3 книги в месяц за 299 

Каменные века. Стихи об истории нашейТекст

0
Отзывы
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

Царь и кобзарь

 
Не забудем, не забудем,
не забудем, не простим!
В нашем городе гуляет
самый главный господин —
это царь-государь.
 
 
А ты, нищий кобзарь,
не стой, уходи,
у тебя на пути
одни беды да тюрьма.
Плюнь, коль я не права!
 
 
Гой еси, гой еси,
перевелись на Руси
все законные дела.
Плюй не плюй, а я права.
 
 
Не забудем, не забудем,
не забудем, не простим:
в нашем городе прижился
самый главный господин —
это царь горох,
царь горох-чертополох!
 
 
А ты, кобзарь,
хочешь сядь, а хочешь вдарь
по своей больной судьбе,
у тебя дыра везде.
 
 
Эх, кобзарь-кобзарёк,
тебя царь уволок
в самый дальний уголок,
посадил под замок.
 
 
И теперь ты посиди,
пока пляшут короли,
пока пир идёт горой,
хочешь ляг, а хочешь стой
под дыбой, дыбой,
под двумя, а не одной!
 
 
А певцу герою
плохо под дыбою:
и ни ойкнуть, ни вздохнуть.
Как же дальше своё гнуть?
 
 
Не забудем, не забудем,
не забудем, не простим!
Как мы пели, так петь будем.
Беды в песни воплотим!
 

А храмы залижут свои раны

 
Храмы, храмы, храмы,
храмы – золочёны купола.
Русь ходила голой, драной,
но на храмы медь несла!
 
 
Охраняем храмы, храмы,
храмы – белая стена.
Зализав военны раны,
возведёт храм голытьба!
 
 
Старый, древний спит князь-город,
дремлет мёртвый Киев-град.
Хуже нету той неволи —
церкви битые стоят!
 
 
Апанасу игумену
нету плоше той беды:
половецкие зверины
все иконочки сожгли!
 
 
Сел и плачет. – Деда, что ты?
«Ничё, детонька, иди.»
Дед ты, древний Апанасий,
муку внуку расскажи!
 
 
Хата цела, бабка ждёт,
муженёк всё не идёт.
Целил, метил старый дед,
руки-крюки: «Нож нейдёт!»
 
 
Ты не плачь, не рыдай,
лежи на печке, дни считай.
Придут хлопцы, засучив рукава
и иконы, образа
вырежут, раскрасят,
развесят – храм украсят!
 
 
Заблестит церква, засияет,
мало ей будет, добавят:
на позолоту скинутся
и дальше двинутся
Русь отстраивать!
 
 
Не надо жинку расстраивать,
дед Панас,
война не про нас,
про нас пир горой!
 
 
Иди в огородик свой,
там репа сиднем сидит,
на тебя страшенно глядит:
срывай да ешь,
пока рот свеж.
 
 
А храмы, храмы, храмы,
залижут свои раны,
и колокольный звон:
«Динь-дон, динь-дон, динь-дон!»
 

Молодой да старый дурак

 
Молодой дурак и старый дурак.
А на родной земле да всё не так:
на родной земле – не косари,
на родной земле – гниль, пустыри.
 
 
Молодому дураку, ой, не терпится
на печь залезть, с мамкой встретиться.
 
 
А у старого свербит,
душа горечью горит:
«Земля чё спит, не шевелится?
Аль не главный я? Где ж метелица,
где метелица, что поднимет бой,
а как поднимет бой, так пойдём со мной!» —
орёт дедок, надрывается.
 
 
Но спит земля, не просыпается,
а ковыль степной жизнью мается,
и солнце на небушке светит:
«Идите оба домой, там приветят.»
 

Зря ты, Анечка

 
На востоке нет пороков,
на востоке только медь.
У восточного порога
бабам жить иль умереть?
 
 
Открывай ворота, шах-падишах,
коль с тобою сегодня аллах!
Заводи невесту, надевай чадру:
«К мамке с папкой не верну!»
 
