Ферзь – одинокая фигураТекст

8
Отзывы
Читать 80 стр. бесплатно
Как читать книгу после покупки
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

© Роман Суржиков, 2017

ISBN 978-5-4483-7105-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть 1: Ладья

16 мая

Вестники разлуки

Тело, лежащее в ванне, истерзано, изломано конвульсией. Как-то мгновенно, за секунду оно впиталось в мои органы чувств целиком: с отметинами от ногтей, впившихся в ладони, с босой ногой, свесившейся за край ванны, с расцарапанной шеей… Бурые пятна по подбородку, разметанному халату, полуголой груди. А на холодной облицовочной плитке кровь застывала медленней. Алые потеки на белоснежном кафеле – пугающе безукоризненная эстетика.

Она была мертва. Свежо мертва, еще окутана маревом энергии, которая вспышкой изверглась в последние минуты – боль, ужас, отчаянье, но и не только, и еще. То сладковато-терпкое нечто, что ощущалось уже в прихожей, на площадке, в кабине лифта, – здесь становилось дурманящим до тошноты.

Лицо покойницы… Маска: оскал рта, стеклянные глаза, сожженные губы нарисованы на папье-маше. Сквозь маску, из-под душного бархата смерти ощущался тонкий, едва уловимый оттенок того последнего чувства, испытанного ею. Пытаясь поймать, я сфокусировался в один луч – от моего лба к мертвому лицу-маске. Картинка начала мешать, я закрыл глаза и нырнул. Вглубь, в ощущения – мои, ее.

Его нельзя было не заметить: зеленый лепесток – покой, облегчение.

– Ну, и как? – спросил Дим.

Он возвышался за моей спиной своими метром-девяносто, и звучал покровительственно, со снисхождением. В нем слышалось желание обучить и подбодрить.

– Нужно время, – сказал я.

– Сколько угодно, – согласился Дим, которому хватило, вероятно, и минуты.

Я встал. Прошелся по ванной комнате. Расслаблено, не фокусируя взгляд, не размышляя. Внимание скользит, свободное от воли… Зеркало. Смотрю в него, закрываю глаза. В опущеных веках вижу все то же стекло, но в нем – силуэт женщины… Раздевается… Да, вот, под ногами – ее белье: блуза, лиф… Они холодны, не тянут внимания. А стакан на полу ярок, чуть не обжигает. Клонюсь к нему, протягиваю руку. Женская ладонь берет стакан – алый лак на ногтях облуплен – несет к губам. И тут же следователь хватает меня за руку, на секунду нарушив транс:

– Не касайтесь! Стакан пойдет на экспертизу.

Дим одобрительно хлопает по плечу:

– Все хорошо, продолжай.

Я выхожу в коридор, иду в кухню. Тонкая нить ощущений тянется за мною от тела, придавая зрению оттенки. Глаз выхватывает отдельные предметы, черты. Прожженная клеенчатая скатерть на столе, блюдце с пеплом, крошки. На холодильнике хлебница с разинутой пастью, черствый батон. Плита, грязные кастрюли, овсянка в одной, фарфоровый мишка на подоконнике… У него добрые глаза. Стопка посуды в умывальнике, и отчего-то я должен увидеть урну. Там – осколки. Холодят белизной. Морозно в кухне, зябко, дерет кожу спины, тянет между лопаток.

Затем прихожая. Здесь зеленый плащ и еще тряпье на вешалке… Соломенная шляпа – на ней когда-то был цветок. Замшевый сапог хочется взять в руку, алые босоножки – нет. Дверцы чулана полусведены, какой-то хлам внутри. Сиротливый кнопочный телефонный аппарат. Но тут тихо, в прихожей – лишь тумба да отпечаток на стене. Невидим, но ощутим. Прихожая лишена внимания, позабыта: даже модный плащ, даже умильная шляпка.

