Уведомления

Мои книги

0

Ангел рассвета

Текст
Из серии: Дочь зари #1
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

– Книги на твоих полках, – Николь слабо кивнула в дальний угол библиотеки, куда Нед обычно никого не допускал. Там выстроились в ряд темные, зловеще поблескивающие странно изогнутым золотым тиснением тома. Они могли быть амбарными книгами со старинными записями, но Николь точно знала, что это не так. – Что в них?

– Так, пустяки, – он едва пожал плечами.

Может, спросить его прямо сейчас есть ли в его фолиантах какие-нибудь данные о том, о чем она хочет знать больше всего на свете. В его книгах все должно быть, и это в том числе, но об этом Николь почему-то стеснялась спросить. Или ей было страшно. Хотя почему? Ведь это Нед ее всему научил. Искусству, истории, живописи, грамматике и правописанию. Он все знал и мог вбить любую науку в голову совсем не обучаемого ребенка, каким Николь, наверное, и была. Она могла учиться, просто не хотела. Внутри нее, как будто, дремали возможности, куда более глубокие и развитые, чем в любом из профессоров, не то, что учеников. Поэтому ей было скучно снисходить до того, чтобы изучать вместе с ровесниками самый примитив знаний, а еще все то, что ее не интересовало. Нед всего лишь усадил ее за парту, склонился над ее плечом, чтобы заглядывать в тетради, и для нее вдруг стали занимательными, как точные науки, так и гуманитарные. Подумать только, ей стало интересно возиться над алгеброй, геометрией, держать в руках линейку, ставить эксперименты по физике, химии и алхимии. Нед иногда открывал ей то, чего просто не могло быть в голове современного человека: основы научной магии, не просто спортивной борьбы, а древних боевых искусств и изощрение пыток инквизиции. Они, конечно, не собирались никого пытать, но знать надо было все. Нед говорил, что в жизни ей все пригодится. Если у него и были какие-то сверхъестественные способности, которые помогали ему развивать ум глупцов одним прикосновением, то для рвения Николь нужно было совсем другое, просто его тихое присутствие рядом. Он мог ни о чем не говорить, но если он просто сидел сзади, то понимать все вдруг становилось легче. Его черный пиджак элегантно мелькал в дверях класса, и она уже знала, что получит за экзамен высший балл. Чтобы поддерживать ее, Нед мог просто молчать и быть рядом, но ей больше нравилось, когда он говорил. Особенно Николь любила, когда он рассказывал ей о чем-то тайном, о чем, кроме него, не знал никто. Откуда он сам об этом узнал, она никогда не спрашивала. Возможно, из своих древних пугающих книг в мрачных переплетах, но в том, что Нед знал абсолютно обо всем, у Николь не было никаких сомнений. Так почему бы не спросить его о том, с чего все начиналось? Она хотела узнать не просто тайну, а услышать о самих истоках. Что было до начала мироздания? Как? Почему? Зачем? Что было еще до того, как в небесах началась война? Николь вспомнила страшные лица вопящих, поверженных ангелов и плотно сомкнула губы. Было бы святотатством спросить о них у Неда. Лучше помолчать, потому что вопрос о них непременно расстроит его. Ей почему-то показалось так, и тут же внутри затрепыхалось что-то, похожее на крылья бабочки, крупные и взволнованно бьющие о стенки ее существа. Они словно рвались наружу. Вся боль от недавнего приступа прошла, остались только мерные, успокаивающие и в то же время напряженные хлопки внутри нее.

– Мне нужен будет от тебя еще один урок анатомии, чтобы самой следить за своим самочувствием, – проговорила Николь, чтобы отвлечься от этого трепыхания внутри своего тела.

– Только помни, как бы тщательно мы не изучали анатомию, все, что рекомендовано там может быть неприменимо к некоторым особенностям чьего-то организма, – тщательно подбирая слова и стараясь не смотреть на нее, выдавил Нед.

