Когда псы плачутТекст

Из серии: Братья Волф #3
2
Отзывы
Читать 35 стр. бесплатно
Как читать книгу после покупки
Подпёсок
Подпёсок
Подпёсок
Электронная книга
Подробнее
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

Особенная признательность Анне Макфарлейн за ее веру в мои строчки



Посвящается Скаут и маме с отцом


I

Наморозить кубиков из пива придумал не я, а подружка Руба.

Начнем отсюда.

Ну а боком это вышло мне, так получилось.

Понимаете, я всегда думал, что настанет момент, и я повзрослею, но тогда он еще не настал. И было, как было.

Я совершенно честно спрашивал себя, придет ли такой час, когда Кэмерон Волф (это я) возьмется за ум. Мне виделись проблески другого меня. Другого, потому что в эти мгновения я думал, что и впрямь стал молодцом.

Правда, впрочем, была плачевна.

Это она, правда, сообщала мне со скребущей беспощадностью, что я остаюсь собой и благополучие мне вообще-то не свойственно. За успех мне приходилось драться, среди отзвуков и набитых троп моего сознания. Редкие моменты путевости мне, можно сказать, приходилось подбирать, как объедки.

Я рукоблудничал.

Чуток.

Ладно.

Ладно.

Постоянно.

(Некоторые говорили мне, что не стоит так вот сразу признаваться в подобных делах, мол, людей можно оскорбить. Что ж, на это я могу сказать одно: чего скрывать-то? Зачем, ведь это правда? Иначе ведь, блин, и смысла нет, верно?

Или есть?)

При этом, конечно, я мечтал, как меня будет трогать какая-нибудь девочка. Мне хотелось, чтобы она смотрела на меня не как на грязного, оборванного – то ли улыбка, то ли оскал – подпёска, который пытается произвести впечатление.

Ее пальцы.

В моем воображении они всегда были нежными, скользили мне по груди к животу. Ее ногти касались бы моих бедер, слегка, от них у меня бежали бы мурашки. Я постоянно это представлял, но не согласился бы, что причиной тут чистая похоть. И вот почему: в моих мечтах руки девушки в конце всегда оказывались у моего сердца. Всякий раз. Я говорил себе, что там я и хочу, чтобы она меня касалась.

И у нас был секс, разумеется.

Нагота.

На всю катушку, хлеставшая через край.

Но когда все заканчивалось, тосковал я по шепоту, по голосу, по человеческому существу, что свернулось бы у меня в объятиях. Только вот реальности в этом не было ни глотка. Я лакал видения и размокал в грезах, я думал, что с легким сердцем утонул бы в женщине.

Боже, да я мечтал о таком.

Я мечтал утонуть в женщине, окутанный волнением и слюнями той любви, которую я мог бы ей подарить. Я хотел, чтобы ее сердцебиение разломало меня своим напором. Такого хотел. Вот чем хотел быть.

Притом.

Не был.

Хлебнуть же мне удавалось лишь мимолетные образы и мои собственные разметанные грезы и надежды.

Ледяные кубики из пива.

Ну конечно.

Знаю, я ушел от темы.

День был теплый для зимы, хотя ветер пробирал. Солнце грело и как бы пульсировало.

Мы сидели на заднем дворе, слушали воскресный футбольный обзор, и я, если честно, разглядывал ноги, бедра, лицо и грудь очередной подружки брата.

Упомянутый брат – это Руб (Рубен Волф), и в ту зиму, о которой я рассказываю, подружки у него менялись, по-моему, раз в месяц или около того. Случалось, я слышал их, когда они с Рубом уединялись в нашей комнате: вопль, крик, стон или даже шепот исступления. Последняя его девушка мне, помню, понравилась сразу. У нее было красивое имя. Октавия. Она была уличной музыкантшей и, кроме того, приятным человеком – в сравнении с некоторыми козами, которых Руб приводил домой.

