Уведомления

Мои книги

0

Ужин в центре земли

Текст
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

Посвящается Николь Араджи



Аккумуляция. Ответственность. А дальше – смута. Великая смута.

Джулиан Барнс

Nathan Englander / Dinner at the Center of the Earth.

Copyright © 2017 by Nathan Englander

© ИД «Книжники», 2019

© Л. Мотылев, перевод, 2019

© И. Бурштейн, оформление, 2019

2014. Граница с Газой (со стороны Израиля)

Нет, тебя это не касается. Ни выпад, ни контрвыпад. Ни трое похищенных еврейских ребят, наверняка мертвых, ни подросток араб, убитый в лесу, сожженный заживо.

Неподвижно сидя в кресле около своего арендованного домика, ждешь, когда щелкнет электрический чайник. Пошевелив ступней, обращаешь на себя внимание хамелеона, и он принимает цвет песка.

К востоку отсюда солдаты прочесывают холмы близ Хеврона. Пробираются шаг за шагом, ищут тела, переворачивают камни. А тут, за ограждением, жители Газы сметают продукты с рынков, запасаются водой, наполняют тазы и ведра.

Пока еще светло, солнечно. Но ты знаешь, что с наступлением темноты из оливковых рощ, из потайных мест на крышах домов, с парковочных площадок при больницах, из кузовов грузовых автомобилей пустятся в шумный полет ракеты. Израильтяне, живущие в здешних приморских районах, поспешат в безопасные, недосягаемые для ракет города подальше к северу.

А ты – ты по-прежнему будешь сидеть в этом кресле, пить потихоньку чай и провожать взглядом огненные хвосты комет у тебя над головой. Кометы, затем – сирены, вспышки и искры противоракетной обороны, когда перехватчики попадают в цель. Твое гнездо так близко, что бояться можно только промашки, недолета с той или другой стороны. Этот треск и грохот пока еще не так много значит, это лишь подготовка, пролог, нагнетание конфликта перед неизбежной войной двух наций.

Как и всякий раз, нынешнее столкновение будет страшнее предыдущего. Неизменно худшее из всех, самое жестокое, самое оголтелое. Закономерность тут одна: неуклонное нарастание.

А если войска войдут в Газу? Никому не ведомо, как и когда закончится кровопролитие, да и закончится ли оно вообще. Известно одно: обе стороны будут биться за правое дело, убивать во имя только что убитых, отдавать им долг – тем, кто пал, сводя счеты за тех, кто пал, сводя счеты.

Зная все это, ты понимаешь, что твои собственные мысли неуместны. Твои заботы ничего не значат на фоне происходящего.

Это твой мальчик пропал? Это твой сын сожжен заживо? Нет и нет. И если ты к тому же не мать солдата, спящего около своего танка на границе, и не мать боевика в маске, слабо вооруженного и мало чем защищенного, посылающего в ночь свистящие «кассамы», то можно ожидать, что ты не будешь изводить себя тревогой и не будешь горевать. Тебе – твои повседневные разочарования, твои неоправдавшиеся надежды и личные катастрофы, которых, ты сама знаешь, тебе надо стыдиться.

Разумеется, ты знаешь это и принимаешь. По крайней мере, говоришь себе так, а тем временем птица неизвестной тебе породы пролетает у тебя над ухом и хлопает крыльями, взмывая вверх.

В тишине, которую птица нарушила, слышишь, как во время полета перо трется о перо, – удивительно. Поворачиваешь голову и, следя за улетающей птицей, прикрываешь глаза от солнца.

Сидя у своего крохотного домика, щуришься и думаешь о собственной ошеломительной глупости и немыслимом упрямстве, об упорном отказе пожертвовать своим небывалым и непреходящим желанием.

Вода в чайнике булькает, он выключается со щелчком, и ты встаешь, говоря себе: «Ты не имеешь значения. Отпусти это – отпусти, наконец, его».

