–3 раза более высокая, чем до Смуты, и естественно, что слабая власть не смогла заставить крестьян платить такие налоги. Характерно, что ходатаями за крестьян выступили дворяне – ведь высокие налоги уменьшали их ренту. Дворяне засыпали правительство коллективными челобитными. Служилые люди из Торопца и Холма писали, что «которые де крестьяне и бобыли в их поместьях и вотчинах оселились внове, после разоренья… те крестьяне ныне живут за ними по льготе, а подмогают их они государевым денежным жалованьем». Помещики из Зубцовска били челом, что «которые у нас остались от разоренья бобылишка, и те кормятся христовым именем, а иных мы, холопи ваши, тем же вашим государским жалованием денежным делимся и подмогаем».[26]

 

В канун Смоленской войны коллективная подача челобитных приобрела характер массового политического движения – и не терпевший пререканий Филарет был вынужден пойти на уступки. Была введена новая окладная единица, «живущая четверть», которая заменила прежнюю реальную четверть «живущей» пашни. В «живущую четверть» на поместных и вотчинных землях стали класть 8 крестьянских и 4 бобыльских двора или (в других уездах) 12 крестьянских и 8 бобыльских дворов. Если раньше четверть пашни (1/800 часть «сохи») соответствовала примерно 1 крестьянскому двору, то теперь «живущая четверть» (тоже 1/800 часть «сохи») соответствовала 10 или 16 дворам (два бобыльских двора считались за один крестьянский). Обложение «сохи» осталось прежним, а число дворов в сохе возросло в 10–16 раз – следовательно, налоги с двора уменьшились более, чем в 10 раз! Эта впечатляющая победа дворян продемонстрировала полное бессилие правительства.[27] Филарету не удалось восстановить самодержавие, и страна продолжала оставаться ареной борьбы сословий.

Уменьшив налоги с поместных земель, власти были вынуждены сократить и податное обложение монастырей. В «живущую четверть» на монастырских землях клали 6 крестьянских и 3 бобыльских двора. Поскольку в монастырской «сохе» было 600 четвертей, то налоги на монастырских землях были примерно в 2,3 выше, чем на поместных. Кроме того, во время войн монастырские и «черные» крестьяне были обязаны поставлять «даточных» (или «посошных») людей и платить «ратным людям на жалование»; в отдельные годы это резко увеличивало тяжесть повинностей. Хуже всего было положение крестьян на «черных» землях; «живущая четверть» оставалась здесь реальной четвертью пашни, и обложение «черных» крестьян, таким образом, сохранялось на прежнем высоком уровне. Земли центральных уездов были розданы в поместья, и основные массивы «черных» земель располагались на Севере и в Вятской области. На «черных» землях стрелецкий хлеб выплачивался деньгами, и до начала Смоленской войны вятские крестьяне платили примерно 260 дене;[28] по официальным расценкам это составляло около 20 пудов хлеба со двора или примерно 4 пуда с души. Это было в 10–20 раз больше, чем налоги поместных крестьян, но при этом нужно, конечно, учесть, что «черные» крестьяне не платили оброков помещикам.

Табл. 1.1. Основные налоги поместных и вотчинных крестьян.[29]
В «сохе» условно принимается 10 тысяч дворов.

В целом уровень налогов определялся размерами податей поместных и вотчинных крестьян, которые составляли основную часть населения страны. В 1670-х годах этот уровень был низким: в пять – шесть раз ниже, чем во времена Ивана Грозного и Петра I. Голландский посол Кунрад Кленк писал, что «в мирное время в Московии платится мало», но в военное время налоги значительно увеличиваются.[30]

Реформа начала 1630-х годов означала отказ от измерения полей и замену поземельного налога подворным – правительство признало невозможность восстановления старой фискальной системы и пошло по пути ее упрощения – упрощения, которое можно назвать деградацией.[31] Более того, государство были вынуждено резко снизить налоги – и в результате лишилось средств. Пришлось сократить войско, распустить большую часть служилых людей «по прибору», стрельцов и казаков, а остальным назначить земельное жалование. Чтобы достать деньги, стали увеличивать косвенные налоги, таможенные и питейные сборы. Насаждение кабаков и кружечных дворов вызывало сопротивление волостных «миров», которые часто просили власти убрать кабаки, но власти соглашались на это только за большой «откуп». Увеличение числа таможен и кабаков дало существенные результаты, и в 1630-х годах эти сборы давали основную часть государственных доходов – хотя, конечно, это не решило финансовой проблемы.[32]