Мы познакомились с ней поздней осенью, субботним вечером в гавани – она играла на губной гармошке, и люди бросали монеты в старую куртку, разостланную у ее ног. Там было немало набросано, и мы с Рубом стояли и смотрели на нее, потому что девушка играла будь здоров как, и гармошка у нее прямо выла. Прохожие останавливались и хлопали, когда она заканчивала играть. И даже мы с Рубом бросили ей мелочь в какой-то момент, следом за стариком с палкой и перед какими-то японскими туристами.

Руб посмотрел на нее.

Она – на него.

Взгляда обычно и хватало, ведь это Руб. Моему брату никогда не надо было ничего говорить или делать. Чтобы понравиться девчонке, ему хватало просто где-нибудь встать, или почесаться, или вообще споткнуться о бордюр. Так оно всегда получалось – и получилось с Октавией тоже.

– Ну а где вообще обитаешь? – спросил ее Руб.

Помню, как при этом в ее глазах плеснула океанская зелень.

– На юге, в Хёрствилле. – Она уже была его. Я точно видел. – А ты?

Руб повернулся и показал.

– Знаешь те загаженные улицы за Центральным вокзалом?

Она кивнула.

– Вот, наш райончик. – Только у Руба эти загаженные улицы могли прозвучать как лучшее место на Земле – и с этих слов у Руба и Октавии началось.

Лучше всего в ней было вот что: она замечала мое существование. Другие смотрели на меня так, будто я досадная помеха между ними и Рубом. А эта всегда спрашивала:

– Как жизнь, Кэм?

А правда такова.

Руб ни одну из них не любил.

Ни об одной не волновался.

Каждую он просто хотел, потому что хотел новую, ведь почему бы не взять новую, получше, на замену прежней?

Нечего и говорить, мы с Рубом не слишком похожи в том, что касается женщин.

И все же.

Октавия мне всегда нравилась.

Мне было хорошо в тот день, когда мы зашли домой и полезли в холодильник, и там обнаружились трехдневный суп, морковина, какая-то зеленая шишка и одна банка «Горькой Виктории». Мы втроем склонились и смотрели.

– Шикарно.

Это Руб, ерничает.

– Что это? – спросила Октавия.

– Где?

– Зеленая.

– Без понятия.

– Авокадо?

– Великовата, – сказал я.

– Так что это за хреновина? – опять Октавия.

– Да не все равно? – влез Руб. Он положил глаз на «Викторию». Пивная этикетка – вот та зеленая вещь, на которую он смотрел.

– Это батина, – сообщил я ему, тоже пялясь в холодильник. Никто из нас не шевелился.

– И что?

– И то, что они с мамой и Сарой пошли к Стиву на игру. Он захочет пивка, когда вернется.

– Ага, но он, может, купит по дороге.

Задев мое плечо грудью, Октавия выпрямилась и отошла. Это было так приятно, что у меня побежали мурашки.

Руб тут же потянулся к пиву и схватил его.

– А мы рискнем, – завил он, – старик все равно последнее время в хорошем настроении.

Тут Руб не соврал.

Годом раньше отец изрядно помаялся, оставшись без работы. Но той зимой у него было работы полно, и я ему время от времени помогал по субботам, если он просил. Руб тоже. Отец у нас сантехник.

Мы уселись за кухонный стол.

Руб.

Октавия.

Я.

И пиво: стоит посередине стола и потеет.

– Ну?

Это Руб спросил.

– Что – «ну»?

– Ну, как с пивом будем, тупица, блин?

– Остынь, а.

Мы все полыбились, ехидно.

Даже Октавия, потому что она уже привыкла к тому, как мы с Рубом общаемся, ну или по крайней мере, как Руб – со мной.

– Разольем на троих? – продолжал Руб. – Или просто пустим по кругу?

Вот тут Октавию и посетила классная идея.

– Как насчет наморозить из него льда?

– Это что, какая-то гадкая шутка? – не понял Руб.

– Конечно, нет.

– Лед из пива? – Руб пожал плечами, прикидывая. – Ну, думаю, на улице, в общем, тепло, а. Где у нас эти пластмасски для льда? Ну, знаешь, с палками?

Но Октавия уже полезла в шкаф и нашла, что нужно.

