Мои книги

0

Доктор Ахтин. Бездна

Текст
Из серии: Парашистай #4
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Доктор Ахтин. Бездна
Шрифт:Меньше АаБольше Аа
 
Видите ныне, видите, что Я,
Я – и нет Бога, кроме Меня:
Я умерщвляю и оживляю,
Я поражаю и Я исцеляю,
И никто не избавит от руки Моей.
 
Пятая книга Моисея. Второзаконие, 32, 39

Глава первая
Направляясь к бездне

1.

Я бегу. Хотя, наверное, со стороны это выглядит в лучшем случае, как быстрый шаг. Неважно, – главное, дальше и скорее. Мне надо уйти от того места, где в результате столкновения микроавтобуса и железнодорожного состава погибли люди. И где я остался жив, хотя находился в той же машине, где и все остальные люди. Впрочем, думаю, что выжил не только я, но и тот человек, крик которого я услышал. Он поймет, что я жив и свободен.

А, значит, скоро начнется погоня.

Поэтому я бегу, хотя тело сопротивляется изо всех сил.

Правая нога болит. Надеюсь, что это всего лишь содранная до крови кожа на голени, а не перелом. Хотя, если бы это был перелом, то вряд ли я смог бежать.

Если тот быстрый шаг, которым я преодолеваю пространство, можно назвать бегом.

Сильно болит голова, – надеюсь, что это не сотрясение и не ушиб головного мозга. Сначала надо уйти как можно дальше в лес, а уж потом я поставлю себе диагноз. И проведу лечебные мероприятия, которые вернут мне здоровье. Ну, или иллюзию того, что я здоров.

Если смогу.

Если мой дар все еще со мной.

Я свободен. И это главное. Я думаю о том, что это лучшее, что может быть в жизни человека – знать, что ты можешь пойти или побежать туда, куда хочешь. Что ты не ограничен ничем, что нет тех, кто надзирает за тобой. Что ты можешь видеть чистое небо над головой и вдыхать вкусный лесной воздух.

Что ты просто можешь…

Вокруг меня смешанный лес: тонкие невысокие осины, редкие березы и раскидистые ели. Под ногами трава, ветки кустарников цепляются за одежду, поваленные деревья преграждают путь. Я переставляю ноги в стремлении быстро преодолеть пространство и думаю о том, что вопреки всему и наперекор обстоятельствам я здесь и сейчас могу делать то, что хочу, а не то, что должен.

Это и есть свобода.

И еще я размышляю над тем, что произошло на железнодорожном переезде. Что это было – везение или помощь высших сил? Фортуна улыбнулась мне или Богиня опять взяла меня за руку? Почему сотни и тысячи живых существ на планете расстаются с жизнью при абсурдных и глупых обстоятельствах, а я, как заговоренный, продолжаю жить, хотя совсем недавно сам искал смерть. Что есть справедливость на планете Земля, и какое у меня место в судьбоносной очереди на визит к Всевышнему?

Или, если я и есть Бог, то зачем мне всё это? Для чего я пытаюсь выжить, если мой каждый следующий шаг все равно неотвратимо ведет меня в райские кущи для Бессмертных?

Смерть для меня или я для смерти? Небытие – что это? Если я Спаситель, то должен знать это. Но я не до конца уверен в том, что Тростниковые Поля – то место, куда я попаду, когда умру.

Если умру…

Если я Бог…

Сухой ствол поваленной ели загораживает путь. Корявые ветки торчат, как пики многочисленного воинства, готового биться насмерть. Кора, как кольчуга. Мощный ствол, пораженный сухой гнилью. Упав на колени, словно испросив разрешения у мертвого дерева, вздрогнув от боли в ноге, я проползаю под препятствием, ощущая руками мягкость травяного покрова. И внезапно понимаю, что не могу встать.

Я устал, у меня болит нога и раскалывается голова. Я не знаю, почему бегу. И зачем живу той жизнью, которой существуют тени. Ведь всё просто, и я это знаю, – не надо суетиться, стремится оторваться от погони, рваться из затянутой на шее петли, если всё равно я приду туда, где моё место.

