3 книги в месяц за 299 

Я считаю по 7Текст

6
Отзывы
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Я считаю по 7 | Голдберг Слоан Холли
Я считаю по 7 | Голдберг Слоан Холли
Бумажная версия
522 
Подробнее
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

Чаку Слоуну и

Лайзе Гейзер Урик, 2 из 7…


Никто не идеал

Той осенью меня отвели к консультанту по вопросам обучения. Мне дали разные тесты, а потом родителям пришло письмо.

Я его прочла.

В нем было сказано, что я «высокоодаренный ребенок».

А остальные люди тогда какие – «низкоодаренные»?

Или «среднеодаренные»?

Или просто «одаренные»? Что, если любые ярлыки – зло? Ярлыкам место на бутылках с чистящим средством.

Просто мне кажется, что нельзя думать, будто все люди устроены одинаково.

В каждом человеке намешано столько всего разного, что двух одинаковых людей быть не может.

Все мы – мешанина генов. Все далеки от идеала.

Если верить миссис Грейс В. Мирман – консультанту, к которому меня водили, – родителям «высокоодаренных» детей труднее всего сделать так, чтобы их ребенок был все время чем-то занят и заинтересован.

По-моему, она не права.

Мне интересно почти все.

Text copyright © Holly Goldberg Sloan, 2013

Illustration copyright © 2016 by Gary A. Rosen

© ООО «Карьера Пресс», перевод и издание на русском языке, 2016

This edition published by arrangement with Writers House LLS and Synopsis Literary Agency.

Глава 1
Ива Чэнс

Гений метит в то, чего никто больше не видит, – и попадает в цель.


Мы сидим у витрины «Фостерс Фриз» за складным металлическим столиком цвета морской волны.

Вчетвером.

Мы едим мягкое мороженое. Мороженщик окунул его в чан с жидким шоколадом (чтобы получилась хрустящая оболочка).

Никому не скажу, что в шоколад добавляют воск, чтобы схватилось. А точнее, съедобный пищевой парафин.

Шоколад остывает, и ванильное облако оказывается заключено в сладкую корочку.

А мы должны его освободить.

Обычно я не ем мороженое в рожках. А если ем, то очень-очень аккуратно, чтоб не напачкать.

Но сегодня…

Я нахожусь в общественном месте.

Я даже ни за кем не слежу.

С рожка у меня течет и капает.

Вряд ли сейчас кому-нибудь было бы интересно за мной наблюдать.

Почему?

Ну, во-первых, я говорю по-вьетнамски, хоть это и не мой «родной язык».

Очень люблю это выражение: по-моему, люди не понимают, сколько этой мышце, языку, приходится трудиться.

Спасибо тебе, язык.

Так вот, я сижу на полуденном солнце и вставляю словечко по-вьетнамски всякий раз, как представится возможность. Возможность представляется часто.

Вообще мы разговариваем с моей новой подругой по имени Маи, но ее всегда-такой-уверенный и суровый-потому-что-большой брат Куанг Ха тоже роняет несколько слов на своем теперь уже не очень секретном языке.

Делл Дьюк (это он нас сюда привез на машине) молчит.

Он не знает вьетнамского.

Мне не нравится, когда кого-то исключают из беседы (меня саму исключают очень часто, и я знаю, каково это), но за мистера Дьюка я спокойна, пусть наблюдает. Он школьный психолог, а психологу надо много слушать.

Ну, то есть хорошему психологу.

Маи говорит и ест больше всех (когда я наедаюсь, то отдаю ей свой рожок), и я ясно понимаю: это солнце на лицах, это мороженое, которое надо держать аккуратно, чтоб не капнуло, этот день я запомню навсегда.

Мы пробыли здесь 17 минут, и вот снова садимся в машину Делла Дьюка.

Маи хочет поехать в Хэйген-Оукс, это такой парк. Там круглый год живут большие гуси. Маи хочет их мне показать.

Она старше меня на два года, и, как все взрослые думает, будто дети обожают глазеть на толстых уток и прочих птичек.

Не поймите меня неправильно. Водоплавающие птицы мне вполне симпатичны.

Но вот что касается парка Хэйген-Оукс, то самое интересное там – не птицы, а план городского совета, решившего выращивать в парке эндемичные растения.

Судя по взгляду Делла (я вижу его глаза в зеркале заднего вида), ему ни то ни другое особенно не нравится, но он все равно сворачивает в сторону парка.

