От редакции

Премьера рассказа Микаэля Дессе из сборника Inspiria «Помутнение»

3 книги

В издательстве Inspiria выходит книга «Помутнение» — сборник из десяти историй, написанных современными русскоязычными писателями и посвященных переживанию травм и ментальных расстройств. Внутри тексты Любы Макаревской, Оли Птицевой, Линды Сауле, Саши Степановой, а также других авторов, в том числе — нашего постоянного обозревателя Микаэля Дессе. Мы целиком публикуем его рассказ «Слова, чтобы прочитать и утопиться» о столкновении со смертью и порнокассете с католическим причастием.

Слова, чтобы прочитать и утопиться

1. Смех один. История такая: в октябре 2013 года я перелез через ограждение пешеходного моста. В Ельце было. Я отсюда и пишу. Здесь течет река, Сосна, и через нее этот мост — Каракумовский. Метров пятнадцать в высоту. Ограждение увешано замками «Оля+Егор», «Дима и Таня», в таком духе. То есть было увешано. Как сейчас — не знаю. Надо будет сходить, посмотреть. Помню, что спиливали. На той неделе проходил, но без внимания. Я через него тогда перелез, десять лет назад. Оно еще высокое, и перила узкие — или я так запомнил, как будто ботинки не пролезали. Как-то перелез. Стоял. Не помню, что думал. Прыгать вообще не было мысли. Это спонтанно вышло. Шел и решил перелезть. Что думал, не помню, но помню, что ничего не чувствовал — ни тогда, на мосту, ни месяц до этого. Даже, наверное, с лета. В начале года у моей матери нашли рак. Мне было семнадцать. В новогодние праздники, сразу после 31 декабря, мать положили в больницу. У нее были сильные непонятные боли в животе. Увезли на скорой в старую больницу на центральной улице, Коммунаров, тут недалеко, и я к ней бегал, а отец вообще от нее не отходил, и боли были прям страшные. Ее, кажется, сразу разрезали, в январе, и все узнали, но мне говорить не стали. Потом, когда выписали, она сколько-то дней лежала, и ко мне подошла сестра: иди к матери, хочет что-то сказать, я пришел — рак по женской части. Помню, долго сидел лицом в стол в дальней комнате. Потом лечение — консилиумы, химиотерапия. Онкологического центра у нас нет, в Ельце, и отец по несколько раз в месяц возил ее в Липецк, 85 км. Тогда было много эмоций, это зима, весна. А летом вообще перестал что-либо чувствовать. Помню, часто катался на автобусе по первому маршруту — от детской поликлиники, где наш дом, до набережной. Там выходил, переходил мост и садился опять на единичку в обратную сторону. Такой был досуг. Смотрел на людей, на девушек. Старался влюбиться. В автобусах ведь легче всего влюбляется. Особенно в маленьких городах. Да, такой досуг. Я никогда не знакомился, даже не смотрел особо пристально. Влюблялся на несколько остановок и все, а теперь не получалось, и я перелез через ограждение. Сейчас думаю, все-таки хотел, чтобы меня пожалели. Был Саша, друг. Перелез, может, чтобы написать ему потом как-нибудь небрежно, между делом, что вот, перелез через ограждение. Не то что утопиться — это бы не вышло, там, где мост, мелко, камни. Переломал бы ноги и верещал потом снизу. Получается, не утопиться, но зачем-то перелез. Чем-то хотелось обозначить, как мне, но не писать прямо, не жаловаться, а историю с мостом подать как анекдот, цинично как-нибудь. Случилось поздно вечером. В памяти — ночь, но такого не может быть: обратно тоже ехал на автобусе. Просто темно, город нелюдный, машин к десятому часу немного. Как будто ночь. Перелез. Стоял какое-то время. Окликнули. С той стороны, откуда пришел, где остановка. Вывернул голову — сначала никого не увидел, глаза еще слезятся от ветра, и потом фигура. Не бежит, идет, но в темпе. Я быстрее обратно, трясусь, у меня слезы от страха. Куртка за что-то зацепилась, перевалился, упал на мокрое. Пустил в штаны немного. Так бывает. Этот уже бежит или быстро идет, я от него, ноги еще какие-то ватные. Там спуск в скверик — я мимо лестницы — наискосок по склону. Как не убился, не знаю. Нырнул в посадки. Там тенистый такой пятачок. Он не стал спускаться. Что-то еще крикнул, смотрю — обратно пошел. Думаю, ну, пронесло. Хотя не знаю, что несся. Чего бы он со мной сделал? Измордовал? Спас, а потом измордовал? Ну, спасибо. Посидел еще и пошел на остановку, которая с этой стороны. Их тут две рядом. Одна совсем у моста, другая подальше, но не сильно, где четырнадцатый корпус университета нашего, Бунинского, я там сажусь. Дотопал. На остановке девушки и я с обоссанной штаниной. Встал сбоку, чтобы не видели. Подъезжает жигуль, тормозит напротив, прям в этом автобусном пазу, и там двое, мальчики: вам куда, девчат, — в таком стиле. Эти в жигуль не хотят, но слышно, вежливые: нет, спасибо, сами. Думаю, поломаются и сядут, и мне хорошо, сяду на лавочку, но не, не хотят и говорят в том смысле, что, ну, поезжайте. Эти наконец поняли, что не рыбалка, сдались мальчики, а машина не заводится, и стоят в пазу. И девушки посмеиваются там между собой. Сейчас автобус приедет. Долго заводились, потом плюнули, вылезли, оттолкали машину от остановки. Ушли. Туда, в сторону моста. Униженные и невеселые. Пришла буханка, не моя, девушки сели и уехали. Одной из них спустя восемь лет я сделаю предложение. В сетевой пиццерии на центральной площади. Пока она будет в туалете, я положу кольцо под кусок пиццы. Вернется, я заговорю про нашего общего знакомого, который недавно сделал предложение своей, но как-то тупо, без выдумки, а надо было так: разверну пиццу к ней, подниму кусок, как крышку, типа футляр. Выйдешь за меня? И я как-то не учту, что пиццу подадут не сухую, что под ней будут пятна жирные и в целом вид не очень, но ладно. Мы живем не в идеальном мире. Она не скажет «да», но кольцо наденет. Потом все-таки скажет, но кольцо носить не будет. Когда я расскажу ей эту историю с остановкой, еще до предложения, она скажет, что с ней был похожий случай, и расскажет ту же самую историю, и потом будет думать, что уже когда-то рассказывала ее мне, и я себя туда приплел, не поверит мне. Она училась там, на дизайнерском, это как раз четырнадцатый корпус. В начале 23-го года мы расстанемся. Она так и будет думать, что я все выдумал.