– Раньше ты не говорил таких глупостей? – его ложь было так легко распознать, и Николь рассердилась. Зачем он врет, чтобы ее успокоить. – Все люди одинаковы и болезни их преследуют одни и те же. Ты имеешь в виду не некоторых людей, а только меня.

– Да, – невозмутимо кивнул он, не испытывая ни малейшего стыда за то, что попался. – В этом случае только тебя.

– Ты думаешь, что это неизлечимо?

Он промолчал, и Николь снова откинулась на подушки.

– Наверное, мне стоит обучиться на врача, чтобы лечить от неизлечимых недугов других.

Дерзкое предложение, но Нед только кивнул.

– Ты это сможешь, – заявил он с такой спокойной уверенностью, что было ясно, он уверен, что ее таланты настолько неограниченны, что в любой сфере и какой угодно науке они могут стать чудодейственными.

– Я смогу все? – вызывающе пошутила она.

– Все, что захочешь, – он не шутил. Он был, правда, в этом уверен, и Николь стало как-то не по себе. Она бы даже поежилась, если бы у нее хватило сил на испуг, но их не было, недавний припадок отнял все, что мог.

– Ты не дашь мне что-нибудь выпить? – попросила Николь. Вдруг он снова захочет поднести к ее губам странный кубок со своим искристым зельем, но он давал ей его только, когда она была на грани обморока, а не в здравом уме. Сейчас он послушно отправился к столику, звякнул графином и принес ей хрустальный бокал с «мартини».

Николь никогда не любила спиртное, но иногда ей нравилось делать глоток обжигающей горло, противной жидкости и ощущать, как та, будто ядом разливается по телу. Мерзко и в то же время странно приятно. С таким удовольствием садомазохисты пытают себя. Темно-багряная жидкость на дне бокала переливалась всеми гранями черного рубина и, казалось, что внутри нее искрятся и дергаются частицы крови тех самых извивающихся на кольях существ. Кровь ангелов? Кровь демонов? Не все ли равно. Николь хотелось верить, что в этом напитке точно так же вопят и бунтуют капельки проклятой, ядовитой крови отверженных ангелов, поэтому, несмотря на отвращение, она иногда делала большой глоток какого-либо коньяка, чтобы от горького жжения, разлившегося по небу, снова возникло ощущение того, будто она единое целое с этими ужасающими созданиями. Их кровь в ее крови, их отчаяние и муки в ее теле и сердце. Какой неожиданный эффект может давать алкоголь, если затронет больной рассудок! Знал бы Нед, что поощряет ее безумие, но он не считал ее больной. И она сама знала, что психика не имеет ко всему этому не малейшего отношения. Николь не сошла с ума, она уже родилась с обрывками чьих-то чужих воспоминаний в своем мозгу.

– Хочешь шартрез или ликер? Есть красное вино…

Николь покачала головой. У Неда все находилось под рукой, неизвестно каким образом, и он все готов был предложить ей, но она не хотела, ни целый винный погреб, ни все золото мира. Ей нужно было просто знать то, о чем она не могла спросить, и это сводило с ума.

– Я не люблю пить, ты же знаешь. Только иногда… – когда голоса демонов в бокале становятся чересчур пронзительными, когда их муки невозможно больше терпеть.

– А я не пью вообще, не пью вина, во всяком случае, – он даже не подумал, что ему придется объяснять, зачем он держит тогда разные сорта. Николь улыбнулась.

– Не надо намекать, что ты вампир. Я не хочу, чтобы кто-то из моих друзей притворялся графом Дракулой. Это уже не ново.

– Я и не стал бы.

– Тебе бы и не пошло, – ни в книге, ни в фильмах у него не могло быть такого невинного лица, оно больше подошло бы для готических романов, в которых вампиры по красоте подобны ангелам. Нед был лучше. Может, он не хочет пить спиртного, чтобы не ощущать вопли этих обреченных существ. В отличие от него, Николь не могла удержаться от соблазна, ее тянуло разделить их боль и забыть обо всем, что есть в мире, кроме них.

