Уведомления

Мои книги

0

Между небом и тобой

Текст
27
Отзывы
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Между небом и тобой
Между небом и тобой
Аудиокнига
Читает Егор Бедуля
Синхронизировано с текстом
Подробнее
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

Me’zo ganet e kreiz ar mor

Я родился посреди моря…

Ян-Бер Каллох[1]


Откуда его имя?

Его им одарила фея или колдунья?

А может быть, оно из недр ада —

черного, как борозды его полей?

Говорят, в нем наша радость.

Говорят, оно – наш крест.

Имя острова Груа.

Жиль Серва, Мишель Ле Поде


Остров. Вот остров, готовый отплыть,

но он все дремлет и дремлет —

с тех пор, как мы вышли из детства.

Жак Брель


Художнику Симону Марини, который спустя полгода после смерти Изабеллы Перони подарил мне запечатанную бутылку с ее голосом.



Уроженцам острова Груа, которым принадлежит этот клочок земли среди океанских вод,

Тем, кто приезжает сюда и остается здесь,

Всем, у кого в сердце Бретань.


LORRAINE FOUCHET ENTRE CIEL ЕТ LOU

Copyright © 2016, Editions Heloise d’Ormesson

Издано при содействии Литературного агентства Анастасии Лестер

Перевод с французского Натальи Васильковой

Оформление Елены Сергеевой

31 октября


Жо – остров Груа[2]

Меня зовут Жозеф, ты называла меня Жо. Я в церкви, в первом ряду, глаза красные, на мне дождевик, на плечи наброшен бирюзовый свитер. Ты говорила: лилии так пахнут, что мертвый из гроба встанет; надо было купить тебе лилий. Ты умела любить, но по части юмора я впереди. Всю нашу жизнь ты меня как-нибудь глупо разыгрывала. Не могу принять, нет, как это – такая светящаяся женщина, как ты, и вдруг угасла. Здесь точно ловушка. Когда мне суждено в нее угодить?

Из Лорьяна детей доставил почтовик. Черный «порше-кайен», на котором Сириан с женой Альбеной, дочкой Шарлоттой и щенком Опля прикатил из Парижа, пока в городе на парковке. Сара предпочла поезд, она опирается на палку, а кресло на колесиках ждет ее дома. Сириан заправляет всем – точь-в-точь как своей фирмой. Сам выбрал тебе гроб, сам разместил объявление в газетах, сам подобрал для молитвенника с извещением о дате заупокойной мессы фотографию, где ты так ослепительна, что дух захватывает. Нашего сына не назовешь ни симпатичным, ни забавным, ни трогательным, но он безупречен.

Все скамьи в церкви заняты. С одной стороны – местные, с другой – приезжие, твоя семья впереди. Здесь мы женили детей наших друзей, здесь отпевали их родителей. Мы садились позади всех и держались за руки. Нынешним утром мне так не хватает твоей руки, и я сижу в первом ряду, будто мне надо выслужиться перед кюре. Над моей головой болтается кораблик[3], и я чувствую, как подступает тошнота, морская болезнь, не иначе. Под алтарным распятием – большой якорь, с двух сторон от якоря – благодушные ангелы. Служит отец Доминик, новый приходской священник, он совсем молодой. Когда-то можно было умирать хоть каждый день, сейчас священники не живут на острове, но тебе повезло, у тебя настоящая заупокойная служба. Наш знаменитый хор громко и с чувством поет Audite Silete Михаэля Преториуса, просто потрясающе…

Меня мучает жажда, я жажду тебя, Лу. Я жажду тебя и наших сырных блинчиков под соусом из соленого масла[4]. У меня тяжело на сердце, но я кардиолог, и жаловаться на это даже, наверное, и стыдно. Я плохо выбрит и не почистил башмаки. Моя невестка Альбена никак не может пережить, что у меня на плечах бирюзовый свитер. Ты мне его подарила на нашу последнюю годовщину свадьбы. Я вдовец, пусть меня оставят в покое! Я всегда так ношу свитер, тем от всех и отличаюсь. Наши друзья пообещали: если я умру раньше их, все они, все придут на мои похороны с «жозефами» на плечах. Но тебя там не будет, и ты этого не увидишь.


