Навстречу мируТекст

12
Отзывы
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Нет времени читать книгу?
Слушать фрагмент
Навстречу миру
Навстречу миру
− 20%
Купите электронную и аудиокнигу со скидкой 20%
Купить комплект за 428  342,40 
Навстречу миру
Навстречу миру
Навстречу миру
Аудиокнига
Читает Владимир Князев
229 
Синхронизировано с текстом
Подробнее
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

Mingyur Rinpoche and Helen Tworkov

In Love with the World: A Monk’s Journey Through the Bardos of Living and Dying by Yongey Mingyur Rinpoche and Helen Tworkov

Copyright © 2019 by Yongey Mingyur Rinpoche

© Мелихова А.А., перевод на русский язык, 2019

© ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

МИНГЬЮР РИНПОЧЕ – монах и учитель тибетского буддизма, всемирно известный ясной и доступной манерой изложения практик медитации. Его учения и книги, ставшие бестселлерами, объединяют практику и философию тибетской духовной традиции с научным и психологическим направлениями западной мысли.

МИНГЬЮР РИНПОЧЕ управляет международным сообществом медитации Тергар, в которую входит более ста центров по всему миру.

Предисловие

Благодаря необыкновенной щедрости и открытости Мингьюра Ринпоче у читателей этой книги будет возможность посмотреть на жизнь, на каждое ее мгновение глазами человека, который давно и глубоко практикует тибетский буддизм. Знаменитый мастер медитации позволяет нам заглянуть в поток своего ума и увидеть, как в ответ на происходящие в книге события в нем возникают разные реакции, мысли и эмоции. Неприятные запахи в индийском поезде, неприветливые взгляды попутчиков, невыносимая жара, мучительный голод, затянувшаяся болезнь вызывают в уме страхи, отвращение, сомнения. И как опытный практик медитации, Ринпоче тут же работает с возникающими эмоциями: применяет к ним методы, которые изучал с самого детства. Таким образом его путешествие становится наглядным, живым пособием для практики.

Само путешествие начинается одним жарким индийским вечером, когда Мингьюр Ринпоче – как посоветовал ему отец, легендарный мастер медитации Тулку Ургьен Ринпоче – «кидает рюкзак за стену» своего монастыря и отправляется в странствующий ретрит. Вплоть до этого момента, до своих 36 лет, Ринпоче жил привилегированной жизнью настоятеля монастыря, знаменитого учителя, окруженного заботой, любовью, почитанием учеников и монахов. Он никогда не ходил по улицам в одиночестве, не готовил себе еду и не покупал билет на поезд.

И вот он уходит в ночь и исчезает на улицах индийского городка Бодхгаи. Его ждет абсолютная неопределенность, и эта неопределенность вызывает в нем одновременно вдохновение и чувство свободы, но также страх, панику и ощущение уязвимости. Он учится жить в условиях абсолютной неопределенности и учит этому нас. Путешествуя вместе с ним, мы наблюдаем, как Ринпоче пытается подружиться с происходящим, используя его как опору для осознавания. На своем примере он показывает, что медитация – это не какое-то отдельное от жизни занятие. Медитация позволяет нам быть смелыми и открытыми в любых жизненных ситуациях – даже во время умирания.

По замыслу автора все эмоции и страхи в этой книге доведены до предела. Ринпоче говорит, что, отправляясь в ретрит, он хотел «подкинуть дров в огонь»: «Когда мы подбрасываем дров в огонь, вместо того чтобы пытаться потушить пламя наших страхов, мы сильнее разжигаем его и в процессе обретаем уверенность в своей способности работать с любыми условиями, в которых оказываемся. Мы больше не избегаем ситуаций, которые тревожили нас в прошлом, которые запускают шаблоны разрушительного поведения или вспышки эмоций. Мы начинаем полагаться на другую грань ума, которая существует под нашей реактивностью. Мы называем это «не-я». Это необусловленное осознавание раскрывается с растворением болтающего ума, который разговаривает сам с собой все дни напролет. Можно сказать иначе: мы переключаем умственную передачу с обычного осознавания на медитативное».