Тяжело дыша, я падаю на бок, затем перекатываюсь на спину, и, когда через пару минут моё дыхание постепенно успокаивается, я слушаю тишину.

Закрыв глаза, и на некоторое время, перестав думать.

Отключив память и сознание.

Далекий стук дятла. Щебетание какой-то лесной пичужки. Дуновение ветра и шелест осиновых листьев. Смесь из запахов травы, грибов и влажности. Писк комара. И еще сладковатый запах крови. Еле уловимый, но вполне явственный. Вспомнив о ране на ноге, я открываю глаза и сажусь. Приподняв разорванную брючину джинсов, я осматриваю ногу, и понимаю, что надо сделать повязку. Остановить пусть незначительное, но кровотечение.

Вернуть себе силы.

Убегать от погони.

Выжить.

И если я ощущаю запах крови, то, как же хорошо его будут чувствовать собаки, которые поведут преследователей. Надеюсь, что у того человека, который войдет в лес и поведет погоню, не будет этих умных животных.

Оторвав от футболки полосу ткани, я туго забинтовываю рану. Затем, сдавив голову руками, слушаю себя. И улыбаюсь, – всё в порядке, кроме раны на ноге и шишки на голове, никаких повреждений. Только от осознания этого, боль становится ощутимо слабее. Как же это здорово, – знать, что ты здоров и способен делать то, что хочешь, не ограничивая свое сознание мыслями о бесполезности выживания.

Я снова откидываюсь назад, и, лежа на земле, смотрю вверх. Слушаю тонкий писк комаров, которые нашли меня. Вечер погружает лес в непроницаемую тьму, но я в этом мраке чувствую себя замечательно. Мне не нужен яркий свет, чтобы найти дорогу. Вполне достаточно света далеких фонарей и теплой руки Богини.

Да, именно знание того, что я не один в этом мире, заставляет меня встать и двигаться. Я поднимаюсь на ноги и иду. Теперь я уже не бегу. У меня есть небольшой запас времени и ночь. Я практически здоров и полон сил. У меня есть возможность уйти далеко, оторваться от преследователей и выжить.

У меня есть Богиня, – сжав её руку, я иду на свет далеких фонарей.

Придет время, и я вернусь.

Если вернусь…

Если такое время придет…

Я слушаю лес.

И иду быстрым шагом, обходя препятствия и вглядываясь в ночь.

Эту жизнь я сам выбрал. И собираюсь пройти её до конца, никоим образом не призывая смерть раньше времени. Тростниковые Поля подождут, – они были, есть и будут. Бог я или нет, – неважно. Если я буду жить с осознанием необходимости дальше идти свой дорогой, и, главное, я буду неутомим и последователен в достижении цели, то рано или поздно, я приду туда, где меня ждут.

Где меня ждут и любят.

Однажды я, наконец-то, выйду из леса и стану самим собой.

Вечность никуда не денется.

Я преодолеваю пространство и время с улыбкой на лице и радостью в сердце.

Я жив и свободен.

А, значит, всё еще только начинается.

Сжимая теплую ладонь Богини, я иду и улыбаюсь. Здесь в ночном лесу я чувствую себя прекрасно, словно я никогда из него и не уходил. Словно я всегда жил среди этих мощных стволов, подпирающих темное небо, и защищающих густыми ветвями от внешнего мира.

2.

Капитан Ильюшенков снова был самим собой. Слезы высохли, горечь в горле и сознании ушла, – остались злость и ярость. Плотно сжав губы, он стоял и смотрел на разбитый горящий микроавтобус. Он думал. О том, что недооценил противника. О том, что если раньше он считал Ахтина обычным преступником, которого без особого труда поймает и посадит, то теперь этот упырь станет для него личным врагом, изловить которого станет для него делом чести. И памятью погибшим товарищам. Капитан без особого труда убедил себя в том, что вина за смерть оперативников целиком и полностью лежит на серийном убийце по имени Парашистай. И не важно, как это получилось, – вопрос о том, почему микроавтобус остановился на железнодорожном переезде, даже не возник в сознании капитана. Конечно же, во всем виноват Парашистай, который заманил их в ловушку и преспокойно ушел в лес. Да, именно так, – убийца усыпил его бдительность, легко дав себя поймать, и потом нанес ответный удар. Хитрый, ловкий и безжалостный убийца и маньяк! Вот почему майор Вилентьев так долго не мог его поймать и, в конце концов, погиб! А он, капитан Ильюшенков, да и другие следователи, посмеивались у него за спиной, – и чего это майор так уперся в этого Парашистая?! Всё оказалось до безобразия просто, – маньяк и убийца с самого начала был на шаг впереди. Если не на два шага.