2. Мы не то что расстались, не обоюдно было. Она долго терпела, ждала, пока я раскачаюсь. Ей в июне тридцать два, старше меня на четыре года, она хотела ребенка, а я сам ребенок. Развитие эмоциональное где-то там, на мосту остановилось. То есть в районе мозга мне по-прежнему 17 лет. Это во всем — как я себя веду, как говорю, что мне интересно, с кем я — а я вожусь с молодежным театром местным, все младше, до десяти лет разницы. Я не меняюсь, ничего не меняю, никуда не езжу, лишний раз стараюсь не дергаться. Иногда, когда приходится, это — стресс. Стресс — это любая ситуация, когда надо вести себя по-взрослому, решать. Это не ко мне. Хотите, стану вашим мимозным знакомым, мимозным лучшим другом? Может, не самым лучшим, но самым мимозным. Может, у вас уже есть такой. Не съехал от родителей в свои почти тридцать. Или не съехала. Нет карьеры, а то и вообще не работает. Детей не планирует. И на все находит оправдания. Причем железные. Синдром отложенной жизни называется. Спорить бесполезно — будет смотреть снисходительно, закатывать глаза. Когда-нибудь станет Наполеоном. Или Наполеоншей. Но не сегодня. Сегодня надо досмотреть сериал.

3. Свои оправдания я находил в правильных местах, в книжках. У одного румына, например, философа. Он жил на подачки и принципиально не работал. Писал, что, когда все время думаешь о смерти, нельзя иметь профессию. Чоран его фамилия.

4. Или вот моя любимая книга тогда — «Ниже нуля», про таких инфантилов. В 17 не считал просто иронии. Думал, так жить можно. И можно, можно, конечно, когда родители богатые и оба без рака. И даже так — надо уметь остановиться. У меня не получилось. Сейчас доживаю юность. С 17, получается, до 22 ее не было. Мать как раз болела. Я поступил в Питер, но вернулся, чтобы побыть с ней, когда она вышла из ремиссии. Я читал, я писал, иногда платили, смотрел кино, строил какие-то планы, но без реального выражения, нормально так понастроил. Сейчас мне 27, почти 28, но есть как бы взрослые и есть я. Взрослые всем заправляют и везде успевают, все умеют. У них по крайней мере работа, супруги, дети. Мещанские штучки. Я не завидую. Было бы чему. Работают плохо, детей растят как попало, изменяют, вообще постоянно врут — и никаких последствий, безнаказанно — и себе врут. Я себя не обманываю, пишу как есть. Раньше я их ненавидел и себя, таких, как я. Говорят, это лишнее, но мне помогало писать. Я все, что написал, написал потому, что ненавидел. Из художественного, по крайней мере. Стоял на маргинальной позиции, изливался. И герои мои были шизофреники и покойники, мертвые мещане. А сейчас затык. И нет ненависти. Вообще ничего нет.

