Михаил Веллер

Михаил Веллер

Михаил Веллер – российский писатель, публицист, радиоведущий, член Союза писателей СССР, русского ПЕН-центра и Российского философского обще... Подробнее

Хиты продаж

Любовь и страсть

Все книги автора

Без серии
Лучший отзыв
F
31 июля 2013, 20:22Fedotov

энергоэволюционизм

Я считаю, что Михаил Веллер решил-таки главный вопрос – зачем все и почему именно так. Это просто потрясающе! Теория закрывает абсолютно все дыры в моем сознании. Я уверен, что реально оценить вклад его в мировую историю люди все-таки смогут… видимо чуть позже, позже… В моей жизни просто все стало на свои места после этих книг! Как жаль, что я не прочитал этого лет 15 назад!!!!!!!!!!!!!!

Пожаловаться+20Поделиться:
Оставить отзыв
Отзывы (8)
m
12 декабря 2012, 14:31mtm1

Люблю читать и слушать Веллера. Нравится все – от баек до философских трактатов по энергоэволюционизму. Считаю его очень умным, очень талантливым, оригинально мыслящим. Восхищает его юмор, поражает эрудиция и действительно собственное мнение обо всем, что происходит в мире сегодня.

Пожаловаться+15Поделиться:
2
24 июля 2012, 00:502-671-515

С 2008 г ни одного отзыва?!

Уважаю, читаю этого, скорее действительно философа, нежели писателя. И уживается в моем мозгу и Звягинцев, и байки скорой помощи, и человек в системе. Более серьезные вещи – как у Достоевского, тяжело даются, но очень познавательно, как наркотик. Более прозаичные – легко читать, потому что про жизнь! Уважаю Его личность за открытую, независимую и прямолинейную жизненную позицию, которую видно и в тв передачах и в интервью.

Пожаловаться+12Поделиться:
i
30 июня 2008, 15:06ivangoose

Веллер в своих произведениях постоянно провоцирует читателя, иначе порой сложно достучаться, и делает он это отменно. Порой становится тошно и начинаешь думать и задумываться, - спасибо ему за это. Человек с непростой судьбой и богатым багажом, ему есть что сказать и это имеет смысл выслушать, т.к автор всегда последователен и логичен в своих изъяснениях.

Пожаловаться+12Поделиться:
Б
27 июня 2008, 15:32БЕЛЛА ЕЗЕРСКАЯ

Михаил Веллер - гражданин мира

О Веллере я узнала в позапрошлом году, когда устроитель его вечера на Брайтон-бич Исаак Гурвиц посетовал, что из-за лени (имелся в виду приезд в Бруклин) я пропустила новое российское чудо. К этому времени Веллер уже был одним из самых популярных, то есть продаваемых и читаемых, современных русских писателей 'где-то в самом конце первой десятки' - скромно определил он сам). Вполне естественно, что на следующий литературный вечер Веллера, состоявшийся в прошлом ноябре, путь из Манхэттена в Бруклин показался мне много короче. 'Российское чудо' оказалось сравнительно молодым (для меня во всяком случае) человеком с тонким, аскетического типа лицом и косой прядью, переброшенной с затылка на лоб, что делало его похожим на киношного астронавта. Удобно расположившись за столиком на эстраде, он для затравки прочитал небольшой рассказ, где героем был Немцов, а ситуация - достаточно сюрреалистичной, чтоб быть правдой. Затем, отложив рукопись в сторону, решительно перешел к свободному повествованию и ответам на вопросы. И правильно сделал, ибо чтецом он был так себе, а рассказчиком блестящим. Но более всего меня поразила его артикуляция - так говорят дикторы. Эту артикуляцию, вкупе с неспешным построением фразы и подробными, от печки, ответами он сохранил все время нашего почти двухчасового интервью, проходившего в маленьком бруклинском кафе, где разрешено курить. Несмотря на довольно интенсивный шумовой фон, наша беседа отлично записалась. Кроме неизбежных купюр, единственная вольность, которую я себе позволяю, - это вынесение за скобки куртуазных оборотов, которыми изобиловала речь моего героя, как, например: 'позвольте считать ваш вопрос большим комплиментом; разрешите с вами не согласиться; я льщу себя надеждой' и. т. д. Заручившись согласием Веллера называть его 'просто Мишей', приступаю.