– Опа. – Октавия усмехнулась (у нее был красивый рот с ровными белыми восхитительными зубами).

– Отлично.

Значит, всерьез.

Руб откупорил пиво и уже собирался разливать – равными порциями, ясное дело.

Тут под руку.

Я.

– Может мы их сполоснем или как-то?

– Зачем?

– Ну они в этом шкафу, может, десять лет лежали.

– И что?

– Да поди запаршивели там, заплесневели все, и…

– Дашь ты мне это драное пиво разлить!?

Мы все опять посмеялись сквозь неловкость, и наконец, осторожненько, Руб разлил пиво по трем контейнерам для льда. И в каждом укрепил палочку, чтобы стояла ровно.

– Вот так, – подытожил он, – хвала Иисусу. – И медленно двинулся к холодильнику.

– В морозилку, – подсказал я.

Он замер с поднятой ногой, медленно, аккуратно развернулся ко мне и сказал:

– Ты серьезно думаешь, я такой клоун, что поставлю пиво, которое только что вынул из холодильника и разлил в ледяшки, просто на полку?

– Поди знай.

Он отвернулся и двинулся к холодильнику.

– Октавия, открой, а?

Она открыла.

– Спасибо, дорогая.

– Да не за что.

После этого оставалось только подождать, пока кубики застынут.

Мы немного посидели молча, потом Октавия заговорила с Рубом.

– Может, займемся чем-нибудь? – спросила она.

Для меня это был сигнал смываться – с большинством девиц. Про Октавию, впрочем, я не был уверен. Но на всякий случай все равно смылся.

– Ты куда? – спросил Руб.

– Не знаю точно.

Я вышел с кухни, прихватил куртку и вылез на крыльцо. С порога пояснил:

– Может, на собачьи бега. Или так, поброжу.

– Ясно.

– До скорого, Кэм.

Взглянув на прощание на Руба и, бегло, на Октавию, я увидел желание в глазах обоих. Октавия хотела Руба. А тот – просто девчонку. Все вот так просто.

– Пока, – ответил я и вышел.

Сетчатая дверь хлопнула за моей спиной.

Зашаркал подметками.

Сунул руки в рукава куртки.

Теплые рукава.

Мятый воротник.

Руки в карманы.

Ладно.

Я пошел.

Скоро вечер пробрался в небо, и город ссутулился. Я знал, куда иду. Не зная, не думая, знал. Я шел к дому одной девушки. Девушки, с которой я познакомился в прошлом году на собачьих бегах.

 

Ей понравился.

Ей понравился.

Не я.

Ей понравился Руб.

Она даже раз назвала меня недотепой, когда говорила с ним, и я подслушал, как мой брат отхлестал ее словами и отшвырнул прочь.

И вот какое я тогда завел обыкновение: стоять под ее окнами, на другой стороне улицы. Стоял, смотрел, вглядывался, надеялся. И уходил, насмотревшись на задернутые шторы. Ее звали Стефани.

В тот вечер, который я теперь для себя зову вечером пивного льда, я торчал там чуть дольше обычного. Стоял и представлял, как прихожу с ней домой, распахиваю перед ней двери. Упорно представлял, пока проникающая боль не вывернула меня наизнанку.

Я стоял.

Душой наружу.

Плотью внутрь.

– Ну что ж.

Идти оттуда было прилично, потому что она жила в Глибе, а я рядом с Центральным вокзалом, в переулке с мятыми водостоками и железнодорожной линией на задах. Но это, в общем, было привычно – и расстояние, и переулок. В каком-то смысле я даже горжусь, откуда я. Домик-маломерка. Семья Волфов.

Минуты все волочились и волочились куда-то, я шел домой и, увидев отцовский фургон у нас на улице, даже разулыбался.

В последнее время у нас всех все шло, в общем, путем.

У Стива, старшего брата.

У Сары, сестры.

У миссис Волф – несгибаемой миссис Волф, моей матери, которая зарабатывает на жизнь уборкой в чужих домах и в больнице.

У Руба.

У отца.

И у меня.