Во время Смуты особенно тяжело пострадали города: в середине XVII века население городских посадов оставалось в 2,5 раза меньше, чем столетие назад.[33] Наличие свободных земель не создавало у крестьян стимула к занятию ремеслом и переселению в города, поэтому в XVII веке города росли сравнительно медленно. Русские города этого периода были в большей степени крепостями и административными центрами, нежели торгово-ремесленными поселениями. Жившие в городах «служилые люди» – дворяне, стрельцы, казаки и т. д. – по своей численности превосходили «посадских людей», торговцев и ремесленников. По оценке Я. Е. Водарского, в 1652 году городское население составляло 247 тыс. человек мужского пола, в том числе 139 тыс. служилых и 108 тыс. посадских людей, в 1678 году – 329 тыс. человек, в том числе 149 тыс. служилых и 134 тыс. посадских людей. Население Москвы в 1640-х годах насчитывало около 38 тыс. жителей мужского пола, в том числе около 20 тыс. служилых, 10 тыс. посадских и 8 тыс. «прочих»; к 1680 году число жителей возросло до 51 тыс., в том числе 20 тыс. служилых, 20 тыс. посадских и 11 тыс. «прочих». Другие города намного уступали размерами Москве: в Ярославле в конце XVII века насчитывалось 8 тыс. жителей мужского пола, в Пскове, Казани и Астрахани – 5 тыс. Новгород, когда-то превосходивший по размерам Москву, находился в глубоком упадке, мужское население этого города не превышало 3 тыс.[34]

Среди городского населения выделялась богатая торгово-промышленная верхушка – «гости», торговые люди гостиной и суконной сотен. Это привилегированное купечество вело торговлю в масштабе всей страны и имело капиталы в тысячи рублей, однако оно было очень немногочисленно: в конце XVII века оно насчитывало лишь 250–300 семей. Собственно же посадские люди были в основной массе мелкими ремесленниками и торговцами, торговавшими со скамей и лотков, и стоимость товаров у них не достигала подчас одного рубля.[35]

После разорения времен Смуты уровень развития ремесел и промышленности оставался низким. Крупное ремесло было представлено несколькими десятками кожевенных мастерских и винокурен. На соляных промыслах близ Соли Камской в конце XVII века имелось около 200 варниц, на которых было занято около 4 тыс. работников. Мануфактуры были редким явлением; они обычно принадлежали либо дворцовому хозяйству (Хамовный, Печатный, Монетный дворы), либо иностранцам. Голландские предприниматели построили близ Тулы и Каширы несколько доменных заводов, в основном отливавших пушки. В начале 1660-х годов на этих предприятиях насчитывалось всего лишь 119 постоянных рабочих, в том числе 56 иностранцев.[36]

1.2. Крестьянский «Золотой век»

Демографически-структурная теория утверждает, что для периодов восстановления после кризисов характерен низкий уровень земельной ренты и относительно высокий уровень жизни крестьян. Попытаемся проверить этот теоретический прогноз на российских материалах XVII века. Вопрос о размерах барщины в XVII–XVIII веках подробно исследован в работах Н. А. Горской, Л. В. Милова, Ю. А. Тихонова и ряда других авторов.[37] Используя приводимые в этих работах данные, можно оценить средние размеры барщины на протяжении этих столетий (табл. 1.2.).

Табл. 1.2. Барщина в поместных и вотчинных хозяйствах в расчете на душу населения (в десятинах).[38]