Но это не срабатывает, и ты, похоже, будешь упорствовать в своем поистине безнадежном начинании. Дожидаясь момента, дожидаясь тайного сигнала от возлюбленного, будешь стойко держаться перед лицом бесчисленных грозных неожиданностей.

Есть одно, на что ты не готова пойти, одну особую утрату ты не хочешь добавлять к перечню тихих капитуляций, всего, к чему вынуждает эта – да и любая – война. Есть одна жертва, которую ты не желаешь принести. Есть одно персональное лишение, на которое ты не согласна, которого ты не намерена дальше терпеть. Пусть военные несут свою службу, пусть жители несут свои тяготы. Но ты – ты просто-напросто говоришь «нет». Ты отказываешься жить с разбитым сердцем.

2014. Секретный объект (пустыня Негев)

Хотя они оба, охранник и заключенный, знают свою камеру до последнего миллиметра, знают каждую царапину в шлакоблоке, каждое пятнышко на плитке пола, охранник показывает через плечо на видеоустройство над дверью, надежно защищенное матовым колпаком, похожим на плафон в казино или просто на безобидную округлую стекляшку.

Такое же устройство на противоположной стене, над изголовьем узкой тюремной койки. Оно смотрит сквозь плексигласовую дверь в душ, совмещенный с туалетом, и заодно видит тонкую металлическую полку, а на ней книги, жвачку и англоязычные журналы (слишком крупноформатные для этой полки) – запас, являющий собой максимум привилегий, которые заключенный получил от охранника за годы.

Третья видеокамера привинчена над узеньким вертикальным окном, похожим на бойницу, и глядит со своей точки на две других, ответно на нее взирающих. Койка стоит напротив окна, только над ней и нет камеры. Охраннику всегда казалось: будь их четыре, это был бы не просто перебор, а перебор в квадрате, ведь одно только видеоустройство над окном своим сверхширокоугольным объективом «рыбий глаз» обозревает все помещение, все его уголки. Все движения заключенного, вся его жизнь этим оком и двумя другими фиксируются троекратно – кроме того времени, когда он в ванной и, невидимый для глаза над дверью, доступен лишь двояко.

Доступен для электронной записи с метками времени и даты, с номером видеоустройства и названием камеры – «Персиковая косточка», – которое охранник для нее выбрал в честь любимого сериала. Когда ему официально позвонили насчет этой работы, он сидел дома, курил косяк и пересматривал без звука, с субтитрами на иврите «Беверли-Хиллз, 90210».

Показывая заключенному на видеоустройство, охранник объясняет, как все для него, охранника, выглядит, когда в камере совсем темно, когда заключенному хочется ощущать себя наедине со своими мыслями, когда хочется, чтобы его окружала чистая, подлинная ночь.

Заключенного это шокирует: за те двенадцать лет, что они сцеплены друг с другом, они ни разу, ни единого разу не упомянули в своих абсолютно нескончаемых, полных проб и прощупывания разговорах видеокамеру и то, что охранник видит с ее помощью.

Заключенный склоняет голову набок и смотрит на охранника испытующе, вопросительно: тот, он знает, не заговорил бы об этом просто так. И охранник тоже кое-что знает. Ему известно, что он не так образован, как вверенный ему чертов умник, и не силен в метафорах, – известно, и тем не менее он только что попытался именно метафору пустить в ход, чтобы подготовить почву, чтобы, может быть, осмыслить проведенное вместе время, а затем перейти к некой очень и очень огорчительной новости – огорчительной даже для исчезнувшего безымянного американца, помещенного в камеру, которой официально не существует.

В общем, новость препаршивейшая.

Делясь этой скверной новостью о том, в чем его вины нет ни малейшей, охраннику придется также сообщить про один облом (фашла, такое ему пришло на ум сленговое словечко), про возникшее в прошлом обстоятельство, которое заключенный назвал бы сопутствующим; оно придаст всей истории особую окраску и бросит на него, на охранника, тень, на доверенного – и единственного – друга этого заключенного. Все это может не без оснований подвергнуть риску отношения, которыми оба дорожили, видя в них притом очень много стокгольмского синдрома, отношения, которые заключенный Z любил называть «патти-херстовскими» (охраннику пришлось посмотреть в интернете, кто такая Патти Херст).