Что же, первый раунд Парашистай выиграл.

Теперь всё зависит от него.

От капитана Ильюшенкова.

Он глубоко вдохнул. И выдохнул. Услышав звук сирены, капитан отвел взгляд от вялых языков пламени, которые продолжали плясать на черном остове микроавтобуса. По дороге со стороны города к нему мчалась целая колонна машин – впереди белая «Волга» полковника Никифорова, затем скорая помощь, две машины пожарников и два милицейских уазика.

Капитан знал, что полковник любит, когда ему докладывают четко и без лишних слов, поэтому, когда к нему приблизился начальник следственного отдела главного управления и вопросительно поднял брови, глядя на горящий микроавтобус, Ильюшенков отчеканил:

– Товарищ полковник! Сегодня мною был задержан серийный убийца Ахтин Михаил Борисович по кличке Парашистай. При транспортировке в город по неизвестной причине микроавтобус остановился на железнодорожном переезде и был сбит составом. Погибли пятеро оперативников и водитель. Я не был пристегнут ремнем безопасности, и успел выскочить до столкновения. И, к сожалению, Парашистай тоже смог каким-то образом выжить.

Капитан показал рукой в направлении погружающегося в вечерние сумерки края леса и продолжил:

– Скорее всего, при столкновении его выкинуло из машины, и он ушел в лес. Там кровь на траве, поэтому я думаю, что он ранен.

Полковник Никифоров, спокойно глядя на то, как пожарный расчет тушит огонь, кивнул. И спросил:

– Почему?

– Что почему? – уточнил капитан.

– Почему он выжил?

Ильюшенков пожал плечами. Он совсем не хотел говорить полковнику о своих иррациональных умозаключениях.

 

– Не знаю, товарищ полковник. Мне кажется, что от удара выбило заднюю дверь в микроавтобусе и его выкинуло наружу. Ему просто повезло.

– Ага. Если маньяку и убийце постоянно везет, то поневоле начинаешь задумываться о несправедливости этого мира, – вздохнул полковник, – сначала Вилентьев погиб, а теперь вот еще пятеро. А этому ублюдку хоть бы хны!

– Так точно! – кивнул капитан. – Однако я не думаю, что он мог далеко уйти. Надо организовать погоню.

– Да, конечно. Я уже дал команду, чтобы выделили кинолога с собакой. Но пойдете вы только с рассветом, и с вами пойдут бойцы спецназа. Кстати, вы не ранены?

Капитан сжал губы и помотал головой.

– Никак нет, не ранен.

– Вот, и ладно. Мне нужен рапорт обо всем, что произошло, а утром вы отправитесь в лес, – сказал полковник Никифоров и пошел к служебной машине.

– Есть! – ответил капитан.

И наконец-то почувствовал облегчение. Всё складывалось так, как он и хотел. Когда он догонит Парашистая, то не будет с ним церемониться. Пристрелит, как собаку, когда убийца будет оказывать сопротивление. И никто, – ни фортуна, ни дьявол, – ему уже не помогут.

Капитан пошел к одной из милицейских машин и, взяв у следователя бумагу, сел в кабину автомобиля и стал писать рапорт. Впереди была долгая ночь, но Владимир Владимирович прекрасно знал, что даже если бы у него была возможность поспать, он не сможет уснуть. Не сегодня, и не после того, что случилось здесь.

Теперь только он, капитан Ильюшенков, знает наверняка, как хитер и опасен Парашистай. Он описывал в рапорте события дня, и, проживая их заново, скрипел зубами от злости.

– Ничего, я достану тебя, – бормотал он, глядя во мрак наступившей ночи.

3.