Жизнь похожа на луковицу, она состоит из многих слоев, один под другим. В этой церкви собрались все твои разные миры. Товарищество Семерки – наши местные друзья, которые седьмого числа каждого месяца собираются на ужин у Фред, – представлено полностью. Члены ОПЖОМ – Общества помощи женам отсутствующих мужей, созданного мной вместе с Жаном-Пьером, когда мы суетились по хозяйству в домах друзей, что неделю горбатятся на материке и на остров приезжают только по выходным, – тоже здесь. Твоя семья в первом ряду, все с прямыми спинами, с отличной осанкой. Твой отец, граф, умер два года назад, мать погибла в дорожной аварии, оставив тебя годовалой. Твои сестры уселись, как братья Далтоны[5], по росту. Они остались жить в родовом замке, а тебя я похитил. У них есть с тобой фамильное сходство, но нет твоей способности вспыхивать и искриться, они не умеют ни безумствовать, ни мечтать так, как умела ты. Верные тебе подружки по частной католической школе тоже явились, их легко опознать по костюмам, платкам, мокасинам или мягким туфлям; наши-то островитянки носят в эту пору теплые куртки и брюки, и башмаки у них тяжелые. Ты всю душу вкладывала в организацию премии «Клара» – конкурса юных литераторов, отдающих свои гонорары на исследования в области кардиологии, – твои соратницы и ваши лауреаты приехали из Парижа. Мой старый приятель Тьерри Серфати, заведующий неврологическим отделением, тоже тут – по дружбе. А тот, кто теперь руководит моей кардиологией, – из вежливости, я всегда его не переваривал. Я ушел на пенсию досрочно, два года назад, чтобы наконец пожить с тобой, а ты меня так надула… Так надула, Лу.

Ты ускользнула от меня ночью – кончалась суббота, начиналось воскресенье, – той самой ночью, когда в три часа французы переводят стрелки с летнего времени на зимнее. То, что ты испустила свой последний вздох именно в этот момент, было твоей последней насмешкой. Медсестра как раз делала обход. У нас в Бретани анку[6], перевозчик в царство смерти, приходит за душами умерших со скрипучей повозкой. Ну и что ты ему сказала? «Переведи часы, не то застрянешь»?


Мы выходим из церкви на площадь. Осеннее солнце освещает тунца на шпиле церкви, везде на таких шпилях петухи, а мы живем на матросском острове, и здесь был в начале XX века самый большой рыболовецкий порт во Франции.

 

У нас нет траурного зала для прощания, не хватило бы клиентов, поэтому кортеж огибает церковь и пешком направляется прямо к кладбищу. Каждый день хожу этой дорогой, но сегодня случай исключительный, поэтому я не держу под мышкой газеты и не делаю остановку в «Трискеле», чтобы выпить кофе. У меня разбитое сердце и растерзанная душа. Ты веришь в Бога своего отца, я верю в бога моряков. Но он предал меня, я потерпел кораблекрушение на суше и утонул в горе, не покидая берега.

Похоронный звон. Все останавливаются, машины тоже. Старики крестятся. Артюр, бигль Эрика, поднимает ногу у колеса катафалка. Благодарю его взглядом: он единственный, кто ведет себя нормально. Наши донельзя удрученные дети на шаг отстают от меня. Я молюсь о том, чтобы все это оказалось очередным твоим дурацким розыгрышем. Траурный кортеж проходит мимо ресторана «Пятьдесят»[7]. Жан-Луи добавляет в меню то, что завезли сегодня. Ты бы сейчас заказала «наполеон» из ломтиков помидора, перемежающихся слоями крабового мяса, а к нему сорбет с красным перцем, а я бы выбрал суп из копченой рыбы с водорослями. Ты бы устояла перед десертами, а я бы не удержался и заказал себе «бель-элен»[8], но стоило бы ей появиться на столе, ты тут же отняла бы у меня половину Теперь я должен объедаться один, и от этой мысли у меня щемит сердце. Если я оставлю тебе кусочек, ты вернешься? Мы проходим мимо художественной галереи Янник, Мори и Перрины. Сейчас ты спрыгнешь с холста и испугаешь меня до смерти?


Ты была красива, Лу, от твоей красоты слепой не только бы прозрел, но и приобрел орлиную зоркость, а паралитик вскочил бы и побежал со скоростью гепарда. Я не видел тебя мертвой, я отказался смотреть. Я не хотел помнить тебя такой, несмотря на то что собратья-психиатры в один голос твердят, будто это помогло бы мне пережить горе. Я не надеваю траура, я бастую, я красный.

Под навесом крытого рынка какие-то люди вихляют задами и дергаются, но при этом там тихо. Я резко останавливаюсь, и все притормаживают, кроме черного катафалка, который тебя увозит. Приглядываюсь. Что они там делают? А они там пляшут. И тут замечаю афишу: «Тихий бал, организованный противниками SACEM[9] и обложения налогами владельцев магазинов, которые включают у себя музыку». Я покидаю траурный кортеж и иду к импровизированной танцплощадке в зале, где сегодня никто ничем не торгует.