Куанг Ха развалился на сиденье и, кажется, радуется, что ему не надо ждать автобуса.

В Хэйген-Оукс мы не выходим из машины: Делл говорит, что нам пора домой.

Когда мы поехали есть мороженое, я позвонила маме, чтобы сказать, что вернусь из школы позже обычного. Но мама не взяла трубку, поэтому я отправила ей сообщение.

Папе я тоже позвонила и тоже отправила сообщение.

Странно, что они мне до сих пор не перезвонили.

Даже если они не могут взять трубку, то потом всегда перезванивают.

Всегда.

Мы сворачиваем на нашу улицу, и на дорожке у нашего дома я вижу полицейскую машину.

Дом к югу от нашего забрали за неуплату, и соседи из него уехали. На пожухшем газоне торчит табличка: «Собственность банка».

Дом к северу снимают жильцы, но я видела их всего однажды, 7 месяцев и четыре дня назад, когда они переезжали.

Я смотрю на полицейскую машину во все глаза и гадаю, не забрался ли кто-нибудь в пустующий дом.

Мама ведь говорила, что нехорошо, когда дом по соседству пустует.

Правда, тогда непонятно, почему полиция ждет на нашей дорожке.

Мы подъезжаем ближе, и я вижу, что в машине сидят двое полицейских. Плечи опущены – видимо, ждут уже довольно долго.

Я цепенею.

Куанг Ха спрашивает с переднего сиденья:

– Чего это у тебя копы возле дома?

Маи пронзает его взглядом и снова поворачивается ко мне. Кажется, на лице у нее написан вопрос.

Она, наверное, гадает: вдруг у меня отец ворует, или двоюродный брат со всеми дерется. Вдруг у меня вся семья – криминальные элементы?

Мы не слишком близко знакомы, так что мало ли.

Я молчу.

Я вернулась позже обычного. Может быть, папа с мамой так разволновались, что позвонили в полицию?

Я же им написала.

Сообщила, что у меня все в порядке.

Зачем тогда полиция?

Машина еще не остановилась, а я уже распахиваю дверцу (хотя это и опасно).

Я выскакиваю из машины и бегу к дому, позабыв красный чемодан на колесиках, в котором держу учебники и тетрадки.

Я выбегаю на дорожку и успеваю сделать всего два шага, как дверь полицейской машины открывается, и из нее выходит женщина в полицейской форме.

Ярко-оранжевые волосы у нее стянуты в пышный хвост. Она не здоровается. Она приспускает солнечные очки и говорит:

– Ты знаешь Роберту и Джеймса Чэнс?

Я хочу ответить, но у меня получается только шепот:

– Да.

Я хочу добавить: «Только не Джеймса, а Джимми. Папу никто не зовет Джеймсом».

Не получается.

Женщина снимает очки и вертит их в руках. И теряет весь свой властный вид, несмотря даже на полицейскую форму.

Она неловко спрашивает:

– М-м… а ты?..

Я сглатываю, но во рту вдруг становится сухо, а в горле встает ком.

– Я их дочь…

Делл Дьюк вылезает из машины и идет к нам по дорожке, держа в руке мой чемодан. Следом за ним идет Маи. Куанг Ха остается сидеть в машине.

Второй офицер, молодой парень, обходит машину и становится рядом с напарницей. Оба молчат.

Молчат и молчат.

Мне страшно.

Потом полицейские переключают внимание на Делла. У обоих встревоженный вид. Женщина выдавливает:

– А вы кто такой?..

Делл откашливается. У него такой вид, будто пот льет изо всех пор разом. Он едва выговаривает:

– Меня зовут Делл Д-дьюк. Я школьный п-психолог. К-консультирую этих детей. П-подвожу их домой, вот и все.

Я вижу, что полицейские разом выдыхают от облегчения.

Женщина начинает кивать – сочувственно, почти радостно, – и говорит:

– Психолог? Так она уже знает?

Я через силу спрашиваю:

– Что знает?

Но полицейские на меня не смотрят. Они смотрят только на Делла.

– Мы можем поговорить, сэр?

Я смотрю, как Делл выпускает черную пластиковую ручку чемодана из мокрой руки и идет следом за полицейскими подальше от меня, от полицейской машины, туда, где плавится раскаленный тротуар.

Они стоят, сгрудившись, спиной ко мне, и в лучах заходящего вечернего солнца походят на страшное трехглавое чудище.

