ВозрождениеТекст

Из серии: Николай Романов #2
7
Отзывы
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

© Верещагин О., 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Моей Женьке посвящается


 
Все шире ползут
кровавые пятна,
в железном прахе земля,
в пыли…
Так будь же готов
на подвиг ратный —
освобожденье всея земли!
 
Ольга Берггольц. Европа. Война 1940 года

Предварение
Запасные пути открыты

Мы мирные люди, но наш бронепоезд

Стоит на запа́сном пути!

М. Светлов

Дальневосточная Русь. Первые годы безвременья

Романов привык к тому, что по утрам снаружи воет пурга.

Он просыпался, начиная в шесть утра свой рабочий день, под ее звук, похожий не то на стон умирающего, не то на злобный голос разумного существа. Он и засыпал под него, но – засыпая, понимал, что к чему и что происходит. А по утрам, в полусне, еще не открыв глаз, он часто удивлялся: разве сейчас не лето… поздняя весна… ранняя осень… так откуда?!

В Старом Владивостоке людей было очень мало. Большинство многоэтажных зданий, как и предполагалось, оказались слабо приспособлены к постоянным ветрам со снегом и морозом от тридцати до сорока градусов. Поддерживать в них нормальную температуру было просто невозможно. Но Большой Круг РА собирался по-прежнему в Думе, и сам Романов жил тут. Уже не в кабинете. Ему, в сущности, было все равно, но…

– Уезжаешь. – Голова Есении пошевелилась на плече Николая. Голос был совсем не сонный.

Он, еще не проснувшийся толком, лишь теперь открыл глаза, секунду пытался понять сказанное, потом отозвался:

– Дела.

– Всегда дела. Для меня слишком мало места. – В голосе женщины не было обиды, только констатация факта.

Романов проснулся окончательно, повернул голову. Сердито сказал:

– Ну у тебя и характер.

– Потому и не тороплю тебя с женитьбой. – В голосе послышался смешок.

Романов сел, подумал, глядя в пол меж своих ступней. Снаружи все так же выла и скреблась пурга. Он сказал решительно:

– Едешь со мной. И ты, и Сенька. А женюсь я на тебе официально сегодня же… – И, видя, что Есения с изумленным лицом поднимается тоже, коротко заключил разговор: – Все. Приготовь завтрак, пожалуйста, если уж не спишь…

…С кухни запахло яичницей. Смешно, этакое дежурное блюдо, почти символ неумения что-то готовить, хуже только пельмени. Но Есения умела готовить яичницу дюжиной разных способов – и быстро, так что блюдо никогда не приедалось. Романов подошел к окну, раздвинул плотные шторы, заходящие одна за другую. За окном были редкие дрожащие цепочки фонарей в белесой мгле, заполнившей мир. Не получалось даже услышать других звуков, кроме стона метели. Со стороны могло показаться, что весь многоэтажный дом плывет и плывет в белом колышущемся океане – и больше ничего нет. Термометр со светящимся циферблатом, закрепленный за окном, показывал минус сорок два. Самое холодное предутреннее время, к трем часам дня будет градусов тридцать, может, даже поменьше.

А в Центральной России морозы иногда, по всем данным, доходят до минус шестидесяти…

Он передернул плечами. И вспомнил, как вчера вечером, улучив полчаса среди непрекращающегося, не собирающегося уменьшаться, не то что иссякать, потока дел, он учил Сеньку ездить верхом в манеже. И свои слова, обращенные к мальчику: «Не бойся, ты не упадешь… а если упадешь – не реви… мама смотрит, помаши ей… ты мужчина, пусть и маленький – а маленькому нужно быть смелей, чем взрослому!»

И Сенька ехал очень неплохо, видно было, что Романову не врали, когда говорили, что мальчишка упорно занимается. Ему явно хотелось, чтобы его езда понравилась именно Романову, хотя мама стояла рядом, за барьером, и смотрела, не отрываясь. А когда все-таки шлепнулся, стрельнул взглядом в сторону подавшейся вперед женщины и, стиснув зубы, поднялся сам, стал отряхивать штаны…

У Есении была не очень приятная привычка – когда Романов ел, сидеть напротив и смотреть с таким видом, что хотелось дать ей щелбан. В этот раз он почти собрался с духом, но женщина совершенно неожиданно протянула руку, провела пальцами по волосам надо лбом и сказала:

– А ведь ты почти весь седой, – и добавила совсем уже тихо: – Мой седой волк.