- Мне рассказывали, что на прошлогоднем выступлении вас атаковали физики и что вы были на высоте. И вообще чувствовали себя свободно в разных областях знания.

- Вопросы, на которые я отвечал, касались не столько физики, сколько философии физики. Здесь я разбираюсь. Что касается разных областей знания, то я, надо вам сказать, никогда не жил литературной жизнью, а всегда был частным лицом.


- Что вы имеете в виду под 'частным лицом'?

- Мне были абсолютно неинтересны литературные и окололитературные споры, встречи, разговоры. А поскольку на работу я большую часть жизни не ходил, то волей-неволей должен был меблировать свой чердак чем придется. Общение с коллегами по профессиональному признаку мне скучно. В жизни есть много вещей, гораздо более интересных, чем литература. Философия, например, или история. Мне интересней разговаривать с моряком, летчиком, кораблестроителем или слесарем -сантехником, чем со своим собратом-литератором.


- Оно понятно: люди других профессий - это будущие герои ваших книг, а ваши коллеги - писатели и журналисты - будущие критики этих книг.

- Вы переставляете телегу с лошадью местами. Если что-то потом может пригодиться в работе, это получается само собой. Когда я шлялся по Союзу и пробовал разные профессии, это было ни в коем случае от головной установки, типа 'писатель меняет профессию'. Просто самому хотелось. Для себя.


- (не без ехидства) Поэтому вы закончили филфак? Шли бы в лесорубы после десятого класса. При чем тут филфак?

- Объясню. Филфак я закончил потому, что, сколько себя помню, хотел быть писателем. Но я отлично понимал, что писать мне не о чем.


- Поставили лошадь впереди телеги.

- Нет-нет, простите. Я говорю о том, что жизнь все-таки первична. А литература - вторична. Вот это ХОТЕНИЕ ЖИТЬ - оно первично. А чтоб потом об этом писать - оно вторично. И если мне капитан дальнего плавания интересней, чем коллега-писатель, то это не потому, что я об этом капитане буду писать. Мне просто интересно сидеть с ним, слушать его, пить с ним водку.


- Неважно. Все равно это откладывается в подкорке и потом извлекается в нужную минуту по требованию.

- (с укоризной) Белла, неужели вы тоже из тех, кто лучше меня знает, что у меня в голове?! (общий смех)


- Насколько я поняла из того, что успела прочесть к нашей встрече, писательство для вас это нечто большее, чем просто зарабатывание денег. Это служение Слову. Литературе. И тут вы переезжаете из Ленинграда в Таллинн (как все-таки правильно выговаривается это слово с двумя сдвоенными согласными?) и получаете штатную должность в газете. Это как же сочетать?

- Два 'н' в русском языке произносятся, как одно с четвертушкой. Далее: для себя я никогда не оперировал никакими метафорами, эпитетами и тропами по поводу моей профессии, о чем написал в рассказе 'Рандеву с юностью'. Мне больше нравится другая формулировка: 'Я работаю хорошо, настолько, насколько могу'... Все остальное, все эти фанфары отчасти помогают поэтам. Тем, кто пытается делать прозу, они ни к чему. Что касается газеты, то она никогда не была самоцелью. Это было средство как-то обустроиться первое время на новом месте. Временный этап. Там я потихоньку и с отвращением поковырялся около девяти месяцев и ушел с восторгом. Девять месяцев - это сакральный срок. Дольше этого срока я не работал нигде. Клиент был готов. А в Таллинн я переехал для того, чтобы там вышла моя первая книга. В Союзе она не могла выйти больше нигде. А в Эстонии у нее все-таки был какой-то шанс. В результате, через четыре года, после долгих советских мытарств, она и вышла.