 
            *
И кому какое дело,
откуда птица залетела?
Его корабли
её привезли.
Она горда, как три кита,
и нация у ней не та.
 
 
– Не умею я, шах, поклоняться!
«А что ты там прячешь?»
– Пяльцы.
«Я тебя сделаю знатной.»
– Заколю себя сталью булатной,
если ты сделаешь шаг!
Конечно же, сделал шаг шах.
 
 
            *
Нехорошо ты, Анечка, поступила,
на руках жениха дух спустила:
– А знаешь какие у нас лошадки,
как муравушка гладки!
 
 
Где-то во поле кони скачут,
по дщери родители плачут,
турецкий шах матерится.
 
 
А между небом, землёй граница
открывает ворота:
«Зря ты, Аня, к нам пришла,
может, что-нибудь да получилось,
глядишь и в чужого «коня» бы влюбилась.»
 

Расскажи нам, старый вед

 
– То ли царь ты, то ли вед.
Сколько, сколько тебе лет?
И ни спрашивать ужо,
сам не помнишь? Хорошо.
«Ничего хорошего!»
 
 
– Доколе войны нам терпеть?
«Жизнь без того сложная:
сложим год, сложим два,
не осталось ни шиша!»
 
 
– Так какой, скажи, ты вед,
коль не знаешь сколько лет
осталось жить до мира?
 
 
«Мир. Такое было? —
призадумался наш дед. —
Жили в мире или нет,
сколько войн идёт в миру?
Старый стал я, не пойму.
Нет, не вижу сквозь века!»
 
 
И печальные полка
собирались в бой, бой
через бабий вой, вой
уходили далеко —
в соседне поле. Глубоко
зарывались в землю-мать
(оборона) и не встать!
 
 
А кто не встал,
того поднял
старый, старый, старый вед.
Похоронит или нет?
 
 
Да куда ж он денется:
проживёт ещё сто лет, не изменится!
Закидает всех землёй:
«Спи, дружинник!» Песню пой
о языческих богах.
Старый вед сидит в ушах
и считает нам года:
«Раз и два, и два, и два…»
 
 
– Так сколько до мира осталось?
«Лишь бы Русь не сломалась,
а всё остальное неважно:
отмоем, грехи не сажа!»
 

Чернокнижник

 
Чернокнижник, чернокнижник,
отворяя дверь веков,
он из книжек, он из книжек
время черпает своё.
 
 
Чёрный старец не стареет,
вечный пленник не сердит,
он в своих оковах книжных
уже тыщу лет сидит:
за листом листы листает,
шепчет в бороду слова.
 
 
Всё на свете старец знает,
но не скажет никогда,
что на небе зла немало,
на земле его полно.
Рвёт листки он и кидает:
клёна, липы – всё равно.
 
 
У костра огонь играет,
чёрной ночью звёзды спят.
Чернокнижник что-то знает,
его волки сторожат.
 
 
Совы ухают глумливо,
ворон карчет, ночь прошла.
Губы старые сварливо:
«Ещё годика бы два!»
 
 
Два и десять лет пройдёт,
его жизнь не заберёт
Смерть – прохожая старушка,
чернокнижнику подружка.
 
 
Чернокнижник, чернокнижник,
отворяя дверь веков,
он измучил свои книжки:
листы плачут от оков.
 
 
Переплёты, переплёты,
судьбы переплетены.
На которой ты странице?
Не расскажет и не жди!
 
 
Смысла нет в листанье ветхом,
он хотел бы умереть.
Но что вечно, то заветно,
сто веков ещё терпеть!
 
 
Чернокнижник, чернокнижник,
чёрна, чёрна голова:
«Сколько же прочёл я книжек?» —
бел-белы его слова.
 

Ой ты, пан Гайдук

 
Ой ты, пан Гайдук, ты куда идёшь,
куда идёшь, куда крест несёшь:
толь к поклонной горе,
а то ли по ветру?
Чего дом родной тебе
уж не по нутру?
 