В свое оправдание – имея в виду тот облом, то осложнение, в котором охранник пока не признался, – он мог бы сказать, что все это время лишь оберегал заключенного Z. Охранник – вполне себе буквальное описание его работы. Именно это он и делал все время: охранял Z, причем не только одним, понятным заключенному образом.

Как же, ну как же так получилось? Охранник вспоминает свое первое дежурство перед тремя светящимися мониторами в выпуклых с задней стороны пластиковых корпусах, перед своим маленьким триптихом, обеспечивающим контроль за вверенным ему тайным заключенным. Из экранов один располагался точно по центру, другие два по бокам, чуть повернутые к зрителю, и каждый со своей точки в камере давал черно-белую картину одной и той же бессобытийности. Расположение экранов и ощущение, что на его собственное лицо падает их голубовато-серый свет, напомнили охраннику, как его мать, сидя у моря, держала под подбородком серебристый картонный отражатель для загара – мать, которая, откинувшись на спинку пляжного шезлонга и закатав рукава, оставалась при этом в своей скромной юбке, чулках и туго застегнутых сандалиях.

Она-то в далеком 2002 году и заманила его в эту западню. Ее звонки на мобильный он отфильтровывал, ответил только по домашнему – то есть по ее телефону, она за него платила, – ответил, когда мать стала кричать в трубку после переключения на автоответчик, от которого никак не хотела отказаться, хотя он упрашивал ее быть как все и перейти на голосовую почту.

Она позвонила не во время «90210», а прямо посреди передачи, от которой ему очень не хотелось отвлекаться. Сидя дома, он играл параллельно с участниками в британскую телеигру «Слабейшее звено». Он отлично справлялся, только вот порой спотыкался на пустяках, на сверхлегких вопросах, специфически британских по характеру и горько напоминавших ему о географической несправедливости, о несчастье родиться в левантийском захолустье, обрекающем его на эти неизбежные неудачи.

 

С сознанием этого же невезения он смотрел и другую свою любимую телевикторину – «Кто хочет стать миллионером?» в британской версии. Не миллион шекелей победителю, а миллион британских фунтов – сумма, с которой можно жить припеваючи. Но как можно изучить то, что у них само собой впитывается из повседневного бытия? Эти простые, проходные вопросы не имели никакого отношения к знанию. Это была халява, подарочки для тех, кому повезло родиться в определенном месте и в определенное время. И тем не менее он делал усилия, занимался, копил информацию.

В армии он очень много читал, как мог старался усовершенствоваться, создать предпосылки для того, чтобы пробиться наверх в большом мире. Его план был – при малейшей возможности уехать из Израиля далеко-далеко. Знаете, что они друг другу тогда говорили? «Кто последний на выход, гасит свет». Охранник мечтал о Лондоне или Манчестере, на худой конец даже Бирмингем сгодился бы. Там пришел бы в одну из этих программ, над ним подтрунивали бы из-за акцента, а потом он удивил бы их всех: выиграл бы столько, чтобы обеспечить себе хороший старт, чтобы плавно войти в новую для себя британскую жизнь.

Когда мать вынудила-таки его в то утро взять трубку, ее ничто не могло заставить умолкнуть, напрасно он просил ее подождать, пока не прервется цепочка правильных ответов. Он-де рад будет поговорить, пока они голосованием будут исключать кого-то из команды.

– Тебе ведь, так или иначе, дорога в тюрьму, – вот что сказала ему мать, игнорируя его просьбы. – По крайней мере, будешь не с той стороны двери, а с этой. По крайней мере, сможешь бывать дома в выходные.

– Это Израиль, ты забыла. Тут и убийц отпускают домой на выходные. Можно угробить десять человек, и тебя отпустят плясать на свадьбе сына или дочки. Нет, спасибо.