Почему-то в тот вечер по дороге домой на меня нашла безмятежность. Я был рад за нашу семью, ведь, вроде, выходило, что у нас все отлично. У всех.

Мимо пролетел поезд, и мелькнуло ощущение, будто в нем я могу расслышать весь город.

Это чувство налетело на меня и тут же ускользнуло.

Видно, все ускользает.

Приходит к тебе, побудет мгновение и вновь убегает.

Тот поезд мне показался как будто бы другом, и когда он скрылся, во мне словно что-то перевернулось. Я был один на улице, и, хотя тревожиться по-прежнему было не о чем, минута безмятежности прошла, и грусть вскрывала меня медленно и сосредоточенно. Городские огни светили сквозь вечер, тянули ко мне руки, но я знал, что им никогда не дотянуться.

Встряхнувшись, я поднялся на крыльцо. В доме разговаривали про ледяные кубики и исчезновение пива. Я-то планировал свой кубик съесть, пусть даже обычно я банку пива не допиваю. (Утолю жажду и всё, на что Руб однажды сказал: «Так же и я, чувак, но я все равно продолжаю пить».) Идея с кубиками казалась хотя бы более-менее интересной, и мне захотелось поучаствовать и попробовать, что вышло.

– Я собирался его выпить после футбола, – услышал я на пороге голос отца.

Он продолжил, и в этом голосе мелькнула гадская нота:

– И чья это вообще гениальная идея наморозить льда из моего пива, виноват, – моего последнего пива? Кто это придумал?

Повисло молчание.

Долгое.

Полное.

И наконец.

– Моя, – раздался ответ, как раз когда я перешагнул порог.

Единственный вопрос: а кто это сказал?

Руб?

Октавия?

Нет.

Это был я.

Не спрашивайте, почему, но мне не хотелось, чтобы Октавии досталось от папаши Клиффорда Волфа (словесно, конечно) на орехи. Скорее всего, он бы со всей любезностью ей простил, но рисковать не стоило.

Куда лучше, чтобы он думал, будто это я. Он привык, что я устраиваю всякие нелепости.

– И почему я не удивлен? – отозвался папаша, оборачиваясь ко мне.

Те самые ледышки были у него в руках.

Он улыбался.

Хороший знак, не сомневайтесь.

Тут он рассмеялся и говорит:

– Ладно, Кэмерон, ты не против, если я съем твою порцию, а?

– Конечно, не против.

В такой ситуации всегда ответишь: «Конечно, не против», – поскольку быстро смекаешь, что вопрос на самом-то деле стоит так: «Я съем твой пивной лед или потом отыграюсь на тебе сто раз?» Понятно, лучше не шутить с огнем.

Ледышки были розданы, мы тихонько улыбнулись друг другу, сначала с Октавией, потом – с Рубом.

Руб протянул мне свой лед.

– Куснешь?

Но я отказался.

Я вышел за дверь под отцово:

– А что, вкусно.

Вот гад.

– Ну и где ты шатался? – спросил меня Руб потом в комнате, после ухода Октавии. Мы лежали на кроватях, переговаривались от стены к стене.

– Так, прогулялся.

– В сторону Глиба?

Я поглядел на него.

– В каком смысле?

– В таком смысле, – Руб вздохнул, – что мы с Октавией раз пошли за тобой, просто из любопытства, и видели, как ты стоял напротив какого-то дома и пялился в окошко. А ты типа одинокий чертила, а?

Тут секунды скрутились жгутом, и я расслышал где-то далеко машины, почти беззвучный рев. Дальний. Безучастный к Камерону и Рубену Волфам, обсуждающим, какого черта я торчу под окнами девчонки, которая на меня чихать хотела.

Я сглотнул, вздохнул и ответил брату.

– Ага, – сказал я, – наверное, так.

Больше сказать мне было нечего. Нечем отговориться. Потом был хрупкий миг выжидания, правды и волнения, потом трещина – и я закончил:

– Это та Стефани.

– Та сучка, – фыркнул Руб.