Очень страшное – потому что я все равно могу разобрать, что они говорят, хоть они и стараются понизить голос.

Я отчетливо слышу два слова:

– Произошла авария.

А потом их шепот приносит мне весть о том, что людей, которых я люблю больше всех на свете, теперь нет.

Нет.

Нет.

Нет.

Нет.

Нет.

Нет.

Нет.

Отмотайте назад.

Хочу назад.

Пойдем со мной?

Глава 2
Два месяца назад

Скоро я пойду в новую школу.

Я – единственный ребенок в семье.

Меня удочерили.

Я не такая, как все.

Ну, странная.

Но я это знаю, так что можно не переживать. Я, по крайней мере, не переживаю.

Интересно, бывает так, чтоб человека любили слишком сильно?

Папа

И

Мама

Очень

Сильно

Меня

Л-Ю-Б-Я-Т.

Наверное, чем больше чего-то ждешь, тем радостнее, когда получаешь.

Корреляция между ожиданием и достижением желаемого не поддается количественному описанию и не может быть выражена математической формулой.

Но я отвлеклась – это моя вечная проблема, и еще именно поэтому хоть я и умная, а учителя меня все равно не любят.

Не любят, и все.

Так что буду придерживаться фактов.

Моя мама 7 лет пыталась забеременеть.

Это долго, ведь диагноз «бесплодие» ставится уже в случае, если зачатие не наступает в течение двенадцати месяцев регулярной половой жизни.

Я люблю медицину, но при мысли о том, что родители занимались этим регулярно, да еще с удовольствием, меня тошнит (с точки зрения медицины, тошнота – это неприятное ощущение в желудке).

 

За эти годы мама дважды писала на пластиковую палочку, и та становилась голубой.

Но оба раза произошел выкидыш. (Какое отвратительное слово. Выкидыш. Противное такое.)

В общем, у них никак не получалось.

Тут-то и появилась я.

7-го числа 7-го месяца (теперь понятно, почему я люблю цифру 7?) мои новые родители сели в машину, поехали в больницу за 257 миль от дома, там дали мне имя в честь дерева, растущего в умеренном климате, и изменили мир.

По крайней мере – наш мир.

Примечание. Наверное, до больницы было не 257 миль, но я хочу думать именно так. (2+5=7. А еще 257 – простое число. Здорово, просто супер. В моей вселенной всегда порядок.)

Так вот, в тот день меня удочерили. Папа говорит, что я ни разу даже не пискнула, зато мама проплакала все то время, что мы ехали от больницы по Пятому Южному шоссе до съезда 17В.

От радости мама всегда плачет. А когда ей грустно, просто молчит.

Я подозреваю, что у нее в этом месте какое-то нарушение эмоциональной сферы. Но это ничего, потому что обычно она всегда улыбается. Широко и весело.

Когда мои новые родители наконец купили одноэтажный оштукатуренный домик, что стоял вместе с другими такими же домами на краю долины Сан-Хоакин, нервы у них были вдрызг.

Так началось наше совместное плавание.

Я думаю, что человеку очень важно держать в голове картинки самых разных вещей. Даже неправильные. Тем более что чаще всего они неправильные и есть.

Если бы вы меня увидели, то сказали бы, что моя расовая принадлежность едва ли поддается определению.

Я из тех, кого называют «представителями другой расы».

А мои родители – нет.

Они самые белые люди на свете (и это не преувеличение).

Они белые почти до голубизны. Нет, не из-за проблем с кровообращением; просто у них пигмента маловато.

У моей мамы красивые рыжие волосы и светло-пресветло-голубые глаза, такие светлые, что кажутся серыми. Но на самом деле они не серые.

Мой папа высокий и лысоватый. Он страдает себорейным дерматитом – это значит, что у него кожа все время красная и зудит.

Я подолгу разглядывала воспаленные места и провела кучу исследований, но, конечно, для папы это то еще удовольствие.

Если вы уже составили себе впечатление о нас и теперь воображаете, как мы выглядим вместе, я скажу вам вот что: я ничуть не похожа на своих родителей, и все равно по нас сразу видно, что мы – семья.

По крайней мере, на мой взгляд.

И это – самое главное.

Кроме цифры 7 я обожаю еще две вещи. Болезни. И растения.

Под болезнями я имею в виду человеческие заболевания.

Конечно, я и себя изучаю. Но у меня все болезни всегда протекали в легкой форме и угрозы для жизни не представляли.