– Это особая работа, – сказала она. – Сверхсекретная. Ты будешь шушуист. Великолепное резюме на всю оставшуюся жизнь. И просит не кто иной, как премьер-министр. Генерал – это от него идет.

– Генерал просит? Чтобы я?

– Да, именно ты. Так что соображай: это должна быть крайняя необходимость, раз он хочет, чтобы я задействовала тебя. Что-то, с чем он не может выйти за пределы узкого круга… по-хорошему, мне и по телефону-то не следовало бы с тобой об этом говорить.

– Если кто-то прослушивает твой телефон, то он же сам, он и его фашисты.

– Или русские, – сказала она. – Или американцы, или французы, или твои любимые англичане. Но неважно, пусть даже они слушают. Я не сказала ничего лишнего. Ровно ничего.

– Вот опять ты это, – сказал он. – Опять говоришь для чужих ушей. Терпеть не могу, когда ты фальшиво так разговариваешь, чьи бы агенты ни подслушивали.

– Ладно, – согласилась она. – Извини. Я сама знаю это за собой. У меня очень странная работа.

– Это верно.

– А теперь у меня странная работа для моего сына. Деньги очень хорошие. А работа наверняка несложная.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что Генерал считает тебя идиотом. Когда я ему про тебя рассказываю, он улыбается, но я вижу: он думает, что ты дурак дураком. Ничего трудного он бы тебе не доверил. Ему важно, что на тебя можно положиться и что ты будешь держать язык за зубами.

– Хранить секреты – да, это я умею.

– Еще он думает, ты никогда не найдешь себе девушку, так что тебе некому будет выбалтывать тайны, даже если захочешь.

– Это он сказал, или ты так думаешь?

– Кто – «он»? Никакого больше «он». Его имя впредь не должно и в мыслях у тебя возникать в связи с этой работой.

– Хорошо.

– Обещаешь мне о нем даже не думать?

– Так, все, я кладу трубку.

– Клади! Не имеет значения. Ты все равно не выиграл бы.

– Что?

– Если бы ты пришел в эту викторину, ты бы проиграл. Потому-то люди и смотрят. Дома, на диване, с банкой пива на пузе, каждый знает все ответы. Там, на глазах у всех, дело другое. Ты бы не выдержал давления. Ты так не можешь.

– Могу.

– Так докажи. Эта работа, она не может быть надолго. Пара дней, самое большее несколько недель – и он обещает оставить тебя в зарплатной ведомости на год. Не трудней, чем сидеть со спящим ребенком. Как только они поймут, как дальше с этим быть, вернешься к своему телевизору. Если ты когда-нибудь проснешься и захочешь строить будущее в этой стране, если когда-нибудь захочешь выехать из маминой квартиры, симпатичный расплывчатый пункт в резюме плюс расчетные листки по зарплате от государственного ведомства – ух как у них разыграется воображение, когда они это увидят! Сможешь в хайтек пойти после этого. Подумают, ты был киллер-ликвидатор высшей категории или водолаз-разведчик. Подумают, ты герой, хотя Генерал просит тебя только штаны протирать. И запомни, это не Генерал просит. Даже и думать о нем забудь после нашего разговора – ты уже обещал! Скажи это вслух!

– Обещаю.

– Что именно?

– Даже не помню. Вот как я умею забывать.

– Хорошо, – сказала она.

– Хорошо, – повторил он. – Скажи, пусть позвонят.

– Уже сказала. Теперь досматривай свою викторину.

2002. Париж

Нет, не надо было ему трогать эту газету, и не надо было снова заходить в этот ресторан, и, конечно, ему следовало оставаться на своем берегу реки, на левом, держаться ближе к дому, где безопасней.

В своем жалком состоянии Z пришел к выводу, что зря он вообще сдавал эти экзамены и проходил бесконечные психологические испытания, что они очень странно поступили, наняв его, что нелепо было отправлять его на задание. Ему все еще хотелось бы верить в здравый смысл, присущий Институту и его секретным службам, и он воображает, что руководители знали о его слабостях с самого начала, но видели какие-то плюсы, оправдывающие риск.