– Знаю, но…

– Я знаю, – перебил меня Руб, – неважно, пусть она сказала, что ее от тебя тошнит, или назвала недотепой: ты чувствуешь то, что чувствуешь.

Чувствуешь то, что чувствуешь.

Это была одна из самых истинных истин, которые Руб когда-либо изрекал, и нашу комнату вскоре заволокло молчанием.

С соседского двора донесся собачий лай. Это лаял Пушок, козявка-шпиц, к которому мы лелеяли неприязнь, но все равно выгуливали несколько раз в неделю.

– Кажись, Пушок немного расстроен, – заметил Руб через некоторое время.

– Ага. – И я тихонько посмеялся.

Типа одинокий чертила. Типа одинокий чертила…

Реплика Руба отдавалась во мне, пока его голос не стал, словно молот.

Потом, когда сидел на крыльце, наблюдая, как тени машин сочатся мимо, я убеждал себя, что это все нормально, пока во мне есть голод. И я почувствовал, будто что-то ко мне приходит. Такое, чего мне ни увидеть, ни узнать, ни понять. Оно просто явилось – и теперь подмешивалось мне в кровь.

Быстро и внезапно сквозь мое сознание посыпались слова. Они падали на дно моих мыслей, и там, на дне, я стал их собирать. Частицы истины, собранные в себе самом.

Даже ночью, в постели, они не дали мне спать.

Прорисовывались на потолке.

Прожигались на холстах памяти, разложенных в моей голове.

Проснувшись наутро, я записал эти слова на обрывке бумаги. И для меня в то утро мир поменял цвет.

Слова Кэмерона

Легко таким, как я, ничего не достается.

Это не жалоба.

Правда, как есть.

Одна неувязка: у меня по дну мыслей расплесканы видения. Там у меня слова, и я пытаюсь их собрать.

Записать.

Слова, которые я напишу сам себе.

История, за которую я буду драться.

Вот, она начинается…

Ночь, и я иду по городу своего воображения. По улицам и переулкам. Между стен, которые дрожат. Между домов, что ссутулились, руки в карманы.

Шагая по этим улицам, я время от времени чувствую, что это они идут сквозь меня. Мысли во мне текут, будто кровь.

Я иду.

Соображаю.

«Куда я иду?» – спрашиваю себя.

«Чего ищу?»

И все же не останавливаюсь, устремляюсь все дальше к неведомому месту в городских дебрях. Меня туда тянет.

Мимо раненых автомобилей.

Вниз по тускло освещенной лестнице.

Пока не приду.

Я чувствую.

Знаю.

Знаю, что найду свое сердце в зашибленном тенями проулке, где-то в подворотнях этого города.

У подножья лестницы кто-то ждет меня.

Пара горящих глаз.

Я сглатываю.

Сердце бьет меня.

И теперь я иду узнать, кто там…

Шаг.

Удар сердца.

Шаг.

2

Наш старший брат Стивен Волф – из тех, кого называют «крутой черт». Он успешный. Он умный. Он целеустремленный.

Главное в Стиве – он ни перед чем не отступит. И это качество не только в нем. Оно и на нем, вокруг него. Его можно унюхать, ощутить. Голос у него твердый и размеренный, и все в Стиве как бы говорит: «Ты лучше мне не мешай». Разговаривает он вполне дружелюбно, но стоит кому-то попытаться его отодвинуть – не тут-то было. Если его кто-то обидит, можете смело ставить на кон все, что имеете: Стив отплатит вдвойне. Стив ничего не забывает.

А вот я с другой стороны.

В этом плане я совсем не такой, как Стив.

Я вроде как постоянно слоняюсь вокруг да около.

Вот этим занимаюсь.

Сам я думаю, это оттого, что у меня мало друзей или, строго говоря, нет друзей вообще.

Было время, я прямо рвался в теплую компанию. Хотелось, чтобы появилось несколько таких ребят, за которых я кровь готов проливать. Но этого так и не произошло. Когда я был поменьше, у меня водился приятель по имени Грег, отличный парень. Мы прям много чем вместе занимались. А потом как-то разошлись. Такое, думаю, происходит у людей постоянно. Ничего особенного. В определенном смысле я часть стаи Волфов, и этого довольно. Я ничуть не сомневаюсь, что пролил бы кровь за любого из своей семьи.

