Исчезновение принца. Комната № 13Текст

Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

Он на секунду замолчал, как будто выбирая, с какой стороны начать, а потом продолжил:

– Если человек знает, что его враг умрет через десять минут и ведет его к краю бездонного провала, обычно это делается для того, чтобы сбросить в него тело. Для чего же еще? У любого дурака хватит мозгов додуматься до этого, а Бойл совсем не дурак. Итак, почему же Бойл не сделал этого? Чем больше я об этом думал, тем сильнее подозревал, что в этом убийстве произошла, так сказать, какая-то ошибка. Кто-то привел кого-то на это место, чтобы сбросить тело в колодец. Но это так и не было сделано! У меня сразу появилась смутная, неоформившаяся догадка, что произошла какая-то путаница, перемена ролей, а потом, в библиотеке, я присел и машинально повернул книжную стойку, и в ту же секунду мне стало понятно все, потому что я увидел, как чашки завертелись, точно небесные светила.

Помолчав, Кутберт Грейн произнес:

– А что мы сообщим в газеты?

– Сегодня из Каира приезжает мой друг Гарольд Марч, – сказал Фишер. – Он талантливый и успешный журналист. Но главное, он – кристально честный человек, поэтому он не должен узнать правды.

Полчаса спустя Фишер уже снова ходил перед клубом с капитаном Бойлом, на лице которого на этот раз были написаны крайнее удивление и замешательство, а во взгляде сквозила какая-то тоска, как будто, узнав правду, он сделался мудрее.

– Так что же будет со мной? – говорил он. – Меня уже не подозревают? Или потом на суде признают невиновным?

– Я надеюсь и верю, – отвечал Фишер, – что вас не станут подозревать. Но и снимать с вас обвинение не будут. Дело в том, что на генерала подозрение пасть не должно ни в коем случае. Следовательно, пасть оно не должно и на вас. Любое подозрение против него, а тем более подобная история сотрясет империю от Мальты до Мандалайя. Мусульмане, питая к нему суеверный ужас, считали его героем. Да что говорить, его почти можно было назвать мусульманским героем на службе Британии. Конечно же, он так хорошо понимал их еще и потому, что сам имел примесь восточной крови. Он получил ее от матери, танцовщицы из Дамаска. Об этом все знают.

– Все знают, – механически повторил Бойл, глядя на него немигающими глазами.

– Я думаю, это сказалось и на его ревности, и на том, какую жестокую месть он замыслил, – продолжил Фишер. – Но, как бы там ни было, это преступление камня от камня не оставило бы от нашего влияния среди арабов, тем более что оно, можно сказать, попирает законы гостеприимства. Вам оно кажется отвратительным, а мне внушает ужас. Есть такие вещи, которые никак нельзя допустить, и, черт подери, пока я жив, этого не случится!

– Как вас понимать? – спросил Бойл, с любопытством глядя на него. – И почему вы так переживаете из-за этого?

Хорн Фишер посмотрел на него с непонятным выражением.

– Наверное, – сказал он, – потому что я – всего лишь маленький англичанин.

– Вечно вы меня в тупик ставите. Никогда я не понимал этих ваших штучек, – с сомнением в голосе произнес Бойл.

– Неужели вы считаете, что Англия настолько мала, – в холодном голосе Фишера послышались нотки волнения, – что не способна удержать человека, находящегося в нескольких тысячах миль от ее берегов? Вы много раз читали мне лекции об идеальном патриотизме, но сейчас, мой юный друг, настало время вам и мне проявить свой патриотизм на практике, и на этот раз не прикрываясь ложью. Вы, не сомневаясь в нашей правоте, говорили так, будто все и всегда у нас шло хорошо, и успех наш, прокатившись по всему миру, триумфальным крещендо воплотился в Гастингсе. Но поверьте, здесь у нас все пошло не так, и Гастингс был единственным воплощением нашей правоты. Его имя было единственным, на что нам оставалось уповать, и, клянусь Господом, оно не должно быть забыто. Еще полбеды, что кучка чертовых евреев-ростовщиков загнала нас сюда, где у Англии нет совершенно никаких интересов и где все силы ада обрушиваются на наши головы только потому, что носатый Циммерн ссужал деньги половине кабинета министров. Еще полбеды, что старый процентщик из Багдада заставляет нас сражаться ради своих интересов, но мы не сможем воевать, если отрубить нам правую руку. Единственной нашей удачей были Гастингс и его победа, которая на самом деле принадлежала не ему. Теперь этот груз ляжет на плечи Тома Трейверса… И ваши.