Сосновый бор. Белый ягель хрустит под ногами. Прекрасный запах смолы и хвои. Тишина и спокойная уверенность вековых сосен. Я иду, периодически поднимая голову и глядя вверх, – там, в кронах деревьев царит свобода и ветер. Солнце закрыто плотными облаками. Кажется, что и время здесь застыло, став вязким и аморфным. Сосны, как огромные богатыри, плечом к плечу стоят на защите этих мест. И я, словно муравей, медленно ползу где-то внизу, осознавая свою малозначимость и бессмысленность существования. Здесь, в царстве вечности, я всего лишь травинка или чуть пробивающийся из земли росток, у которого нет будущего, потому что вечность – это не про меня.

Может, если бы я был одним из этих сосновых исполинов, я бы имел шанс жить вечно?

Я улыбаюсь – мысли о вечности, как обычно, приходят некстати. Мне надо выживать, а не думать о том, чего не может быть. Голод заставляет меня опустить голову и смотреть под ноги. Здесь должны быть белые грибы. И вот я вижу первую коричневую шляпку, наклоняюсь к ней и срываю боровик. Аккуратно сломав его у основания, – с детства я помню о том, что не надо повреждать грибницу, – я откусываю от шляпки. Наклонившись еще раз, я подбираю следующий гриб и иду дальше. Останавливаться нельзя. Я уверен в том, что преследователи уже идут по моим следам. И надо исходить из худшего – по следу их ведет собака. Пока я ничего не могу изменить, и только неутомимое движение вперед дает мне шанс на свободу.

Я думаю о том, что мне делать. Мало просто оторваться от погони. Надо еще решить куда идти и как жить дальше. Конечно, как только появиться возможность, я вернусь в город к Марии, но интуиция подсказывает мне, что это произойдет еще не скоро. Пока же я иду на север, потому что там значительно меньше человеческих поселений, – глухая тайга и отсутствие людей сейчас лучшее, что есть для меня. Мои преследователи были бы рады, если бы я пошел на юг или на восток. Но – только на север, пусть даже я знаю, что скоро осень и будет холодно. На мне джинсы и футболка, на ногах кроссовки, и я улыбаюсь.

Богиня ведет меня за руку. Я знаю, что когда придет время, когда придет осень, на мне будет теплая одежда и обувь. Пока же надо решить ближайшую задачу, – оторваться от потенциальных преследователей.

Я иду и вспоминаю. Это отвлекает от грустной реальности, словно я разговариваю с незримой собеседницей о том, что было в прошлом плохого и хорошего. Я вспоминаю свои детские годы, когда еще не до конца понимал, что произошло в зимнем лесу. Когда полностью не осознал значимость события, основным проявлением которого был свет далеких фонарей.

Я возвращаюсь к тому событию, которое навсегда отпечаталось в памяти, и которое я старательно пытался забыть. Конечно же, ничего не вышло, я не смог забыть, я всего лишь закрыл этот случай в дальнем тайнике памяти. Спрятал от самого себя, словно я играю в прятки со своим сознанием.

Я прекрасно помню, как мама вернулась после месячного отсутствия, – она уезжала в санаторий по путевке. Мне шесть лет. Я провел все лето во дворе и в близлежащем лесу, практически не вспоминая про отсутствие мамы. И вот – теплые руки мамы, счастливые глаза, в которых радость от встречи с сыном, она прижимает меня к себе, говорит о том, что скучала. А я вижу перед собой чужую женщину. Нет, где-то в глубине сознания я понимаю, что это моя мама, разум мне говорит, что никем другим она и не может быть, но – вдыхая изменившийся запах, чувствуя странное тепло тела, и ощущая необычную дрожь пальцев, сжимающих мои плечи, я думаю о том, что это не может быть моя мама. Нет, это не она. Ту маму, которая живет в моей памяти, я не спутаю ни с кем. Наверное, я улыбаюсь, пытаясь принять эту действительность. Наверное, я что-то говорю в ответ на её слова. Сейчас, конечно же, я не помню те мелочи и нюансы, которые заставили мои интуицию всё запомнить. Да, и не важно.

Ощущение чужеродности, идущее от родного тела матери.