А теперь они поняли свою ошибку и должны нейтрализовать Z любой ценой.

Задушить его, или отравить, или утопить в Сене – это для анналов израильской разведки будет все равно что замазать слово корректирующей жидкостью. Он ходячая опечатка, от которой скоро и следа не останется в строке.

Он пресекает этот ход мысли. Неподавленное беспокойство, панические настроения – все это отражается в мимике, придает человеку виноватый, подозрительный вид и может в минуту слабости привести к тому, что он забудется и нервно оглянется. Если его, паче чаяния, кто-то еще не засек и ищет подобный признак, тут-то он и выдаст себя с головой.

Правильней всего, думает Z, будет сосредоточиться на дыхании. Он берет под свой контроль вдохи и выдохи, старается успокоиться, сделать их ровными, естественными. Пытаясь отвлечься мыслями от этой газеты на иврите, очень некстати оставленной кем-то на столике, он смотрит на кассу, за которой, как обычно, сидит неопрятный великан, этакий франко-еврейский казак.

Но сегодня не все идет как обычно. Появилась новая официантка – похоже, из североафриканских евреев; не глядя на него, накладывая еду на тарелку, она наклонилась над контейнерами с закусками – с хумусом, табуле, лабне. Есть еще высокий и мускулистый новый официант, и вот его присутствие особенно беспокоит Z сегодня.

Едва Z вошел в ресторан, он заметил, что официант заметил его. Официант тут же вышел из боковой двери наружу, набирая что-то странно короткое на телефоне, который он затем, возвращаясь, сунул обратно в карман.

По тому, как этот официант держится, Z заключил, что он терпеть не может свою новую работу, что он, может быть, актер или музыкант и, похоже, гей. Или, возможно, изображает гея, изображает угрюмое недовольство и изображает эстетические наклонности, чтобы замаскироваться под одного из множества таких вот официантов-гугенотов, желающих быть певцами, или художниками, или режиссерами артхаусных французских фильмов. Официантов в Мареˆ, вынужденных весь день обслуживать туристов, которых они с трудом выносят, и столь же антипатичных им евреев, словно сошедших с картинок для туристов. Им (геям, не гугенотам) принадлежит сейчас Маре, это их парижский район теперь, и чем раньше будет покончено со здешним маленьким живым музеем еврейского местечка, чем раньше он будет упакован и отправлен куда-нибудь поближе к аэропорту и Евродиснейленду, тем лучше.

Если и правда этот официант – не официант, если он ждал тут Z, ждал, когда его снова предательски приведет сюда желудок, то маскировку он выбрал идеальную. Теперь ему только и надо, что опять выйти наружу и набрать на том же телефоне код взрывного устройства. Секунда – и весь потолок будет в турецком салате, а Z будет размазан по улице Розье, как паштет по тосту.

Z бросило в пот, и он чуть не подпрыгнул до потолка, когда казак за кассой вежливо спросил, будет он есть тут или возьмет еду с собой.

Z ответил на своем плохом французском, что будет есть тут. Ему показали на столик у окна, пустой, если не считать лежащей на нем газеты. Z сел и, с любопытством поглядев на газету, словно никогда раньше не видел ежедневного издания на иврите, взял ее и уронил на противоположный стул – теперь ее не видно.

Кто ее принес? Кто ее тут оставил, позавчерашнюю?

Ему вспоминается история, над которой они все смеялись, когда он проходил подготовку. Про одного террористического начальника, из важных шишек, которого Израиль пытался уничтожить и едва в этом не преуспел. Его успешно отравили, но, пролежав несколько недель в больнице в Дамаске, он выжил.

Врачи с уверенностью смогли сообщить отравленному лишь одно: яд попал в организм не через рот, а через кожу. Больше он о покушении ничего не знал; знал только, что наверняка Израиль продолжает активно искать способ ликвидировать его.