– Твои книги, – задумчиво прошептала она, быть может, в них есть какое-то разумное объяснение тому, что с ней творится. Она подумала, конечно же, не о книгах по медицине. Там она уже много раз искала ответ, но так его и не нашла. Есть такие проблемы, в которых медицинская наука бессильна. На ее памяти врачи так часто опускали руки, даже в тех случаях, когда еще можно было помочь. Очевидно, они просто даже в университетах изучали медицину не так прилежно, как она. Для них это было просто учебой, для нее смыслом жизни, поэтому во всех болезнях и их лечении, она разбиралась лучше любых докторов. Ей даже несколько раз удалось спасти тех, кого, по словам врачей, уже было нельзя спасти. А однажды она приложила руки к чьей-то незаживающей ране и…

Но сейчас не время вспоминать об этом. Если бы чудесный дар исцеления мог помочь ей самой, но ее почти неестественно длинные тонкие пальцы, которые могли прекращать воспаления на искалеченных телах бездомных детей и струпьях животных, не могли принести облегчение ей самой.

Зачем об этом думать сейчас? Только для того, чтобы разом отмести в сторону и медицину, и биологию, и физиологию, и множество других учебных пособий, которые всегда были аккуратно расставлены на первом ряде стеллажей, чтобы любой из учеников мог тут же найти то, что нужно. Рядом расположились философия, психология, юриспруденция, педагогика – множество однообразных обложек, столько поверхностных предметов, которыми забивают голову ученикам. Все намного сложнее.

Даже задние ряды с томами по астрономии, хиромантии и парапсихологии не смогли дать вразумительный ответ. Да и вообще, сколько можно копаться в книгах, выясняя каким образом может повлиять на твое тело геология, окружающая среда и движения небесных светил? Это ведь все ерунда. Что-то подсказывало Николь, что все это не поможет докопаться до истины.

Если и можно найти ответ на мучавший ее вопрос в какой-то справочной литературе, то не в этой. Ничто не лежит на поверхности, да, и, копнув глубже, она ничего не нашла. А Нед, даже если нашел, то молчал. Наука не имеет никакого отношения к ее состоянию, наверняка, он уже знал это. Но мог ли он догадываться об ее видениях?

Мог ли? Она пристально посмотрела ему в глаза, пытаясь прочесть ответ, но он отвернулся, сделал вид, что рассматривает свои фолианты. Как будто он их раньше не видел.

– Те книги в алькове, в самом конце библиотеки, куда никто не ходит, – она кивнула в ту сторону. – Что в них?

 

– Ты, правда, хочешь это знать?

Николь пожала плечами. Они казались ей слишком старыми, ветхими, готовыми рассыпаться прямо в руках, хотя кожаные переплеты с золотым тиснением все еще выглядели плотными и внушительными. Там было всего несколько энциклопедий, которые сохранили новый вид, и только два- три экземпляра книг, казавшихся совсем новыми.

Перед глазами Николь запестрели книги с золотыми обрезами, черными корешками еще до того, как она взглянула в их сторону. Она никогда не решалась прочитать их, даже просто открыть, ведь твердая обложка еще ничего не значила, внутри мог желтеть и рассыпаться переплетенный пергамент. Только однажды она решилась взять в руки толстый, тяжелый фолиант в темно-синем сафьяне, но еще до того, как она его открыла, тварь, спрыгнувшая с полки, расцарапала ей плечо. Откуда у Неда в библиотеке вообще взялась кошка? У Николь не было даже времени размышлять об этом или найти зверька, ее почти тут же куда-то позвали.

Может, это была даже и не кошка, в полутьме сложно рассмотреть. Царапины не воспалились, но были хорошо заметны.

Дома тогда было много шума. У отца чуть не началась истерика. К каждой царапине на ее теле он почему-то относился, как к катастрофе. Как же он боялся за нее! Можно подумать, что без нее мир перестал бы быть миром.