- И, все-таки, променять Ленинград на провинциальный Таллинн. Интеллектуальную столицу на захолустье...

- 'Откуда ты?', - спросил старик. - 'С улицы',- ответил Гаврош. Я - тоже 'с улицы'. В моей биографии каждый возрастной этап связан с определенным регионом. Родился я на Украине, вырос в Забайкалье, школу закончил в Белоруссии, университет - в Ленинграде, где и жил до 31 года... Страха потерять столичную прописку у меня не было никогда.


- Вы в своем выступлении сказали, что правда и вымысел в ваших произведениях делятся примерно пополам.

- Речь могла идти о конкретных однотипных рассказах в сборниках 'Легенды Невского проспекта' и 'Легенды разных перекрестков'. Все рассказы мои - разные. И, как правило, это - вымысел. Иногда на сто процентов, иногда - на девяносто.


-У вас есть рассказ 'Гуру'. О вашем учителе. Это реальный персонаж?

- Абсолютно нет. Я вообще этот рассказ за рассказ не считаю. Я хотел изложить свои взгляды на короткую прозу, чтоб редакторы не выбрасывали сразу в корзину, думая, что это недоделки. Я подумал, что самый лучший способ ознакомить редактора с моими взглядами, это оформить их в виде рассказа. Я оформил и положил сверху папки с рассказами, которые отправил в журнал 'Литучеба' Этим я занимался сколько уже лет, отправляя в этот журнал и во все остальные. Наконец, я получил ответ, который вверг меня в амбивалентное, то бишь двойственное состояние. Ответ гласил: 'Наконец-то мы получили от вас чудесный рассказ 'Гуру'. Какой замечательный образ! Какой колоритный старик, какой дивный учитель! Мы его принимаем. Остальные возвращаем. Желаем успеха.' (Смеется.)


- Рассказ ' Ножик Сережи Довлатова' - на сколько процентов он придуман?

- Во-первых, 'Ножик Сережи Довлатова' это не рассказ, а роман. Литературно-эмигрантский роман. Я его сократил с одиннадцати авторских листов до трех. Это - жизнь 80-х годов. Литература, эмиграция, язык. Довлатов здесь не тот, который был живой, и не тот, который сегодняшний миф. Это условный, служебный персонаж.


- Слишком много неприязни для 'условного персонажа'. Прямо какой-то злой гений вашей жизни. Во всяком случае, нелестное письмо редактору журнала 'Звезда' Андрею Арьеву, на которое вы ссылаетесь, я обнаружила, один к одному, в сборнике 'Малоизвестный Довлатов'. Но вы так и не ответили на мой вопрос.

- Отвечаю. В 'Ножике' все - стопроцентная правда. Единственная у меня вещь, где все - абсолютная правда. Своего рода эксперимент.


- Как вы относитесь к Довлатову-писателю? Считаете ли вы его посмертную популярность мифом?

- Я всегда полагал, что к мертвым нужно относиться так же, как к живым. С ними можно ругаться, спорить, советоваться. Римская чеканка 'О мертвых или хорошо, или ничего' - метафора, не более того. (Далее идет пространное рассуждение о свойствах собственного характера в сравнении со свойствами характера Довлатова, что имеет весьма косвенное отношение к поставленному вопросу. Я опускаю эти рассуждения из экономии места до того момента, когда мой оппонент, наконец, перешел к сути несколько витиеватым образом.)


- Что же касается его прозы, то... Я не собираюсь уподоблять себя сэру Бернарду Шоу, но там, где на черепе у людей - шишка уважения к окружающим(?), у него (Шоу или Довлатова?) - впадина. У меня же там что-то вроде ровного места. Меня очень мало интересуют утверждения веры, устоявшиеся мнения и традиционные ценности. Никто не должен быть судьей своим коллегам. Но внутри своего круга все судьи всем. А вспомните, какой был шум, когда старик Катаев опубликовал в 'Новом мире' 'Алмазный мой венец'! Да как он прошелся по всем, да как он всех полил. И себя раздел: какой он завистливый, эгоистичный, самолюбивый и самовлюбленный. Гораздо в меньшей степени, уверяю вас, чем те, кто поливал его. Я не уподобляю себя блистательному старику Катаеву. Все, что я сказал в 'Ножике Сережи Довлатова', это мое искреннее мнение. Я никому его не навязываю.