5. Пытаюсь вспомнить, как я тогда вышел, и хоть что-нибудь параллельно писать. Я расскажу про мать, попробую. Мать звали Наташей. Сложно о ней что-то определенное написать. Не знаю почему. Она была мягкой силой. Когда меня госпитализировали с почечной коликой и врач требовал взятку, чтобы меня перевели в областную, где есть аппаратура дробить камни в почках, она приехала договариваться, уже больная, с калоприемником, вся такая милая, но прям на взводе. Меня перевели на следующий день. Она умерла меньше чем через год, но в тот день была очень бойкой. В платье длинном в горошек, ходила чуть ссутулившись, с сумочкой, держала ее двумя руками, поджимала так к груди. У нее короткая стрижка была, потому что, понятно, волосы с химией особо не отпустишь. Помню, как пытался найти какое-то объяснение ее болезни — еще тогда, в 17. Рак — это ведь генетическое. Факторы риска влияют, но в основном это генетика. Проблема в том, что генетика — это слишком сложно, когда тебе 17, поэтому в ход идет магическое мышление, когда ты ищешь всему какие-то эзотерические объяснения. Мне приснился тогда сон: там был священник и мать, и он положил ей на язык эту плоскую круглую штуку. Я сначала думал, это просвирки, но просвирки — это другое, а круглые-плоские — это гостии, тоже какой-то освященный хлеб, но у католиков. Во сне мать съела эту гостию, и это оказался кусочек бога, и он в нее врос внутри и вызвал рак или оказался раком, и я это как-то почувствовал и пытался ее с отцом предупредить, но меня не слушали, мне там пять или типа того. Я не придавал значения снам и сейчас не придаю, но тогда я был в таком состоянии, что мне все на свете казалось важным, все имело значение, еще до моста, весной, может. Все-таки, наверное, не магическое мышление, а суеверие, так точнее. И я, в общем, пытался у матери аккуратно узнать, не ела ли она гостии, я ведь понятия не имел, что это католическая история. Крекер такой, поняла? Не поняла, не было такого. Ну, тонкий такой, кругляшок. Точно не было? Не было. И я помню хорошо, где этот образ впервые увидел. У тетки моей кассета была, VHS, подписанная просто: «Супермен». Это первый класс мой. Я у нее стянул. Дома тоже видак, вставил, смотрю — непонятно что, люди копошатся, орут, все красное, а я тогда секс не признавал как вид деятельности. Качество еще ужас. Мотаю, ищу Супермена, а там в конце врезка — просто статичный план, очередь, человек подходит к священнику, высовывает язык, священник ему кладет гостию, следующий подходит, и еще, и еще, и еще, и потом конец. Получается, причастие подзаписали к порно или наоборот. Я потом эту кассету проматывал туда-сюда на предмет Супермена, так и не нашел, ну и забил, но крекер застрял этот, плоть эта господня, тонко нарезанная.

6. По кассетам. В детстве я с ума сходил по фильмам ужасов, мультфильмам и всякому ИЗО с монстрами. Диапазон был от Битлджуса до дракона Блейка. Это даже до школы. И был видеопрокат, салон в подвальчике, я выпрашивал у родителей «Байки из склепа», Чаки, Крюгера, но смотрел через раз, страшно было. Там кишки выпускали, а я хотел добрых монстров. Раньше в выдвижном шкафчике в старом зале у нас лежал анатомический скелет младенца. Беззубый, с огромными глазницами, очень реалистичный, желтоватый такой, с треснутым черепом, это была моя любимая игрушка, которую мне не давали. Я ему руку оторвал. Потом он куда-то пропал, и это был финиш. Я так тяжело переживал потерю, хотел сам поскорее стать скелетом, типа ведущего «Баек из склепа», и помню один день, вечер, не знаю, но светло было: мы с матерью идем через парк по тропинке за детской поликлиникой в сторону дома, и я ее допытываю, мы точно станем скелетами? Станем. А когда? Умрем и станем. Это долго! Долго. Но мы живем не в идеальном мире.

7. Мать не манипулировала. Вот что лучше всего ее описывает. Она просила и объясняла. И была очень доверчивой. И умела жить, получать удовольствие от жизни. Я многое у нее перенял, почти все, кроме этого.

8. Кто-то из преподавателей в питерском университете кино и телевидения (теперь это институт) на одной из пар сказал, что мы не можем не любить Вуди Аллена, режиссера. Аллен — невротик, и мы все тоже, раз мы выбрали как специальность киноведение, то есть должны как минимум сочувствовать его героям. Тогда я не согласился, но тогда это было и неактуально. Смысл в чем: хрестоматийный невротик — это как раз ребенок, который вырос и не разобрался, как быть взрослым, и не просто остался ребенком, а именно вот осознал, что не вырос, и страдает с этим. Тогда мне было 19, какие-то вещи тебе в этом возрасте спускают, от тебя в принципе не требуют большой взрослости. Если что, сам бей в колокол, такое правило. Или смотри на сверстников и не отставай. Это вроде несложно, хотя не знаю. Я в этой гонке не участвую.

9. Мой любимый стоик — мой отец. Марк Аврелий по сравнению с ним Вуди Аллен. Он делает то, что должен, как он считает, или о чем его попросили, и никогда не жалуется. Вообще никогда. Из-за этого люди ездят у него на шее. Я, например. Мне кажется, он не умеет говорить «нет». Но его несгибаемость — что-то нечеловеческое. Когда мать заболела — и все пять лет — он был колонной, на которой стояла семья. Я смотрел на него, и мне становилось легче. Я бы без него вообще рассыпался. Он — живое воплощение воли. Я почти уверен, что в моем поколении таких людей нет. И при всем при этом он тоже человек очень мягкого характера, еще мягче, чем был у матери, такой плюш со стержнем. Я люблю своего отца. Его зовут Михаил.