Метод «подкидывания дров в огонь» имеет очень древнюю историю и восходит к учителям линии тибетского буддизма карма кагью. Его применяли многие – например, Миларепа, о котором Мингьюр Ринпоче неоднократно вспоминает в книге.

Они открывали свой ум каждому моменту, открывались навстречу боли, страху, неопределенности… навстречу целому миру. И благодаря этому постигали истинную природу реальности, жизни и смерти.

Методы и практики, описанные в этой книге, доступны по сей день. Мы счастливы, что храним и делимся этими бесценными учениями Мингьюра Ринпоче в центре «Тергар Москва». Благодаря этому у каждого человека появляется возможность чувствовать себя свободнее и увереннее когда и где угодно, независимо от обстоятельств, и открыть для себя осознавание, которое обширно как небо и способно вместить в себя все наши переживания.

Инструкторы центра медитации «Тергар Москва»

Пролог
11 Июня 2011 года

Я закончил писать письмо. В Бодхгае, городке, расположенном в северной части Центральной Индии, стояла жаркая ночь. Часы показывали половину одиннадцатого, и еще никто ничего не знал. Я положил письмо на деревянный столик перед креслом, в котором часто сидел. Его найдут днем. Больше никаких дел не осталось. Я выключил свет и отодвинул занавеску. На улице были непроглядная тьма и тишина, как я и рассчитывал. К десяти тридцати я стал мерять шагами комнату и поглядывать на часы.

Двадцать минут спустя я взял рюкзак и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. В темноте на цыпочках спустился в холл. Ночью две тяжелые деревянные двери закрывались на металлический замок. Узкие прямоугольные окна обрамляли каждую из них и были почти такой же высоты. Я подождал, пока сторож пройдет мимо. Когда, по моим подсчетам, он удалился на максимальное расстояние от входной двери, я открыл окно и вышел на небольшое мраморное крыльцо. Затем закрыл окно, прошел шесть ступенек вниз к кирпичной дорожке и быстро спрятался за кустом слева.

Высокий металлический забор окружал территорию. Днем боковая калитка открыта, но ночью ее запирают, и рядом с ней сидит сторож. Главные ворота редко используют. Высокие и широкие, они выходят на проезд, который соединяет две основные дороги, идущие параллельно друг другу. Створки ворот скрепляют тяжелая цепь и огромный замок. Чтобы уйти незамеченным, мне надо было дождаться, когда сторож пойдет на второй круг. Когда он прошел мимо, я выждал некоторое время и бегом преодолел тридцать метров до главных ворот.

Я перекинул через них рюкзак, целясь так, чтобы он попал на траву рядом с асфальтом и приземлился как можно тише. Кроме того, отец всегда говорил мне: «Когда отправляешься в путешествие и подходишь к стене, всегда сначала бросай свой рюкзак, потому что тогда ты точно последуешь за ним». Я открыл замок, толкнул ворота и проскользнул в щель.

Мое сердце разрывалось от страха и возбуждения. Казалось, ночная тьма осветилась и поглотила все мои мысли, оставив лишь ошеломление от того, что я оказался с другой стороны забора, глухой ночью, впервые за свою взрослую жизнь один на один с миром. Я заставил себя начать движение. Протянув руки через прутья, закрыл замок, подобрал рюкзак и спрятался на обочине. Без двух минут одиннадцать – и вот я нахожусь между одной жизнью и следующей. Дыхание громом гремело у меня в ушах, живот крутило. Я с трудом верил, что пока все идет точно по моему плану. Чувства обострились и, казалось, выходили далеко за пределы моего концептуального ума. Мир внезапно засиял, и, мне показалось, что я вижу все на километры вперед… но никак не мог разглядеть такси.

Где такси?

Заказ был сделан на одиннадцать часов. Я вышел на проезжую часть в надежде увидеть свет фар. Я разрабатывал план, словно заключенный в тюремной камере, но у меня не было сообщников, и машина для побега меня не ждала. С другой стороны забора, позади меня, располагался Тергар, тибетский буддийский монастырь… и я был его влиятельным тридцатишестилетним настоятелем.