Где угодно.

Когда угодно.

Мой лучший друг – это Руб.

У Стива, наоборот, куча друзей, но ни за кого из них он не прольет кровь, потому что не верит, что они сделают это за него. В этом смысле он так же одинок, как и я.

Он одиночка.

И я одиночка.

Рядом с ним держатся какие-то люди, только и всего (люди – то есть друзья, конечно).

В общем, к чему я вам все это рассказываю: иногда, шатаясь вечером по улицам, я заглядываю к Стиву на квартиру, что он снял примерно в километре от дома. Обычно так бывает, когда я не в силах стоять под окнами той девчонки, когда это слишком больно.

Симпатичная квартира у нашего Стива, на втором этаже, и у него есть девушка, которая с ним живет. Правда, ее не часто застанешь дома: по работе ее все время отправляют в командировки и всякие поездки. Мне она всегда казалась довольно милой – наверное, потому, что терпела меня, когда я заявлялся в гости и заставал ее дома. Ее зовут Сэл, и у нее красивые ноги. От этого факта никуда не деться.

– Привет, Кэм…

– Привет, Стив.

Так мы говорим всякий раз, когда я прихожу, и Стив дома.

В этом ничем не отличался и вечер пивного льда. Я позвонил от дверей подъезда. Стив открыл. Мы сказали друг другу то же, что обычно.

Занятно, что со временем мы лучше научились разговаривать между собой. В первый раз мы просто сидели и пили черный кофе, без единого слова. Просто оба уронили взгляды в кофейные омуты и оставили голоса в немоте и беззвучности. Меня не покидала мысль, что Стив, может быть, имеет зуб на нас, остальных, потому что среди Волфов, по всему, он один успешный, во всяком случае – на сторонний взгляд. В смысле, у него вроде как была веская причина нас стыдиться. Я не знал, что думать.

В последнее время, поскольку Стив решил еще сезон отыграть за свою команду, мы даже ходили с ним на ближний стадиончик попинать мяч. (Или, по правде, Стив отрабатывал удары по воротам, а я откидывал ему дыню.) Мы приходили, он включал прожекторы, и, даже если было холодновато, и на земле блестел иней, а в легких топтался морозный воздух, мы подолгу оставались на поле. Когда все затягивалось допоздна, Стив даже подвозил меня домой.

Он никогда не спрашивал, как там наши. Ни разу. Он подходил конкретнее.

– Мама все гробит себя работой?

– Ага.

– У отца куча заказов?

– Ага.

– Сара все болтается, напивается, заявляется, воняя баром, куревом и коктейлями?

– Не, она от этого отошла. Все время на сверхурочной работе. Она путем.

– Руб все так же Мистер Движняк? Девчонка за девчонкой? Драка за дракой?

– Не, больше не найдется таких смельчаков, чтоб с ним драться. – Руб, несомненно, один из лучших бойцов в нашей части города. Он это доказал. Без счету раз. – Ну а насчет девиц ты прав, – подтвердил я.

– Еще бы. – Он кивнул, и тут-то наступил немного неуютный момент: дело доходило до вопроса обо мне.

Как Стив мог его задавать?

«Все так же без друзей, Кэмерон?»

«Все такой же беспросветно одинокий, Кэмерон?»

«Все так же слоняешься по улицам, Кэмерон?»

«Все такие же умелые руки под одеялом, Кэмерон?»

Нет.

Он неизменно уклоняется – как и в тот вечер, о котором я рассказываю.

Он спросил:

– А ты? – Вздох. – Справляешься?

– Ага. – Я кивнул. – А как же.

После этого повисло молчание, потом я спросил, с кем они играют на выходных.

 

Как я уже сказал, Стив решил еще сезон погонять мяч. Бывшие товарищи по команде умоляли его вернуться. Умоляли упорно, и в конце концов он уступил, и вот они пока не проиграли ни одного матча. Потому что Стив.