Я наблюдаю за мамой и папой и все записываю, но они не очень любят, когда я пытаюсь у них что-нибудь диагностировать.

Регулярно выходить из дому меня заставляет только одно (это если не считать необходимости посещать тюрьму строгого содержания, она же средняя школа, а также не учитывая еженедельных походов в городскую библиотеку): я наблюдаю за заболеваниями в различных слоях населения.

Будь моя воля, я бы по нескольку часов в день сидела в больнице, но медсестры этого почему-то не любят.

Даже если я пристраиваюсь где-нибудь в приемной и делаю вид, что читаю книжку.

Приходится ходить в местный торговый центр – там, к счастью, тоже больных хватает.

Только я там ничего не покупаю.

Я давно уже записываю увиденное в блокнот и делаю карточки для установления правильного диагноза.

Больше всего мне нравятся кожные болезни. Я их фотографирую, но только если больной (и мои папа с мамой) этого не видят.

Интерес номер два: растения.

Мы живем среди растений. Они зеленеют, растут, разбрасывают семена, тянут корни во все стороны.

А мы их даже не замечаем.

Да оглядитесь же вы вокруг, люди.

Растения прекрасны.

Если бы они умели издавать звуки, у каждого был бы свой голос. Но растения молчат, и вместо речи у них – разные цвета, и формы, и размеры, и строение листьев.

Растения не умеют мяукать, лаять или чирикать.

Мы думаем, что у них нет глаз, но они знают, на какой высоте над горизонтом стоит солнце и когда восходит луна. Они не просто чувствуют ветер; они слушаются его и начинают расти в другую сторону.

Не спешите говорить, что я сошла с ума (впрочем, такую вероятность никогда нельзя исключать) – посмотрите сначала в окно.

Вот прямо сейчас.

Надеюсь, что окно у вас выходит не на какую-нибудь парковку и не на стену соседнего дома.

Пусть вы увидите за окном высокое дерево с шелковистой листвой. Заметите, как волнуется под ветром трава на бескрайнем поле. А где-то неподалеку пробиваются сквозь трещину в асфальте сорняки. Растения везде.

Прошу вас, посмотрите на них по-новому. Они – целый мир.

С большой буквы М.

Мой родной городок ничем не отличается от других городов Калифорнийской долины: пустынный климат, ни озерца, ни речки, сушь и страшная жара больше половины дней в году.

Впрочем, я живу здесь всю жизнь, и давно привыкла к тому, что на улице месяц за месяцем держится температура под сорок градусов.

У нас это называется лето.

Однако совершенно очевидно, что, если отбросить жару, условия для выращивания растений у нас идеальные – яркое солнце, плодородная почва, только бы воды добавить.

Я и добавила.

Поэтому там, где у нас перед домом раньше был клочок газона, сейчас высится бамбуковый лес пятнадцати метров в высоту.

Еще у меня есть огород, где круглый год зреют овощи, а рядом с огородом я посадила цитрусовые деревья (апельсиновое, грейпфрутовое и лаймовое).

У меня растет виноград, различные вьющиеся растения, однолетние и многолетние цветы, и есть пятачок с тропическими растениями.

Чтобы узнать меня, нужно узнать мой сад.

Мой сад – мое святилище.


Есть что-то невыразимо печальное в том, что человек не помнит самые-самые первые годы своей жизни.

Мне всегда кажется, что именно там скрыт ключ к ответу на вопрос «Кто я?».

О чем был мой первый страшный сон?

Что я почувствовала, когда сделала самый первый шаг?

Как я поняла, что пришла пора отказаться от подгузников?

От года до трех я помню себя очень смутно, а первые связные воспоминания относятся уже к детскому саду, хотя вот его я как раз старалась позабыть изо всех сил.

Родители сказали, что в детском саду будет очень весело.

Они ошиблись.

Школа, в которой был устроен детский сад, располагалась всего в нескольких кварталах от нашего дома; именно там, в школе, я впервые преступила черту и усомнилась в системе образования.

В тот день миссис Кинг, наша воспитательница, прочла нам детскую книжку с картинками. Книжка несла в себе все недостатки, которыми грешит большинство литературы для дошкольников: повторы, нудные стишки и откровенное перевирание научных фактов.

Помню, как миссис Кинг спросила учеников:

– Что вы почувствовали, когда мы читали эту книгу?