Годом ранее я объявил о своем намерении уйти в продолжительный ретрит. Это не вызвало ни у кого опасений. Трехлетние ретриты – обычное дело в моей традиции. Однако предполагалось, что я уединюсь в монастыре или каком-нибудь месте отшельничества в горах. Помимо Тергара в Бодхгае у меня есть монастыри в Тибете и Непале и центры медитации по всему миру, но никто и представить не мог моих настоящих намерений. Несмотря на свое высокое положение – или, точнее, из-за него, – я не собирался уединяться в каком-нибудь специально предназначенном для ретрита месте. Я решил последовать древней традиции садху, странствующих индуистских аскетов, которые отказываются от всего имущества ради жизни, свободной от мирских забот. Первые герои моей собственной традиции, карма кагью, следовали по стопам своих индуистских предшественников, укрываясь в пещерах и лесных чащах. Я собирался умереть для своей прежней жизни в качестве тулку – признанной реинкарнации духовного практика. Я собирался отказаться от роли младшего сына Тулку Ургьена Ринпоче, выдающегося мастера буддийской медитации. Я собирался жить без помощников и администраторов и хотел обменять защиту, которую давала мне роль настоятеля и держателя линии, на анонимность, которой я никогда не знал, но о которой всегда мечтал.

Наручные часы показывали десять минут двенадцатого. Мой план заключался в том, чтобы сесть на полуночный поезд в Варанаси. Он уходил со станции в Гае, всего лишь в тринадцати километрах от Бодхгаи. Такси я заказал тем же вечером ранее, на пути домой из храма Махабодхи, возведенного в честь пробуждения Будды под деревом бодхи. Побег того самого дерева сейчас растет в центре этого раскинувшегося храмового комплекса, и паломники со всего мира приезжают посидеть под его ветвями. Я часто ездил туда, но этим вечером специально отправился сделать кхору – ритуальный обход священного места по кругу – и поднести масляные лампы с молитвой о том, чтобы мой ретрит прошел хорошо. Меня сопровождал мой давний помощник лама Сото.

Появился свет фар, и я вышел на дорогу. Мимо проехал какой-то джип. Спустя еще десять минут я снова увидел фары. Огромный грузовик пронесся мимо, я отпрыгнул назад и поскользнулся в грязи. Когда я вытаскивал ногу из жижи, одна из моих резиновых сандалий застряла в ней. Достав ее, я снова спрятался. Мои руки были покрыты илистой грязью. Очарование моментом испарилось, и, как туман, стало надвигаться смятение. Любой, кто часто ходил по этой дороге, узнал бы меня. Никто никогда не видел меня без сопровождения, ни днем, ни ночью. Я считал приезд такси само собой разумеющимся. Я не имел ни малейшего понятия, что буду делать в Варанаси, но сейчас я должен был не опоздать на поезд. У меня не было запасного плана. Я быстро пошел в сторону главной дороги, обливаясь потом от жары и волнения.

 

Ранее тем вечером мы с ламой Сото отправились в храм Махабодхи на монастырском джипе. Мы ехали около трех километров – мимо маленьких магазинчиков, тянувшихся вдоль главной дороги: продуктовые киоски, забегаловки, интернет-кафе, магазины с сувенирами и побрякушками, туристические агентства. Частные автомобили и такси, велосипеды и рикши теснились на дороге вместе с тук-туками – трехколесными грохочущими моторизированными колясками. Ближе к храму вдоль улицы выстроились попрошайки с чашами для подаяния в руках. На обратном пути в Тергар мы остановились у одного из туристических агентств, где я заказал такси к главному входу монастыря на одиннадцать часов вечера. Разговор шел на английском, поэтому лама Сото, который понимал только по-тибетски, ничего не узнал об этой договоренности.