– Если вдруг захочешь их прочесть можешь взять, – разрешил Нед, странно, до сих пор он не разрешал это никому. – Только, пожалуйста, постарайся не выносить их из здания.

– Ладно, – ей бы это и в голову не пришло, они ведь все такие увесистые, эти тома. Она бы не смогла донести их даже, до всегда ждавшей внизу машины без посторонней помощи. – Я точно не нанесу этим раритетам вреда, если вдруг начну их листать?

– Даже если нанесешь, это не имеет значения, – пожал он плечами. – Всем, что у меня есть, ты можешь воспользоваться. Главное, чтобы ты не нанесла вред самой себе.

Он задумчиво уставился вдаль. Сболтнул ли он что-то лишнее? Что-то важное? Как может она нанести себе какой-либо вред, всего лишь просматривая книги.

– Говорят, в древности люди слепли или теряли разум, если случайно прочитывали то, что им не положено, такие вещи потом прятали, замуровывали, закапывали в землю, поэтому в поздние века досадных случайностей было меньше, а с основанием Луизианы началась эпоха, когда зло, добытое темнокожими из земли, перекочевало в богатые аристократические дома. Всегда находились те, кому не страшно потерять разум, чтобы узнать о библейских тайнах, о том, чего людям не ведомо.

– Ты ведь в это не веришь?

– Мне бы не хотелось, – он перестал быть серьезным и натянуто улыбнулся, так делают люди, которые стараются утешить самих себя, хотя и знают, что утешения быть не может.

Николь допила бокал почти до дна и ощутила легкое жжение в горле, покалывание в недавно нывших от боли ключицах и плечах. Жгучее тепло разлилось по телу. В голову слегка ударило. Она почти слышала голоса, сливавшиеся с вибрацией пузырьков в бутылке, обольщающие, влекущие интонации, разрозненные частицы погибших и расчлененных демонов, как будто всегда взывали к ней из графина вина. Николь чуть не рассмеялась. Какая странная мысль, почти абсурдная, но смысл в ней все-таки был. Она просто пока еще не знала какой.

– Ты сможешь сама добраться домой?

– Думаю, да, – она, конечно, немного бравировала, но отец был бы не в восторге, если б Нед отправился ее провожать. Они друг друга не любили, просто не любили, и все. Было заметно, что отец исходит тихой злобой, как только видит молодого и красивого друга Николь. В глазах Лоуренса всегда вспыхивал такой враждебный блеск при одном взгляде на Неда. А почему? Эти двое очень похожи, только у Неда чуть более изящные черты лица. Может, Лоуренс видит в нем себя молодого и злится, что те времена не вернуть. Во всяком случае, стоило отцу только почувствовать присутствие Неда рядом, и эффект был таким же, как у дьявола при виде креста. Николь хотела улыбнуться при этом сравнении, но оно было таким точным. Только дьявол при виде бывших собратьев может вдруг сделаться таким отчужденным и враждебным. Он ненавидит то, чего боится. Если боится вообще. С чего бы вдруг сенатору бояться какого-то молоденького парня, друга своей дочери. Или же он боится за нее. Думает, что такой друг без определенных занятий и родословной может оказать на нее дурное влияние. Но это ведь не так. Все те знания, которыми она могла гордиться, дал ей именно он. В противном случае, изучать все эти скучные науки было бы совсем не интересно.

С ним интересным становилось все, до мельчайших деталей сложной мозаики знаний, но черные книги на дальних полках все еще настораживали ее и одновременно притягивали.

– Я потом приду прочесть их, – пообещала она, а про себя добавила, если наберусь смелости.

Вместо ответа Нед наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб, но что-то произошло в последний миг, будто кто-то толкнул его под локоть, и поцелуй коснулся губ. Странный, нежный, почти безвкусный поцелуй. Николь не ответила и даже не успела раскрыть губы, и почти тут же верхнее небо резанула боль.