Сопоставление данных для различных периодов показывает, что в целом для XVII века барщинные нормы были примерно в 3 раза ниже, чем во времена расцвета крепостничества в середине XIX века. Однако общий уровень барщины может быть оценен только в сравнении с наделами крестьян, со средними размерами крестьянской запашки. Для XVII века этот важный вопрос остается почти не изученным: проблема заключается в том, что, уклоняясь от налогов, крестьяне указывали в качестве тяглых наделов участки земли, намного меньшие, чем действительная запашка.[39] В принципе земли было более, чем достаточно, после демографической катастрофы население резко уменьшилось, крестьянин мог выбирать лучшие участки и пахать столько, сколько желает. Нет особых оснований полагать, что производственные возможности крестьянского хозяйства в XVII веке были меньше, чем в XVI или в XVIII веках. Как в XVIII, так и в XVII веке землевладелец был готов предоставить крестьянину ссуду на обзаведение семенами и рабочим скотом: ведь он был кровно заинтересован в крестьянском труде. Часто упоминаемых в источниках XVII века «бобылей» нельзя с уверенностью классифицировать как разорившихся крестьян – во многих случаях это были скорее поселенцы на льготе; они распахивали перелог и осваивали «пашню, лесом поросшую», земли, заброшенные в период кризиса.[40] В XVI веке на новгородчине средний двор в 5–6 человек распахивал 10–12 десятин,[41] то есть примерно по 2 десятины на душу. В конце XVIII века барщинные крестьяне в центральных уездах обрабатывали в среднем на душу 1,8 десятины пашни, в том числе 0,5 десятин барской запашки.[42] Эта величина соответствует расчетам С. А. Короленко (1890-е годы), который показал, что средняя семья в 6 человек могла обработать 10,5 десятин, то есть 1,75 десятины на душу.[43] И. Д. Ковальченко полагал, что в первой половине XIX века крестьяне могли возделывать максимально 1,8–2 десятины на душу.[44] Относительно XVII века известны лишь немногие случаи, когда удается выяснить полные размеры крестьянской запашки. На Смоленщине (с. Андреевское) в конце столетия средний крестьянский двор имел 12 десятин пашни; в Старорусском уезде в 1660-х годах – более 15 десятин;[45] в вотчине боярина Морозова на двор приходилось 15–16 десятин,[46] на дворцовых землях Скопинского уезда – 17 десятин (при среднем размере двора 6–8 чел.).[47]

В 1660 году власти Кирилло-Белозерского монастыря попытались установить реальную величину крестьянской запашки. Обмер проводился монастырской администрацией с участием самих крестьян, которые, конечно, не допустили бы включения в перепись земель, лежащих «в пусте». Крестьяне так и не дали довести проверку до конца, но результаты по 503 дворам показали, что средний надел равнялся 11 десятинам.[48] Средний размер двора на Белоозере составлял 6,8 человека,[49] то есть на душу населения приходилось 1,6 десятин пашни. Этот надел меньше, чем средняя запашка в XVIII веке, поскольку в те времена оброки и барщина были существенно меньше, и помещики не заставляли крестьян работать «из седьмого пота». В Троицко-Гледенском монастыре в конце 1670-х годов землю обрабатывали «половники», и им приходилось трудиться, не покладая рук, – поэтому пашенный надел был значительно больше: на душу приходилось 1,9 десятин.[50]

Опираясь на эти данные, мы можем считать, что в XVII веке крестьянин был в состоянии обрабатывать в среднем 1,6–1,8 десятин пашни. Приняв эти цифры, мы получим, что в первой половине XVII века барщина отнимала примерно 1/5 крестьянского труда, в 60-х годах – примерно 2/5, и в конце столетия – немногим более 1/5.[51]

В целом сравнительно небольшие нормы барщины согласуются с экономической теорией, утверждающей, что уровень ренты в XVII веке должен быть ниже, чем в другие столетия. Однако на протяжении XVII века барщина не оставалась одинаковой, как показывает табл. 1.2, в 1660-х годах имело место значительное, более чем двойное увеличение барщинных норм. Ю. А. Тихонов объяснял это увеличение барщины закрепощением крестьянства по Уложению 1649 года.[52] Такое объяснение кажется вполне естественным, но почему же тогда впоследствии, в 1680-х годах, барщинные нормы уменьшились и практически вернулись к низкому уровню первой половины столетия? Что это? Следствие крестьянской войны, которая, в свою очередь, была ответом на рост барщины?

Для объяснения эволюции барщины естественно привлечь данные о динамике оброка в соответствующий период. Эволюцию оброка проследить труднее, чем эволюцию барщины, в силу его многообразного характера. Случаев, когда можно подсчитать стоимость оброка в деньгах или в зерне, в литературе приводится сравнительно немного. Кроме того, чтобы установить реальную тяжесть оброка, нужно учесть уровень цен на зерно – нужно выяснить, сколько хлеба должен продать крестьянин, чтобы заплатить оброк. Мы пересчитали денежные величины оброка в пуды «хлеба», исходя из того, что «юфть хлеба» (четверть ржи плюс четверть овса) до 1680 года весила 10 пудов, а после 1680 года – 13,4 пуда.