* * *

Это было прошлой весной. Хотя от весны – одно название. Все испытывали некое томление – подсознательно ждали: сейчас начнет сходить снег, выглянет солнце… В те дни случалось много скандалов и конфликтов «на ровном месте», даже несколько самоубийств произошло. Он тогда находился у Юрзина, который теперь держал свою ставку в Камень-Рыболове, занимался восстановлением экосистемы озера и местной рыболовецкой промышленности. И в одиночку отправился на конную прогулку.

Он до вечера ездил по полям, заросшим бурьяном, торчащим сквозь постоянно курящийся дымкой снег, потом проехал окраиной давно заброшенной и уже разрушившейся деревни и встал возле развалин старого рыбозавода, остановленного и полуразобранного еще в девяностые годы. Тут, между стен, было почти бесснежно, почти тихо, но тревожно, на темном небе алым полыхали переливчатые сполохи. Романов прошел, ведя коня в поводу, вдоль глухой стены с остатками транспортера на цепях, превратившихся от ржавчины в прутья, постоял рядом с ямой, в которой лежали несколько скелетов, полузасыпанных глиняной крошкой. На стене над ямой было написано несколько матерных слов, а в бурьяне лежали гильзы – старые, прошлогодние.

Впереди виднелось здание – видимо, контора. В ней Николай и решил заночевать. И едва он об этом подумал, как вечерний воздух дернул выстрел – выстрел охотничьего ружья. Ему ответила пальба минимум из трех стволов: пистолета и двух автоматов.

Николай закинул конский повод за какую-то торчащую из стены скобу, задумчиво почесал коня над глазами. Снова бухнуло ружье, и Романов даже увидел, откуда, – со второго этажа. Что происходит во дворе – не было видно за бетонным забором, накренившимся, исщербленным, но целым.

– Пойти посмотреть? – бросил Романов вопрос в окружающее его пустое пространство. Вздохнул, чертыхнулся. Подумал, что надо было взять конвой. Ну вот надо было! А лезть – не надо.

И, на ходу доставая «макар», потрусил – вроде бы небыстро, но в то же время бесшумно и ловко – к забору…

Диспозиция была простая. Со второго этажа кто-то отстреливался из ружья (как раз когда Романов подбежал к дыре в заборе, бухнул еще один выстрел). Посреди двора из заброшенного фонтана комично торчали ноги в обрезанных кирзачах – там валялся убитый. Сколько тут было еще народу – оставалось неясным.

– Уходите, не трогайте нас! – вдруг послышался со второго этажа женский голос – злой, неиспуганный, но безнадежный. В ответ засмеялись – сразу из нескольких мест. Потом веселый тенорок ответил:

– Да ты че, милая, кто ж тебя тронет-то?! Ты сама… И кончай палить, все одно Вовчик уже тама у тебя! О мальчонке подумай!

Кричали из-за угла здания. Судя по услышанному, кто-то из нападающих уже внутри… и… ага! Бородатый мужик с автоматом – «АКС-74» – лежал за наметенным сугробом, водил стволом по окнам.

В здании – женщина и, если верить тенорку, ребенок. Женщины бывают разные, дети тоже. Но от этих криков и от вида мужика с автоматом за версту несло бандой.

Мужик дал по окнам очередь. Его окликнули:

– Да хватит уже! Убьешь еще, покойную сам пользовать будешь!

– Мне и покойная… – откликнулся автоматчик и, привстав на локтях, ткнулся в разложенный приклад лбом. Романов попал ему в основание черепа и спросил спокойно, громко:

– Ничего, если и я повеселюсь? – и отдернул голову от пролома.

Тдах! В полуметре от лица Романова брызнула кирпичная крошка, резко запахло окалиной. Романов присел на колено и ответил выстрелом – туда, где сознание зафиксировало вспышку, – тдыщ! Тдах, тдах! Человек перебежал от угла здания, стреляя на бегу – тдах, тдах! Тдыщ! Романов в ответ на четыре выстрела на бегу ответил одним, короткий ствол «макара» дернулся – бежавший кувыркнулся через плечо, взбрыкнул ногами, раскидал их и остался лежать.