Остается комната, и, войдя в нее, я на момент ощущаю что-то, а затем меня сбивают двое, что находятся здесь. Прикладываю палец к губам, и мой вид таков, что оба затихают, замирают. Становятся тихо-бесцветными, и сквозь них проступают светленькие обои в цветочек, раскрытый диван под грудой белья. Белье смято… не просто смято, не небрежно, не страстно (хотя и страстно доводилось – прежде). Среди белья плюшевый кот, у подушки – мобилка, откинутый экран. Стакан у изголовья, чайник, пачка кофе. Капли коньяка на дне бутылки… но он неважен, в нем нет цвета. А на столе – желтые-желтые гладиолусы, великолепны до блеска, лишь один поник. А в шкафу Макаренко, Берн, и Фромм, и «Триумфальная арка», и альбомы с фото. Альбомы чуть теплы, рука подается к ним…

Тогда Дим вполголоса говорит через мое плечо:

– Что ж, неплохо. Вполне технично и оперативно. Перейдем к опросу?

Я рассеяно соглашаюсь и вытаскиваю с полки альбом. А Дим кивает старшине, тот выдвигает стол на середину комнаты. Дим ставит табурет и тычет в него раскрытой ладонью, и сутулый мужчинка во фланелевом пиджачке покорно садится лицом к окну. Сквозь стекло предзакатное солнце плюет ему в глаза. Дим придвигает второй стул и указывает на него следователю – так полагается, он здесь главный.

– Сан Дмитрич?.. – говорит Дим.

Сан Дмитрич, конечно, не глуп. Он отходит назад, присаживается на подоконник, уступив Диму стул и полную свободу действий. Тот улыбается, разворачивает стул спинкой вперед и садится на него верхом. Лицом к лицу со свидетелем. Искрится улыбкой, нелепой сейчас, потому эффективной.

– Итак-с. Мы хотим задать вам десяток-другой вопросиков и будем оч-чень благодарны за ответы. Что скажете?

– Да-да, конечно, товарищ инспектор.

Дим хихикает.

– Инспектор – это дяденька с полосатой палочкой. С вами беседуют следователь капитан Прокопов Сан Дмитрич – он на подоконничке, а я – Вадим Давиденко, сотрудник отдела пситехнической экспертизы.

– П-приятно познакомиться, – бормочет фланелевый пиджак.

Я сдвигаю к стене смятую постель и сажусь на край дивана. Фотоальбом лежит на коленях, он все еще интересен, но мое внимание отдано свидетелю.

Мужчине этому лет тридцать шесть, и возраст тяготит его. Он более не чувствует права считать себя молодым, оттого тусклые глаза, морщинки на переносице и шее, неряшливая прическа склонных к жирности волос – все носит оттенок уныния, тоски. Его ногти острижены слишком коротко, на груди из-под пуговицы выбился волос, на лбу намечается проплешина. Рубашка, пиджак и брюки неуместно хорошо выглажены и чисты. Пальцы подрагивают, губы сжаты. Он пахнет напряженностью и истерией.

Грубо диссонируя с настроением свидетеля, Дим весело произносит:

– Значит, получается, вас зовут Сергей Васильевич Карась, точно? Я не перепутал?

Свидетель кивает.

– И вам тридцать семь, вы гражданин Украины, житель гэ Киева, матери городов русских? Ага?

Кивает снова.

– Водички хотите? – не дождавшись ответа, Дим просит старшину: – Будь другом, принеси минералки, а!.. Так вот, Сергей Васильевич, вы сегодня в восемнадцать чэ двадцать пять мин произвели звонок и устно заявили. А заявили вы о том, что гражданка Катерина Петровская, в сей квартире живущая, претендует на звание ныне покойной.

Мужчину коробит от развязности Дима, он теряется и молча продолжает кивать. Губы свидетеля, повинуясь рефлексу, болезненно кривятся в ответ на ухмылку психотехника.

– Прибыв на место, следственная группа в моем и не только моем лице, под руководством уважаемого, – поклон в сторону подоконника, – капитана Сан Дмитрича, установила следующее. Хозяйка квартиры Катерина Петровская скончалась не более трех часов назад насильственной смертью. Причиною смерти явилось попадание в ротовую полость… да, вот водичка, не хотите? Нет? А я позволю себе… попадание в рот, горло и пищевод концентрированной соляной кислоты в количестве не менее пятидесяти гэ, что привело к поражению и перфорации стенок глотки и пищевода, с проникновением кислоты в дыхательное горло. Это сопровождалось обильным кровоизлиянием и заполнением кровью трахей… что, впрочем, уже меня не касается, ибо в компетенции судмедэксперта.

Челюсть свидетеля отпала, рот походил на нору.

– П-простите… а она..