В число оброчных платежей в XVII веке входила и плата за аренду вненадельных земель. Специфика используемых источников такова, что не всегда можно установить, включена ли эта плата в указанную в источнике сумму платежей. Однако в тех случаях, когда мы знаем плату за аренду, оказывается, что она, в общем, невелика и не оказывает существенного влияния на общую динамику оброков.[53]

Данные табл. 1.3. подтверждают предположение о том, что величина оброка в XVII веке была намного меньше, чем в предыдущее и последующее столетия. Однако, если перейти к рассмотрению динамики оброка на протяжении XVII века, то можно заметить, что данные об оброках указывают на тенденцию, отличную от эволюции барщины. Если рассматривать денежный оброк, то оказывается, что на протяжении 1630–1716 годов он практически не меняется, оставаясь примерно на уровне 25 копеек на душу – это хорошо видно по приводимым в таблице средним величинам оброка для различных периодов. Здесь нужно отметить, что неизменность земельной ренты в период после Смуты, отмечалось многими авторами; Н. А. Горская назвала это «принципом фиксированности ренты».[54] Однако, если перейти к рассмотрению реальной ренты, исчисленной в пудах хлеба, то окажется, что рента менялась, причем ее динамика, как это ни странно, прямо противоположна динамике изменения барщины. В то время как барщина в 1660-х годах возрастает, оброк уменьшается, а позже, когда барщина уменьшается, оброк увеличивается. Само по себе уменьшение оброка в 1660-х годах легко объяснимо: резко возросла цена на хлеб, и поэтому, чтобы заплатить прежнюю сумму в деньгах, крестьянину нужно было продать меньше хлеба. К 1680 году цена упала – и оброк увеличился до уровня, превышавшего уровень первой половины столетия. Таким образом, можно утверждать, что денежный оброк в XVII веке оставался примерно постоянным, а причина изменения его реальной стоимости заключалась в изменении хлебных цен. Почему же менялись цены? И не могло ли их изменение повлиять не только на динамику оброка, но и на динамику барщины?

Табл. 1.3. Оброки в XVII веке (в пересчете на пуды хлеба).[55]

В некоторых случаях населенность двора неизвестна, тогда в соответствии с усредненной оценкой Ю. А. Тихонова,[56] она принимается за 4,8 человека для 1620–1648 годах и 6,6 человека для 1649–1679 годов. Такие цифры выделены курсивом.



Как известно, в начале Второй польской войны, в 1654 году, правительство в целях оплаты военных расходов прибегло к выпуску медной монеты с номинальным курсом. За пять лет (1656–1661) этой монеты было выпущено на колоссальную сумму в 20 млн. рублей – и естественно, началась инфляция. Обычная цена четверти ржи в Вологде составляла около 45 копеек; к осени 1661 года цена выросла до 2,5 рублей, в январе 1663 года четверть ржи стоила 24 рубля(!). Уже с 1660 года крестьяне во многих районах отказывались продавать хлеб на медь. Хлебная торговля была полностью парализована; в 1654–1656 годах в Великом Устюге продавалось в среднем 4 тыс. четвертей ржи – в 1661 году было продано 20 четвертей! Дворяне в войсках уже не могли купить хлеб, как прежде, на деньги, которые им платило правительство, они были вынуждены брать в поход запасы своего хлеба, а чтобы получать этот хлеб, нужно было увеличивать крестьянскую барщину. Сам царь Алексей Михайлович завел в подмосковных деревнях крупное барщинное хозяйство, чтобы обеспечить хлебом своих стремянных стрельцов. Росла барщина и в старинных дворцовых хозяйствах, например, в селе Черкизово Коломенского уезда она к 1662 году увеличилась более, чем вдвое; имеются данные о таком же увеличении барщины в ряде помещичьих сел. Характерно, что в упомянутых случаях увеличение барщины не привело к уменьшению других повинностей.[57]


рис. 1.1. Невзвешенный индекс хлебных цен за 8-пудовую четверть для четырех культур – ржи, овса, ячменя и пшеницы (1701–1710 гг. = 100).[58]