10. Саша — еще один. Он лучше всех. И тоже невротик. Мы познакомились на сходке анимешников, когда нам было по 14. Я расклеился на годовщину материной смерти, но из-за другого — там дела сердечные были, — и он мне купил билет на «Мизантропа» в «Гоголь-центр». Вот Альцест — наш герой. Он тоже невротик. И инфантил. И ненавидит брехунов и лицемеров. И красивый, как Александр Горчилин. Мы тоже ничего. У Саши голова холоднее, и он не страдает СДВГ, нормально держит фокус, работает, с 18 лет в Ельце не живет. Саша вырос.

11. Меня только носогубки выдают.

12. Не знаю, была у меня вообще депрессия или нет. Крыша подтекала, но я ею не занимался. Один раз сходил в детскую поликлинику к психологу. Даже приблизительно не помню, о чем говорили. Должен был прийти еще, но мне 17 было, вокруг дети, странно. Думал, исполнится 18, пойду во взрослую, но к 18 не до этого стало, у меня в принципе ни на что сил не было. Помню, я очень много спал или просто лежал в постели. Я бы пошел сейчас к специалисту, к хорошему, но у меня нет денег. И жалоб в принципе нет, кроме апатии. Мне нужен не врач, а просто человек, чтоб стоял надо мной с кнутом, пока я работаю. В 18 меня стали публиковать. Писал про что-то, понятное лично мне, типа эссе про картину Мунка, на которой его больная сестра в постели. Взял псевдоним. Дессе остроумнее и увереннее меня, стопроцентный циник. Мне в последнее время сложно писать отчасти из-за разницы между нами. Я ведь, наоборот, все мягче и мягче становлюсь. Это у меня от родителей. У Дессе на все есть готовое мнение, а я не могу решить, с сахаром чай или без сахара, грубо говоря. Иногда читаю Витю Вилисова и хочу так же зло и небрежно. Постоянно приходится мимикрировать. И Дессе уже никуда не денется, под псевдонимом книга вышла. Изначально маска делала меня работоспособным, а сейчас — вот. Надо что-то придумывать, потому что когда не пишется — это самое позорное. То хоть надежда есть, а то вылезает комплекс неполноценности, и все. Начинаю сравнивать себя с другими, и так одно за другое — впадаю в депрессию, но не в клиническом смысле, а в смысле мужскую депрессию. Вообще, так звучит комично — «мужская депрессия». Как что-то волосатое. Ой, да, культура постоянно утешает неуверенных в себе мужиков — в «Крестном отце», «Таксисте». В «Бойцовском клубе» особенно. Мужики снимают про мужиков с тем посылом, мол, мужик всегда может отыграться, ты всегда можешь отыграться. Но правда в том, что у тебя нет папы-гангстера и склада оружейного в подвале нет. Если у тебя какие-то тестостероновые загоны, это навсегда. Никакой тренер ни из какой качалки не сделает из тебя альфа-самца. Это все в башке. Альфа-самец — это Барак Обама.

13. Мне больше нравятся «Братья Систерс» Жака Одиара, фильм. И книжка, по которой он, тоже. Там как раз про новую маскулинность, то есть альтернативу всему этому скулежу, который за рык выдается. Если вкратце, там про двух наемников на Диком Западе, братьев, ну, понятно. Один вообще конченый, а во втором проклевывается что-то человеческое. Они всю дорогу убивают, квасят, что-то такое, спины гнут, а в конце приходят к маме — и они снова дети, их купают в ванне.

14. Мать была очень внимательной, даже, наверное, слишком. Денег было немного. Она была страховым агентом, а до этого вахтершей на хлебном, а потом на сахарном заводе. Где-то в детсадовском возрасте я посмотрел «Охотников за привидениями» и стал выпрашивать у нее плазменный бластер. Найти что-то такое в провинции в конце девяностых было, конечно, нереально, и она сделала его сама. Склеила из детского конструктора, проводов и шланга. Я тогда результатом остался недоволен и поломал игрушку. А сейчас — понятно. Или еще случай — мы приехали на ее малую родину, в Феодосию. Это прибрежный город в Крыму. Я уже взрослый был, лет 16, и при этом все равно не понимал, как ей важно показать мне это место. Мы приехали туда одним днем, и вот весь день она странно улыбалась. Я походил там отдельно от родителей. Зашел в частный сектор. Это просто копия Ельца. Город тоже древний, дома с резными окнами и тоже на крутом склоне. Я все понял, мне так показалось, и стал ныть, когда уже поедем, хотя на подкорке понимал, что упускаю что-то о своей матери. Что-то важное.

15. Причина No 1, почему я никогда бы не бросился с Каракумовского моста: у меня есть вкус. В тысяча девятьсот двадцать каком-то году писательница Анастасия Чеботаревская, жена Сологуба, прыгнула с Тучкова моста. Это в Петербурге. Загуглите фото Каракумовского моста. А теперь Тучкова, оцените обстановку там и там. Ну и все.