– Если вас, Сергей Васильевич, интересует темп наступления смерти, то сие тоже в компетенции судмедэксперта, и я смогу сообщить вам это лишь послезавтра, например, в СМС. Что же касается рода смерти, то емкость из-под кислоты, стоящая в ванной комнате на столике, отнюдь не напоминает бутылку лимонада и снабжена ярким красным ярлыком во избежание трагической ошибки. В квартире не обнаружено очков либо контактных линз, что намекает вдумчивому следователю на хорошее зрение покойной Катеньки, а это, в свою очередь, практически исключает несчастный случай. Итак, мы предварительно классифицировали смерть как самоубийство, либо, прошу покорнейше извинить, преднамеренное убийство.

Свидетель запускает пятерню в свою поредевшую шевелюру, треплет и терзает ее. Ему страшно и мучительно, но, в сравнении с предыдущим смятением, это чувства известные, освоенные, осознаваемые. Самоконтроль возвращается, он начинает приходить в себя.

– Скажите, зачем она… зачем она это сделала?

Игнорируя вопрос, Дим запрокидывает голову и отхлебывает из бутылки «моршинскую». Вытирает губы кулаком, слегка подмигивает Сергею и говорит:

– В связи с этим хочу спросить. Давно ли вы перестали трахаться с Петровской?

– Что?.. – свидетель давится воздухом.

– По чьей инициативе и как давно прекратились сексуальные отношения между вами и покойной?

– Я не… вы неверно…

– По какой причине вы бросили ее и в каких словах сообщили ей? Почему вы ожидаете от меня обвинения в смерти Катерины Петровской?

Свидетель мотает головой из стороны в сторону – судорожно. Шепчет:

– Я… нет, простите… Да, я… но нет. Я не знал… не ждал…

Дим встает, неторопливо движется вокруг стола, вокруг сидящего мужчины во фланели, и отрывистыми снайперскими выстрелами мечет фразы.

– Вы были любовниками. Секс был истерически страстным, что для вас характерно. На тумбе в коридоре, прижав женщину спиной к стене. На кухонном столе. Вы любили, чтобы она была в сапогах. Иногда в шляпке. Около месяца назад расстались. Причины не знаю. Возможно, ваша жена. Та, что тщательно стирает и гладит ваши рубашки. Ключ от этой квартиры остался, однако же, у вас. Катерина не отобрала его, то есть, надеялась, что вернетесь. Сегодня вы вернулись.

 

– Да, подождите, постойте! – вдруг восклицает сидящий и рвется встать. Дим, стоя за его спиной, кладет руку на плечо и прижимает к стулу.

– Вы отперли дверь своим ключом, прошли в ванную комнату, где нашли уже мертвую… Напугались, конечно… Позвонили… Да? Или иначе? Вы пришли, подарили гладиолусы, помирились, под предлогом сексуальной игры заманили в ванную. Там, приставив пистолет к затылку, принудили выпить стакан вонючей жидкости. С божественным удовольствием наблюдали, как обнаженная женщина умирает, сплевывая кровь себе на грудь. Затем избавились от пистолета, уничтожили отпечатки и вызвали нас, представляя дело самоубийством. Такая версия допустима?

– П-послушайте, – свидетель оглядывается, умоляюще смотрит снизу вверх. – Я ни в чем не виноват. Да, мы рассорились, не виделись три недели. Сегодня я пришел, захожу в ванную, там… там… Вобщем, она уже была. Я позвонил. Все, что сделал – это спрятал обручальное кольцо, да. А пистолета никакого не было, да и некуда его девать, вы же все проверите.

– Проверим, это точно, – Дим подмигивает и возвращается на свое место. – Предположим, все так. Но тогда мне две вещи неясны. Первое. Вы же нас до чертиков боитесь – либо того, что на вас повесят убийство, или хотя бы того, что жена все прознает. Вопрос: зачем вообще нам звонили? Вышли бы себе спокойно, и шито-крыто.

Сергей вздыхает.

– Меня консьерж видел. Даже заговорил со мной… – вдруг спасительная мысль проскакивает огоньком в глазах: – Да! Он же может подтвердить время, когда я пришел! Я говорил с вахтером, а через три минуты уже звонил в мент… вам! Не было времени на убийство!

Дим никак не реагирует на это.

– Вопрос второй. Вы не виделись три недели, а сегодня пришли – и попали ровно на первый час после смерти. Какова связь?