– Папа! – шипит мне вслед застыдившийся Сириан.

– Дедуля! – вторит ему жена.

Я не выношу, когда Альбена меня так называет, – какой я ей «дедуля»! Ладно, хрен с ней, кружусь на месте, раскинув руки в стороны. У каждого танцора тут свой ритм, свой темп. У каждого наушники и айпод или мобильник. Я тоже двигаюсь в ритме музыки, слышной мне одному: в моей голове поет Серж Реджани. Все меня ждут, совершенно растерянные. У твоих подруг детства глаза лезут на лоб, твои сестры не знают, что делать. Сириан подходит ко мне и хватает за руку, я вырываюсь. Тогда Сара выпускает палку, палка падает на землю, танцоры расступаются, Сара меня обнимает и начинает кружиться вместе со мной.

– Феллини умер 31 октября, – шепчет она мне прямо в ухо.

Мы танцуем, пошатываясь, слабые, неловкие, каждый в ритме своей музыки, у нашей дочки это наверняка Нино Рота.

– Я вас догоню. – Тон, которым я говорю это Сириану, возражений не допускает.

Он уходит из зала, явно недовольный. Его жена поджимает и без того тонкие губы. Их девятилетней дочери Шарлотте на все наплевать. Ее единокровная сестра Помм[10], старшая дочь Сириана, которая живет у нас вместе со своей матерью, заливается слезами. Она плохо знает отца: со дня ее появления на свет он навещал девочку только в дни ее рождения, на Рождество и на Пасху, еще он обычно приезжал поздравить тебя в День матери[11], но всякий раз исчезал так же стремительно, как появлялся. И никогда не виделся при этом с Маэль, мамой Помм.

Я заканчиваю песню: «Я люблю тебя, тебя, которой никогда не стать взрослой, не покидай меня никогда, я люблю тебя». В последний раз я говорю тебе наши, островные, слова: me galon, сердечко мое, me karet vijan, любимая моя, самая любимая… Потом я кланяюсь Саре и поднимаю ее палку.

– Нам надо вернуться к шествию, – говорю я дочери.

А она шепчет Помм:

– «Шествие» – это стихи Превера[12], которые начинаются так: «Старик золотой с часами скорбящими. Нищая королева с английским бродягой. Труженики мира со стражами моря…»


У Помм глаза отцовские, голубые с золотистыми искорками. Она сообразительная: сразу расставила слова в стихотворении по местам – как было бы надо.

Догоняем тебя со скоростью, на какую способна Сара. Быть настоящим «местным» означает иметь на кладбище четыре плиты, четыре поколения островитян, родившихся и умерших на этом кусочке земли посреди океанских волн, в трех морских лье[13] от Лорьяна. Я здесь родился, за мной стоят несколько поколений моряков и рыбаков. Ты родилась в замке отца, ты достойная наследница всадников и охотников. Выйдя за меня замуж, ты потеряла дворянскую фамилию, но получила Груа. И я стал для тебя родственной душой, самым близким тебе человеком. «Бализки», как говорила Помм, когда была маленькой, и слово прижилось.

Наш остров защищает нас в той же мере, в какой изолирует от мира. Приезжая сюда и привязываясь к этой земле, люди находят свои потерянные души, а покидая Груа, уносят с собой его тень, пытаются изгнать его из памяти, но живут ожиданием новой встречи.

К Груа – истине площадью восемь километров на четыре, истине, которой можно коснуться рукой, – привыкаешь, как к наркотику. Возрождаешься, когда судно причаливает, миновав береговые маяки у входа в Пор-Тюди[14]. Острова с их внутренней вибрацией сами служат маяками для их уроженцев, «маяками» в переносном смысле: каждый из нас, находясь на берегу, где бы он там ни был, видит вдали наш остров… А еще здесь нет выбора, здесь можно быть только настоящим.

«Сердце того, кто родился на Груа, плавает в соленой воде», – объяснял я Сириану и Саре, когда они были детьми. В первый день школьных каникул я водил их на пляж пить морскую воду, неважно, в ведро или в ненастье, мы пили ее, глядя в глаза друг другу Сириан, старший, первым отказался от этого ритуала, Сара, чтобы доставить мне удовольствие, продержалась немного дольше. Теперь я возобновил традицию с Помм. Попробовал в один из редких приездов к нам Альбены и Шарлотты и с другой внучкой, но она все выплюнула, а Альбена разоралась не хуже истеричной чайки, ну я и отступил.