Немного помолчав, он указал на колодец и сказал чуть более спокойным голосом:

– Я говорил вам, что не верю в философию башни Аладдина. Я не верю в империю, которая будет расти, пока не достигнет небес. Я не верю, что британский флаг будет бесконечно подниматься ввысь, как та башня. Но если вы думаете, что я позволю этому флагу опускаться все ниже и ниже, в бездонный колодец, в темноту и позор под глумливые насмешки тех самых евреев, которые высосали из нас все соки… Нет, я не допущу этого, и ничто меня не переубедит, пусть лорд-канцлера будут шантажировать хоть двадцать миллионеров с их продажными газетенками, пусть премьер-министр женится хоть на двадцати американских еврейках, пусть Вудвиль и Карстерс скупят акции хоть двадцати рудников. Если нам все же суждено пасть, что ж, все в руках Божьих, но мы не должны раскачивать эту лодку.

Бойл смотрел на него в изумлении, чуть ли не в ужасе, во взгляде его сквозило даже отвращение.

– Иногда мне кажется, – произнес он, – что вам известна какая-то страшная истина.

– Так и есть, – ответил Хорн Фишер. – Я и сам не в восторге от своего небольшого багажа знаний и собственных выводов. Но поскольку в некоторой степени они могут уберечь вас от виселицы, я не думаю, что у вас есть основания для недовольства.

И словно устыдившись своей похвальбы, он развернулся и медленно пошел к бездонному колодцу.

«Приоров парк»

Когда двое мужчин (один – архитектор, а второй – археолог) сошлись на широких ступенях большого дома в имении под названием «Приоров парк», человек, их пригласивший, а это был лорд Балмер, с характерной для него ветреностью, вдруг решил, что у них есть много общего. Надо признать, что мыслям лорда Балмера была присуща не только ветреность, но и некоторая туманность, поскольку особой связи, кроме того что слова «архитектор» и «археолог» начинаются с одной и той же последовательности букв, он между этими двумя людьми не усмотрел. Миру остается лишь пребывать в священном неведении относительно того, стал бы он, руководствуясь тем же принципом, знакомить проповедника с пропойцей или космополита с костоправом. Он был рослым светловолосым молодым человеком с бычьей шеей, он не скупился на жесты и имел привычку похлопывать перчатками и поигрывать тростью.

– Вы найдете, о чем поговорить, – жизнерадостно сказал он. – Старые дома и все такое. Кстати, этот дом тоже очень старый, хоть мне как раз и не следовало бы об этом распространяться. Вы простите, я на минутку – нужно проверить, что там с пригласительными (сестра на Рождество решила гулянье устроить). Вас, разумеется, мы тоже ждем в гости. Джулиет хочется чего-то вроде маскарада – чтоб там аббаты, крестоносцы всякие. Короче говоря, наши предки.

– Я полагаю, вряд ли среди ваших предков были аббаты, – с улыбкой произнес археолог.

– Разве что двоюродный дедушка, – рассмеялся лорд, после чего обвел блуждающим взором ухоженный парк перед домом с искусственным прудом, украшенным старой каменной нимфой посередине, к которому вплотную подступала рощица высоких деревьев, сейчас казавшихся серыми, безжизненными и промерзлыми, поскольку суровая зима была в разгаре. – Похолодало-то как! – продолжил его светлость, поеживаясь. – Сестра надеется, кроме танцев еще и катание на коньках, если получится, организовать.