Плохой пистолет – «макар».

Если стрелять не уметь.

Романов «скрутом» ушел вниз и прислушался. Потом свистнул. От дверей метнулся – не выдержал – еще один человек, стреляя на бегу веером. Романов вел его шагов пять, положив ствол пистолета на предплечье, потом – тдыщ!

– Ай-ай-ай! – отчаянно закричал бегущий, падая. Привстал, пополз… затих.

– Все, кажется, – резюмировал Романов и окликнул: – Сударыня на втором этаже, их было сколько?

– Не подходите, я буду стрелять! – ответил женский голос.

– У меня такое ощущение, перерастающее в убеждение, – пробурчал Романов, пролезая в дыру, – что вам элементарно нечем…

Первым делом он подошел к застреленному последним. Парень лет шестнадцати-восемнадцати был мертв, пуля попала в печень и, видимо, буквально взорвала ее. В фонтане, утонув головой в снегу, лежал еще один, лет на пять постарше, с развороченной грудью и спиной – это сработало охотничье ружье. Под стенкой валялся вооруженный «АПС» с пристегнутой кобурой-прикладом пожилой мужичонка с благообразным елейным лицом садиста – полуседую бороденку испачкала кровь изо рта, кровь была и на выскользнувшем из-за ворота засаленного камуфляжа богатом нательном крестике. Николай «угостил» его в кадык.

– Дерьмо, – вынес вердикт Романов, зевнул и направился к проему входа.

На лестнице было бесснежно, зато застарело воняло стылым ссаньем, стены были в черных звездочках от погашенных окурков и бессмысленных довоенных надписях и рисунках. Романов присмотрелся, прислушался – получить на голову табурет или шкаф было бы глупо – и взбежал по лестнице на второй этаж.

 

То же самое. Слева шли окна наружу, справа – вынесенные двери в комнаты.

– Я умоляю вас, не бейте меня палкой или чем-то еще, – громко сказал Романов. Заглянул в первую же комнату и понял, что дальше идти не надо.

Русоволосая, среднего роста, женщина держала на руках мальчика – лет шести-семи, светленького. Мальчишка с усталым испугом смотрел через плечо на вошедшего человека, обнимая женщину руками за шею. В глазах женщины тоже была усталость – без испуга, только усталость. В грязной теплой камуфляжной куртке, неподвижная, она чуть закусила губу и не сводила глаз с человека в дверях. Кругом лежали с десяток гильз и ружье – двустволка-горизонталка 16-го калибра.

– Не трогайте сына, – сказала женщина. У нее был непривычный говор – нездешняя.

– Я не трону даже вас, – хмыкнул Романов, убирая пистолет. – Но хочу сказать, что это неразумно – вдвоем с маленьким ребенком… эй, куда?!

Женщина покачнулась и мягко осела на пол, раньше чем Романов успел ее подхватить. Но в последний момент он принял ойкнувшего мальчишку на грудь и живот, чтобы не ушибить. Тот заплакал, отвернув от подскочившего мужчины лицо. Романов сдернул с пояса фляжку, побрызгал, чертыхнулся… но женщина как раз открыла глаза.

– Мы уже долго ничего не ели… – Она говорила еле слышно.

Мальчик плакал и теребил женщину за рукав, шепча:

– Мама, мама…

– Сеня третий день… я… не помню… Долго…

…Коня Николай завел внутрь, под лестницу, пообещал:

– Скоро приду, займусь тобой.

Конь фыркнул вслед хозяину – ему не нравились запахи вокруг. Но Николай, неся седельные сумки, уже поднимался на второй этаж.

Женщина и мальчик сидели в углу, прячась от ветра из окна. Мальчишка уже не плакал, только жался к матери, а та устало посмотрела на вошедшего мужчину и опустила глаза. Романов поймал себя на мысли, что пытается понять, красивая она или нет. Ему нравились рослые и светловолосые – эта была, в общем-то, такая, но глаза – в черных кругах, губы тоже темные; во всем лице временами проглядывала полудетская беспомощность.