Увидев тебя со свечами с правого и с левого борта, я подумал о «поминках и других погребальных радостях» Люсьена Гурона[15], уроженца Труа, рассказывающего свои сказки по всему миру. Когда мы с тобой возвращались с его концерта последний раз, мы пели: «Ой, потеряла берленго[16], попав в долину Керливьо». Мне ни к чему строить из себя умника.


Гроб опускают в яму, Помм дрожит и тянется к руке отца, глаза ее застилают слезы, но отец не обращает на нее внимания, не замечает ее руки, а его собственные безвольно повисли. Шарлотта глаз не сводит со своего мобильника, морщится: сети нет. У двух твоих внучек ничего общего, кроме отца, а семья – это важно. Ничего не найти важнее. Сегодня это главная моя мука.

Меня всегда удивляет, когда на вопрос интервьюера «Какой день в вашей жизни был самым счастливым?» люди отвечают: «Дни рождения моих детей». Мой самый счастливый день – тот, когда ты мне первый раз улыбнулась. Наши дети – данность, связь между поколениями, а то, что ты меня любишь, твой колдовской взгляд и твоя изумительная внешность – это было чудом. Ты ослепительно улыбалась, я и сейчас ослеплен твоей улыбкой, но тебя нет рядом, и некому показывать мне, куда идти…

Когда самая набожная из твоих сестер заявила, что вот теперь-то ты счастлива – рядом с Господом, в свете Божественной радости, я ответил, что она ошибается, что ты была счастлива с нами. Господь либо сам лопухнулся, либо уехал на выходные, а его заместитель пометил в списке не то имя.


Я вырос на этом острове. Здесь было две школы: дьявольская и доброго Боженьки, светская и католическая. Я учился в обеих. Потом – в Лорьянском лицее, потом на медицинском в Ренне. Пахал как ненормальный, получил место интерна в столичной клинике и успешно прошел интернатуру. Мы поженились. Я – в отличие от послушных мужей твоих сестер – отказался жить у вашего папеньки, он обиделся и с тех пор был со мной холоден. Родились наши дети, сначала Сириан, потом Сара. Я закабалился, взял кредит на двадцать лет и купил в Париже квартиру поблизости от вокзала, с которого уходят поезда в Бретань, но при этом решил работать в государственной клинике, а не в частной, где получал бы в сто раз больше. Груа терпеливо дожидался нас от каникул до каникул, а потом мы вернулись, чтобы жить здесь круглый год вместе с целой компанией таких же молодых и веселых пенсионеров, как я сам. И жизнь стала праздником, мы чувствовали себя свободными и легкомысленными. Пока ты, любовь моя, не сделала прошлой весной то, что сделала. Тебе было пятьдесят шесть, я ни о чем подобном даже и подумать не мог.

 

Сириан с семьей живет в Везине[17], Сара – в Париже, в квартале Маре. Оба они преуспели в том, что делают, оба сочли за лучшее не вмешиваться даже тогда, когда ты в конце июня потребовала, чтобы тебя перевезли в дом престарелых, и мне пришлось выполнить это твое требование, как ни тяжело было на душе. Я никому не сказал причины, я не имел права ее обнародовать, как нельзя обнародовать врачебную тайну. В любом случае это никого не касалось, кроме нас с тобой, и тебе бы не хотелось, чтобы они знали. Наши друзья ничего не поняли. Наших детей смутило то, что мать перебралась в такое заведение, но ни сын, ни дочка не спросили, а не надо ли чем помочь. Правда, Сириан, весь в делах, предложил заплатить кому-нибудь, кто обеспечит тебе надлежащий уход дома, а вот Саре было вообще не до того: она налегала на выпивку и выбор очередного жениха на один вечер. Они навестили тебя в интернате несколько раз, но ты заслуживала большего, чем их дежурный поцелуй. Потом они приехали – слишком поздно. Шарлотту ты не видела больше года.


Я везучий, я всегда выигрываю у Помм в «Монополию», легко нахожу, где припарковаться в Париже, и если в супермаркете закрывают кассу, то после меня, а не перед моим носом. Я встретил тебя, ты меня полюбила. Я родился под счастливой звездой, но ты унесла с собой мое счастье, и вокруг сгустилась тьма. Всю жизнь ты опаздывала: мы не успевали на самолет, на поезд, к началу спектакля в театре или к началу киносеанса, но сейчас ты впервые меня опередила. Забежала вперед. Я готов посмеяться над шуткой, которую ты со мной сыграла. В котором часу назначено веселье?