Я был на полпути к главной дороге, когда такси наконец приехало. После тридцати минут в мире, в течение которых я был сам по себе, ограниченное пространство машины оказалось неожиданно комфортным. С детства я по нескольку раз в день повторял молитвы, в которых были такие строки: «Я принимаю прибежище в Будде, в Дхарме – учениях Будды, и в Сангхе – просветленном собрании». Теперь я заметил, что принимаю прибежище в такси и благодарен ему за предоставленное укрытие.

Я понял, что думаю о Наропе, ученом настоятеле буддийского университета Наланда, жившем в XI веке. Я знал, что он отказался от своего высокого положения ради поисков мудрости, превосходящей ту, что он обрел в монастырских стенах. Но чего я не знал, так это обстоятельств его ухода. Интересно, был ли он совершенно один. Возможно, за воротами его ждал помощник с лошадью. Так принц Сиддхартха сбежал из отцовского королевства: он доверился своему возничему, и тот помог ему.

Такси мчалось к Гае, мое тело двигалось вперед, в то время как ум устремился назад. Тщательно спланированный отъезд неожиданно показался каким-то неправильным. Несколько недель я воображал, как будут развиваться события этого вечера. А теперь прокручивал тот же фильм в другую сторону – с настоящего момента и назад, – признавая, что можно было бы уйти по-другому.

Мы с ламой Сото вернулись в Тергар около семи вечера, и я сразу же пошел в свои комнаты на втором этаже дома. Мое жилье состояло из большого помещения, где я принимал гостей, и второй комнаты, где я практиковал и спал. Дом расположен позади огромного главного храма, где все стены, каждую колонну и потолок покрывает традиционный тибетский орнамент. Огромный позолоченный Будда возвышается за алтарем и смотрит прямо на главные ворота и дальше, на храм Махабодхи. Ранее тем днем я обошел мраморную галерею, которая опоясывает внешние стены, и поднялся на балкончики, смотрящие на главный зал, мысленно прощаясь со всем. К моему дому прилегают гостиница и административные помещения. За этими зданиями находятся общежитие и классы для примерно ста пятидесяти молодых монахов в возрасте от девяти до двадцати лет. Я прошел по всем коридорам, мимо каждой комнаты, не веря до конца, что, возможно, еще не скоро увижу все это. Я планировал оставаться в ретрите по меньшей мере три года и сделал все, чтобы обеспечить быт и обучение монахов на время своего отсутствия. Оставалось только надеяться, что я не упустил ничего важного.

Лама Сото заглянул в мою комнату около девяти часов, чтобы узнать, не нужно ли мне чего перед сном. Уроженец Кхама – области в Восточном Тибете, которая славится сильными, крепкими мужчинами, он был моим помощником последние десять лет, с тех пор как мне исполнилось двадцать шесть, и прикрывал меня в толпе как телохранитель. Его комнаты располагались на первом этаже. Дверь в мою часть дома так громко скрипела, что, готовясь к побегу, я смазал петли маслом. За две недели до этого я предупредил ламу Сото и администраторов монастыря, что меня не следует беспокоить до полудня каждого дня. Эта необычная просьба подразумевала, что я практикую медитацию и мне не стоит мешать. Но в действительности я сделал это с целью выиграть время: к тому моменту, когда мое отсутствие обнаружат, я буду уже далеко.

Что мне больше всего не нравилось в подготовке побега, так это то, как я достал ключ от главных ворот. Я часто путешествовал между своими монастырями в Индии и Катманду и во время предыдущего визита в Бодхгаю сказал управляющему хозяйством, что на ворота необходимо повесить более серьезный замок и что сам куплю его в Дели. С этой целью мы с ламой Сото как-то днем поехали в Старый Дели, где неспешно прогулялись по той части рынка, где они продаются. Вернувшись в Бодхгаю, я сопроводил управляющего к воротам, чтобы он поменял замок. У нового было три ключа, но я вручил ему только два, один оставив себе. В тот раз мне также удалось подвигать ворота взад и вперед, чтобы проверить их тяжесть и звук, который они издают.