– Ешьте. – Романов сердито распотрошил сумку, бросил сухари и полосу вяленого мяса женщине. – А, черт… Мелкого не корми. – Он отстранил руки мальчика. Тот расширил глаза, жадно поглядел на еду в руках матери и опять захныкал, но неуверенно, испуганно косясь на мужчину. – Потерпит, он сейчас от такой еды после двух дней поста подохнуть может… Бульоном напою… Мелкий, собери щепки, – кивнул он мальчишке и полез в сумку за суповыми кубиками и большой флягой.

– Собери, Сеньчик, – негромко сказала женщина, слегка оттолкнув от себя мальчика.

– У меня внизу конь. Да и оружие надо забрать у этих… – Романов встал. – Вот вода, котелок, еда… Сможешь огонь развести и приготовить бульон или тебе плохо очень?

– Я все сделаю, – коротко ответила она, вставая – вроде бы без труда.

– Ну тогда я сейчас приду, – пожал плечами Романов…

Стемнело. Во все щели потягивало ледяным ветерком, и Романов досадливо подумал, что огонь видно издалека, как маяк, – надо было хоть на первый этаж спуститься: с чего это он так поглупел? Мальчик и женщина устроились у огня напротив. Женщина смотрела в пламя. Мальчишка спрятал голову у нее на боку и посапывал, но глядел оттуда уже не только с испугом, но и с любопытством.

– Кто вы? – спросила женщина. – Что вам от нас нужно?

– Ну, в первую очередь, чтобы вы не умерли, – сказал Романов. Женщина смотрела внимательно и настороженно. – Мне понравилось, как вы защищались. Что им-то было нужно?

– Сеня. – Она посмотрела на сына нежно. – И я, но ненадолго… – Она горько улыбнулась.

– Откуда вы? – Романов поудобней устроился на ящике.

– Из Перми… – ответила женщина.

– Ого, – заметил он.

– И теперь у меня нет патронов к ружью. – Голос женщины был нейтральным и напряженным. Было ясно видно, как она не хочет показывать страха и как боится на деле.

– Считаешь, что я бандит, не поделивший добычу с конкурентами? – уточнил Романов.

Женщина пожала плечами – как-то быстро и красиво. Покусала губу.

– А кто же… ты? – Она тоже перешла на «ты». – Властей тут никаких нет. Я надеялась, что тут не так плохо, как у нас…

– Ну, если исходить из этого критерия… – кивнул Романов. – Хотя до властей ты совсем чуть-чуть не дошла… – Женщина посмотрела удивленно, а он продолжал расспросы: – А что, у вас совсем плохо?

– Я не знаю, мы уже больше года кочуем… Было очень плохо, работы не стало совсем… никакой… центр города весь уничтожен… И эпидемия, банды потом…

– А ты кто? – уточнил Романов.

– Экономист.

– Бухгалтер?

– Ну… да… А ты кто?

– Не бандит, – отрезал Романов и снял с огня котелок. – Пои пацана, только осторожно.

Он смотрел, как мальчишка пьет, давясь. Потом – отвалился, что-то зашептал матери на ухо, обняв ее руками за шею. Женщина вдруг улыбнулась и сказала, глядя на Романова:

– Сеньчик говорит, что ты добрый.

– В целом да. – Романов хрустнул сухарем. – Не скажу, что я исхожу добротой, но на женщин с детьми точно не охочусь… Тебя как зовут?

– Есения, – представилась женщина.

Романов хмыкнул:

– Ого. Красиво.

– Да, вот такое имя, – слабо улыбнулась женщина. – А тебя?

– Спорим, что ты не знала никогда ни одного человека с таким сочетанием имени и фамилии? – Романов взял котелок, поболтал остатки бульона, выпил. – Три попытки.

– Арнольд, – усмехнулась Есения.

– Мимо.

– Иван. Честное слово, ни разу в жизни не видела человека по имени Иван.

– Не угадала.

– М… э… Лев!

– Хорошая попытка, но тоже не то. Николай. – Романов опять хрустнул сухарем. – Но не просто Николай, а – Романов. Сама ешь давай, а его уложи, он спит уже.