Я не плачу. Всякий раз, как мы с тобой кого-нибудь хоронили, ты цитировала Стэна Лорела[18]: «С тем, кто позволит себе разреветься на моих похоронах, больше не разговариваю, и это навсегда!» Я вспомнил стихи Превера, которые цитировала Сара. Я бирюзовый вдовец с безутешным свитером на плечах. Бирюзовый бализки с одиноким свитером.

1 ноября


Помм – остров Груа

Твоя куртка, Лу, так и осталась на вешалке в прихожей, никто не решается ее снять. Папа, его жена и их дочка, моя сестра Шарлотта, приехали вчера из Парижа со своей собакой, щенком лабрадора, его зовут Опля. Перед тем как идти в церковь, Альбена вывела щенка в сад и сказала ему:

– Опля, раз!

И честное слово, Лу, щенок пописал. Потом она сказала:

– Опля, два!

И щенок послушно присел. А она вынула из кармана пинцет, потом зеленый полиэтиленовый мешочек и собрала в мешочек какашки. Так она Опля дрессирует. Она ненормальная. Когда щенок сделал свои дела, велела Шарлотте:

– Чтобы не случилось неожиданностей, пойди туда, куда король ходит один.

И Шарлотта пошла в туалет. А когда пришла обратно, я не удержалась и сказала ей на ухо:

– В один прекрасный день твоя мама ошибется, прикажет: «Шарлотта, два!» – и достанет пинцет.

Моя сестра шутки не оценила, но взгляд Жо на минутку стал живее.


У меня папины глаза, а у Шарлотты папин рот. Она рыжая, и волосы у нее прямые, как у ее мамы, а у меня, как у моей, темные и кудрявые. Сегодня мне исполнилось десять лет. В этом году у меня не будет именинного пирога со свечками, потому что ты умерла, но мама потихоньку отдала мне утром подарок – часы. Я ненавижу розовые штучки-дрючки типа Hello Kitty[19], и мама подарила мне черные. Мои новые часы в трауре, они скорбящие, как в стихах тети Сары. Я вообще люблю черный цвет, люблю, когда отклеиваются обои, когда гудит в трубах, когда на море шторм, люблю медуз и комаров. Остров Груа не оторвался от континента, как другие, а поднялся из глубин океана миллионы лет назад, это нам в школе говорили. Мне после этого часто снится страшный сон, в котором наш остров снова погружается в воду и мы все тонем вместе с ним. Я тогда просыпаюсь вся в слезах, только все равно никому об этом не рассказываю.

У меня полно друзей и в Примтуре, и в Пивизи. Когда-то остров делился на две части, восточная называлась Примтур, западная – Пивизи. Теперь запросто можно жениться или дружить, не разбираясь, кто по какую сторону бывшей границы родился. Мы с мамой во время учебного года живем в городе у бабушки с дедушкой, у них большой дом, который раньше принадлежал арматору – владельцу судов для ловли тунца, а летом переезжаем в Локмарию[20], в нашу маленькую гостиничку «Дом рыбака», которая осталась маме от ее родителей. Номера у нас всегда все заняты, я каждое утро езжу на велосипеде за свежим хлебом, мама занимается хозяйством, стиркой, покупает кофе и джем для гостевых завтраков и говорит: как хорошо, что летом денежки все время капают, все-таки прибавка к зарплате. Отопления у нас там нет, потому ни туристов, ни прибавки зимой тоже нет.

Я уже столько мертвецов видела… Крольчат, раздавленных на дороге какими-то кретинами, которые ехали слишком быстро, птичек, пойманных и растерзанных деревенскими кошками, и еще одного утопленника – на пляже. Я не захотела на тебя смотреть, Лу. Лучше буду вспоминать, как ты испортила торт, хотя старалась сделать все точно по рецепту твоей подруги Мартины. Бабушки моих подруг закармливают их пирогами, или, там, бретонским крем-брюле, или чумпотом… А для тебя кухня была настолько не твоим местом, что ты даже омлеты ухитрялась испортить. Но ты готовила с такой любовью, что я их ела, эти твои никуда не годные омлеты.


Мама с папой рассорились сразу после того, как я родилась. Мама говорит, я тут ни при чем, но она неправду говорит: именно из-за меня так все и получилось, это мне Шарлотта сказала с противной такой улыбочкой. Папа надеялся, что мама поселится с ним в Париже, но она не захотела уехать с Груа, потому что – она так считает – в других местах просто дышать нечем. Не знаю, хотя бы тут правда или нет, потому что не была нигде дальше Лорьяна. Еще Шарлотта сказала, что папа предложил маме от меня избавиться, но и этого она тоже не захотела, а папа не хотел никаких детей, и я у него получилась совершенно случайно. В общем, с тех пор, стоит ему приехать на остров, мама сразу в Локмарию, чтобы только с ним не встретиться. Папа ведет меня обедать где-нибудь в городе, но мы почти не разговариваем, хотя мне столько надо ему сказать, и в конце концов меня все это, несказанное, задушит. Он меня целует, но никогда не обнимает и не прижимает к себе. Я говорю папе, маме и дедушке с бабушкой «ты», но дедушкой и бабушкой их не называю – только Жо и Лу. А Шарлотта их называет Грэнни и Грэмпи[21].