 
Может, турка ты погнал,
чи Мамая не застал,
али варвара пытал
или до смерти устал?
Гайдук-Гайдучок,
старый, сирый мужичок
на младом коне,
скачи скорей во двор ко мне!
 
 
Я паночка-панова
по имени Прасковья.
Не гляди, что я с Руси,
я со старой повести,
я из древних времён.
 
 
Мы про Украину споём:
«Эй-ей-ей, на Руси
были, были волости:
раз – киевская Русь,
два – киевская Русь,
три – Киев стольный град,
четыре – Харьков общий брат
и князь Владимир
владеет миром!
 
 
Ну что, берёшь меня в жёны?»
– Старый я, обожжённый! —
развернулся и пошёл,
крест воткнул и отошёл.
 
 
А я поплакала
и с Саратова
нашла себе великана
Михайло чудака, буяна.
 
 
А когда родила,
то спела песнь про Гайдука:
«Ой люли, люли, люли,
по свету ходят мужики
ни себе, ни людям.
Расти, мой сын. Забудем.»
 

Десятый воин

 
Не просилась я за Русь стоять – плакала.
И берёзонька кивала мне: «Жалкая!»
 
 
Жалкая я, горемычная,
к горю, беде непривычная.
 
 
Но если надо, так разойдусь:
с врагом-мужиком подерусь!
 
 
Дралась я с мужиком да билась,
вскоре дитё народилось.
 
 
Вот сижу у люли и плачу:
«Сколько можно же уже, десятый мальчик!»
 
 
Десятый мальчик войнам только нужный,
на погибель косяками ходить дружно.
 
 
Мне бы девочку, чтоб плакать не устала
обо мне: «Родная моя мама!»
 

Играй до племени

 
Луна над лесом плясала.
Ты диким зверям играла,
играла с ними и пела
о том, как спрятаться не успела
не от лесного животного,
а от мужчины голодного.
 
 
Не успела спрятаться, жди приплода —
продолжения рода.
 
 
Род вырастает в племя.
Племя, проходит время,
превращается в города,
а города – почти государство.
 
 
Государство – большое царство
маленького народа,
где большое слово Свобода
уже никому не ведомо.
 
 
А ты живи, не зная заведомо,
что твой будущий человечек
этот мир не излечит,
не высушит наши слёзы.
 
 
Он камень на камень сложит
и выстроит замок-башню,
засеет пшеницей пашню
да войной пойдёт на соседа:
племя на племя! К лету
луна так сказочно пляшет!
А баба не дура – ляжет.
 

Песнь охотника молодого

 
Уточки вы серые, уточки перелётные,
вы зачем боками жирными трясёте,
богатырю спать не даёте,
боками жирными трясёте,
спать никому не даёте:
трясёте раз, трясёте два, трясёте три.
 
 
Шестнадцать штук я вас понесу домой те
и скажу: «Нате да кушайте,
принимайте гостя дорогого,
и всё что у меня с собой, ни крадено,
ни воровано, а луком, стрелою добыто
и… Ан нет, не раздадено,
а супружнице милой принесшено,
на двор, на хозяйство кинуто,
во котлах кипучих уварено,
дитяткам малым скормлено!»
 
 
            *
Так гордился охотник добычею,
домой идучи, напеваючи,
озорною жизнью играючи.
А тяжкие времена надвигались,
серые тучи сгущались.
 
 
Да мы других времён и не помнили.
Лишь в недолгие перемирия
песни хвалебные пели
да уху из утищей ели.
 
 
Баю-бай, засыпай,
завтра рано вставать,
щит да меч поднимать!
 

Ай ты, охотник молодой

 
Ой ты, охотник молодой да рано состарившийся,
серых уточек настрелявшийся,
сидишь и дума в ум нейдёт,
дума в ум нейдёт, отчего же так?
 
 
«От того всё так, что больно молод я,
больно молод я, аж глаза болят,
больно глазонькам, у меня семья
ай поганая: тридцать три сына неженатые,
тридцать три дщери не замужние,
а жена одна да беременна,
ой беременна моим племенем!»
 