Таким образом, резкое увеличение барщины было обусловлено экономической необходимостью, прекращением хлебной торговли. Однако это увеличение стало возможным лишь в условиях прикрепления крестьян, когда им трудно было ответить на рост эксплуатации уходом из поместья. В 1663 году правительство отменило медные деньги, и в обращение снова поступила устойчивая серебряная монета. Торговля хлебом возобновилась, но цены не вернулись к прежнему, довоенному уровню; в течение 1660-х годов они оставались на уровне, вдвое превосходящем довоенный. Причиной этого повышения цен была нехватка хлеба на рынке. Крестьяне вели натуральное хозяйство и вывозили зерно на продажу лишь для того, чтобы заплатить оброк или государственные налоги. До 1662 года основной налог, «стрелецкий хлеб», собирался с государственных («черных») крестьян деньгами, но с 1662 года его брали хлебом, что привело к резкому сокращению поставки зерна на рынок и к повышению цен. Как отмечалось выше, в начале войны в Устюге продавалось по 4 тысячи четвертей в год, а в 1663–1668 годах – только по одной тысяче четвертей. Естественно, что в условиях высоких хлебных цен помещики продолжали развивать барщинное хозяйство. В 1668–1672 годах власти собирали налоги иногда хлебом, иногда деньгами, а с 1673 года окончательно вернулись к сбору деньгами. С этого времени поставка хлеба на рынок увеличилась, в 1673–1677 годах в Устюге продавалось в среднем 3 тысячи четвертей, цены стали быстро падать и к 1680 году снизились до уровня 1640-х годов. После 1680 года падение цен продолжалось, по-видимому, вследствие поступления на рынки центральных районов большого количества зерна из осваиваемых южных областей.[59] Когда цены упали в три раза, рентабельность барщинного хозяйства резко снизилась – поэтому многие помещики сократили запашку и стали покупать хлеб на рынке.