– Нет связи, верьте…

– М-да? Почему нет записки? Если самоубийство, почему не оставила записку? Может быть, вам лично, в устной форме, по телефону, а?

Глаза в пол.

– Была СМС. Вчера…

– Сохранилась?

– Стер.

– Содержание?

– Я… дрянная… – тяжело, ох как тяжело! Мужчина продавливает, процеживает слова сквозь зубы.

– Не слышу!

– Я дрянная женщина… Я сука… Забудь меня, мы… мышонок.

– Хо-ро-шо, – Дим чмокает губами и поднимается. – Да, кстати, гладиолусы ваши?

– Нет… уже были…

– Спасибо, Сергей Васильич, помогли.

Дим кивает мне и идет в прихожую. Следователь Сан Дмитрич направляется за ним, лицо у него удовлетворенное, с тенью любопытства. Я тоже встаю… а в руке все еще фотоальбом. Есть там нечто – не горячее, не жгучее, не острое, нет, но чуть теплее книг на полке.

– Владя, – слышится из коридора Дим, я нехотя возвращаю альбом на место.

В прихожей Сан Дмитрич вполголоса и с оттенком вопроса произносит:

– Не он…

Я повторяю:

– Не он.

Дим ухмыляется:

– Ясен хрен, что не он.

Следователь:

– Полный отчет дадите?

Дим:

– Нам сперва консилиум провести, посовещаться, – он смотрит на меня, – а завтра с удовольствием отчитаемся. Угу?

– Угу, – говорю я.

– Угу, – кивает Сан Дмитрич.

Оставив квартиру, слащаво пахнущую смертью, мы выходим на свежий воздух.

Солнце уже прижималось к горизонту и размазывало по земле густые тени многоэтажек. Мы с Димом прошли молча метров сто, а затем он указал на деревянную лавочку у детской площадки. Скамья была раскрашена в красно-рыжие полосы и казалась островком абсурдной веселости. Мы присели, Дим закурил, я ковырнул ногой песок. Никогда не курю – это притупляет интуицию.

– Жестко ты его, – сказал я. В сущности, мне было плевать на свидетеля – потому я и начал разговор с него, как с более нейтральной темы.

– Тебе же плевать, – отметил Дим. – В любом случае, он должен быть мне благодарен – за избавление от подозрений в убийстве.

Еще бы. Друг атаковал его технично, в три волны – я отслеживал. Сперва развязностью сбил шаблонную защиту, затем заболтал на пятой, собрал все внимание Сергея к речевым анализаторам, добавил эмоций, чтобы нарушить логический контроль. А потом мгновенно перенес вектор удара на шестую, в плоскость волевого давления. Неподготовленный человек не смог бы лгать при этом – не хватило бы ресурсов сознания. Свидетель и не солгал – он невиновен.

– То есть твоя версия – самоубийство?

– А твоя – иная? Что было в посмертном эфире, а?

Разумеется. Это железный аргумент. Посмертное поле Катерины состояло из боли, отчаянья, страха, и – избавления. Освобождения, покоя. Но злобы – ноль, ненависти – ноль, обида – и не пахло. Я сказал об этом. Дим спросил:

– И что, похоже на эмоциональный рисунок жертвы убийства? Учти – убийства медленного, не внезапного.

– Не похоже, – признал я.

– И тебе это не нравится?

Да, не нравилось. Будь это убийство, мы составили бы чертовски ясный портрет, и Сан Дмитрич нашел бы поддонка и показал бы ему небо в алмазах. А затем – на пожизненное. И мне наградой стала бы надежда на то, что подобная дрянь никогда не повторится. Но сама мысль, что симпатичная, здоровая женщина могла по своей воле выпить стакан кислоты, была муторной и жуткой.

– Избавление от чего? – спросил я.

– В смысле?

– В предсмертном эмофоне жертвы была надежда на избавление, а затем – облегчение и покой. Стало быть, избавление посредством смерти состоялось. Избавление от чего?

– Владя, дружище, – как-то нежно сказал Дим, и его надо мной восьмилетнее превосходство ощутилось в этой теплоте, – ей-то, видишь ли, под сорок. Она одинока, живет в грязненькой бедненькой квартирке на окраине. Нет детей, бросил любовник. Молодость – там… Ну, где-то там, далеко уже. И мечтать-то уже не о чем – устала мечтать. Раздевается перед зеркалом – и что видит в нем, а? Ты же отметил, что она сперва разделась у зеркала?