Папа носит темные костюмы с галстуком, все папы на Груа ходят в джинсах, а мой – никогда. Он все время ругает профсоюзы за то, что те требуют лучших условий для его сотрудников, еще он ругает кризис и налоги. Его жена Альбена тоже всегда всем недовольна. Она не любит Бретань, ей нравится Юг, где море теплое. Тетя Сара говорит, что их Шарлотта – «мерзкая девчонка». Тетя Сара прелесть, она часто меняет любовников. У нее какая-то редкая «неврогенная, ней-ро-де-ге-не-ра-тив-ная»[22] (не выговоришь!) болезнь, которая не лечится, и тетя Сара ходит с палкой, а когда болезнь обостряется – ездит в приспособленном для нес кресле на колесиках. У нее на руках тату: на левой – Федерико Феллини в профиль, на нем большая шляпа и шарф, на правой – его жена Джульетта Мазина в маленькой шляпке и полосатой майке из фильма «Дорога». Тетя Сара говорит, что ей нельзя терять времени, и живет на полную катушку. Она потрясающая, она – икс![23] Папа тоже хотел поступить в Политехничку, но провалился на вступительных экзаменах. Кажется, папу всегда бесило, что младшая сестра его переплюнула. А я потом стану врачом, как Жо. Мне придется уехать, чтобы выучиться, но я вернусь на Груа и открою здесь свой собственный кабинет.


Мне ужасно грустно из-за того, что ты умерла, Лу, но все-таки не так тяжело, как в июне, в день, когда произошла та… то, о чем я поклялась никому не говорить. Я всем соврала, даже маме, я сказала, что виноват наш рыжий кот Трибор. Давным-давно моряков с Груа почему-то называли турками. Когда они выходили в море ловить тунца на своих плоскодонных данди[24] с коричневыми парусами, они брали с собой такие большие открытые кофейники, которые тоже назывались турками, только женского рода: турка. И вот в то самое утро, о котором я говорю, мы с тобой, Лу, обварились кофе из такой турки. Я сразу же полила себе лицо, а тебе руки холодной водой, но у нас все равно стали волдыри, у тебя на пальцах, у меня около глаза, там остался шрам. Но я пообещала хранить твой секрет и держу слово.

А потом ты переехала в интернат для стариков. Я сначала подумала, что ненадолго, но ты оттуда так и не вернулась. Смерть – это навсегда, на всю жизнь, на-веки-веков-аминь. Когда отец Доминик сегодня утром произносил в церкви проповедь, он сказал, что у нас дружная и сплоченная семья. Да, правда, всем так кажется. Но только ты одна любила нас всех. Наверное, папа больше не станет приезжать на Груа – он приезжал к тебе. На кладбище я попробовала взять его за руку, но он сразу стал как каменный… или просто не заметил. И мне вдруг сделалось стыдно, и я сразу отодвинулась. А мне только всего и хотелось, что его утешить, да и самой меньше бояться. Я для папы обуза. Мама работает в самом большом на острове книжном магазине, там с ней вместе работают Мари-Кристина и Селина. Мама зарабатывает нам на жизнь и отказывается от папиных денег. Это Шарлотта говорит, что я для папы тяжкий груз, на самом деле я ему не стою ни одного евро и тощая, а вот сама она, хоть мне наполовину и сестра, – толстушка, в два раза тяжелее меня!

Во время мессы один из твоих внучатых племянников – он солист в парижском церковном хоре, и голос у него серебристый-серебристый – пел такую красивую вещь, что я вся задрожала. Она называется Pie Jesu, эта вещь. А свою родню я знаю очень плохо. Когда живешь на острове, семья редко может собраться вся вместе. Жо, папа, Альбена и тетя Сара завтра поедут в Лорьян к нотариусу, а я должна первый раз в жизни остаться одна с Шарлоттой.