– Смотрите, как бы ваши предки не утонули! – предостерегающим тоном произнес архитектор. – Если крестоносцы явятся в доспехах…

– А, ерунда! Не утонут, – ответил Балмер. – В этом нашем драгоценном озере все равно не больше двух футов. – И одним из своих несдержанных жестов он вонзил трость в водную гладь, чтобы показать, как там мелко. Вода преломила ровную линию трости, из-за чего показалось, будто он опирается на поломанную палку. – Худшее, что может случиться, – это какой-нибудь аббат ни с того ни с сего плюхнется на лед, – добавил он разворачиваясь. – Ну что ж, au revoir[7]. Я дам вам знать, что и как.

Археолог и архитектор были оставлены одни на широких каменных ступенях, оба они улыбались, но независимо от того, насколько общими были их интересы, внешне они разительно отличались друг от друга, а наблюдатель, наделенный живым воображением, мог бы даже сказать, что они являли собою полную противоположность. Первый, некий мистер Джеймс Хэддоу, прибыл сюда прямиком из сонных глубин Судебных Иннов [8], забитых кожаными папками и казенными бумагами, поскольку закон был его профессией, а история – всего лишь любимым увлечением. Помимо прочего он выполнял обязанности юридического советника при имении «Приоров парк». Впрочем, сам он сонным совершенно не казался, а напротив, был очень даже бодр и энергичен. Яркие, проницательные голубые глаза его так и бегали, а рыжие волосы аккуратностью укладки не уступали изяществу элегантного костюма. Второй мужчина, которого звали Леонард Крейн, явился сюда из шумной, почти базарной обстановки конторы строителей и торговцев недвижимостью, расположенной в ближайшем пригороде, которая пригрелась в самом конце ряда хлипких новостроек. Стены в ней были сплошь увешаны яркими чертежами и объявлениями, начертанными аршинными буквами. Но только очень внимательный человек, и то со второго взгляда, мог бы заметить в его сонных глазах проблеск того, что называется зрением, а вот его песочные волосы хоть и были не особенно длинными, удивляли особенной неопрятностью. Очевидная, хоть и грустная правда заключалась в том, что архитектор был художником. Однако одной лишь артистичностью натура его далеко не исчерпывалась, было в нем и нечто, не поддающееся определению, что-то такое, что кое у кого вызывало даже опаску. Несмотря на свою всегдашнюю сонливость, он нет-нет да и поражал своих знакомых внезапной тягой к искусству, а то и к спорту, как будто им овладевали воспоминания о какой-то прежней жизни. Тем не менее в этот раз он поспешил откровенно признаться своему новому знакомому, что ровным счетом ничего не смыслит в его увлечении.

 

– Не стану прикидываться, – улыбнувшись, сказал он. – Я почти ничего не знаю об археологах, разве что, если человек еще что-то помнит из греческого, это говорит о том, что он изучает старину.

– Да, – не особо приветливо ответил Хэддоу. – Археолог – это человек, который, изучая старые вещи, обнаруживает, что они новые.

Крейн, внимательно посмотрев на него, снова улыбнулся.

– Можно ли из этого сделать вывод, – сказал он, – что что-то из того, о чем мы говорили, относится именно к той категории древностей, которые на самом деле не так уж стары?