Разделась, да. Я знаю. Увидела бледную кожу, живот с жирком, целлюлитные бедра, шею в обильных морщинах. Тогда накинула халат, запахнула его, чтобы не выглядеть по смерти так жалко, легла в ванную…

– Димыч, я понимаю все это. Кризис среднего возраста, покинутость, эрозия самооценки – я же сам пситехник. Одно скажи: почему кислота? Почему не вены?

Дим затянулся поглубже, выдохнул струйку, глянул в глаза:

– Верно, дружище, ты пситехник, и неплохой. Уверен, баловаться защитой по типу отрицания ты не станешь. Значит, не от фонаря споришь – имеешь версию. Поделишься?

– Нет версии, – признал я. – Но и в твою не все укладывается. Цветам, что у нее на столе, больше двух дней, но меньше пяти. В умывальнике штук шесть тарелок – то есть посуда не мыта дня два точно. Черствый батон. Постель смята и грязна, пара бессонных ночей на ней прошла. Есть у меня такое чувство, что два или три дня назад случилось нечто… – тут я непроизвольно поежился, – от чего ей все стало безразлично. Совсем все, включая еду, удобство, сон. И вот цветы, я уверен, появились как раз тогда.

Дим чуть призадумался, потер переносицу.

– Не лишено смысла. Пару дней она проводит в жестокой депрессии, доводит себя до полного обесценивания Я-образа. Пишет вчера эту самую СМС: «Я дрянная, я сука» – конечно, бессознательно надеясь, что Мышонок прибежит и переубедит. Мышонок прискакал, но днем позже – и опоздал. От того так хреново ему вспоминать это сообщение. Да, логично. Но… не отменяет моей версии. Она убила себя, Владя, – нравится тебе или нет.

– Дим, – сказал я, – давай выясним, что случилось два дня назад.

Друг еще поглядел, словно взвешивая, признать ли ясную картину неясной, затем вместо ответа отшвырнул окурок и извлек телефон.

– Сан Дмитрич, есть к вам предложение. Да… да, по результатам консилиума. Разузнайте все, что можно, о цветах. Когда куплены, где, почем, кем… Да, понимаю, это я уже в мечты погрузился. Хотя бы когда – уже немало. Спасибо заранее! Доброй ночи.

Мне бы нужно было что-то сказать, но «спасибо» будет глупо – ведь это Димова работа, а «правильно, молодец» – неуместно и нахально. Я сказал:

– Пол-десятого уже.

– Ага, – ответил друг, – таки по домам неплохо.

Внимательно посмотрел на меня и прибавил:

– Хочешь к нам заехать? Аленка тебе обрадуется, на ужин плов у нас.

Я понял, что в гости к Диму и вправду хочу: вкусно покушать, поболтать в семейном уюте, повидать Алену – улыбчивую рыжую девушку, которая знает все про театр. Однако главная причина – в том, чтобы не оставаться наедине с тем сумраком, который переполнял голову. Выходило, друга и его жену я собрался использовать в качестве психзащиты, притом примитивной. Мне стало неловко, и Дим добавил:

– Поехали, не стесняйся. Чаем напою, свежую фантастику посмотрим. Ты же домой все равно не хочешь.

– Не хочу, – признал я. – Поехали к тебе.

17 мая

Моя работа

Это далеко не творчество, и, в сущности, даже не процесс. Это предмет, верней – набор предметов. В их числе пыльный монитор с прилепленными напоминалками, на которых большей частью нацарапано: «до Н-ного числа передать дело в…» и «запрос материалов по…». Также стол из ДСП с выдвижными глубокими ящиками. Они забиты всевозможной ценной ерундой вроде стимульного материала по тесту Роршаха или таблички с игрой «алфавит». Я пользуюсь лишь тем, что хранится в верхних слоях хлама, поскольку содержимого нижних слоев давно уже не помню. Еще подоконник с двумя чашками, пожелтевшими изнутри, и крепеньким кактусом. И еще – громадный стеллаж, забитый скоросшивателями. Он довлеет надо мной, занимает добрых две трети стены и выглядит при этом так, словно имеет куда больше прав на собственный кабинет, чем я. У него есть свои посетители – они входят, решительно распахнув дверь, и с порога заявляют, например: «Мне копию экспертизы по избиению Халатова». И я отвечаю: «Глянь на шестой полке, красная папка», – тем самым выполняя роль дворецкого при стеллаже. Иногда, чтобы усилить аналогию, добавляю: «извольте, сударь».