Наверное, именно тогда я впервые столкнулся с иррациональным злом, которое почти невозможно победить. Тогда я не понял этого, – я был слишком мал, чтобы понять простую вещь: раковая опухоль, поражая организм, слишком много изменяет в процессах жизнедеятельности. Я еще не осознавал свою суть и свой дар, чтобы понимать и бороться. Я был мал не только ростом, но и сознанием.

И меня уже держала за руку Богиня.

Зачем мне пытаться что-то понять, когда есть та, которая ведет к свету далеких фонарей. И пусть мне еще шесть лет, где-то там, глубоко в голове уже созревает мысль – а зачем мне та, которая не знает, куда идти?

Мама или Богиня? Уже тогда мне надо было выбирать, и, мне кажется, я сделал этот выбор. Все эти годы я старательно прятал от самого себя простую истину, – это я виноват в смерти матери. Нет, конечно же, она курила всю свою сознательную жизнь, она не обращалась в поликлинику к врачам и не посещала флюорографический кабинет, она не заботилась о своем здоровье. Но – уже в шестилетнем возрасте я мог понять, что грозит маме. И мог хотя бы попытаться что-то изменить.

Однако я сделал свой выбор и постарался забыть то, что почувствовал. Я заставил себя поверить в то, что не мог в том возрасте понять и осознать. И улыбался маме так, словно ничего не произошло.

Однако я мог.

И должен был.

Теплая рука Богини и свет далеких фонарей, как мираж, который манит к себе и заставляет забыть ту реальность, где живут близкие тебе люди.

Хотя, возможно, я предъявляю себе слишком жесткие требования. Кто в шесть лет способен принимать такие важные решения? Может, я просто гипертрофирую те события? Может, я просто играю со своим сознанием и памятью в странные игры, где я сам себя загоняю в клетку, из которой нет выхода.

Хотелось бы верить, что я что-то забыл, что-то придумал, и за давностью лет, просто воздвигаю воздушные замки на песчаном пляже: сейчас со стороны моря налетит ветер, и разгонит чудовищные нагромождения в моем сознании.

Хотелось бы верить…

Сосновый бор заканчивается. Впереди неглубокий овраг, по дну которого бежит маленький ручей. Далее на том стороне оврага снова смешанный лес. Это именно то, что мне надо. Я спускаюсь вниз и сначала пью холодную чистую воду. Пью с удовольствием, загребая жидкость обеими руками, как ковшом. Наслаждаюсь прекрасным вкусом лесного ручья. Умывшись, и ощутив прилив сил, я иду дальше прямо по ручью. Начинает накрапывать мелкий дождь, который, судя по всему, будет идти весь день.

Пусть на время, но если по следу идет собака, то она потеряет мой след.

Пусть на время, но я хочу не думать о том, что я сам придумал свет далеких фонарей в темном зимнем лесу.

4.

Они вышли вчетвером. Кинолог с овчаркой, которая легко взяла след, и бежала впереди, натягивая поводок. Двое бойцов спецназа – лейтенант и рядовой. И капитан Ильюшенков.

Солнце еще не встало, они легко бежали в рассветных сумерках, и молчали. Капитан думал о том, как бы сделать так, чтобы у него была возможность на законных основаниях просто убить Парашистая, а не догнать, поймать и передать дело в суд.

Лейтенант думал о девушке, с которой вчера познакомился, и договорился встретиться сегодня вечером. Рядовой просто радовался тому, что он сейчас в лесу, пусть даже у него за плечами рация, а на плече автомат Калашникова.

А кинолог – сержант Коротаев – внимательно смотрел по сторонам, замечая те мелкие детали, по которым можно было понять состояние преследуемого преступника. И если в самом начале он предположил, что беглец действительно ранен, то примерно через полчаса он понял, что рана у него пустяковая. Однако пес по имени Дориан легко бежал, практически ни разу не потеряв след, и это вселяло в него осторожный оптимизм, – возможно, через несколько часов они смогут догнать преступника, а там уже работать будут спецназовцы, и этот капитан со злыми глазами.

– Дориан! Сидеть! – подняв руку, скомандовал сержант.