Лично я могла бы честно сказать, что мне было скучно, – незадолго до этого наша воспитательница, приторно улыбаясь, велела нам улечься на липучие резиновые матрасики и двадцать минут полежать, потому что так полагалось после «обеденной книжки с картинками».

Половина детей при этом обычно крепко засыпала.

Я очень хорошо помню, что мальчик по имени Майлз два раза описался, а все остальные, кроме разве что некоего Гаррисона (у него явно имелся синдром беспокойных ног), были совсем не прочь полежать и отдохнуть.

О чем они вообще думали?

Всю первую неделю, пока остальная группа отключалась, у меня в голове без конца крутились мысли о том, насколько эффективно в садике поддерживают чистоту напольного покрытия.

Как сейчас помню: миссис Кинг сидит, выпрямив спину, а пронзительный ее голос так и бьет по ушам:

– Так что же вы почувствовали, когда мы читали книгу?

Тут она несколько раз демонстративно зевнула.

Помню, я заозиралась на других детей, думая: «Пожалуйста, ну пожалуйста, пусть ей кто-нибудь крикнет: «Скука»!»

Все те пять дней, что я ходила в сад, я не проронила ни звука, и не имела никакого желания что-то менять.

Но за эти пять дней я услышала от взрослых больше вранья, чем за всю прежнюю жизнь, – то нас уверяли, что по ночам в группе наводят порядок добрые феи, то рассказывали какие-то безумные вещи о том, что положено иметь наготове на случай землетрясения, – и потому была уже на грани.

И вот когда воспитательница обратилась ко мне:

– Что ты почувствовала, когда мы читали книгу, Ива? – я ответила прямо:

– Мне совершенно не понравилось. От Земли до Луны триста восемьдесят четыре тысячи километров, поэтому Луна не услышит никакого «баю-баюшки». У кроликов не бывает домов. И иллюстрации скучноватые.

Я прикусила нижнюю губу и почувствовала во рту металлический привкус крови.

– Но больше всего мне не нравится, когда вы нам читаете, потому что вы заставляете нас лежать на полу – а там микробы, и мы можем заболеть. Вдруг там сальмонелла? Эта бактерия очень опасна, и для детей – в особенности.

В тот день я выучила новое слово: «чокнутая» – так меня называли между собой дети.

Когда за мной приехала мама, я сидела на площадке за мусорным контейнером и плакала.


Той осенью меня отвели к консультанту по вопросам обучения. Мне дали разные тесты, а потом родителям пришло письмо.

Я его прочла.

В нем было сказано, что я «высокоодаренный ребенок».

А остальные люди тогда какие – «низкоодаренные»?

Или «среднеодаренные»?

Или просто «одаренные»? Что, если любые ярлыки – зло? Ярлыкам место на бутылках с чистящим средством.

Просто мне кажется, что нельзя думать, будто все люди устроены одинаково.

В каждом человеке намешано столько всего разного, что двух одинаковых людей быть не может.

Все мы – мешанина генов. Все далеки от идеала.

Если верить миссис Грейс В. Мирман – консультанту, к которому меня водили, – родителям «высокоодаренных» детей труднее всего сделать так, чтобы их ребенок был все время чем-то занят и заинтересован.

По-моему, она не права.

Мне интересно почти все.

Я могу подолгу наблюдать за струями воды из поли-валки на газоне. Я могу долго, очень долго сидеть над микроскопом.

Самым трудным для моих родителей было другое – найти тех, кто не прочь дружить с таким человеком, как я.

Так у нас и появился сад.

Мама с папой сказали, что хотели сделать мою жизнь насыщенней. Впрочем, по-моему, кое-что было очевидно с самого начала.

Растения не отвечают, даже если с ними заговоришь.

Глава 3

И вот мы всей семьей принялись огородничать. На фотографиях, где мы впервые едем за семенами и выбираем саженцы, у меня страшно довольный вид.

Вскоре я придумала себе костюм для работы в саду.

Прошло уже столько времени, а он все тот же.

Можно сказать, униформа.

Я почти всегда хожу в рубашке цвета хаки и в красной панаме, чтобы не перегреться на солнце. (Красный – мой любимый цвет, потому что он играет очень важную роль в растительном мире.)

Еще я ношу светло-коричневые брюки со вшитыми наколенниками. И кожаные рабочие ботинки на шнурках.

Это очень практичная одежда.