Ко мне же приходят только четверо. Во-первых, начотдела пси-экспертизы Георгий Иванович – как правило, не лично, а опосредованно, в виде письма по внутренней почте. Письмо обыкновенно начинается со слова «Когда?..» Георгий Иванович не имеет ранга, он не пситехник и даже не психолог. Зато служака, чертовски опытный юрист и суровый администратор. Ему удается добиваться того, чтобы мы – люди ученые, где-то творческие и местами богемные – продуцировали отчеты, справки и заключения ровно в том количестве, в котором жаждет их получать следственный отдел, притом вовремя. А это уже немало, за это начотдела любим и поощряем начальством.

Во-вторых, Бетси. То есть Белла Циглер, она же Белочка – очаровательное темноволосое созданье, в ассоциативном ряду занимающее место между актрисой Ириной Муравьевой и булочкой с маком. Она младше меня, лишь в позапрошлом году получила звание пситехника. В ответ на вопрос о ранге Бетси жизнерадостно называет себя лошадкой и слегка хихикает. Ее основная задача – оценка нанесенного психического ущерба, посему наша лошадка ежедневно по пару раз общается с плачущими, апатичными, депрессивными, истеричными или раздавленными горем людьми. На этой работе она чувствует себя прекрасно, как никто другой, поскольку любимое занятие Бетси – сострадать. Она уверена, что любой страдающий человек остро нуждается в поддержке, так что по соседству с чужим горем жизнь Беллы тут же обретает ценность и смысл. Когда со мной случается хоть что-нибудь неприятное (к примеру, прокол колеса или легкая простуда), я использую этот повод доставить девушке удовольствие и сдержанно пожаловаться. В благодарность Бетси готовит мне кофе и чмокает в щечку при встрече.

Затем, Любовь Николаевна. Она – пешка: психолог без ранга. Что не мешает ей быть отличным экспертом в области графологии. Ей тридцать девять, она замужем. Супружество свое всячески афиширует, поскольку мужем (ученым-энергетиком) очень гордится. А возраст всеми способами скрывает: высветляет волосы до оттенка платины, цветочные парфюмы предпочитает сладким, говорит о себе и Бетси: «мы, девчонки», а смеется звонко, заливисто и слегка водевильно: хА-хо-хо-хо-хо-хо! Для краткости мы зовем ее Л.Н., или Элен. Она – ценный человек в экспертизе: некогда Л.Н. защитила кандидатскую по проективным методикам, и в целях исследования прогнала пятьсот человек по батарее из шести тестов. Теперь она способна проанализировать как проективный тест любой продукт человеческого творчества: письмо, детский рисунок, стишок, СМС, задумчивые каракули, которые порой выводишь на листке бумаги, говоря по телефону. Мы шутим, что в присутствии Элен лучше не делать абсолютно ничего, а то, не дай Бог, поставишь авторучкой точку – мало ли какие выводы Элен из нее сделает.

И, наконец, Дим. Это совершенно особый человек. Он – пситехник-оперативник, ранг – ладья. Все три начала – воля, интуиция, анализ – развиты в нем в совершенстве. Нескольких минут Диму достаточно для того, чтобы узнать о первом встречном больше, чем тот знает о себе сам, и развернуть человека в нужном ему, Диму, направлении. В дополнение он атлетически сложен, владеет айкидо и джиу-джитсу, отлично стреляет и взирает на окружающих с высоты богатырского двухметрового роста. Он – Илья Муромец и Остап Бендер пситехники в одном лице. Его уровень – это захват заложников, угон воздушных судов, допрос обвиняемых в особо тяжких преступлениях, составление портретов серийных убийц. Катеринами петровскими Дим иногда занимается по той причине, что все, названное выше, случается в Киеве довольно редко. Украинцы – спокойная нация, как ни крути.

 

Вот, собственно, все. Посторонние люди, не состоящие в отделе, бывают у меня редко. Я – аналитик, мое дело – изучение материалов, составление портретов, экспертиза мест и обстоятельств происшествий, изредка посмертное сканирование – как вчера. Есть некая ирония в том, что пситехник – по определению, мастер общения с людьми – на девять десятых занят бумажками и фотографиями. Иногда бывает тоскливо от этого. Как этим утром.