– И правда редкое сочетание. – Есения осторожно, нежно уложила мальчика на раскатанное одеяло – армейское, такое было и у самого Николая. Задержалась над сыном, поцеловала, накрыла было своим одеялом, но Романов молча перебросил одеяльный сверток. Она осторожно, все так же ласково укрыла мальчика и принялась есть – жадно, но аккуратно.

– Много не ешь, мне не жалко, но желудок сорвешь, – заметил Романов. – Я сейчас костер погашу и так сглупил со вторым этажом. И давай спать, я полдня ездил и предполагал вернуться в тепло, между прочим. Ляжем рядом, а то померзнем…

…Есения лежала рядом, глядя в потолок. Когда Романов предложил уложить мальчика между ними, то женщина посмотрела удивленно, шевельнула губами, но спросить ничего не спросила. С другой стороны лежало вполне бесполезное ружье.

Мальчишка, было проснувшийся, когда начали устраиваться взрослые, забрался под одеяла поглубже, попыхтел, повозился – да и уснул снова намертво. Романов привычно спал, поминутно просыпаясь и ощущая, что соседка не спит, она напряжена, как струна. М-да. Станется с нее – еще попытаться зарезать, с усмешкой подумал он. Не получится, но возня…

– Ты не спишь? – спросила женщина еле слышно.

– А ты почему не спишь? – ответил вопросом Романов.

– Их было трое, и ты всех убил.

– Я ненавижу убивать, даже плохих людей, – хмуро отозвался мужчина. – Сначала нравилось, но потом это стало получаться слишком легко. Но оставлять такую плесень в живых – уж точно никуда не годится…

– А кто ты все-таки? – Голос Есении был равнодушно-напряженным.

– Какая тебе разница?

– Я боюсь одна, – сказала Есения. – Я очень боюсь одна. Я до такой степени избоялась за этот год, что уже не знаю, как это – не бояться. Больше всего боюсь, что умру от какой-нибудь болезни или еще что-то случится, и Сеня останется один.

– Не останется, – ответил Романов, глядя в потолок.

Женщина вздохнула:

– Ты возьмешь нас с собой?

– Тебя – если хочешь. А его возьму в любом случае.

– А куда? – напряглась еще сильней и продолжала допытываться женщина.

– Послушай, если бы я был убийца, насильник или людоед, вас бы уже не было, – откликнулся Романов.

– Может быть, тебе выгодно, чтобы мы шли сами, куда тебе нужно, – рассудительно ответила женщина.

Романов хмыкнул – в этом была логика. Подтянул к себе трофейный «АКС-74», стараясь не лязгать, передал женщине:

– На. Он заряжен, еще патроны дам утром. Умеешь пользоваться?

– Кто ты? – повторила Есения, беря оружие. – Умею, но кто ты?

– Я не одиночка, – ответил Романов, привставая на локте. Волосы женщины падали ей на лицо и грудь – видно, что она старалась более-менее ухаживать за ними. – И я не из банды.

– А что от нас будет нужно? – Она положила автомат рядом, на ружье.

– Работать, – пояснил Романов. – Где прикажут. Может, и по бухгалтерской части, не знаю, я… в общем, это не мое дело. Это не рабство, у нас все работают. Мальчишка будет ходить в школу и тоже работать по мере сил. Ну и жилье будет. Не хибара, хороший дом.

Женщина покачала головой:

– Не верю. Это сказка. Такого не бывает.

Романов перегнулся через спящего ребенка, запустил пальцы в ее волосы и накрыл губами ее губы…

– Веришь? – тяжело дыша, спросил он через минуту, не меньше, чуть отстранившись. Глаза женщины зло блестели, она подняла отталкивающим жестом руку… но вместо толчка или удара обхватила шею мужчины, притягивая его к себе.