Волосы – длинные, курчавые, непослушные – я убираю назад и закалываю какой-нибудь заколкой. На случай, если нужно будет что-то внимательно рассмотреть, я ношу увеличительные очки (как у старичков).

Отправившись в этом наряде в сад, я установила (в 7 лет, посредством химического анализа), что появляющиеся на садовой мебели черные точечки – это пчелиные какашки.

Меня удивило, как мало людей знали об этом до меня.

В идеальном мире я круглые сутки занималась бы исследованиями.

Однако людям юного возраста для роста и развития необходим сон.

Я точно определила собственные биоритмы и выяснила, что каждую ночь должна спать по 7 часов и 47 минут.

И это не потому, что я обожаю число 7.

Хотя и вправду обожаю.

Просто вот такие у меня циркадные ритмы. Химия, и все тут.

Химия – она везде.


Мне сказали, что я слишком погружена в себя.

Может быть, именно поэтому я с трудом выносила школу и почти не имела друзей.

Впрочем, мой сад познакомил меня с другими видами совместного времяпрепровождения.

Когда мне было восемь лет, шумная стая воробьиных попугаев облюбовала винную пальму, что росла за домом близ забора.

Пара попугаев построила гнездо, и я видела, как попугаи вывели птенцов.

Каждый птенчик чирикал на свой лад, не похоже на остальных.

 

Правда, об этом, наверное, знали только мама-попугаиха да я.

Когда самого младшего птенчика старшие вытолкнули из гнезда, я подобрала малыша и назвала его Упал.

Его пришлось кормить с руки, и поначалу – чуть ли не беспрерывно, круглые сутки напролет. Так я усыновила попугая.

Когда Упал окреп и научился летать, я вернула его в стаю.

Я была очень довольна.

И в то же время расставание с ним разрывало мне сердце.

Так я узнала, что радость и горечь зачастую неразлучны.


В начальной школе «Роза» у меня была одна настоящая подруга.

Ее звали Маргарет З. Бакл.

«З» она вставила сама, потому что второго имени у нее не было, а Маргарет очень хотела, чтобы в ней видели личность.

Но после пятого класса Маргарет (не вздумайте назвать ее Пегги!) уехала. Ее мама была инженером-нефтяником, и ее перевели в Канаду.

Я надеялась, что мы с Маргарет будем дружить по-прежнему, несмотря на разлуку.

Поначалу так оно и было.

Но, наверное, в Канаде люди гораздо добрее, чем у нас, потому что в Бейкерсфилде мы с Маргарет были вдвоем против остального мира.

А там она обзавелась целой кучей друзей.

Теперь мы редко друг другу пишем, и Маргарет всякий раз присылает фотографию какого-нибудь нового свитера. Или рассказывает про свою любимую группу.

Ей больше не интересно говорить о хироптерофилии – это опыление растений летучими мышами.

Она оставила прошлое позади.

И кто может ее за это винить?


Когда Маргарет уехала в Канаду, меня перевели в среднюю школу «Секвойя», и я надеялась, что найду там новых друзей.

Увы, не вышло.

Для своих лет я не вышла ростом, но мне все равно очень хотелось стать «секвойей».

Меня обнадеживало уже то, что символом этой школы было дерево.

Школа «Секвойя» стояла на другом конце города. Все дети, с которыми я училась в младших классах, пошли в школу «Эмерсон», и родители решили, что в «Секвойе» у меня будет возможность начать с чистого листа.

Чтобы меня туда взяли, родителям пришлось добиваться специального разрешения от властей округа.

Мама с папой считали, что мне просто не встретился учитель, который смог бы меня понять. А по-моему, точнее было бы сказать, что это я никогда не понимала своих учителей.

Есть же разница.

Я ждала наступления осени и начала занятий в новой школе с тем же чувством, с каким когда-то высматривала, не зацвел ли мой Amorphophallus paeoniifolius.

Было время, когда я увлекалась разведением редких трупных цветов.

Мне они понравились за необычность.

Темно-красные с фиолетовым отливом лепестки походили на бархат; хоть шкатулку выстилай изнутри. А из центра торчало длинное зловещее рыльце, напоминающее пожелтевший старческий палец.

Оказалось, что своей дурной репутацией растение это обязано запаху. Когда раскрывается цветок, вонь стоит такая, словно из могилы выкопали разложившийся труп.

Неописуемая мерзость. К такому надо привыкнуть.

Винно-красный цветок выглядит очень необычно, но из-за вони ни одно животное к нему не приблизится и, уж конечно, не станет пробовать на вкус.