А Израиль, со своей стороны, знал если не все, то многое. Знал, где он находится в каждый данный момент, с кем встречается и половину того, что он говорит. И знал о защитных мерах, которые этот деятель стал принимать. Как несчастный царь Мидас с его «золотым прикосновением», он перестал притрагиваться к чему бы то ни было, происхождение чего не было ему ясно. Он не распечатывал и не брал в руки писем – самый доверенный из помощников стоял в другой комнате и читал их ему вслух через дверь. Источники пищевых продуктов тщательно проверялись, еду готовили на месте и пробовали заранее. Предметы личной гигиены всякий раз покупались в другой аптеке в другой части города. Этим дело не ограничивалось: дезодорантом босса доверенный помощник вначале обрабатывал свои собственные патриотические подмышки, на свои зубы тратил первый мятный метр каждой новоприобретенной зубной нити. Этот же секретарь каждый божий день покупал свежую газету в новом киоске. А затем переворачивал для бесстрашного вождя страницы, пока тот читал.

Вспомнив это, Z ногой отодвигает подальше стул с ядовитой газетой, чувствуя, что в горле пересохло. Смотрит на кончики своих пальцев, которые касались бумаги. Пока к нему идет официантка, поднимает ладони к окну, высматривая на свету следы прикосновений.

Что привело Z в этот ресторан в пятнадцатый раз за пятнадцать дней после того, как рухнул (вследствие взрыва) его план и было предано все, чем он дорожил, – это его слабый желудок. Слабый не в обычном смысле. Потому что эта слабость, эта чувствительность у него не пищеварительная, а душевная.

Находясь под невыносимым давлением, ломая голову над тем, как вызволить себя из переделки, в которую угодил по своей вине, Z обнаружил, что отчаянно нуждается в привычной, успокаивающей пище, способной изнутри напомнить ему о его реальном и подлинном «я». В ожидании насильственного конца, который может прийти когда угодно, не будет ли справедливо угощать себя напоследок любимой едой, угощать день за днем, пока трапеза действительно не станет последней?

И потому Z еще больше рискует своей жизнью, и так находящейся под угрозой, без необходимости выставляя себя каждый день напоказ ради хумуса, ради рубленой печенки, ради салата из копченых баклажанов, ради котлет киббех и хорошего куска соленой феты. Сочетая браком две половинки своего «я», заказывает официантке, которая деловито записывает все в блокнот, теплую питу и корзинку ржаного хлеба. Глядя на нее, признается себе, что у него есть, кроме гастрономической, еще одна ужасная слабость. Она в том, что он легко влюбляется без надежды на взаимность.

Она красива, смугла, черноброва, и над губами идеальной формы у нее виднеется еле заметный темный пушок, намек на женские усики, из-за чего он готов считать ее самой прекрасной из женщин, каких он видел в жизни. Когда он вконец запутывается в своем французском, пытаясь сделать заказ, она встряхивает головой и обращается к нему по-английски. Его сердце тает с новой силой.

– С французским у меня почти так же плохо, как у вас, – говорит она с едва уловимым акцентом, делающим из него сладкую лужу. – Так нам обоим будет легче.

Он отваживается:

– Вы из Италии?

 

– Из Рима, – отвечает она, вытирая стол; затем с невротическим тщанием выкладывает перед ним столовый прибор. Ставит второй стул ровно, берет с него газету и показывает ему.

– Не моя, – говорит он.

– Нужна вам?

– Нет, я избегаю новостей в эти дни. На любом языке.

– У меня с ивритом еще хуже, чем с французским, – говорит она и кладет газету обратно.

– Вы итальянская еврейка? – Z не скрывает восхищения.

– Да, – отвечает она. – А вы американец?

– Иногда.

– И еврей?

– Это смотря кто спрашивает.

Он пересекает реку и возвращается на улицу Домаˆ – на свою узкую улицу, одну из самых тихих в сердце Парижа. Куда легко скользнуть и откуда легко выскользнуть, улизнуть (пешком, на такси, на автобусе, на метро, на RER[1], даже на речном судне). Это такое сонное и странное место, что любое отклонение от обычного хода вещей сразу будет заметно. Идеальное место для агента, чтобы жить, не привлекая внимания, под простым прикрытием, заниматься для отвода глаз чем-нибудь безобидным.