Храм Махабодхи едва скрылся из виду, а мое устойчивое осознавание ума будды уже пошатнулось. Когда я сел в такси, беспокойство в моем голосе заставило водителя опасно ускориться. Храмы и ступы – сооружения, которые хранят священные реликвии, – символизируют собой сердце и ум Будды. Почитая внешние формы, мы развиваем свою врожденную мудрость. Но подлинный будда, пробужденная суть ума, существует в каждом из нас.

Сердце колотилось у меня в груди. Скорость машины и темнота не позволяли разглядеть что-нибудь через окно. Образы в пейзаже ума проносились быстрее, чем такси по ночной дороге. Ученые говорят, что через ум проходят от пятидесяти до восьмидесяти тысяч мыслей в течение дня, но мне казалось, что столько же их сейчас проносится через мой ум за одну минуту. Передо мной возникли лица моих родственников: матери, Сонам Чодрон, и дедушки, Таши Дордже, в их жилище в Осел Линге, моем монастыре в Катманду. Я представил служащих монастыря, монахинь и монахов, практикующих в залах для медитаций. Увидел друзей, сидящих в европейских кафе или в Гонконге за большим круглым столом в лапшичной. Представил их удивление, когда они узнают о моем исчезновении: они ошеломлены новостью, их рты раскрылись, головы поникли. Это было забавно, но мысли о матери не вызывали такого же веселья. Я знал, как она будет обеспокоена, и мне просто пришлось положиться на совет отца.

В 1996 году я посетил отца в Наги Гомпе, его месте отшельничества на удаленном горном склоне не так далеко от Катманду. У него был диабет. Ничто в его физическом состоянии не указывало на близость к смерти, но он ушел два месяца спустя. Мы сидели в его маленькой комнате, размером не больше десяти квадратных метров, расположенной на крыше его дома. Из большого панорамного окна открывался вид на всю долину. Отец был настоятелем небольшого женского монастыря. Его помощницы жили на нижних этажах. Когда отец давал учения монахиням, они теснились в его небольшой комнатке.

Отец сидел на прямоугольном возвышении. Там он спал, оттуда учил. Его ноги укрывало одеяло. Я сидел перед ним на полу. Как обычно, он первым начал разговор, спросив: «Ты хочешь что-то обсудить со мной?»

Я сказал ему, что хочу уйти в странствующий ретрит.

Он посмотрел на меня. «Ами, – сказал он, используя тибетское слово для выражения нежности. – Послушай меня, ами, ты уверен? Действительно уверен?»

Я ответил: «Да. Я уверен. Я с детства хотел этого».

Тогда отец сказал: «Чудесно. Но если ты действительно хочешь сделать это, я дам тебе совет: просто иди. Никому не говори, куда собираешься, включая членов нашей семьи. Просто иди, и все будет хорошо».

Я не забыл его совет, хотя прошло пятнадцать лет, прежде чем мне удалось воспользоваться им. Годами в рамках ежедневной практики я повторял: «Все непостоянно. Смерть придет без предупреждения. Это тело тоже станет трупом». Чем глубже становилось мое понимание, тем сильнее я чувствовал, что не полностью постигаю глубокий смысл этой фразы. И все же меня всегда беспокоила вероятность, что это непостоянное тело станет трупом, прежде чем я реализую свои устремления. Я долго ждал, чтобы уйти в этот ретрит, ждал, пока вопрос не встал так: либо пан, либо пропал. Или, пожалуй, точнее было бы сказать: пан и пропал. Я собирался оставить все, что знал, – и уверенности в том, что произойдет, у меня было не больше, чем если бы я находился на смертном одре.

Вдобавок мне было грустно оставлять не только свою мать, но и ламу Сото. Он болел, и я знал, что мы больше не увидимся. Именно он должен был обнаружить мое отсутствие, и мне совсем не нравилось представлять себе, как он расстроится, осознав суть послания, которое я оставил для всех:

Когда вы прочтете это письмо, я уже начну долгий ретрит, о котором объявил в прошлом году. Как вы, возможно, знаете, я чувствовал сильную связь с традицией ретритов еще со времен своего детства в Гималаях. И хотя тогда я не знал, как на самом деле нужно медитировать, я часто убегал из дома в пещеру неподалеку, где сидел в тишине, снова и снова повторяя про себя мантру «Ом мани пеме хунг». Тягу к горам и простой жизни странствующего практика я чувствовал еще тогда.