Я заполнил несколько отчетов, ответил на пару писем, отослал обратно в следственный неполную заявку на экспертизу, составил психологические портреты по фото двух подозреваемых. Все это время на заднем плане сознания неотступно висели вчерашние картины, и я мог отделаться от них, и, как профессионал, даже должен был, однако не делал этого. Картина была неполна, лишена внутренней сути, бессмысленна, и это не давало покоя.

Когда вошла Бетси с двумя чашками капуччино, я спросил:

– Как по-твоему, какой смысл в самоубийстве?

Девушка ставит чашки и прижимает руки к груди:

– Ох, это так печально! Просто ужасно, что такое случается.

– Ужасно – не то, что случается, а то, что вынуждает. Картина восприятия претерпевает деформацию, нарушается критичность и адекватность оценок, в центре, так или иначе, стоит сверхценная идея. Что приводит к ее возникновению?

Бетси мгновенно понимает, что сейчас я настроен отнюдь не на эмоциональное сочувствие, деловито садится, чуть хмурит брови.

– Начинается с фрустрации, я думаю. Человек голодает по одной из основных потребностей – и восприятие сужается, да?

– Конечно, но дальше фрустрация обрастает механизмами компенсации. Прыщавый парень, которого с детства сторонятся девушки, скорей прочно засядет в Интернете, чем повесится, верно? И киллер вряд ли покончит с собой от угрызений совести, а вот добрый отец семейства, который случайно сбил машиной школьницу – вполне может.

Белла теребит локон на виске – есть у нее такой якорь для сосредоточения.

– А если прыщавого парня все-таки полюбит девушка, приласкает и пообещает выйти замуж, да? А потом бросит его ради накачанного боксера – да? Это уже создаст неплохую предпосылку для суицида.

– Правильно говоришь, компенсаторные механизмы отключаются, человек берет то, что дают, и насыщает свой голод. Но, в то же время, я-образ оказывается не защищен. Если в этот момент следует удар, он минует барьеры и поражает самооценку, самоидентификацию. Внимание фокусируется на собственной ущербности. Причем…

– Причем?..

– Причем ущербность, которая прежде была замаскирована защитами и вытеснена, теперь прекрасно осознается. В этом соль! Сознание оказывается подчинено навязчивой идее. Нарушение я-образа плюс навязчивая психотравмирующая идея. Похоже на правду?

– Ты умница!

– Возможно. Но дальше у нас трудности. Предположим, самоубийца выбирает не просто смерть, как мгновенное избавление, а смерть мучительную. Зачем?

– Мазохизм, – отвечает Бетси без тени запинки. – Родители не давали ребенку тепла и любви в детстве, часто наказывали и унижали, да? У него выработалось презрение к себе. А боль и страдания он воспринимает как знак любви. Это так гадко!

– Не подходит. В посмертном эмофоне были бы оттенки удовольствия, наслаждения – а этого нет.

– Тогда, может быть, вина? Ну, искупление за счет страдания, да?

Вот тут в мой кабинет (если так можно назвать эту клетушку) входит Дим. Похоже, сквозь дверь он слышал последнюю фразу, и на лице его теперь одобрительная улыбка.

– Привет, ребята! Правильные беседы ведете, одобрямс. Владя, идем.

– Куда?

– Сан Дмитрич прибыл.

Наиболее важное Дим предпочитает обсуждать в курилке. Он говорит: никотин плюс свежий воздух замечательно ускоряют мысли. Капитан Прокопов в ожидании нас задумчиво пыхтит «примой». Лицо у него несколько озадаченное, но эфир насыщен уверенностью. Он встает, жмет руки, здоровается, и мы с Димом ясно понимаем: следователю есть что сказать.

– Ну? – спрашивает Дим. – Каковы новости?

– Следствие установило, – говорит Сан Дмитрич. Он – обстоятельный крепкий мужик за сорок, он любит слово «установить».

– Что установило?

– Да, практически, все. Значит, отпечатки пальцев. На емкости с кислотой, на стакане, стенках ванной и кафельной плитке найдены только отпечатки Петровской. На кафеле их много, некоторые смазаны. Петровская билась в агонии, значит. Из чего следует, что умерла именно там.