До того как все пошло наперекосяк, Z, отслеживая опасность с вражеской стороны, чувствовал себя тут, в общем, спокойно. Теперь он, боясь куда больше, отслеживает ее здесь со стороны своих.

Приложив магнитный ключ, Z слышит щелчок замка и проскальзывает через ворота в арку. Кивает женщине, подметающей двор, ныряет в подъезд слева и, торопливо шагая через ступеньку, поднимается к себе на второй этаж.

Выполняет все проверки, каким его учили, и все, какие накопились с опытом, и добавляет к ним те, что сами собой впитываются и усваиваются, если ты вырос на американских кино- и телефильмах. В квартире направляется к окну спальни, выходящему во двор. Взгляд его падает на головной платок работницы, которая, подметая, движется к дальней арке. Потом он бежит к уличному окну и смотрит в обе стороны. Ни машин, ни велосипедов, ничего, только нищий, который сидит на своем красном чемодане на углу улицы дез Англе.

Z каждое утро, сколько он тут живет, бросает нищему в кружку два евро, а время от времени о чем-нибудь его спрашивает и протягивает ему двадцатку. Обхаживает его ради того дня, когда он сможет пригодиться, сообщить что-нибудь нужное.

Удовлетворенный тем, что ничего не упустил, Z раздевается до нижнего белья и забирается в кровать, чтобы лежать на спине и глядеть в потолок на старинные, грубо отесанные балки, чтобы искать осмысленный рисунок там, где его нет, теряться в сучках, нарушающих текстуру.

Это его главное развлечение с той поры, как, жестоко разбуженный, он увидел все последствия своих былых действий – и для Израиля, и для Палестины и, что самое насущное сейчас, для себя самого. Думая о своем недавнем поступке, который можно назвать преступлением, он усматривает в нем политическую страсть, самозабвение отчаяния, порыв человека, движимого добрым побуждением, желанием поступить правильно.

Вернувшись тогда в квартиру, он первым делом ее обошел и все отсоединил: телефон, телевизор, радио. Также и кабельную коробку, и устаревший аппарат «Минитель», который уже был тут, когда он въехал. Неизвестно зачем вытащил батарейку из будильника и, вспомнив смертоносный прецедент, извлек батарейку и SIM-карту из своего сотового.

В офис назавтра он пришел весь потный, не способный унять нервозность. После кошмарной беседы с начальником и, по совместительству, куратором, чувствуя, что его паранойя уже не паранойя, Z засунул свой ноутбук в ящик письменного стола, где ему предстояло отныне быть все время.

Теперь в квартире нет ничего, способного передавать или принимать сигнал, и потому пялиться в потолок – это все, что ему осталось. Да еще одна-единственная книга, французский роман, который ему не по силам, оставленный на ночном столике прежними жильцами.

Он пытается сосредоточиться на балках, прогнать все из головы, но тяжесть положения, в которое он попал, не дает мыслям рассеяться. К этому моменту штаб-квартира в Тель-Авиве и различные отделения по всему миру наверняка уже подсчитали бо́льшую часть нанесенного им ущерба; там разбираются, какие досье и файлы он обесценил, какие операции провалил. Все эти разъяренные каца[2], работающие на французском направлении, должно быть, рвутся подвергнуть Z пытке, заставить его признаться, чем он поделился и кого выдал, рвутся подвесить его за пальчики ног, чтобы секреты вывалились из его карманов, как монетки, а затем выбить из него причину его безрассудных предательских деяний.

1RER – система наземных и подземных железнодорожных линий, обслуживающая Париж и пригороды. – Здесь и далее примеч. перев.
2Каца (кацин исуф) – оперативный офицер израильской разведки («Моссад»).
Бесплатный фрагмент закончился. Хотите читать дальше?

Другие книги автора

Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»