За несколько дней до того, о чем я не могу никому рассказывать, потому что обещала тебе молчать, вы с Жо учили меня делать массаж сердца. Помнишь, как мы тогда веселились? Жо принес манекен, с которым обучают врачей скорой помощи, я положила правую ладонь этому манекену на грудь, левую – на пупок, распрямила руки, и Жо велел мне нажимать ритмично, делая примерно сто нажимов в минуту Я никак не могла сосчитать, тогда ты взяла свой мобильник, нашла там песню, включила ее на полную громкость и посоветовала мне нажимать в ритме этой песни. И я ее на всю жизнь запомнила, эту песню из прошлого века. Она называется Staying Alive, а поет ее группа под названием «Би», только как-то подлиннее. Там есть слова: And we’re stayin’ alive, stayin’ alive! Ah ha, stayin’ alive, stayin’ alive! Ah ha, staying aliiiiive!.. По-французски staying alive значит «оставаться в живых». Так вот, я спросила у Жо, делали тебе, когда у тебя сердце остановилось, там, в твоем интернате, массаж под эту песню или нет, а он ответил, что ты спокойно спала и что не всегда лучшее решение – остаться в живых.

Лу – там, куда попадают после

Я умерла, но вспоминаю и вспоминаю – будто просматриваю письма, которые пришли за время моего долгого отсутствия. У меня и вправду провал в памяти случился. Вроде сбоя компьютерной программы: несколько месяцев стерлись начисто.

Какая чудесная у меня была заупокойная месса! Audite Silete и Pie Jesu звучали до того скорбно, просто за душу хватали… Пришли все, чье присутствие для меня важно. Мои сестры (что бы там ни было, они остаются моими сестрами), мои школьные подружки, мои развеселые сообщники по премии «Клара», твой старый приятель Тьерри, твой преемник – ни дать ни взять Изноугуд[25] – и столько друзей с острова, что хватило бы на целую рыболовецкую флотилию.

Я люблю тебя, Жо, и то, что больше не могу тебе этого сказать, меня мучит. Мне хотелось бы коснуться тебя, вытереть слезы Помм, забрать у Шарлотты ее мобильник, который помогает нашей внучке притворяться, будто ей все равно, хотя на самом деле она расстроена. Я видела, как ты обнял Сару, мой бализки, я видела: вы цепляетесь друг за дружку, как багор зацепляется за бакен. Тебе очень идет бирюзовый свитер, я сомневалась насчет цвета, но выбор оказался правильным. Я видела, как пошатывался от горя Сириан, как Помм пыталась взять отца за руку, но не смогла, а он даже и не заметил, как Маэль не решалась его обнять, я ощущала каждой клеткой, с какой ненавистью смотрела на Маэль Альбена.

Прокручивая ленту назад, вижу нашу свадьбу, недовольные лица наших родных и наши – счастливые, улыбающиеся. Я чувствую твое тело, узнаю твой запах, вкус твоей кожи, я улетаю с тобой, я теряю голову… Я снова и снова вижу, как ты гордился, когда я родила Сириана, как был счастлив, когда родилась Сара, до чего был серьезным, получая степень доктора медицины. Я помню твое сияющее лицо, когда тебя назначили заведующим кардиологией, помню, как ты плакал, когда кто-то из твоих пациентов умирал, и как радовался, когда удавалось кого-то спасти. Я не забыла твое волнение, когда Тьерри поставил диагноз Саре, и как паниковала я сама, когда Помм обварилась. В моих руках до сих пор живет ощущение от охотничьего ружья, с которым ты застал меня посреди ночи в своем кабинете, а в ушах и сейчас звучит новогодний концерт из Вены, который мы с тобой слушали в мой первый интернатский вечер, прижавшись друг к другу. Но вот – в последний миг моей жизни – дыхание у меня замедляется. А страха нет, Жо. И боли нет. Это – как волна или как песок, утекающий сквозь пальцы. Капли воды не страдают, когда становятся пеной, песчинки не страдают, когда сыплются из руки на пляж.

Я улыбаюсь, думая о молодом лорьянском нотариусе, которому доверила столь деликатную миссию. Ты примешь его слова как дурную шутку, а зря. Ты самый лучший, ты все сможешь. Ты никогда меня не бросал. Нет… один раз…