1Цит. по: Каргалов В. В. Свержение монголо-татарского ига. М., 1973. С. 127.
2Письмо одного шведа из Москвы в 1647 году писанное // Северный архив. 1822. Ч. 1. С. 157.
3Вернадский Г. В. Московское царство. Т. 1. Тверь – Москва, 1997. С. 19; Соловьев С М. Публичные чтения о Петре Великом. М., 1984. С. 20. С М. Соловьев прямо называет «поминки» данью. В середине XV века размер дани составлял 1 тыс. рублей в год (см.: Каштанов С. М. Финансы средневековой Руси. М., 1988. С. 45). Серебряное содержание рубля к 1620-м годам уменьшилось в 1,7 раза (см.: Каменцева Е. И., Устюгов Н. В. Русская метрология. М., 1965), следовательно, по серебру эта 1 тыс. эквивалентна 1,7 тыс. рублей 1620-годов. При пересчете через хлеб нужно учесть, что коробья (7 пудов) ржи в 1470-х годах стоила 14 денег, а четверть (6 пудов) ржи в 1620-х годах – примерно 160 денег; таким образом, получается, что 1 тыс. середины XV века эквивалентна 10 тыс. рублей 1620-х годов.
4Цит. по: История крестьянства СССР с древнейших времен до Великой октябрьской социалистической революции. Т. 2. М., 1990. С. 351
5Готье Ю. А. Замосковный край в XVI веке. М., 1937. С. 115–116; Аграрная история Северо-Запада России XVII века. Л., 1989. С. 11; Дегтярев А. Я. Русская деревня в XV–XVII веках. Очерки истории сельского расселения. Л., 1980. С. 170; Водарский Я. Е. Дворянское землевладение в России в XVII – первой половине XIX в. М., 1988. С. 54.
6Готье Ю. А. Указ. соч. С. 162.
7Посчитано по: там же.
8Аграрная история Северо-Запада России XVII века… С. 11. Табл. 1, 2.
9Колесников П. Л. Северная деревня в XV – первой половине XIX века. Вологда, 1989. С. 155–157.
10Водарский Я. Е. Население России за 400 лет (XVI – начало XX вв.). М., 1973. С. 26.
11Там же; История крестьянства России с древнейших времен до 1917 г. Т. 3. М., 1993. С 17; Копанев А. И. Население Русского государства в XVI в. / Исторические записки. 1959. Т. 64. С. 237–244.
12Цит. по: Станиславский А. Л. Гражданская война в России. Казачество на переломе истории. М., 1990. С. 89.
13Пирлинг. Дмитрий Самозванец. Ростов-на-Дону, 1998. С. 429.
14Вернадский Г. В. Указ. соч. С. 255–256.
15Пресняков А. Е. Московское государство первой половины XVII века / Три века. Т. 1. М., 1912. С. 82–83.
16Олеарий А. Описание путешествия в Московию / Россия глазами иностранцев. Л., 1980. С. 357.
17Шипилов А. В. Русская культура питания в первой половине XVIII века// Вопросы истории. 2003. № 3. С. 146–152; Нефедов С. А. Война и общество. Факторный анализ исторического процесса. М., 2008. С. 589.
18Из взбунтовавшихся 94 казаков, взятых в плен под Москвой в 1615 году, только двое были настоящими казаками, а остальные по большей части были беглыми холопами и крестьянами. См.: Станиславский А. Л. Указ. соч. С. 147.
19История крестьянства СССР… Т. 2. С. 443; Станиславский А. Л. Указ. соч. С. 216–231.
20Цит. по: Соловьев С. М. Сочинения. Кн. V. М., 1990. С. 16.
21Горфункель А. Х. К вопросу об историческом значении Крестьянской войны начала XVII века / История СССР. 1962. № 4. С. 114.
22Цит. по: Милюков П. Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформы Петра Великого. СПб., 1905. С. 46; Соловьев С. М. Указ. соч. С. 18, 133.
23Вернадский Г. В. Указ. соч. С. 285.
24Воробьев В. М., Дегтярев А. Я. Русское феодальное землевладение от «Смутного времени» до конца петровских реформ. Л., 1986. С. 148, 157.
25Шапиро А. Л. Об исторической роли крестьянских войн XVII–XVIII вв. в России / История СССР. 1965. № 5. С. 67.
26Цит. по: Веселовский С. Сошное письмо. Т. 2. М., 1916. С. 493.
27Там же. С. 488–493.
28Мацук М. А. Фискальная политика русского правительства и черносошное крестьянство Восточного Поморья и Приуралья в XVII веке. Сыктывкар, 1998. С. 553.
29Там же. С. 160, 174–181. Цены для пересчета ямских денег на хлеб см.: Там же. С. 174; Тихонов Ю. А. Помещичьи крестьяне в России. М., 1974. С. 112. Населенность двора: Там же. С. 98; Водарский Я. Е. Население России в конце XVII – начале XVIII века. М., 1977. С. 112. Табл. 22. Величина для 1551–1553 гг. рассчитана по: Аграрная история Северо-Запада России XVI века. Л., 1974. С. 23–27. Табл. 5, 8, 9; С. 194. Табл. 157.
30Цит. по: Алпатов М. А. Русская историческая мысль и Западная Европа. М., 1976. С. 145.
31Веселовский С. Указ. соч. С. 525.
32Там же. С. 538; Милюков П. Указ. соч. С. 17; Мацук М. А. Указ. соч. С. 396.
33Готье Ю. А. Указ. соч. С. 115–116; История крестьянства СССР… Т. 2. С. 351; Смирнов П. П. Города Московского государства в первой половине XVII века. Т. 1. М., 1919. С. 129–130; Аграрная история Северо-Запада России XVII века… С. 90. Табл. 4; Водарский Я. Е. Население России за 400 лет… С. 26; История крестьянства России… Т. 3. С. 17.