Тем вечером в понедельник мои слова все еще лежали у меня в кармане: я решил носить их с собой повсюду. Они оставались на том же мятом клочке бумаги, и я то и дело проверял, на месте ли он. Сидя у Стива, я на мгновение представил, как рассказываю ему про свои слова. Я увидел, услышал, почувствовал, как объясняю, что эти слова дают мне ощущение, будто я их стою, будто у меня все ладно. Но так ничего и не сказал вслух. Ни звука, хотя сидел и думал: «Вот что, кажется, бывает остро необходимо каждому. Все-ладно-сть. Все-путем-ность». Как стоять перед зеркалом и ничего не хотеть, ни в чем не нуждаться, потому что всё есть…

Так я себя и чувствовал с теми словами в руках.

Я кивнул.

Этим своим мыслям.

– Чего? – спросил Стив.

– Да не, ничего.

– Это точно.

Зазвонил телефон.

Стив:

– Алло.

Оттуда:

– Алло, это я.

– Кто «я»-то, блин?

Звонил Руб.

Стив это знал.

Я знал.

Хотя аппарат стоял на приличном расстоянии от меня, я понял, что это Руб: он громко разговаривает, особенно по телефону.

– Кэмерон там?

– Тут.

– На стадион собираетесь?

– Может. – На этом слове Стив посмотрел на меня, и я кивнул. – Пойдем, – ответил Стив в трубку.

– Я там буду через десять минут.

– Лады. Пока.

– Пока.

Втайне я, пожалуй, предпочел бы пойти со Стивом вдвоем. Руб всегда четкий, постоянно что-нибудь затевает, прикалывается, но, когда мы пинали со Стивом, мне нравился молчаливый накал, с которым все происходило. Мы могли не сказать вообще ни слова – и я, может быть, только лишь отпинывал мяч назад, крепко и без затей, и грязь и запах мяча шлепали мне в грудь – но я любил это чувство, мысль, что я причастен чему-то не сказанному и настоящему.

Нельзя сказать, что с Рубом не бывало похожих моментов. С ним у нас тоже хватало прекрасного. Просто, думаю, со Стивом такое приходилось по-настоящему заслуживать. Захочешь хоть крошку даром – будешь ждать вечно. Как я говорил раньше по другому поводу – потому что Стив.

Через несколько минут, пока мы спускались по лестнице, Стив сказал:

– После вчерашней игры до сих пор все ноет. Мне раз пять по ребрам припечатали.

Когда играет Стив, это вечная песня. Соперник всем силами старается покрепче приложить его об газон. Стив неизменно поднимается.

Мы стояли на тротуаре, поджидая Руба.

– Привет, ребята.

Руб слегка пыхтел от пробежки. Его густые жесткие кудри чересчур, недопустимо красивы, хотя и острижены сильно короче прежнего. Одет Руб был только в фуфайку, обрезанные треники и кроссы. У него изо рта от холода пар шел.

Мы двинули в сторону стадиона, и Стив был всегдашним собой. В тех же старых джинсах, в которых обычно ходил на тренировки, в байковой фуфайке. В кроссовках. Глаза находят цель, размечают путь, а волосы у него темные, волнистые и смотрятся лихо. Высокий, резкий – парень того самого типа, с которым хочется идти по улице.

Особенно в городе.

Особенно в темноте.

И вот я.

Может, чтобы лучше всего описать, как я выглядел в тот вечер, нужно еще разок взглянуть на моих братьев. Оба шли уверенно. Руб в таком беззаботном ключе: что б ни случилось, я всегда наготове. Стив: как-ни-пыжъся-мне-ты-ничего-не-сделаешъ.

Мое лицо было обычным – для меня. Взгляд цепляет много всего, но лишь ненадолго, в итоге я бросаю его на собственных ботинках, а те идут дорожкой слегка под горку. Вихры торчат. Кудрявые и ершистые. На мне такая же фуфайка, как на Рубе (только чуть более застиранная), старые джинсы, ветровка, боты. Я говорил себе: пусть мне никогда не выглядеть, как братья, но что-то есть и во мне.