Часть I
Подбросить дров в огонь

Глава 1
Кто ты?

«Ты Мингьюр Ринпоче?» – отец задал мне этот вопрос, когда мне было около девяти лет, вскоре после того, как я начал обучаться у него. Было так приятно знать правильный ответ, что я гордо заявил: «Да, я Мингьюр Ринпоче».

Тогда он спросил: «Можешь показать мне то, что делает тебя Мингьюром Ринпоче?»

Я посмотрел на свое тело, вниз до ступней. Взглянул на руки. Подумал о своем имени. Подумал о том, кем я был по отношению к родителям и старшим братьям. И никак не мог найти ответ. Тогда отец превратил поиск настоящего меня в охоту за сокровищем, и я честно искал под камнями и за деревьями. Когда мне было одиннадцать, я начал обучение в Шераб Линге, монастыре в Северной Индии, где посредством медитации перенес этот поиск внутрь себя. Два года спустя я ушел в традиционный трехлетний ретрит, период усиленной тренировки ума. В это время мы, монахи-новички, выполняли множество разнообразных упражнений, каждое из которых углубляло наше понимание тонких уровней реальности. Тибетское слово для медитации, гом, означает «привыкать, близко знакомиться, осваивать что-либо»: близко знакомиться с тем, как работает ум, как он создает и формирует наше восприятие себя и мира, как внешние слои ума – вымышленные ярлыки – действуют подобно одежде, определяя нашу социальную идентичность[1] и скрывая обнаженное, невымышленное состояние изначального ума. И неважно, что это за одежда – деловой костюм, джинсы, униформа или одеяния буддийских монахов.

К моменту, когда мне удалось отправиться в этот ретрит, я понял: ценность ярлыков меняется в зависимости от обстоятельств и общественного мнения. Я уже убедился в том, что «я» – это не мое имя, не титул или статус; что сущностное «я» не определяется моим положением или социальной ролью. Тем не менее именно эти обозначения, лишенные сущностного смысла, описывали мои дни: «Я монах, сын, брат, дядя, буддист, учитель медитации, тулку, настоятель, автор книг, рожденный в Непале тибетец, человек. Что из этого – сущностное „я“?»

Составить такой список просто. Но есть одна трудность: неизбежный вывод противоречит всем заветным убеждениям, которыми мы так дорожим, – и это мне предстояло вот-вот узнать. Мне хотелось выйти за пределы относительного «я» – «я», которое отождествляет себя с этими ярлыками. Я знал: пусть даже эти социальные категории играют главную роль в наших личных историях, они сосуществуют с гораздо более обширной реальностью, пребывающей за пределами ярлыков. В целом мы не осознаем, что наши социальные идентичности сформированы и ограничены контекстом, что эти внешние слои нас самих существуют в безграничной реальности. Привычные шаблоны скрывают и затемняют ее, но она присутствует всегда, готовая к тому, чтобы ее раскрыли. Когда эти шаблоны, определяющие наше самовосприятие и поведение в обществе, не ограничивают нас, тогда мы открываем доступ к тем качествам ума, что присутствуют постоянно, не зависят от обстоятельств или концепций. По этим причинам мы называем такой ум абсолютным, или умом абсолютной реальности. Это то же самое, что чистое осознавание ума, и выражает суть нашей истинной природы. В отличие от интеллектуального и концептуального разума и безграничной любви открытого сердца, эта суть реальности не связана с местоположением или материальностью любого вида. Она везде и нигде. Она в чем-то подобна небу – так полно вплетена в наше существование, что мы никогда не перестаем подвергать сомнению ее реальность или распознавать ее качества. Но поскольку осознавание присутствует в нашей жизни подобно воздуху, которым мы дышим, – доступ к нему у нас есть в любом месте, в любое время.