- Что для вас означал выход первой книги? Что для вас значил писательский труд вообще? Счастливы ли вы в своей профессии?

- Я думаю, что вам не совсем повезло с собеседником, потому что этот зануда сейчас начнет отвечать добросовестно и долго. Так вот, Шопенгауэр, которого я цитирую в 'Ножике', говорит, что трагедия нашего поколения заключается в том, что мы добиваемся похвалы у людей, чьи умственные способности презираем. Моя первая книга вышла, когда мне было уже 35 лет. Собственно, это была итоговая книга. И если бы писать хорошо не было бы так трудно, и издавать несоветские вещи в Советском Союзе не было бы так трудно, то, очевидно, реакция на первую книгу была бы намного слабее. По моему мнению, это была лучшая короткая проза на русском языке за столько-то лет вокруг. Этой точки зрения я придерживаюсь и сейчас. Хвастливо и декларативно. А что касается счастья... Это категория состояния. Иногда, найдя на дороге сто рублей (или сто долларов), человек чувствует себя более счастливым, чем выиграв в лотерею трехкомнатную квартиру. Об этом у меня в книге 'Все о жизни' в главе 'Все о счастье'.


- Вы сказали, что, в отличие от большинства писателей, вы на 90 процентов пишете то, что хочется. Это - редкое счастье. И это нравится публике - не детективы, не триллеры, не занимательное чтиво - рассказы, эссе, очерки. Малые формы. А публика любит романы. Вы не сочинитель сюжетов. Вы отталкиваетесь от факта, от жизненного факта.

- Я думаю, что любой человек отталкивается от факта. (В этом месте четкий голос Веллера приобрел нежный оттенок: так говорят с детьми или больными). Вы помните в детстве вкус миндальных пирожных? То-то. Пейте кофе, а то остынет. А сюжеты у меня есть. И даже очень хорошо свинченные.


- Все-таки я не понимаю, как вы пробились сквозь толщу издаваемой макулатуры. Сквозь обесценивание печатного слова. Сквозь читательское равнодушие. Как вы совершили этот рывок к своему читателю?

- Я никогда не 'прорывался'. Я - бегун на длинные дистанции. Может быть, потому, что время было такое: книги выходили по 2-3-5-8 и больше лет. А может быть, потому, что у меня характер такой. Перечитайте ' Мартина Идена' Лондона. У кого нервы сдавали, тот сходил с круга. Опускался, спивался, вешался. Таких было много. Послушайте, я принадлежу к генерации 40-50-х годов. Из моего поколения, за исключением тех, которые через знакомства с маститыми оказались в 'Метрополе', и еще нескольких с высокой клановой принадлежностью - не выжил НИКТО. Я имею в виду тех, кто начинал вместе со мной и в одном положении со мной. Никто не дошел до конца. А читатели у меня разные. Одним исключительно нравилась первая книга 'Хочу быть дворником' - те рассказы, которые вошли в нынешний сборник избранного. Другим больше всего нравятся 'Легенды Невского проспекта'. Третьим - ' Книга жизни'. Молодежи, которой необходим какой-то пример для подражания - 'Приключения майора Звягина'. А некоторые считают, что мое лучшее произведение - последнее - 'Гонец из Пизы'. Один любит торт, другой водку с соленым огурцом, третий жареное мясо, четвертый - красную икру. А если мне хочется всего? Так и мои книги. Они - разные. И я никогда не могу предугадать, какой категории какой рассказ понравится.