– Не верю, – выдохнула она, ловя солоноватыми губами губы Николая. – Не… мхх…

– Погоди, – сказал Романов еще через минуту. – Постой, пацана испугаем. Иди сюда, ну, быстро иди сюда…

Она начала отбиваться молча и яростно, шипя, как кошка, только матом. В какой-то момент разодрала Николаю щеку… и вдруг вцепилась в него уже по-другому, как будто больше всего на свете боялась, что мужчина растворится в ее руках…

…Он проснулся, потому что – по ощущению – настало утро. Хотя когда Романов отогнул край одеял, то, конечно, увидел всего лишь полутьму, а по лицу резануло холодом. Он поспешил выбраться наружу и запахнуть одеяла. Постоял, прислушиваясь и вглядываясь. Подумал, что его, конечно, уже ищут, и ощутил что-то вроде раскаянья. Посмотрел на спящих под одеялами спасенных и тихо, бесшумно, вышел из комнаты.

Конь, привязанный под лестницей, приветствовал хозяина вполне бодрым пофыркиваньем. Романов задержался, разложил на выступе стены несколько брикетов корма из сумки, которыми животное немедленно захрустело. Постоял в коридоре, продолжая прислушиваться и присматриваться. Снег перестал идти, но понизу все равно мело, неугомонный ветер крутил поземку-пургу, врывался во двор… Было холодно, но все-таки чуть посветлело, он вышел наружу, прошел по двору и вдоль стен. Никого нигде. Вчерашние трупы уже занесло. На востоке тучи были подсвечены угрюмым багрянцем, казалось, они там шевелятся. Потом на их фоне взлетела бесшумно и рассыпалась на три медленно падающих красных звездочки ракета, и Романов понял, уже с настоящим раскаяньем, что его и правда ищут, причем вовсю. И заторопился обратно в дом.

Мальчишка Сенька, оказывается, уже проснулся. Он стоял на половине лестницы, опасливо и в то же время с интересом рассматривал коня – тот поел и теперь дремал, опустив голову. Романов подошел, встал чуть пониже – чтобы глаза мальчишки оказались на одном уровне с его глазами.

– Поедешь со мной? – предложил он прямо.

Ему хотелось, чтобы Сенька согласился не просто так, а с искренним желанием. Мальчик опасливо поднялся на ступеньку.

– А мама? – спросил он тихо.

Николай кивнул наверх. Сенька обернулся. Есения – с автоматом на груди, ружьем за плечами и одеяльными свертками в руках – спускалась по лестнице…

…Скачущих тяжелым галопом всадников было пятеро, под ярким даже в сумраке флагом с синей сваргой. Казалось, они плывут над поземкой. Впереди скакал Юрзин, Романов его узнал – встревоженный, видно сразу. И видно было, что ему хочется обругать Романова с ходу и покрепче.

– Кто это? – Есения позади Романова вздрогнула, Сенька, сидевший впереди, в надежном кольце мужских рук, тоже сжался.

– Это свои, – досадливо ответил Романов. И остановил коня, который поприветствовал скачущих ржанием.

Юрзин подскакал первым. Быстро посмотрел на «пассажиров» и ограничился только тем, что сказал со вздохом:

– Твое величество… – но это как раз и прозвучало как ругательство, и неслабое.

– Так уж вышло, – ответил Романов. – Кстати. Ты что это банды распустил? Я вчера вечером в одиночку ликвидировал такую…

– Захожие небось, – без особого интереса буркнул Юрзин, рукой показывая конвою, что можно поворачивать. – За всеми сразу не уследишь…

Один из всадников выпустил в небо еще ракету, на этот раз зеленую, и вся группа уже шагом поехала обратно.

– А кто это? – теперь тихонько выдохнул уже Сенька, спиной изо всех сил прижимавшийся к Романову. – Кто? Они хорошие?

– Хорошие, хорошие, – ответил Романов. – Это… гм… очень хороший дядя Юрзин с другими хорошими дядями. Они искали меня и сердятся, что не сразу нашли. И теперь мне влетит. И вообще-то за дело, если честно.

 

– А он тебя назвал так… странно – в шутку? – спросила Есения из-за спины.

– Не совсем, – ощутив неловкость, ответил Романов. – Я… я тут как бы всей этой территорией правлю. По мере сил и возможностей. Но насчет величества – это он чтобы не обматерить при женщине.

– Так ты… – Есения даже наклонилась вбок-вперед, рассматривая Романова чуть удивленно, явно стараясь подобрать слова. Покачала головой и с заминкой сказала: – Император?