1Ян-Бер Каллох (настоящее имя Жан-Пьер Каллох, 1888–1917) – бретонский поэт, погибший совсем молодым в Первую мировую войну. Писал на диалекте бретонского языка, характерном для окрестностей города Ванна. На родине Каллоха, на острове Груа, воздвигнут памятник поэту-солдату. – Здесь и далее примеч. перев.
2Французский остров Груа (Île de Groix) называют также Островом гранатов, потому что там много пляжей с песком гранатового цвета.
3Имеется в виду экс-вото – специальные таблички со словами молитвы и благодарности, свечи, цветы, статуэтки, которые приносят в дар храму либо по данному обету, либо в благодарность.
4Блины в Бретани настолько популярное и любимое блюдо, что их едят круглый год, пекут их из гречневой муки с морской солью крупного помола, для начинки используют яйцо, козий сыр и ветчину Сладкие блинчики из пшеничной муки пекут только на Масленицу
5Братья Далтоны – криминальная банда, действовавшая на американском Диком Западе в 1890-е годы. Братья Далтоны, специализировавшиеся на банковских и железнодорожных ограблениях, стали героями множества фильмов, комиксов, песен и книг. В частности, у Джо Дассена и группы The Eagles есть шлягеры о них.
6Анку в бретонском фольклоре – образ смерти и ее предвестник. Считается, что человек, умерший последним в году, превращается в анку Но есть и другая версия: анку – это первый, кто был похоронен на местном кладбище. Выглядит анку либо как скелет, либо как высокий изможденный человек с длинными белыми волосами и пустыми глазницами, одетый в черный плащ и черную широкополую шляпу. Ему сопутствует похоронная повозка, запряженная скелетами лошадей или тощей желтой кобылой. Согласно легенде, тот, кто встретит анку, умрет через два года, если же такая встреча произошла в полночь – в течение месяца.
7Одна из особенностей романа Лоррен Фуше – то, что в нем вместе с придуманными действуют вполне реальные персонажи, ресторатор Жан-Луи из таких. Кстати, отзывы об этом ресторане – исключительно восторженные.
8Груши «бель-элен» – названный в честь комической оперы Оффенбаха «Прекрасная Елена» французский десерт из теплых припущенных груш, ванильного мороженого и шоколадного соуса. Изобрел этот десерт Жорж Огюст Эскофье (1846–1935) – знаменитый французский ресторатор, популяризатор традиционной французской кухни, удостоенный титула «короля поваров и повара королей».
9SACEM (Societe des auteurs, compositeurs et editeurs de musique) – Общество музыкальных авторов, композиторов и издателей – французская профессиональная ассоциация по сбору платежей для авторских гонораров и защите авторских прав музыкальных авторов, композиторов и издателей.
10Имя Помм созвучно французскому слову «яблоко»: la pomme.
11День матери отмечается во Франции в последнее воскресенье мая.
12Жак Превер (1900–1977) – французский поэт и кинодраматург; цитируются начальные строки его стихотворения «Шествие» в переводе Елены Маруниной.
13Морское лье – 5555,5 м, что равно длине дуги V градуса земного меридиана.
14Пор-Тюди – главный порт острова Груа, именно сюда прибывают все туристы.
15Люсьен Гурон (р. 1943) – собиратель бретонского фольклора, сказочник, писатель, театральный деятель.
16Берленго – типично французские маленькие разноцветные леденцы в виде пирамидок, приготовленные впервые в XIV веке для папы Климента V и поначалу считавшиеся лечебными, поэтому до середины XIX века купить их можно было только в аптеке.
17Городок в пятнадцати километрах от Парижа.
18Стэн Лорел (1890–1965) – американский комедийный актер, сценарист и режиссер, ставший известным благодаря комическому дуэту «Лорел и Харди», в котором он выступал более 30 лет. Бастер Китон сказал о нем: «Чаплин не был смешным. Не был смешным я. Смешным был этот человек».
19Героиня японского мультфильма «Хелло, Китти» популярна более сорока лет, и не меньшей популярностью пользуются аксессуары с изображением этой кошечки.
20Локмария – коммуна в составе департамента Морбиан.
21Грэнни – бабушка вечно попадающего в передряги ленивца из мультсериала «Ледниковый период», а Грэмпи – полубезумный изобретатель из мультфильмов о Бетти Буи, он способен решить любую проблему, если наденет свою «думательную кепку».
22Нейродегенеративные заболевания – группа наследственных или приобретенных заболеваний нервной системы, чаще всего медленно прогрессирующих. Общим для этих заболеваний является постепенная гибель нервных клеток (нейродегенерация), ведущая прежде всего к деменции и нарушению движений.
23Знаменитую высшую школу для подготовки инженеров, основанную в Париже в 1794 г., часто называют Икс (1’Х), а ее студентов и выпускников – иксами.
24Данди – небольшое французское парусное двухмачтовое судно.
25«Изноугуд, или Калиф на час» – комедия французского режиссера Патрика Брауде (2005), поставленная по мотивам популярных комиксов и рассказывающая о визире, прилагающем все усилия, чтобы занять трон калифа. Во Франции комедия была очень популярна, и после нее слова «стать калифом вместо калифа» вошли в поговорку
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»