– Угу, – говорит Дим.

– Потом так. Ладони Петровской испачканы в крови, а стакан и пузырек – нет. Значит, отпечатки оставлены ею при жизни, и больше того, до наступления агонии. Если бы стакан вытерли, а затем прикоснулись к нему рукой трупа, на стекле были бы частицы крови. Теперь. Консьерж – дедок, но в крепкой памяти – подтверждает целиком и полностью показания свидетеля Карася. Карась пришел без цветов в 6—25, дедок еще остановил его и переспросил, и даже удивился, что кто-то идет к Петровской. К ней в последнее время никто не ходит, говорит. В 6—28 Карась уже позвонил в милицию.

– Угу, – говорит Дим.

– Теперь, судмедэксперт. Все ясно как божий день: перфорация стенок горла, кровоизлияние, заполнение кровью трахей, асфиксия. Других травм, ссадин, кроподтеков, следов насилия на теле нет, имеются только ушибы на руках – вследствие, значит, конвульсивных движений. Смерть наступила не позже шести и не раньше четырех тридцати. Приняла кислоту, значит, не раньше трех тридцати. По словам деда, за это время в дом вошли только четыре человека, все жильцы, консьержу знакомы, нами опрошены. Причин подозревать их нет.

– Угу, – говорит Дим.

– Есть все основания, значит, классифицировать смерть как самоубийство.

– Согласен, – говорит Дим. – Пситехэкспертиза подтверждает.

– А цветы? – спрашиваю я. – Что известно о них?

– О цветах, – отвечает Сан Дмитрич и потирает затылок. – Данных, конечно, мало. Но кое-что есть. За три дня до смерти, в воскресенье Петровская вернулась домой около девяти вечера с этими самыми цветами. Вид имела странный – так говорит консьерж. Что он называет странным – тут вопрос открыт. Он спросил: «От кого красота такая?», – на что Катерина лишь печально качнула головой и прошла мимо.

– Где продаются цветы?

– Тьхе, спросите! Не менее пятидесяти точек по городу, куда завозят гладиолусы.

Я задумываюсь. То, что не сходилось, не сходится и теперь. Кажется, фрагменты даже расползаются в стороны.

– Почему, получив цветы от кого-то, она впала в отчаяние?

– А кто знает, что он ей сказал при встрече? Например, что женится и не желает видеться более. Цветы-то желтые, Владя.

– В ее телефоне должен быть номер этого человека. Проверили?

– Совершенно верно! – Сан Дмитрич кивает. – В воскресенье был звонок ей и был от нее. Номер не зафиксирован в записной книжке. Сейчас отключен.

– Абонента установили?

– Не представляется возможным. Подключение не контрактное. Просто купил карточку на раскладке. Любой мог купить, значит.

Дим улыбается, хлопает следователя по плечу и говорит, что только герой родины мог собрать столько данных за полдня. На что Сан Дмитрич отвечает, что и вчерашний вечер не прошел впустую. Дим усмехается еще шире и спрашивает, видит ли Сана Дмитрича жена в другие дни, кроме рождества и восьмого марта. А следователь говорит – ничего, вот в выходные затащит она меня на дачу, на сельхозработы, тогда, мол, и налюбуется. Дим тогда констатирует, что физический труд на свежем воздухе в лучах солнца полезен просто-таки до невозможности. А Сан Дмитрич показывает ему обе ладони в мозолях и без тени улыбки подтверждает: еще как, мол, полезен.

Я слушаю все это вполуха, а с каштана вдруг срывается цветок, вертится белым пятнышком и на какой-то миг зависает перед моим носом. Дую на него, он отскакивает испуганно, переворачивается и оседает. Во мне вспыхивает вдруг мерцающее чувство абсурдности происходящего. Ведь не клеится, не складывается! Но то, что не клеится, – призрачно, беленько, вертляво, вздрагивает от дуновения. А то, что складывается – основательно и добротно, как отпечатки пальцев, как сельхозработы.

С этой книгой читают:
Лишь одна Звезда. Том 2
Роман Суржиков
140
Лишь одна Звезда. Том 1
Роман Суржиков
140
Кукла на троне
Роман Суржиков
280
Без помощи вашей
Роман Суржиков
140
За краем. True science fiction
Роман Суржиков
140
Развернуть
Другие книги автора:
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»