Нед отстранился от нее, и она скорее ощутила, чем поняла, что ему тоже больно. По его нижней губе текла темная алая струйка. Кровь. Он хотел смахнуть ее пальцами, но задержал руку.

– Я… я прикусил губу, – виновато объяснил он, постарался улыбнуться, но не смог из-за боли. Хорошо еще не сказал, что порезался бритвой. Николь-то знала, что он в бритве не нуждается, его кожа всегда оставалась гладкой и свежей. У других так не бывает.

Что-то густое, вязкое и обжигающее потекло по ее собственным губам. Небо сильно болело, язык горел, а в уголках губ образовался крошечный разрыв, и с него стекала тонкая кровавая струйка.

– Возьми, – Нед поспешно вытащил из кармана пиджака ажурный носовой платок и приложил его к ее губе. На чистом белом кружеве остались мазки и от его окровавленных пальцев. Их кровь смешалась. Навсегда, на этом маленьком кусочке узорчатого материала.

Так делают кровные братья, разрезают себе запястья и смешивают кровь, чтобы стать родными. А кровные друзья? Или влюбленные? Что значит кровь? И если смешать ее, то неужели будешь ощущать рок другого человека, как свой собственный.

У самого выхода Николь обернулась. Нед как-то странно смотрел ей вслед и старательно стирал длинными тонкими пальцами, все еще алевшую на губах, кровь. Может, ей только показалось, что он нарочно отвел длинную прядь, освобождая ушную раковину, будто кто-то невидимый стоит у него за плечом и горячо шепчет ему на ухо. Нед даже чуть склонил голову вбок, прислушиваясь, но в библиотеке было тихо, никаких посторонних звуков, никакого шепота, только легкое шуршание где-то недалеко от приоткрытого окна.

Платок остался у нее. Сама не задумываясь о том, что делает, Николь скомкала лоскут окровавленного материала и сунула его в карман брюк. Она перекинула через плечо свой легкий кожаный рюкзачок, больше похожий на изящную дамскую сумочку, и быстро, как только могла, выбежала из здания колледжа. Яркий солнечный свет ударил ей в глаза, и мраморные ступеньки у входа зарябили перед глазами. Не боится же она упасть с них? Разве она когда-нибудь боялась высоты? Это смешно. Она всегда грезила о полете с тех пор, как себя помнила, и тут вдруг этот глупый страх, будто чье-то назойливое предупреждение, что именно сейчас она может поскользнуться и упасть, и не с какой-нибудь страшной высоты, а с небольшого возвышения у портала здания, но это падение окажется смертельным. Глупые мысли! Наверное, последствие недавнего припадка, но никто не должен заметить, что он у нее был. Николь уже чувствовала себя хорошо, только в ушах немного звенело, и сознание было не совсем ясным, но бодрость в теле она снова ощущала. Она бы полетела сейчас, если б имела крылья, как у птицы. Ну почему она их не имеет, не ощущает больше за спиной. Больше? Что это значит? Николь, будто играя, провела по цоколю у ступеней рукой, оставляя на нагретом солнцем граните кровавый след, и от собственно поступка ей вдруг сделалось неуютно. А вдруг кто-то заметит здесь, в этом проходном дворе, ее кровь, прямо у входа под латунной табличкой с названием колледжа. Ну и пусть, эти люди решат, что она мученица науки, и замучается до ран любой, кто войдет сюда, а этот мазок предупреждение, с юмором подумала Николь и усмехнулась. «Оставь надежду всяк сюда входящий» мысленно процитировала она единственную, но символичную для нее строчку из «Божественной Комедии» Данте. Она терпеть не могла учиться в коллективе, это будто унижало ее, то, что она вынуждена сидеть на занятиях с этим сбродом, которому старательно и долго преподаватели вбивают в голову самые примитивные знания, а не учиться всему сама. Хороши лишь личные способности, а не слепое потакание тупым учителям, которые привыкли растолковывать все самые простейшие вещи по десять и двадцать раз глупым ребятам, которые внимательно все слушали, но ничего не могли запомнить и вывести из этого мораль. Ей все здесь осточертели. Все, кроме одного, но он будто этому месту не принадлежал, и этому миру, в общем-то, тоже. Только самому себе и своим тайнам. Он казался каким-то совершенно чужеродным созданием, неизвестно по какой ошибке очутившимся в этом убогом мире, где живут недалекие и не сравнимые с ним по красоте люди. Он легко постиг все то, что для человечества оставалось навечно загадкой. И иногда он пытался объяснить все это ей. Любое учебное заведение с детства было для Николь тюрьмой, а этот колледж, каким бы он там не считался привилегированным, она бы с радостью обозвала адом. Он и являлся адом для нее. Ад деспотов и тупиц, и так и не растолкованных истин, и в этом аду Нед казался сказочным эльфом с колдовской книгой в руках, который остается прекрасным и всезнающих даже среди визжащей туповатой нечисти.