16. На самом деле очень люблю Елец. Никуда бы отсюда не переезжал. Исторический центр люблю. Тут церкви и рынки. На рынках продается все и соленая рыба, такая задубевшая, что ее можно использовать как холодное оружие. У Артемия Лебедева с Ельцом тоже любовь. Он его в блоге хвалил, потом брендинг нам делал. Местные от брендинга остались не в восторге. Там зеленый вензель, что-то про купеческое прошлое, а местным видится змий и что-то про спиртное. В том году у нас снимали фильм. Василий Степанов из «Сеанса» его посмотрел и сказал, что там Фасбиндер Кустурицей погоняет. По-моему, лучшего определения для Ельца не найти — Фасбиндер Кустурицей погоняет.

17. В 16-м году рак вроде притих, но у меня окончательно сорвало резьбу, окопался ото всех. Общался только с девушкой своей и Сашей, но мы в основном переписывались. Тогда я увлекся пессимистами: антинатализмом, вот этим всем, философией ужаса. Она на меня действовала успокаивающе. Эти авторы — Цапффе, Лиготти, Такер, — они считают когнитивную революцию ошибкой, что нам не следовало слезать с деревьев и осознавать себя. Цапффе сравнивает человеческое сознание с рогами вымерших оленей, какого-то вида, у которого рога росли без остановки и становились слишком большими. Мы свои рога обламываем о религию, семью, карьеру, в целом культуру, но все равно отрастают. Это вот была моя несущая конструкция: все плохо, мы живем не в идеальном мире и лучше бы не умнели, не мучились бы, осознавая абсурд всего этого действия. Теперь нам приходится постоянно вытеснять всякий unheimlich, это «жуткое» по-немецки, — вообще, термин Фрейда, но философы взяли его в оборот. У философов unheimlich — это что-то немыслимое, что надо суметь помыслить. Мы ведь не можем жить с неизвестностью. Нам надо все кругом объяснять. В конце концов, для всего, что мы не можем объяснить, есть спекулятивный реализм и прочая наука там, культура. В них якобы можно найти ответы, и даже если их не искать, у нас в подкорке записано, что они там есть. У пессимистов эти маневры мозга называются анкеровками. Да, кажется, первым это придумал Цапффе. Анкеровки глушат сознание, и существование становится условно сносным. Суеверие — тоже анкеровка. Так я докопался до гостий. Иррационально это было? Да. Тупо? Да. Но очень по-человечески. Мой самый близкий контакт с unheimlich случился в ночь с 19 на 20 марта 2018 года. За несколько месяцев до этого матери сделали очередную операцию, у нее образовалась непроходимость, она не могла есть. Операция прошла плохо. Где шов — там возник свищ. Она перестала вставать и быстро худела. Чтобы как-то питать организм, ей ставили капельницы. Иногда мы по несколько раз за день вызывали скорую, я выходил навстречу машинам, а когда один раз потребовалась госпитализация, мы с отцом и медбратом выносили ее в гамаке из одеяла. Идти она не могла. Я держал со стороны головы. Помню ее взгляд, когда мы проходили во дворе под яблоней. Я сказал, гуляешь? Она не ответила. Все туалетные дела теперь тоже делались не вставая. Когда отец ее мыл, видна была каждая косточка. А 19 марта она сошла с ума. Мозгу не хватило кислорода. Она перестала нас узнавать, стала агрессивничать. С января она лежала без сил, а тут на нее как нашло. Не могла уснуть. Отцу утром было на работу, мы оба грипповали, с температурой были. Решили, что полночи с ней побуду я, полночи он. Если что, буди. Ладно. Ладно. Мы лежали без света, но она не спала. Мы о чем-то говорили, я доказывал ей, что я ее сын, успокаивал. Ей было то жарко, то холодно, только одеяло сброшу, уже кутаю обратно. Она просила открыть дверь. Я не хотел, потому что за дверью спал отец. Потом мы с ним поменялись, уже часа в три ночи. Договорились утром вызвать скорую, но до утра еще надо дожить. С отцом она стала громче и злее. Не верилось. Утром была в себе. Это ведь совсем не про нее. Я уже не мог уснуть, слушал их из-за двери. Потом включил ноутбук, сел в кресло, стал записывать.

18. На хрена ты мне тут нужен?

19. Я твой муж.

20. Кто-о-о?

21. Муж твой, а ты кто?

22. Я под одеялом. (Пауза) Послушай. (Пауза) Миш.

23. М? Погладь меня по головке.

24. Да пошел ты.

25. Я твой муж, я тебя люблю.

26. Слыш.

27. М?

28. Я п-п-п...

29. М?

30. Под одеялом. (Пауза) Послушай.

31. М?

32. Я под одеялом.

33. Ты моя жена

34. Какая я твоя жена?

35. Любимая.

36. Уйди отсюдова.

37. Куда?

38. (Пауза) Ты спишь?

39. Угу. И тебе надо спать.

40. Миша.

41. М?

42. Я под одеялом.

43. Угу.

44. Да уйди ты отсюда! (Пауза) Миш.

45. М?

46. Миш.

47. М?

48. Уйди отсюда.

49. А я кто?

50. Ты?

51. Угу.

52. Никто.

53. Дед Пихто и бабка с пистолетом.

54. Я под одеялом.

55. Уф-ф, давай спать.

56. Да я под одеялом!

57. Спать давай.