34Водарский Я. Е. Численность и размещение посадского населения в России во второй половине XVII в. – Города феодальной России. М., 1966. С. 279–289.
35Волков М. Я. Очерки истории промыслов России. Вторая половина XVII в. – первая половина XVIII в. Винокуренное производство. М., 1979. С. 182; Буганов В. И. Московские восстания конца XVII века. М., 1969. С. 64–66.
36Волков М. Я. Указ. соч. С. 180.
37Колычева Е. И. Аграрный строй России XVI века. М., 1987; Горская Н. А. Монастырские крестьяне Центральной России в XVII веке. М., 1977; Тихонов Ю. А. Помещичьи крестьяне в России. М., 1974; Милов Л. В. Исследование об «Экономических примечаниях» к Генеральному межеванию. М., 1965.
38Нефедов С. А. Демографически-структурный анализ социально-экономической истории России. Екатеринбург, 2005. С. 105.
39История крестьянства СССР… Т. 2. С. 364; Копанев А. И. Крестьянство русского Севера в XVII веке. Л., 1964. С. 87.
40История крестьянства СССР… Т. 2. С. 367.
41Аграрная история Северо-Запада России XVI века. Север. Псков. Общие итоги развития Северо-Запада. Л., 1978. С. 178. Табл. 60
42Милов Л. В. Указ. соч. С. 269. Табл. 51. Средние величины подсчитаны у И. Д. Ковальченко: Ковальченко И. Д. Русское крепостное крестьянство в первой половине XIX в. М., 1967. Табл. 55.
43Цит. по: Шапиро А. Л. Русское крестьянство перед закрепощением (XIV–XVI вв.). Л., 1987. С. 58.
44Ковальченко И. Д. Указ. соч. С. 279.
45Кондратенков А. Л. Монастырские и церковные крестьяне Смоленского края в XVII–XVIII веках / Землевладение и повинности феодально-зависимых крестьян Нечерноземной полосы (XVI – первая половина XIX в.). Смоленск, 1982. С. 41; Аграрная история Северо-Запада России XVII века… С. 126, 134.
46Забелин И. Е. Большой боярин в своем вотчинном хозяйстве / Вестник Европы. 1871. № 1. С. 24.
47Коростелев В. А. Скопин. Царская вотчина во второй половине XVII – в первой половине XVIII века / http://www.history-ryazan.ru/node/6517
48Дмитриева З. В. Земельные наделы монастырских крестьян Белозерского уезда в XVI–XVII вв. / Вопросы истории сельского хозяйства и крестьянства Европейского Севера, верхнего Поволжья и Приуралья до Великой Октябрьской социалистической революции. Киров, 1979. С. 60–61.
49Личное сообщение З. В. Дмитриевой.
50Лохтева Г. Н. Развитие производительных сил в земледельческом хозяйстве половников Троицко-Гледенского монастыря Поморья в XVII в. / Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1962. Минск, 1964. С. 193.
51В литературе часто цитируется инструкция помещика А. И. Безобразова приказчику села Тельчей, в которой помещик предписывает «крестьянам дать на себя работать на неделе два дня» (цит. по: Новосельский А. А. Вотчинник и его хозяйство в XVII веке. М., 1929. С. 134.). Здесь нужно пояснить, что в селе Тельчей на двор приходилось семь душ мужского пола, поэтому обязанность одного из мужчин работать 4 дня в неделю не выглядит обременительной. В действительности в этом селе на душу приходилось 0,36 десятин барской запашки, что соответствует среднему уровню 1680-х годов.
52Тихонов Ю. А. Указ. соч. С. 202.
53В патриарших домовых вотчинах в 1701 г. дополнительную землю арендовали лишь 554 из 6932 дворов (См.: Петрова Е. Л. Патриаршие крестьяне в конце XVII – первой четверти XVIII века. Дисс… канд. ист. н. М., 1995. С. 131). В вотчине Медведева пустынь в Дмитровском уезде (1681 г.) также, как в вот чинах Пафнутьева-Боровского монастыря (1701 г.) плата за аренду составляла около 3 коп. на душу. Рассчитано по: Горская Н. А. Указ. соч. С. 46, 169; Булыгин И. А. Монастырские крестьяне России в первой четверти XVIII века. М., 1977.С. 247, 272.
54Горская Н. А. Указ. соч. С. 345. См. также: Тихонов Ю. А. Указ. соч. С. 301; Шапиро А. Л. Об исторической роли крестьянских войн XVII–XVIII вв. в России // История CCCP. 1965. № 5. С. 66; Горфункель А. Х. К вопросу об историческом значении Крестьянской войны начала XVII века// История СССР. 1962. № 4. С. 116.
55Нефедов С. А. Демографически-структурный анализ… С. 108.
56Тихонов Ю. А. Указ. соч. С. 98.
57Мерзон А. Ц., Тихонов Ю. А. Рынок Устюга Великого в период складывания всероссийского рынка (XVII век). М., 1960. С. 165, 642; Базилевич К. В. Денежная реформа Алексея Михайловича и восстание в Москве в 1662 году. М., 1936. С. 26, 39–40, 42; Тихонов Ю. А. Указ. соч. С. 205–207; Заозерский А. И. Царская вотчина XVII века. М., 1937. С. 287.
58Миронов Б. Н. Хлебные цены в России за два столетия (XVIII–XIX вв.). Л., 1985. С. 112.
59Мерзон А. Ц., Тихонов Ю. А. Указ. соч. С. 165, 642; Важинский В. М. Хлебная торговля на юге Московского государства во второй половине XVII века / Ученые записки Московского областного педагогического ин-та. 1963. Т. CXXVII. С. 9; Мацук М. А. Указ. соч. С. 130–140.
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»