Оттого, что она только что выбежала из здания колледжа, день на улице казался еще более ясным. Солнце, как будто светило ярче, чем сквозь окно до этого. Как в такой светлый день можно думать о чем-то плохом, и как при таком ярком свете можно не заметить кровь, оставшуюся на цоколе. На алой полосе вдруг что-то зашипело. Николь обернулась и заметила, что багряное пятно на граните слегка пузырится и шипит, как кипящая вода на плите, но опаснее, потому что состав был густым. Нед долго помогал изучать ей структуру крови, чтобы она могла постичь природу своего заболевания, это, конечно, было бесполезно, но одно она усвоила точно, кровь не может забулькать на солнце просто так, по ней не может пробежать черная тень, она не может испариться, но это произошло. Девушка зачарованно наблюдала за тем, как красочная полоса превратилась во всего лишь бурое пятно непонятного происхождения на граните. Это могли посчитать мазком от чего угодно, но только не от крови. Как странно?

Можно ли за одну секунду получить солнечный удар и вообразить себе не бог весть что? Не только вообразить, но и увидеть. И запомнить. Николь достала из рюкзачка солнцезащитные очки и вставила их в волосы поверх лба, как ободок. Очень темные, тонированные стекла, оправленные в черное дерево, эффектно сочетались с ее золотистой кудрявой головой. Иногда слишком яркий солнечный свет, отражавшийся от витражей церкви или часовен, больно жег ей глаза. Жжение в них не проходило, даже когда она надвигала солнечные очки, поэтому отец заказал ей в лучшей оптике эти очки, с особенно темными, но, тем не менее, в меру прозрачными, чтобы видеть сквозь них, стеклами. Отец обожал делать ей подарки, самые дорогие и изысканные. В той сфере, где он вращался, это было довольно странно. Такие высокопоставленные персоны, как он, в основном либо слишком заняты делами, либо предпочитают осыпать милостями любовниц или любовников, но никак не дочь, оставшуюся без опеки матери. Да любые люди, овдовев, предпочитают найти на стороне объект своей заботы, а не думать об осиротевшем ребенке. Без матери дети чаще всего становятся не нужны отцу. В их семье было с точностью до наоборот. Эббигайл умерла, и к Николь в доме начали относиться трепетно, как к богине. В какой угодно семье отец предпочитает свои заботы, может бросать взгляды по сторонам или мечтать о ком-то, а Лоуренс, казалось, не замечал никого, но к Николь, единственному созданию в мире, он относился так, как будто она королева, которой приятно как можно чаще приносить дары. Божество, которое не требует, но должно получать жертвоприношения. И что удивительно, так относились к ней многие, почти все, с кем она вступала в более-менее близкое общение или даже краткий контакт.

– Никки! – Кристофер помахал ей рукой, приглашая ее к своему просторному автомобилю, но Николь отрицательно покачала головой, ее уже ждал лимузин отца, его шофер, и где-то неподалеку, оставаясь незаметными для окружающих, но сами каждую секунду державшиеся начеку болтались его телохранители. Она почти физически ощущала это, улавливала ноздрями запах того, что ее хотят уберечь от какой-то опасности, и ее это раздражало. Она терпеть не могла надзор над собой. Ей самой хотелось быть способной отстоять свои права в любой ситуации.