58. Да пошел ты отсюда. (Пауза) Я под одеялом.

59. Угу.

60. ***. (Пауза) Ты что вообще, что ль, охренел? Э? Послушай, ты тут кто?

61. Я твой муж.

62. Муж?

63. Твой.

64. Ты что, шуганулся? Я под одеялом! (Пауза) Да уйди отсюдова.

65. Сегодняшней ночью все должны быть под одеялом.

66. ***.

67. А сейчас ночь.

68. Ты что, дурак, что ль? (Пауза) Я под одеялом. (Пауза) Ми-и-иш, я под одеялом! (Пауза) Миш, кто ты хоть есть?

69. Твой муж.

70. Ты что, дурак, что ль?

71. Как хочешь.

72. Пхэ!

73. А Аленка? Дочь Аленка есть?

74. У меня нет мужьев.

75. А кто тебе сказал, что у тебя нет мужьев.

76. Я под одеялом. (Пауза) Послушай меня... (Пауза) Ты кто такой?

77. Твой муж.

78. Нет у меня мужей.

79. Есть. Я тебе завтра документы покажу. Утром.

80. Нету!

81. Есть.

82. Не-е-ету!

83. А я кто?

84. Никто.

85. А я кто?

86. Да нет у меня никаких мужьев!

87. А я кто?

88. (Пауза) Ми-и-иш...

89. М?

90. Нет у меня никаких мужьев!

91. Угу.

92. Ми-и-иш, я под одеялом.

93. Угу.

94. У меня нет никаких мужьев.

95. Миш.

96. М?

97. Я под одеялом. (Пауза) Нет у меня никаких мужьев.

98. Угу.

99. Миш.

100. Угу.

101. Миш!

102. Угу.

103. Да иди ты отсюда!

104. Нас венчали в церкви.

105. Чего?

106. В церкви венчали.

107. Миш, почему па-па-па-па...

108. М?

109. Почему па-па-па-па... (Пауза) Почему под одеялом? (Пауза) Миша, почему я па-под одеялом?

110. Потому что холодно. Ты замерзла.

111. Миша.

112. М?

113. У меня нет никаких мужьев.

114. Тогда я кто?

115. Уйди отсюда. Уйди отсюда!

116. Куда? (Пауза) Нас венчали в церкви.

117. Ты дурак, что ли?

118. Это ты дура, если так говоришь.

119. Чего?!

120. Говорю, это ты дура, если ты так говоришь.

121. Миша! Я под одеялом.

122. Я тоже. Холодно, ночь.

123. Да отродясь у меня ни одного мужа не было.

124. Ты 25 лет прожила с мужем.

125. Господи. (Пауза) С крокодилом Геной.

126. Поздравляю. Я крокодил Гена.

127. Миша, я под одеялом.

128. Глянь, у тебя руки холодные.

129. Да отстань! Ты мне никто. (Пауза) Иди отсюда!

130. Куда?

131. Иди отсюда.

132. Куда?

133. За каким хреном я под одеялом.

134. Холодно потому что.

135. Ты дурак, что ли

136. Нет, я не дурак.

137. Да иди ты отсюда.

138. Нет у меня никакого мужа.

139. Есть.

140. Да нету! Иди ты в ***** отсюда.

141. Есть.

142. (Задыхается) Я под одеялом.

143. Не дерись.

144. Я тебя ненавижу!

145. Ну, это другое дело. Я так спать хочу.

146. Я под одеялом.

147. Я пойду. Одеяло будешь снимать.

148. (Слабо) Какое одеяло? (Пауза) Со мной мужик какой-то спит.

149. А как мужика зовут?

150. Ни-как.

151. Ну а ты как меня только что называла?

152. Не знаю.

153. Закрой дверь. Свет мешает. Не понимаешь? Я хочу, чтоб темнота была.

154. Закрываю я, видишь? Иду за каплями.

155. Закрой дверь. (Пауза) Не закрывай! Нет! (Мне) Миш, кто он есть-то хоть?!

156. Он твой муж, мой папа.

157. С какого перепуга ты тут спишь?

158. Не ругайся. Вон иконки стоят.

159. Ты тут спишь. Это твоя кровать?

160. Нет.

161. Я под одеялом лежу, чучело. (Пауза) Я не могла быть под одеялом.

162. Могла, потому что холодно.

163. Ты что, идиот? (Воет) Уходи отсюда. (Пауза) Какого хрена ты тут разлегся?

164. Ну я же не на твоей кровати.

165. На моей.

166. Вот, правильно. Вот кончается твоя кровать. Вот она.

167. Ты мне никто.

168. Обидно, конечно. Прожить 25 лет с мужем и стать никто. (Устал записывать. Прервался ненадолго.) Давай. Спи, Натулек.

169. Ты чужой.

170. Я ушел от тебя.

171. Ты чужой.

172. Я ушел от тебя.

173. Ты совсем чужой. Я не хочу тебя. (Пауза) Миш, уходи отсюда.

174. Откуда ты знаешь, что меня Миша зовут?

175. Ты чужой... (Пауза) Ты что, охренел? (Еще прервался) Э, иди отсюда на хрен.

176. Угу.

177. Да иди отсюда!