Это как духи наоборот.

Я надеялась, что в средней школе моя жизнь изменится. Мне казалось, что я – редкое растение, которое вот-вот откроет миру свои потаенные глубины.

Вот бы только не оказаться вонючкой.


Я честно старалась вписаться.

Я изучала повадки подростков – это интересно, потому что я и сама очень скоро стану подростком.

Я читала о том, как подростки водят машину, о том, как подростки убегают из дома, о том, как подростки бросают школу. Просто кошмар какой-то.

Но ни в одном исследовании не было ничего о том, что меня интересовало больше всего.

Ни слова о том, как подростки дружат.

Если верить статьям, у подростков просто нет времени на установление близких отношений: то они нарушают закон, то покушаются на жизнь, не на свою, так на чужую.

Впрочем, какие-то отношения все же случаются – их следствием становятся подростковые беременности.

Вот об этом понаписано предостаточно.


Незадолго до начала занятий меня отвезли на осмотр к врачу.

Вышло гораздо, гораздо, гораздо лучше, чем я ожидала, потому что у меня впервые в жизни нашли настоящую проблему со здоровьем.

Я ждала этого целых двенадцать лет.

Мне выписали очки.

Да, с минимальными диоптриями.

И да, не исключено, что нарушением зрения я была обязана переутомлению глаз (потому что подолгу смотрю в книгу или на экран компьютера, в общем, на что-то совсем рядом, но мало смотрю вдаль и редко перевожу взгляд).

Осталось только поздравить себя с этим достижением – я давно мечтала заполучить близорукость, и наконец мечта сбылась.

После осмотра мы поехали к офтальмологу, и я выбрала себе очки. Мне понравились оправы как у Ганди.

Мои очки были круглые, в металлической оправе и очень «старомодные», как выразилась женщина, ведавшая этой частью процесса.

Они подходили мне как нельзя лучше, ибо мне предстояло вступить в дивный новый мир с покоем в душе.


За неделю до начала занятий я приняла еще одно важное решение.

Мы сидели за столом. Я проглотила изрядную порцию здорового завтрака, состоявшего из свекольной зелени с семенами льна (и то и другое мы вырастили сами) и сказала:

– Я решила, что надену в первый школьный день.

Папа стоял у раковины и украдкой откусывал от пончика. Я изо всех сил стараюсь отучить родителей от нездоровой пищи, но они все равно тайком потакают своим дурным привычкам.

Папа быстро проглотил кусок глазированного теста и спросил:

– И что же?

Я с удовольствием ответила:

– Костюм для работы в саду.

Наверное, папа откусил слишком много – голос у него был такой, будто еда встала у него в горле комом. Он только выдавил:

– Думаешь, стоит?

Конечно стоит, подумала я. Но ответила сдержанно:

– Да. Но если ты боишься за бинокль, то я оставлю его дома.

Тут к нам повернулась мама – она как раз разгружала посудомойку. Я увидела ее лицо. Мама была огорчена. Как будто, не знаю, вся посуда осталась грязной (такое уже бывало).

Но потом ее лицо снова стало спокойным, и она сказала:

– Как ты интересно придумала, детка. Я только не знаю… поймут ли тебя другие дети? Может быть, наденешь что-нибудь поярче? Красное, например. Ты же любишь красное.

Они ничего не поняли.

В первый день в новой школе я смогу сразу заявить о себе. Мне нужно было как-то выразить перед окружающими свою личность, однако скрыть при этом кое-какие глубинные свойства характера.

Я не удержалась и принялась объяснять:

– Я хочу, чтобы сразу было видно, что я люблю природу.

Родители обменялись быстрыми взглядами.

У папы на передних зубах осталась глазурь, я не стала ему на это указывать, тем более что он уже заговорил:

– Ах да, конечно. Что ж, ты права.

Я опустила голову и принялась считать семена льна у себя в миске, умножая каждое число на 7.



Это помогает отвлечься.

Назавтра у меня на кровати сам собой возник подростковый журнал Teen Vogue.

В этом месяце все статьи были об одном и том же: «Снова в школу».

С обложки неправдоподобно широко улыбалась девочка-подросток с желтыми, как банан, волосами. Заголовок гласил:

«А ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО ГОВОРИТ О ТЕБЕ ТВОЙ НАРЯД?»

Родители так и не признались, кто из них подложил мне журнал.

Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»