 

Я развил некоторую способность одновременно удерживать взгляд относительной и абсолютной истины. Но все же не проходило ни дня без людей, отражающих сотканную из лоскутов личность, известную мне и другим как Мингьюр Ринпоче: неизменно вежливый, скорый на улыбку, можно сказать, сдержанный, аккуратный, гладко выбритый, в очках без оправы и с золотыми дужками. Теперь я задавался вопросом, как эти идентичности проявят себя на вокзале в Гае. Я уже был там много раз, но всегда по меньшей мере с одним помощником. То есть всегда был кто-то, чье присутствие указывало на мой статус, и мне еще никогда не приходилось полагаться исключительно на свои собственные силы.

У тибетцев есть специальное выражение для обозначения намерения, призванного усложнить задачу поддерживать ум в стабильном и спокойном состоянии: подбросить дров в огонь. Обычно люди обращают внимание на те переживания, которые постоянно разжигают их гнев, или тревожность, или страх, и в последующем стараются избегать их, говоря себе что-то вроде: «Я не могу смотреть фильмы ужасов. Я не могу находиться в толпе. Я очень боюсь высоты, или перелетов, или собак, или темноты». Но причины, вызывающие эти реакции, никуда не исчезают; и когда мы оказываемся в подобных ситуациях, наши реакции могут захлестнуть нас. Использовать свои внутренние ресурсы для работы с такими страхами – наша единственная настоящая защита, потому что внешние обстоятельства все время меняются, и на них нельзя полагаться.

«Специально подбросить дров в огонь» значит, что вы выдвигаете на первый план трудные ситуации и работаете с ними напрямую. Мы превращаем все то поведение и обстоятельства, которые считаем проблематичными, в своих союзников. Например, когда мне было три или четыре года, я поехал с мамой, бабушкой и дедушкой в паломничество на автобусе по главным буддийским местам Индии. В ту первую поездку меня укачало и сильно тошнило. После этого каждый раз при приближении к автобусу мне становилось страшно и начинало тошнить. Когда мне было около двенадцати лет, после года, проведенного в монастыре Шераб Линг в Северной Индии, я собрался домой повидаться с семьей. Сопровождающий, который ехал со мной, купил для нас билеты на ночной автобус до Дели, а потом на самолет до Катманду. Я с нетерпением ждал этой поездки, но в то же время страшился ее. Я настоял на том, чтобы мне купили два места: я собирался прилечь и надеялся, что это успокоит мой желудок. Но как только автобус тронулся, я растянулся на сиденьях и обнаружил, что в таком положении мне становится только хуже. Мой помощник упрашивал меня поесть что-нибудь или выпить сока, но живот у меня был слишком скручен, чтобы я мог сделать хоть глоток. Во время остановки в пути я отказался встать и пойти размяться. Мне совершенно не хотелось двигаться. В конце концов я вышел из автобуса, чтобы воспользоваться туалетом и выпить немного сока.

Когда я вернулся на свои два сиденья, мне стало гораздо лучше, и я решил попробовать помедитировать. Я начал со сканирования тела, направляя осознавание на ощущения вокруг живота, его вздутие и чувство тошноты. Это было очень неприятно, даже немного отвратительно, и сначала мне стало только хуже. Но постепенно я принял эти ощущения, и мое тело стало своеобразным гостевым домом для чувства отторжения, сопротивления и других реакций. Чем больше я разрешал им обживать его, тем спокойнее становился. Вскоре я заснул крепким сном и проснулся только в Дели.

Я не перестал бояться поездок на автобусе, и в последующих путешествиях страх возвращался, пусть и с меньшей силой. Но огромная разница заключалась в том, что теперь я приветствовал их. Я не стремился к ним намеренно, но был благодарен им за возможность работать со своим умом и справляться с трудными ситуациями.