178. Угу.

179. Да заткнись!

180. Угу.

181. Я сейчас сплю.

182. Угу.

183. Да ты мне вообще никто.

184. Угу.

185. Миш! (Пауза) Миш! (Пауза) Ми-и-иш!

186. М?

187. Ты что тут, охренел?

188. Угу. Я тут сплю.

189. Ты мне никто

190. Угу.

191. Ты мне никто

192. Угу.

193. Да пошел ты!

194. Угу.

195. Урод дебильный. (Плачет) Да что же... Спать не могу.

196. (Неразборчиво.)

197. Нету.

198. (Опять неразборчиво.)

199. Нету!

200. (Неразборчиво.)

201. Никаких мужей у меня. (Воет и плачет) Ты мне никто. Ты мне никто. Ты мне никто. (Пауза) Ты мне никто.

202. Угу.

203. Да ушел отсюда.

204. Все, ушел под одеяло.

205. Ты что, дебил?

206. (Неразборчиво.)

207. Ты мне вообще никто. (Пауза) Я ненавижу тебя.

208. От любви до ненависти один шаг. Знаешь такую поговорку?

209. Ты дебил, ты дебил, ты дебил.

210. М-м.

211. Ты мне никто! (Пауза.) Послушай, ты мне никто. Э (или «Миш»). Э. Э, Миш. Я под одеялом... (Плачет.) Зачем? Ты мне никто. Ты мне никто. Э, куда ты ушел? (Обиженно.) Ты мне никто. Ты мне никто. Ты мне никто. Пошел ты. Э-э, ты мне никто. Э-э-э-э (или «Ми-и-иш»), ты мне никто! Э? (Точно «Э».) Э? Э? Да кто ты мне? (Пауза.) Господи, да за что ты мне? (Пауза.) Миш! Миш! Миш!

212. А?

213. (Пауза.) Ты мне никто. Ты мне никто. Э, ты мне никто, слышь, ты? Ты мне никто. Мих, Мих! Я тебя не знаю. (Пауза.) Миш! Миш!

214. М?

215. Ну тебя, звала Мишей.

216. Это ты.

217. Кто ты?

218. Я Миша. Я твой ангел-хранитель.

219. Уходи.

220. Ангел-хранитель не может уйти.

221. Уходи.

222. Ангел-хранитель не может уйти.

223. Да ты шо? Очертенел, что ли? Э, э, э, э, алле, э, э, э, Миш, Миша. Э, друг, э, не спи. Э, э, ты мне никто. Э, ты мне никто, э. (Повторяет то же самое.)

224. Слышь, ты когда-нибудь прекратишь болтать?

225. Ты мне никто.

226. Да не бей меня, дай ты мне поспать в конце концов. Я тебе никто. Что ты ко мне лезешь?

227. Я под одеялом.

228. Да не трогай меня. Я тебе никто. Положи руку.

229. Да не трогаю тебя! Ты вообще чужой мужик!

230. Вот и не трогай меня.

231. Почему это я тебя не трогаю?

232. Потому. Я чужой мужик.

233. (Неразборчиво) Па...

234. Вот как ты меня назвала?

235. Я не знаю, как тебя назову.

236. Называй Мишей.

237. Ты мне никто.

238. Почему ты будешь спать в моей к-к-к-кровати?

239. Слышала, что я сказал?

240. Нет.

241. Вот теперь слушай. Богу лучше молись.

242. Я молюсь.

243. Что-то я не слышал.

244. Э.

245. На «э» зовут ******, а у меня есть имя.

246. Какое имя?

247. Вот вспоминай какое. С богом разговаривай.

248. Я разговариваю.

249. Ты со мной разговариваешь. Я не бог.

250. Утром была «скорая» или наш знакомый врач, я не помню, и ей вкололи феназепам. Она уже совсем истощена была, и то не могла успокоиться. Приехала сестра. Ей показалось забавным материно состояние. Либо она шутила просто, чтобы разрядить обстановку. Скорее всего, второе. Мать пришла в себя. Когда мы остались вдвоем, она сказала мне, что помнит все, что было ночью. И уснула. Было солнце. Я лег в соседней комнате и тоже уснул.