 

Джулиан знал это, хотя она никогда ему не говорила. Она, вообще, с ним почти не разговаривала, если они и обмолвились хоть словом, то несколько месяцев назад, но он постоянно, как тень, всюду следовал за ней, и, оставаясь в полном молчании, сам будто читал ее мысли. Точнее, он тут же угадывал ее желания, еще и в момент, когда она лишь формировались, и старался сделать так, как хочет она. Иногда ей казалось, что он молчит не потому, что ему нечего ей сказать, а только из-за того, что ни в коем случае не желает вызвать ее гнев. На него это не похоже. Он сдержанный, но в его спокойствии сразу ощущается невероятная сила и влияние на окружающих, но часто чувство того, что он готов уступить во всем, лишь бы только не разъярить ее, было таким сильным, что она начинала сомневаться, а в своем ли он уме, раз находит удовольствие в том, чтобы немой тенью слоняться за девушкой, с которой даже нельзя поговорить, пока она сама ни снизойдет хотя бы до кивка.

Ее так называемая компания! Какие же это были странные люди. Ее друзья. Ее знакомые. Ее однокурсники. Ее крошечное общество. Ее тени! Да, на самом деле, они были просто тенями, окружившими ее, и ей всегда становилось неуютно с ними. Они теснились рядом, шептали, оберегали, перед всеми старались показать, что они близки с ней, и в то же время все они оставались ей абсолютно чужими. Она не была ровней с ними, потому что они сами будто обособили себя от нее и друг от друга, создали какой-то странный культ поклонения вокруг нее, и совсем не потому, что она самая красивая девушка в колледже, а, может, даже во всем мире, как многие о ней отзывались. Их всех объединяла какая-то общая мысль, нечто, что их роднило, сближало каким-то тайным знанием, а она была одна в их кругу, мало о чем способная догадаться. Они будто говорили на своем языке, темном и тайном, а ей оставалось только принимать их поклонение. Поклонение, но не искренность. А может, они не говорили ей ни о чем, потому что думали, что она знает все лучше их, а поэтому сами они никогда не сумеют подняться до ее уровня и быть с ней на равных. Они просто признавали неизбежность и какое-то странное распределение мира, в центре которого оставалась она, а они всегда находились по правую и по левую руку от нее, как советники от королевского трона. Советники – демоны, лебезящие перед правителем, о котором думают, что он сильнее даже их. А он-то ни о чем как раз и не догадывается. Или мрачные эльфы, окружившие ребенка, роком избранного в чародеи и пытающиеся соблазнить волшебное дитя своими темными увещеваниями, еще до того, как предначертание сбылось. Драматичная мысль, но так хорошо характеризующая их поведение. А может, Николь это только казалось, может, они были такими странными из-за наркотиков, которые опасались предложить ей, потому что ее отец, сенатор, разозлится. Может, они могли хоть немного становиться нормальными в общении лишь тогда, когда не находились под кайфом? Или их объединяет какая-то преступная тайна, о которой они не хотят сообщать Николь, чтобы она не проболталась? Или все они продали душу дьяволу и могут поделиться своей тайной с ней только в том случае, если она тоже распишется кровью на договоре, поэтому они просто щадят ее, не сообщая ей секрет, влекущей к гибели. Вероятно, это только ее фантазия, которой стоит усмехнуться, а на самом деле все гораздо прозаичнее? А может быть, правда намного сложнее, чем может показаться на первый взгляд.

Пока шла к лимузину, дверцу которого для нее предупредительно уже открыл шофер, Николь искоса оглядывала свою «банду», как она шутливо их называла. Джулиан, Кристофер, Говард, Эйвен, Хьюго и Сэмюэль, все такие разные и совсем не похожие друг на друга, ни по внешности, ни по характеру и в то же время ей почему-то хотелось сказать, что все они на одно лицо, потому что всех их что-то объединяет. Но что?