– Не похож? – не обиделся и не стал поправлять он.

– Не очень. Я думала, что ты фермер или просто искатель приключений… Получается, что и про работу, и про дом – это правда, что ли?

– Правда, – отозвался Романов. И почувствовал, как женщина за спиной обмякла и начала коротко, часто вздрагивать, издавая какие-то тихие, жутковатые звуки. – Не свались, – попросил ее Романов…

…Есения Власова и правда оказалась хорошим бухгалтером и вообще организатором. Конечно, она привыкла иметь дело с электронными программами расчетов и электронными же деньгами, но и классическую бухгалтерию знала отлично. Уже довольно давно, немногим меньше года, рудиментарная денежная система нового государства базировалась на золотом стандарте – правда, в реальном обороте золота не было, ходили деньги-боны с передержкой, с ежемесячным «удержанием за простой». Да и сфера их применения была не очень широкой, потому что карточки, пайки и талоны прочно прописались в жизни людей. Иначе, видимо, было просто невозможно, по крайней мере – пока. Однако все расчеты на бумаге велись с привязкой к золотому червонцу. Аппарат, занимавшийся этим вопросом, был невелик, но Есения пришлась там вполне ко двору.

Сенька, как и дети почти всех витязей, учился и жил в Лицее. Романов временами забывал, что мальчик ему вовсе не родной. Сеньке было семь, когда Романов встретил Есению с сыном, и, надо сказать, мать проявляла недюжинные отвагу и ум, защищая мальчика. Но сам по себе мальчишка – росший без отца, обычная история, слабоватый физически, да еще и напуганный происходящим, необходимостью постоянно скрываться, бежать, бояться, – не очень-то подходил для самостоятельной жизни. Кроме того, он сильно скучал по матери, а она – по нему, и жизнь мальчика в Лицее сперва была очень нелегкой.

Но постепенно все наладилось. Мальчишками занимались профессионалы, кроме того, Сенька подсознательно всем сердцем стремился быть настоящим мужчиной, потому что в его понимании это связывалось с отсутствием измучившего его страха, спокойствием, умением защитить себя и ту же маму. Конечно, в мирное время сделать из него мужчину вряд ли получилось бы – просто потому, что ему всегда было куда отступить. Сейчас оставалось лишь стиснуть зубы, терпеть и стараться. Романов снова и снова удовлетворенно убеждался, что мальчик втянулся, и это подтверждали воспитатели и тренеры. Атлетом Сеньке стать не светило – не то физическое сложение, но он оказался быстр в реакциях и при этом осмотрителен, очень сообразителен, любил животных и умел завязывать с ними контакты. Единственное, что беспокоило, – у мальчишки была аллергия на фруктовые сахара, и это могло ему закрыть путь в витязи. Но так далеко Романов пока что не заглядывал…

Решение взять Есению с собой – уже как полноправную жену, но при этом и как специалиста – Романов принял и менять не собирался. Сеньку он хотел оставить. Но потом решил, что все-таки имеет право и его взять с собой.

Именно как лицеиста.

* * *

Женька Белосельский ждал в кабинете – спал, сидя в кресле у входа, но, едва Романов начал открывать дверь, тут же открыл глаза, не сделав больше ни одного движения. На коленях у него лежала папка со сводным ночным докладом, Женька придерживал ее правой рукой, затянутой в черную перчатку. После памятного боя у Камень-Рыболова руку Женьке удалось спасти, она действовала, но постоянно очень сильно мерзла. Кроме того, Романов подозревал, что Белосельский втайне гордится этой перчаткой. Женька сильно вырос – физически вырос, внешне это был уже не напуганный мальчишка, спасенный Романовым на набережной, и даже не упоенно играющий в секретного агента подросток, а рослый, плечистый и спокойно-уверенный скорей уже юноша. Еще более вырос он морально. Но вот такие маленькие странноватые приметы детского тщеславия в нем оставались, и Романов был немного рад этому. Потому что не мог отделаться от мысли, что Женьке, в сущности, следует учиться в десятом, а то и в девятом классе.