– Что такое?

Капитан Ильюшенков замедлил шаги и встал у поваленного дерева.

– Он здесь лежал, – сержант показал рукой на траву, – правда, совсем недолго.

Капитан посмотрел на указанное место, – да, трава слегка примята, но это практически невозможно заметить.

– И вот еще, видите там нитку. Скорее всего, он оторвал кусок ткани от одежды и забинтовал рану. Потом встал и побежал дальше. И это плохо.

– Почему?

– Рана у него пустяковая, – сказал сержант Коротаев, – если в самом начале по следам было видно, что он слегка прихрамывал, то затем он бежал нормально. Здесь он лежал не больше десяти-пятнадцати минут, а потом двинулся дальше, и я опасаюсь, что шел по лесу всю ночь. Следовательно, фора у него около шести часов.

– Блин! То есть до вечера мы его можем не догнать! – разочарованно простонал лейтенант.

– Если здесь стоять будем, то точно не догоним, – сказал капитан, – давай, следопыт, командуй своей скотине брать след.

– Его зовут Дориан, – спокойно сказал кинолог, защищая своего друга.

И они побежали дальше. Лейтенант Молчанов стал думать о том, что он скажет девушке с необычным именем Эвелина, когда сможет вернуться в город. Правду говорить нельзя, а неправду она наверняка заметит, и перестанет ему доверять. После этого можно будет уже и не пытаться наладить какие-либо отношения. А жаль, потому что Эвелина ему показалась девушкой умной и симпатичной, – и искорка в её глазах, когда он говорил о том, что ему было интересно: о книгах, написанных Стивеном Кингом. Многие его знакомые сразу отвергали произведения этого писателя, ставя штамп «ужастик». А она внимательно слушала, и он заметил в её глазах ту заинтересованность, которую уже давно не видел в глазах знакомых девушек. Только ради этого стоило попытаться придумать полуправду, и сохранить эту искорку в глазах.

Рядовой Николаев размышлял о преступнике, который выжил в аварии и бежал далеко впереди. Иногда это было очень любопытно, – попытаться представить себе, что бы он, Виктор Николаев, делал бы в подобной ситуации. Пусть рана не серьезная, вокруг тайга и ты свободен, но – ты должен понимать, что за тобой будет погоня. И совсем скоро осень и станет холодно. Куда бежать? Если бы он был на месте беглеца, то двинулся бы на юг. Там рано или поздно можно выйти к большому населенному пункту и затеряться среди людей. С другой стороны, именно там его и будут ждать, если они не смогут догнать беглеца сейчас. А еще есть такое понятие, как голод. Конечно, при желании в лесу в августе можно найти полным полно пищи, но не факт, что этот Парашистай знает, что можно, а что нельзя совать в рот. Николаев мысленно попытался вспомнить, что он знает о Парашистае, и, кроме того, что это маньяк-убийца и что он был врачом, ничего не обнаружил в своей памяти. Собственно, ничего другого он и не мог знать, – во-первых, по должности не положено, во-вторых, он совсем недавно пришел в спецназ, а перед этим проходил срочную службу в ВДВ.

Капитан Ильюшенков раз за разом рисовал в своем сознании примерно одну и ту же картину: обессиленный Парашистай спотыкается и падает, затем встает на ноги и поворачивается лицом к преследователям. В его руке суковатая дубина, и преступник бросается вперед. Он, капитан Ильюшенков, выхватывает пистолет и стреляет.

 

Один раз.

Точно в цель.

В голову Парашистая.

В этой картине всё было замечательно, кроме одного, – после лейтенант и сержант в своих рапортах напишут, что он застрелил практически безоружного беглеца, потому что та дубинка, которую он нарисовал с воем сознании, никак не может быть полноценным оружием. К тому же, Парашистай не настолько глуп, чтобы дать ему шанс застрелить его. Капитан плотно сжал рот, скрипнув зубами, и снова стал рисовать очередную картину в своем сознании.

Кинолог Коротаев натягивал поводок, не позволяя Дориану вырываться далеко вперед, и всё больше приходил к мысли, что поймать беглеца по кличке Парашистай будет очень не просто. Направление движения всё больше и больше забирало к северу в те места, где человеческие поселения встречаются редко, а низко висящие тучи обещали дождь, что сильно осложнит Дориану его работу.