251. Она умерла через две недели. Между этими событиями у родителей была годовщина. Двадцать пять лет, кажется. Отец открыл в спальне бутылку шампанского. Я к ним заглядывал. Он стоял у окна. Они разговаривали. Когда отец отошел на кухню, мать позвала меня к себе, сказала, надеется, что отец найдет себе кого-нибудь, что он слишком молодой, чтобы оставаться одному, что ей его жалко. И заплакала. Я сказал, что это чушь, а она мне, что я черствый. Она часто мне это говорила в последние месяцы. Что я у нее черствый. Почему так? Мы же с отцом не такие. Нельзя таким быть. Можно и нужно. Нельзя. Все, я не хочу про это разговаривать. Или нет. В годовщину она была совсем слабая. Наверное, разговор был раньше, но был. Что еще? Ее постоянно тошнило. Отец подставлял утку, но тошнить было нечем. Десны воспалялись. Он давал ей раствор. По десять раз повторял: прополощи и выплюнь. Она один раз проглотила. В целом она была поживее, чем до припадка, но все равно подолгу смотрела куда-то мимо, почти не разговаривала. Вечером 4 апреля я лежал в гостиной, смотрел сериал. Отец был с матерью в спальне. Я слышал, как она попросила попить, а через минуту или около того отец стал звать ее по имени. Натулек. Повторял ее имя. А потом крикнул мне, что мать, кажется, не дышит. Когда я вошел, он делал ей массаж сердца. Он очень долго делал ей массаж сердца. Он хотел переложить ее на пол и продолжить. Я попросил его этого не делать. Он вызвал скорую. Я вышел на угол встретить машину и написал Саше, что мама умерла. Уже стемнело. Очень долго не мог дозвониться до сестры. Следующее, что помню: я стоял в спальне, к стене прислонился, почти сел на трубы, и в комнате отец, и врачи пишут что надо в таких случаях. Или полицейские. Кто-то еще. Я дозвонился до племянника, и он поехал за сестрой. Я помню одежду, которая на мне была, но не помню, что конкретно чувствовал. Или нет. Я чувствовал все. Когда они уехали, отец вызвал похоронщиков. Пока не приехали, кто-то из взрослых решил, что мы вымоем ее сами. Взрослые — это отец и сестра, хотя нам с Богданом было по 22 года. Богдан — это мой племянник. Решение мыть ее самим было ошибкой, я до сих пор так считаю. В идеале надо было, чтобы другие этим занимались, но мы живем не в идеальном мире. Решили в старом зале. В том, где в ящике лежал скелетик. Там паркет и много места. Помню, я сидел на диване в гостиной, и кто-то вынес мать из спальни. Пока была вся эта возня со скорой, она успела окоченеть. Не помню, кто нес, но помню, что он держал ее под мышкой, как доску, — ноги прямые, руки по швам, вообще не согнулась, ни в шее, нигде, и голая. Кажется, Богдан ее нес. Сестра попросила принести шампунь. Нашел, взял. Пошел в старый зал. Она уже на полу, ногами к двери, на надувном матрасе спущенном, и мы мыли ей голову с шампунем и так далее. Сестра в процессе плакала. Вымыли, одели во что-то. Приехал похоронщик. Выражал отцу соболезнования. Знакомый его. Отец кивал, и видно было, что он сдерживается, но на следующий день, когда он всех обзванивал, чтобы сказать про похороны, он прям плакал, то есть шел по списку, звонил, начинал спокойно, а когда говорил про мать, начинал, ну, его прорывало. Потом он попросил нас выйти, похоронщик, чтобы накачать ее формальдегидом через ноздри. Или не формальдегидом, но чем-то дубящим. У него был шприц типа кондитерского, литровый. Все вышли, кроме отца. Кажется, он остался. Потом банки, в которых была дубилка, отдали мне, попросили выкинуть, но обязательно надо было их сначала разбить. Вот. На этом вроде все. Похоронщик уехал. Еще была какая-то возня по мелочи. Мать оставили в старом зале на ночь. Не помню, в гробу или нет, но не на полу. Не помню, чтобы гроб привозили. Сестра отправила нас с отцом спать, а сама на кухне с Богданом. Долго просто лежал. Потом понял, что не могу, что просто вот невозможно, все, окей, встал, тихо в коридор, в прихожую, материну куртку взял и к мосту. Пока все это было, я не плакал, просто в оцепенении, и это просто вообще невозможно, и непонятно, когда закончится, потому что сейчас вот уже не на что особо надеяться, и сказать тоже особо нечего, и ничего никакие соображения легче не делают, вообще все, что можно собрать в слова, ничего не значит, ноль смысла, ноль, и я просто иду ногами, иду и просто не могу, и выразить не могу, и непонятно зачем, кому это выражать, кому это надо, и как бы не плачу, но это просто ******, потому что нет никакого выхода из состояния, тупо стена глухая, и я иду, ночью, получается, и дома, церкви, окна резные, вся эта Кустурица, я иду, и меня это все вконец топит, потому что этот район к реке — ну чисто Феодосия, я иду, иду уже где мясной рынок, и грязно, и непонятно, зачем все это, и никого на улице, вообще ни души, никого по дороге не встретил, и фонари не горят, только ближе к набережной какой-то свет, уже к мосту, подхожу, а там человек, прямо на мосту и я уже думаю, идти — не идти, возвращаться, что ли, не, не, сейчас, не, сейчас уйдет, захожу на мост — никого, может, показалось, думаю, прохожу чуть-чуть, а он перелез через ограждение и стоит там, за ограждением, голова вверх, сейчас, может, прыгнет, и что делать, не знаю, окликаю его, и он, он, как таракан, скорее назад, и что-то не может, неловко все так, там зацепился — и падает. Прямо в лужу. Упал. Да, прямо в лужу. Я смеюсь. Я плачу.

252. Сейчас проинструктирую, как принимать гостии. Возьми гостию в рот и спрячь в щеке. Улыбнись Богу. Подожди, пока он отвернется, и выплюнь.

Помутнение
4,3
9
449 ₽
или по подписке
Непокой
4,7
53
259 ₽
или по подписке

Похожие статьи