 
Так ты пой да пляши, что сыны хороши,
что сыны хороши, а дщери красавицы,
дщери красавицы. Нельзя те стариться,
нельзя стариться, нельзя морщиться,
золота борода пущай топорщится!
 
 
«Дык побелела борода раньше времени,
разнобой идёт пешком в нашем племени:
то сын народится, то дочь;
а надо сын, сын, сын, потом дочь, дочь, дочь.»
 
 
Ох и старый ты дурак,
да и всё ж тебе не так,
отстрелялся – молодец,
домой иди уж наконец
да корми свою семью —
вари из утищей уху,
а то молодость пройдёт,
ведь старым баба не даёт!
 

Я в молчанку играла дважды

 
Не берут меня ни пуля, ни ворог,
ни царские поцелуи,
а детей мне надули
два мужа. Уж мёртвые. Творог
поспевает в погребе, ляжет
на стол сыром пахнущим, жрите!
 
 
Я в молчанку играла дважды,
а теперь говорю: «Берите
всё что есть у меня – стол и хату,
да спалите дотла! Брюхата
я отродьем плохим, не нашим:
не былиною рот был украшен
у насильника басурмана.
Что ты там говоришь мне, мама?»
 
 
Я в молчанку играла дважды
и свой рот зашивала ниткой,
но мать, сговорясь с соседкой,
велела молчать мне трижды.
 

Гуляй, последний гренландский буян

 
Ой гуляй, рыбак, гуляй,
того глядишь и будет рай!
Пей пиво, рыжий,
ты в Гренландии самый бесстыжий:
забудешь ты родную мать,
тебе скоро отплывать
от зимы лютой,
от метели крутой.
Смейся, морячок, гуляй,
сельдь в море есть, а значит – рай!
 
 
Нет на белый свет обиды,
мор не в море, с судьбой квиты.
Мор не в море, а на суше.
Ты селёдку, дружок, кушай.
 
 
Пой, мореход, гуляй,
в море синее уплывай!
Пока пиво рекой,
на душе покой,
на душе покой, горячо тело.
А что ж ты, земля, хотела?
 
 
Кости последних островитян
с удовольствием вымоет океан,
а ты прости, прощай
последний гренландский буян,
ждут тебя новые океаны,
земли германии и скандинавии
да новые, новые войны!
Земля стерпит, земле не больно.
 

Варвар из Гренландии

 
Варвар из далёкой Гренландии,
он не помнит откуда он родом,
по земле германской он ходит
год за годом, год за годом,
горланя песни
о какой-то земле неизвестной.
 
 
Но он твёрдо помнит:
его род самый древний,
он знает повадки
всех диких животных,
никогда не будет голодным,
не даст в обиду жену да дочку.
 
 
И знает точно,
что Европа была другая,
пока они ни пришли. Слагает
какие-то странные он предания:
будто бы род их в изгнании.
 
 
Ничего, ничего, воин северных рун,
за тобою несут
твои флаги —
гренландо-германские стяги,
от которых было лишь горе.
Но это другая история.
 

Короли, капуста и пусто

 
На каждого короля
найдётся вилок капусты.
Где король, а где я?
Чтоб ему было пусто!
 
 
Пусто королю от закуски,
пусто королю от питья,
пусто королю на Эльбрусе,
пуста и тирания.
 
 
Порубит вилок капусты
придворный повар мечом,
щей навалит наваристых, вкусных,
ест король. Горячо!
 
 
Горячо не во рту, а на сердце,
горячо потому что горит,
горит от крови, от мести,
горит потому что болит.
 
 
Болит ни мука, ни совесть,
болит сама голова,
потому как о королях повесть
у народа, ох, как права!
 
 
Нелюбим, оплёван, осмеян.
«Почему? Я хорош собой!
(шипит террариум гадов)
Ну и ладно, зато он мной!» —
королю над капустой пусто,
еда застряла в пути.
 
 
Небо в клеточку,
кактусов кустик
полил щами:
колючкой цвети!
 
Бесплатный фрагмент закончился. Хотите читать дальше?
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»