Впрочем, может это и к лучшему. То, что сержант Коротаев знал о Парашистае, приводило его к мысли, что самым замечательным окончанием погони для них будет потеря Дорианом следа и возвращение домой. В конце концов, Парашистай не сможет находиться в тайге вечно, и однажды выйдет к людям.

Вот тогда его и поймают.

А им с Дорианом вовсе незачем рисковать жизнью.

5.

Я промок. Дождь не сильный, но бесконечный, – моросит мелкими каплями, и нет от него спасения даже в лесу. Уже вторая половина дня. Мелкие кровососы донимают, но я постепенно начинаю привыкать к ним. Я продолжаю передвигать ноги, и эти простые движения ведут меня не только к свободе, но и к жизни. Ручей привел меня к роднику, из которого брал начало, – здесь я снова вдоволь напился. И снова неторопливо побежал дальше – на север. Я понимаю, что мне пока не надо останавливаться, потому что, мокрый, я быстро замерзну, да и не так далеко оторвался от преследователей, чтобы расслабляться. Я, по-прежнему, думаю, что командир группы захвата, если он выжил, обязательно пойдет по моему следу.

И я продолжаю вспоминать.

Мне семь лет. Через две недели первое сентября. Мама практически всё приготовила для школы, – у меня есть тетради, карандаши, букварь, ранец. Надо купить костюм и белую рубашку. Но мама с отцом сидят на кухне, и мама плачет. Отец успокаивает её, но у него плохо получается. Я захожу на кухню и хочу сказать, что мы договаривались сегодня пойти в магазин, но – я стою и молчу. Наверное, именно в этот момент я понял, что скоро моя спокойная жизнь должна резко измениться, но это понимание казалось таким нереальным, что я сделал просто. Вышел с кухни и ушел в свою комнату. Сел у окна и стал смотреть на рябину за стеклом. Листья на дереве еще не поменяли цвет, но я твердо знал, что скоро это произойдет. Так же и с мамой, – еще ничего не случилось, но я знал, что это вопрос ближайшего времени. И когда у меня появилось это знание? Когда пришло осознание – год назад, полгода, месяц или пару минут назад? Конечно же, тогда в семилетнем возрасте я не думал об этом. Я просто начал создавать в своем воображении очередной мир, куда я мог спрятаться от неприятной действительности.

Я полагаю, что осознал факт неминуемой смерти матери в ближайшее время тогда, когда мама вернулась из санатория. Осознал, и сразу постарался спрятаться от этого знания. Сложил неприятную правду в дальний тайник памяти, чтобы уже никогда не извлекать.

В тот день мы все-таки пошли в магазин и купили мне костюм, белую рубашку и черные туфли. Мама улыбалась, глядя на меня. Отец одобрительно хлопал по плечу и восхищенно цокал языком. Я вертелся перед зеркалом, словно был несказанно рад обновкам. Но ощущение будущего праздника полностью отсутствовало, потому что улыбка у мамы была грустная, восхищение отца равнодушным, а моё веселье вынужденным.

В оставшиеся три месяца, пока была жива мама, я старательно прятал от самого себя простой факт – я непроизвольно мысленно считал уходящие дни, точно зная, когда мама уйдет навсегда. Я точно знал день её смерти, и не пытался что-то изменить. Да, тогда я еще не подозревал о силе своих рук. Но разве это оправдывает меня?! Для чего тогда дар предвиденья, если просто знать и ничего не пытаться изменить?

Я помню открытый гроб и белое лицо мамы. С одной стороны, я, по-прежнему, уверен в том, что это не моя мама, а посторонняя женщина, а с другой стороны, мне надо подойти и поцеловать её в лоб. Мне страшно сделать первый шаг к гробу. В сгустившейся тишине я стою, как столб, не замечая, как странно смотрят на меня люди. Они ждут от меня слез и безутешных рыданий, они уверены, что ребенок в моем возрасте должен показать всю глубину и невосполнимость утраты. Они ждут от меня всплеска эмоций.