В кармане я нес слова.

Может, это и было мое «что-то».

Слова, да еще знание, что я тысячу раз проходил по здешним улицам в одиночку и теперь эти дороги чувствую, как никто другой: словно иду сквозь самого себя. В общем, не сомневаюсь, было, как было – скорее ощущение, чем вид.

На стадионе Стив бил по воротам.

Руб бил по воротам.

Я откидывал им мяч.

Когда бил Стив, мяч круто шел вверх и на подъеме пролетал в рамку. Ровно, куда надо, и на излете врезался мне в грудь плотным, вышибающим дух тараном. Мячи Руба, наоборот, вертелись и закручивались, шли низко и тяжело, но все равно ложились в рамку. Каждый раз.

Они били отовсюду. Прямо. Издалека. Даже из-за края поля.

– Эй, Кэм! – крикнул мне Руб в какой-то момент. – Иди пни!

– Не, чувак, я тут.

Они меня все равно уговорили. Двадцать ярдов до ворот и двадцать ярдов влево. Я подошел к мячу с дрожью в сердце. Шаркнул ногами, ударил, и мяч полетел к рамке.

Он заваливался.

Вертелся.

А потом ткнулся в правую штангу и отскочил на траву.

Тишина.

Стив заметил:

– Хороший удар, Кэмерон. – И мы помолчали втроем, стоя во влажной, слезной траве.

Была четверть девятого.

В половине девятого смылся Руб, и я пробил еще семь раз.

Миновала половина десятого, Стив все еще стоял за воротами, а я все еще ни разу не попал в цель. В небе густели клубы темноты, и остались только мы со Стивом.

Всякий раз, когда он откидывал мне дыню, я высматривал в нем какой-нибудь знак недовольства, но так и не увидел. Будь мы помладше, он мог бы назвать меня бестолковым. Безнадежным. Но в тот вечер он лишь отпинывал мне мяч и ждал нового удара.

И когда мяч наконец, тяжело взлетев, прошел между штангами, Стив поймал его и встал с мячом в руках.

Ни улыбки.

Ни кивка, никакого признания вообще.

Пока.

Вскоре он зашагал ко мне с мячом подмышкой и, подойдя ярдов на десять, кинул на меня недвусмысленный взгляд.

Глаза смотрели на меня по-новому.

Лицо у него словно бы разбухло.

И тут.

Я никогда не видел, чтобы лицо у человека раскололось, как тогда у Стива.

От гордости.

Появляется пес

Я подкрадываюсь ближе, навстречу горящим глазам, которые прежде видел у себя внутри.

В городе холодно и темно.

Проулок залит немотой.

Небо опускается. Темное небо, темное.

Вот я и там, ярдах в пяти от зверя, что неотрывно смотрит на меня. Глаза привыкают к темноте, и зверь проявляется весь, припавший к земле.

Вижу его глаза.

Жесткую свалявшуюся ржавую шерсть.

Дыхание.

С шумом и паром.

Медленно подхожу поближе.

Близко-близко.

Я подхожу вплотную, и пес вскидывается на лапы и обходит меня, настороженный. Голова опущена, но он пытается ее поднять.

Заходит мне за спину и оборачивается, смотрит на меня.

– Что? – спрашиваю я.

Хотя и так знаю.

Мне нужно идти за ним.

Шаг за шагом он ведет меня теми же улицами обратно к стадиону. Он двигается с какой-то, иначе не могу сказать, рваной грацией.

И вот.

Там, в какой-то точке на стадионе.

На мокром от росы поле.

Он останавливается и садится, и город вокруг, кажется, умер.

Мне нравятся эти глаза.

В них стремление.

С этой книгой читают:
До встречи с тобой
Джоджо Мойес
219
Русская канарейка. Желтухин
Дина Рубина
299 209,30
Пассажир
Жан-Кристоф Гранже
229
Лавр
Евгений Водолазкин
379
Облачный атлас
Дэвид Митчелл
249
Тринадцатая сказка
Диана Сеттерфилд
249
Развернуть
Другие книги автора:
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»