Когда мы подбрасываем дров в огонь, вместо того чтобы пытаться потушить пламя наших страхов, мы сильнее разжигаем его и в процессе обретаем уверенность в своей способности работать с любыми условиями, в которых оказываемся. Мы больше не избегаем ситуаций, которые тревожили нас в прошлом, которые запускают шаблоны разрушительного поведения или вспышки эмоций. Мы начинаем полагаться на другую грань ума, которая существует под нашей реактивностью[2]. Мы называем это «не-я». Это необусловленное осознавание раскрывается с растворением болтающего ума, который разговаривает сам с собой все дни напролет. Можно сказать иначе: мы переключаем ум с обычного осознавания на медитативное.

Обычное осознавание, которое сопровождает наши повседневные занятия, на самом деле сильно загромождено всевозможным содержимым. Как правило, в течение дня наш ум полон идей о том, чего мы хотим и как все должно быть, а также реакциями на то, что нам нравится и что не нравится. Мы словно незаметно для себя надели вторую пару очков и не понимаем, что эти линзы затуманивают и искажают наше восприятие. Например, если нас укачивает, то дополнительные очки – это чувство отвращения к запаху и смущение от того, что мы вызываем отвращение у других. Тот факт, что кто-то может заметить наше состояние, усиливает наш физический дискомфорт.

Скажем, мы смотрим на горы с обычным осознаванием. Наш ум направлен наружу, глаза смотрят на вершину, и, возможно, мы думаем о том, когда видели ее в последний раз, кто был с нами тогда, когда погода или время дня были лучше для наблюдения за ней, или о том, голодны мы или счастливы. Задумайтесь о тех случаях, когда мы используем обычное осознавание, чтобы не забыть ключи и телефон, выходя из дома. Можно заметить, что этот процесс часто сопровождается беспокойством о том, что мы опоздаем, размышлениями о том, какой дорогой поехать на встречу, или фантазиями, как мы вернемся домой, хотя еще даже не покинули его.

С медитативным осознаванием мы стараемся убрать эти фильтры и сократить ментальные проекции. Мы обращаемся внутрь и постигаем осознавание как качество самого ума. Когда мы смотрим на гору, между ней и нами становится меньше концепций и идей. Мы замечаем в горе то, на что не обращали внимания раньше: как деревья подчеркивают форму хребтов, изменения в растительности или небо, которое ее окружает. Этот ясный ум осознавания всегда с нами, понимаем мы это или нет. Он сосуществует с заблуждением, разрушительными эмоциями и культурными установками, которые формируют наш взгляд на мир. Но когда наше восприятие меняется на медитативное, или устойчивое, осознавание, воспоминания и ожидания больше не сужают его; все, что мы видим, осязаем, обоняем или слышим, обладает большей ясностью и четкостью и оживляет наши взаимодействия с миром.

Вскоре после начала обучения у отца я получил от него наставления по медитативному осознаванию. Однажды, когда я болтался на крыше нашего дома и рассеянно глазел по сторонам, я заметил, что на дороге к Шивапури, горе за Наги Гомпой, бригада дорожных рабочих чинит дорогу, проходящую по горному склону. Около шести человек с помощью лопат, мотыг и тачек выравнивали участок и убирали грязь и камни, упавшие сверху. Я сел и стал наблюдать за их работой с крыши. Потом я подумал: «Мне нужно медитировать». Следуя наставлениям отца, я обратил ум внутрь, не изменяя направление своего взгляда. Я продолжал видеть, как работают эти люди, слышал звуки кирки, разбивающей камень, и наблюдал, как с тачки сбрасывают грязь на склон. Но внезапно я также заметил красоту неба и проносящихся у меня над головой облаков, увидел, как листья колышутся вместе с ветром, почувствовал прохладу на своей коже, услышал пение птиц. До этого, пребывая лишь в обычном осознавании, я не чувствовал и не видел ничего, кроме дорожных рабочих. Медитативное, или устойчивое, осознавание знакомит нас со взглядом на природу самого осознавания.

1Идентичность (лат. identicus – тождественный, одинаковый) – осознание своей принадлежности к той или иной социально-личностной позиции в рамках социальных ролей и эго состояний. – Примеч. переводчика.
2Реактивность – автоматические реакции, которые запускает подсознательный ум. – Примеч. переводчика.
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»