Потом он, уже привычно, бросил взгляд на рукава Женьки…

Не столь давно решено было принять для только-только зародившихся вооруженных сил старую императорскую систему званий и одновременно восстановить гражданскую Табель о рангах. Обшлага рукавов Женькиного армейского свитера украшали серебряные звезды и лычки – две звезды и две лычки коллежского советника, полковника по военным аналогиям. Практически все были уверены, что такое высоченное звание для совсем молодого парня связано с его адъютантством при Романове.

О Черной Сотне мало кто знал. И еще меньше было тех, кто знал ее руководителя.

Но сейчас Романова интересовал вопрос, который не касался никаких военных или разведывательных дел. Поэтому, принимая у Женьки папку, он спросил:

– Ты ведь женат?

– Ну да, конечно, – кивнул Женька. Следует сказать, что он был не просто «женат» – во-первых, Маринка уже пару месяцев ходила беременная, а во-вторых – с Белосельскими жил Витька. Тот самый мальчик, спасенный из клиники трансплантологии, – ему удалось выздороветь и выжить. Сейчас ему было десять, и фамилию ему Белосельские дали свою – «природной» он не помнил, как не помнил почти ничего из прежней жизни, стресс оказался слишком велик.

– Жень, а как вы женились? – задал Романов вроде бы идиотский вопрос. Но Женька понял его смысл сразу – и слегка смущенно пожал плечами, тонкий шрам на щеке покраснел:

– Но… в сущности, никак. Нет, правда. Живем просто вместе, записаны в местной переписи как семья. А если вы про обряд – то ничего не было такого. И даже не играли свадьбу.

– Не годится. Совершенно не то, – вздохнул Романов, усаживаясь за стол и открывая папку. Уже глядя в нее, попросил: – Жень, найди и пригласи ко мне Жарко. Надо кое-что срочно разработать. Очередную традицию.

* * *

У художника, который рисовал картины для Думы, был неуживчивый характер, что Романов понял еще во время первых встреч, и смешная фамилия Лисичкин, а вот ее Романов узнал позже. До того, как все ЭТО началось, еще совсем молодой парень просто-напросто нищенствовал. То, как он рисовал, начисто никому не требовалось. А рисовать иначе он не умел.

Когда Романов увидел его первую картину – ту, где были серый берег и мертвые киты, – то она ему просто понравилась. Что Лисичкин талантлив, он понял позже, когда всерьез переговорил с художником и посмотрел его работы. Он оперировал именно этим критерием: «Мне понравились ваши работы».

В старых картинах молодой художник просто запечатлел Жизнь. Такую, какой она была. Без прикрас, без надрыва, без чернухи, без славословий кому бы то ни было. Понятное дело, эти выхваченные из окружающей людей реальности кусочки не находили спроса. Ни у любителей приторного идиотизма – яркоцветных лесков и озерец, перерисованных и раскрашенных компьютерным методом, ни у больных на голову «новаторов», молившихся на претенциозную бездарность черных квадратов. А «Берег гигантов», как была названа Та Картина, стал в творчестве художника практически водоразделом. Это могло показаться почти смешным, но картины Лисичкина стали похожи на яростные вспышки пламени, на торжественный гимн и свирепую боевую песню, на бой и радостный танец. Иметь дело с художником было трудно. Он лез в схватки, в одиночку колесил по опасным местам и делал там наброски, несколько раз сидел под арестом, скандалил… и продолжал оставаться неистово верным изображению человеческого мужества и упорной воли строителей новой России. И, несмотря на свою неуживчивость, именно Лисичкин предложил устроить в многочисленных опустевших помещениях Думы картинную галерею. Романов заподозрил было, что художник скажет «имени меня» или, не дай Свет, «имени вас, Николай Федорович». Но художник поместил здесь лишь несколько своих картин. Остальные – самые разные – он собрал отовсюду, откуда только можно. Но их объединяло одно: это были Полотна. И что это так, становилось ясно с первого шага по комнатам. С первого взгляда.

«Почему все же так волнуют изображения, созданные художниками, если подобные можно сделать обычным фотоаппаратом? – размышлял Романов, неспешно проходя по комнатам. – Даже сейчас можно, хотя возни больше, чем с цифрой. И фотоаппарат передаст все то, над чем бьются мастера кисти…»

Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»