Я бы так и стоял, не сдвинувшись ни на шаг, если бы не появилась Она.

Богиня появилась справа от меня. Я почувствовал тепло её ладони. Она сверху вниз посмотрела на меня и, поймав её взгляд, я вдруг начал беззвучно плакать. Слезы текли из моих глаз, словно я только сейчас понял, что мамы больше нет. Потом я подошел к гробу, положил левую руку на сложенные руки мамы и поцеловал её холодные губы.

Надо было в лоб, но Богиня сказала мне поцеловать в губы.

«Будь собой, если ты считаешь, что это посторонняя женщина, то целуй в губы».

Затем я отошел от гроба и остановился рядом с отцом. Он – слева, Богиня – справа. Отец положил мне на плечо руку, а Богиня просто держала меня за руку. Отцовская рука была тяжелой, а Её ладонь – нежной.

Маму похоронили, помянули в столовой, и мы с пьяным отцом вернулись домой. Он практически сразу уснул на диване, а я взял лист бумаги и карандаш. В тот вечер я нарисовал первый рисунок – белое лицо мамы в гробу. Нарисовал не совсем сам, – мне помогала Богиня. Иногда просто говорила, как вести карандаш, а порой накрывала мою руку своей и линия на бумаге получалась такой, какой нужно. И этот процесс – нанесения карандашных линий на бумаге – оказал на меня магическое действие, которое осталось со мной навсегда. Результат совместного рисования мне показался и красивым, и странным. На рисунке была мама. Да, не какая-то посторонняя женщина, а моя мама, та, которую я знал и любил. Она, как живая, лежала и, наверняка, просто спала. А та женщина, которую я сегодня целовал в холодные губы, действительно никакого отношения ко мне не имела. Похоронили не маму, а кого-то другого человека. Мама просто спит на рисунке.

Так мне сказала Богиня.

И я Ей сразу поверил.

Я иду быстрым шагом по лесу, который в сумерках кажется живым. Прямо передо мной в траве видны уши зайца. Вон тот густой куст, как медведь, который ждет, когда я подойду ближе. А в ветвях раскидистой ели затаилась рысь.

Я смело иду вперед, потому что знаю: самый страшный зверь – это человек.

Например, такой, как я.

6.

Когда они вышли из густого ельника и, перейдя через большую поляну, вошли в сосновый бор, сержант Коротаев повеселел.

– Люблю сосны, – сказал он, – они такие красивые. Воздух здесь чище и вкуснее.

– Лучше смотри вперед, может, увидишь ублюдка, – хрипло сказал капитан. Он устал, – отсутствие регулярных физических нагрузок и кабинетная работа делали своё дело.

– Нет, Дориан спокоен, значит, Парашистай еще далеко.

– Сколько мы уже бежим? – спросил капитан.

– В пять утра вышли, сейчас двенадцать, значит, семь часов, – ответил лейтенант.

Дориан остановился и стал обнюхивать землю. Сержант, подбежав к нему, присел и осторожно раздвинул мох.

– Что там? – капитан Ильюшенков обессилено привалился к сосновому стволу.

– Здесь он срывал грибы. Причем, делал это аккуратно, старался не повредить грибницу.

– Какая разница, – аккуратно он это делал или нет?

– Ну, – задумчиво ответил сержант, – вообще-то, это говорит о том, что он в лесу не новичок. Он знает, как выживать, он не кружит по лесу, а ровно держит направление на север. Мы преследуем его уже семь часов, и, судя по поведению Дориана, мне кажется, что между нами расстояние такое же, как и в начале погони.

После минутного молчания, капитан отрывисто сказал:

– Отдых пятнадцать минут.

Он сидел, привалившись к сосне, жевал плитку шоколада и думал. Всё оказалось не так просто, как он полагал: сил хватит еще на пять-шесть часов бега, Парашистай оказался вовсе не раненым зверем, а вполне даже здоровым скаутом, способным и пищу найти, и ориентироваться в пространстве. Это, конечно же, не повод, чтобы прекратить погоню, но теперь понятно, что быстро ничего не получится. А, значит, надо рассчитать свои силы и продолжать погоню.

Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»