- Моя позиция уязвима, потому что я прочитала всего две книги из обильного творческого наследия Веллера. Судить по ним о творчестве писателя все равно, что слепцу, ощупавшему хобот или хвост слона, о его облике в целом. Но обещаю, что к следующей встрече перечитаю 'всего Веллера', и у вас не будет основания упрекать меня в невежестве. Я и открыла-то вас две недели тому назад.

- Я вас ни в чем не упрекал. Это типичный журналистский прием - вкладывать в уста собеседника слова, которых он не говорил.


- Спасибо за комплимент. В сборнике 'Ножик Довлатова' вы пишете о 60 -х, 70-х, об оттепели, о литературе, о противостоянии интеллигенции, об эмиграции. Вы же молодой человек! Неужели вы помните это время? Каково ваше отношение к нему?

- В 1966 году мне было 18 лет и я поступил в университет. В 62-м году, когда вышел 'Один день Ивана Денисовича', мне было 14 лет. Я абсолютно не отказываюсь от своего восприятия тогдашнего. Каждому времени - свое. Еще в 67-68-м году мы ездили в стройотряды. Не потому, что нас туда загоняли, а потому, что мы сами этого хотели. И деньги были не самым главным. Нам требовалось что-то увидеть, чего-то хлебнуть, что -то после себя оставить. Нам хотелось жить нормальной юношеской жизнью. Это то, что гнало молодых людей всех эпох за тридевять земель... Авантюризм, жажда приключений. Сборник Евтушенко 'Катер связи' мы знали наизусть. Теперь другое. Ты входишь в зал. Сидят ребята. Не шибко образованные, ни хрена не читающие. Имеющие очень простые взгляды на жизнь. Если ты не сможешь сразу взять их - ты не профессионал. Если я что-то делаю, то это должно быть интересно, в первую очередь, мне самому. Тогда это будет интересно другим. И еще: на все, что ты делаешь, надо смотреть достаточно критически. Так, чтоб больше, чем ты сам к себе, к тебе придраться не мог никто.


- Миша, вы - русскоговорящий еврей, живете в Эстонии, пишете на русском языке. Не испытываете ли вы дискриминацию со стороны властей?

- Лично я - ни малейшей. У меня с Эстонией договор: я - не лезу в эстонские дела, Эстония - не пишет русской прозы. Я социально не связан с этой страной. Я не ищу здесь работу, не претендую на государственную должность, не зарабатываю себе на хлеб в Эстонии. Я живу на литературные гонорары. Книги издаются не в Эстонии. Ну вышло у меня здесь несколько книг в переводах тиражом в полторы тысячи штук. Это же всего несколько сотен долларов. Напротив, до 91-го года я испытывал некоторую неловкость, чувствовал себя одним из оккупантов. Всегда просил извинения за то, что плохо говорю по-эстонски, прежде чем перейти на русский. После 91-го года я перестал просить извинение. Я больше не оккупант. Я принадлежу к слегка ущемленному меньшинству. Как хочу, так и говорю. Не нравится - не надо. Но все друзья - там.


- В Петербург или в Москву переехать не хотите?

- Желание вернуться в Петербург - постоянно. По нему ходишь - и уже все хорошо. Это - город моей юности. Москва - это совсем другое дело. Москва это не город, это гигантский десятимиллионный поселок времен освоения Дикого запада или золотой лихорадки. Где рядом нищие и миллионеры в роскошных автомобилях последней марки, где что-то старенькое, кривое и рядом - новые сияющие дома, Все это кипит, все заряжено энергией. Вот если к Москве относиться, как к такому поселку, она даже внушает уважение. Куда бы я ни приезжал, я не лезу ни на чью площадку. Я - откуда-то. Я - космополит. Что касается Эстонии... Бывает дача в Малиновке, в Петергофе. У меня дача в Таллинне. Какая разница?



Беседовала БЕЛЛА ЕЗЕРСКАЯ ( 22 января 2001)

Пожаловаться+11Поделиться:
Нужна помощь
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»