Она даже не кивнула им. Она привыкла к тому, что они любят, когда она ведет себя высокомерно со всеми, даже с ними, будто только это для нее естественно. Даже больше, они, кажется, считали, что так и должно быть. Николь даже не обернулась, но краем глаза успела заметить, что Джулиан слегка наклонил голову, когда она проходила мимо, так что темные чуть вьющиеся на концах волосы коснулись его воротника. Он как обычно держался ото всех особняком, он будто был один, даже когда находился среди людей, он был на каком-то особом возвышении всегда перед всеми, но не перед ней. Он даже не попытался пригласить ее в свое авто, потому что уже на расстоянии понял, что она этого не хочет. Николь двинулась дальше, грациозно поправив солнечные очки в волосах, но она затылком ощущала, что он неподвижным взглядом уставился ей вслед. Знала даже, что он все равно поедет за ней и будет находиться где-то невдалеке от ее дома, будто ему просто физически необходимо ни на миг не выпускать ее из поля зрения.

Николь хотела бы сейчас пройтись одна по залитым солнечным светом улицам, прогуляться по садовому кольцу, отправиться со своей легкой поклажей за плечами на Вье Карре, а потом еще долго бродить по городу в одиночестве, физическом одиночестве, без надоедливых знакомых вокруг себя. Ей просто хотелось чувствовать твердую землю под ногами и шагать, куда она захочет, не имея при этом никакого спутника. А что до морального состояния, то одна она была всегда, особенно в те моменты, когда друзья окружали ее. Такие близкие и в то же время далекие, отделенные от нее каким-то тайным знанием или, напротив, его отсутствием, они лишь подчеркивали ее абсолютную обособленность от них. С ними она чувствовала себя одной постоянно, но стоило очутиться на безлюдной дороге или в чужой, спешащей по своим делам толпе, и Николь понимала, что ей вдруг стало комфортно. Она любила бродить по городу долго, очень долго, не намечая маршрута, пока в конец не устанет, но уставала она не скоро. Шагая, она чувствовала, что парит, и не было больше никаких суставов, никакой плоти и тела, вокруг формировался только эфир. И все-таки одна она никогда не была, присутствие какого-то спутника ощущалось всегда, как в толпе, так и в одиночестве ее кто-то сопровождал. Это было всего лишь ощущение, но такое явственное, что от него нельзя было откреститься. Нельзя было просто потребовать «исчезни» и остаться, как все люди самой по себе. Кто-то всегда находился рядом, но она, Николь, не обмолвилась об этом ни словом ни единой живой душе. Это было слишком противоестественно, но она чувствовала, слышала, ощущала чье-то дыхание на своей шее, прикосновение к плечу и вздохи прямо над ухом, или слова которые она не могла разобрать. Кто-то присутствовал всегда, иногда затихший, как ее друзья, иногда манящий, иногда почти сливающийся с ней. Редко случалось, что она даже улавливала аромат каких-то цветов, а иногда это был просто запах гари и опаленных перьев. Очень неприятный запах, будто какая-то птица рядом с тобой горит.

Птица! Крылья! Николь проследила долгим взглядом полет голубя в небе. И она позавидовала ему, он свободен оторваться от земли и лететь. Он был черен на фоне сияющих голубых небес, но она отдала бы с готовностью золотой цвет своих волос, лишь бы только иметь его крылья. Вдруг яркая вспышка заставила ее зажмуриться, а когда Николь открыла глаза, то повсюду уже слышались удивленные вздохи, и некоторые люди указывали пальцем ввысь. Крылья голубя вспыхнули прямо в небе и загорелись так ярко, и, очевидно, так мучительно, что птица уже не могла лететь. Оперенный обгоревший трупик бухнулся чуть ли не к самым ее ногам.

Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»