Его компаньон немного помолчал, и улыбка на его грубоватом лице слегка потускнела, когда он спокойным голосом ответил:

– Стена вокруг парка действительно очень старая. Ворота в ней выполнены в готическом стиле, и я не заметил следов ни разрушения, ни реставрации. Но сам дом и поместье в целом… Короче говоря, вся та романтика, которой наделяют это место, на самом деле имеет намного больше общего с современной романтикой, едва ли не с романтикой пользующихся нынче спросом дешевых романов. Ну вот, например, само название поместья, «Приоров парк». Тот, кто его слышит, тут же воображает себе мрачное средневековое аббатство, освещенное призрачным лунным светом. Не побоюсь предположить, что кто-то из спиритуалистов уже успел обнаружить здесь призрак какого-нибудь монаха. Но, согласно единственному достоверному источнику, который мне удалось разыскать, место это было названо «Приоровым» по той же причине, по которой какое-нибудь другое деревенское поместье называется, скажем, «Поджеровым» или «Смитсоновым». Когда-то здесь стоял дом некоего мистера Приора, возможно, обычная ферма, которая служила ориентиром для местных жителей. И таких примеров великое множество как здесь, так и в любом другом месте. Взять хотя бы наш пригород. Когда-то это была деревня, и из-за того, что многие произносили ее название невнятно и смазано, вместо «Холинуолл» – «Холиуэлл», нашлись такие романтично настроенные поэты средней руки, которые превратили его в Холи Уэлл, то есть Священный Кладезь (Holy Well), с колдовством, чарами, феями и так далее, придав привкус кельтской мифологии всей округе. В то время как любой знакомый с фактами человек знает, что Холинуолл – это всего лишь Хоул-ин-уолл, то есть Дыра в стене (Hole in Wall), и название это своим появлением, скорее всего, обязано какому-нибудь пустяковому происшествию. Это я и имею в виду, когда говорю, что мы чаще обнаруживаем не старые вещи, а новые.

Однако Крейн, кажется, уже несколько утратил интерес к этой небольшой лекции о старине и новизне, и причина его невнимательности вскоре стала понятна, вернее даже очевидна. Сестра лорда Балмера, Джулиет Брэй, медленно направлялась через лужайку к дому. Рядом с ней шел некий джентльмен, за ними следовали еще двое. Надо сказать, что юный архитектор в ту минуту пребывал в том не поддающемся логическому анализу состоянии, когда трое ему были предпочтительнее, чем один.

Мужчина, идущий рядом с леди, был не кем иным, как знаменитым князем Бородино, слава которого была, по крайней мере, не меньше той, которую положено иметь любому высокопоставленному дипломату, действующему в интересах того, что именуется «тайной дипломатией». Сейчас он объезжал различные английские поместья, и что именно делал он для дипломатии в «Приоровом парке», было покрыто такой тайной, что ему позавидовал бы любой дипломат. Первое и самое очевидное, что можно сказать о его внешности: он выглядел бы настоящим красавцем, если бы не был совершенно лысым. Впрочем, утверждение это тоже можно назвать чересчур прямолинейным. Ибо, как фантастически это ни звучит, правильнее сказать, что видеть растущие волосы на его голове было бы не менее удивительно, чем видеть их на бюсте какого-нибудь римского императора. Он был высок и одет согласно моде на зауженные талии, что в значительной степени подчеркивало его склонность к полноте. В петлицу у него был вставлен красный цветок. О двух джентльменах, идущих позади, можно сказать, что один из них тоже был лысым, хоть облысение его было не таким полным и более ранним, поскольку вислые усы его еще сохранили пшеничную желтизну, а взгляд, если и казался тяжелым, причиной тому была не старость, а некоторая апатия. Это был Хорн Фишер, и, как обычно, на любые темы он разговаривал спокойно и даже лениво. Его спутник являл собою фигуру более яркую, и даже более зловещую, и весу ему придавало то, что он был самым старым и самым близким другом лорда Балмера. Все называли его просто мистер Брэйн, но за этой суровой простотой крылось осознание того немаловажного факта, что некогда он служил судьей и полицейским чиновником в Индии и что у него имелись враги, которые те меры, которыми он боролся с преступностью, ставили в один ряд с самими преступлениями. Внешне он походил на обтянутый коричневой кожей скелет, с темными глубоко посаженными глазами и черными усами, скрывавшими выражение рта. Хоть он и производил впечатление человека, окончательно лишенного здоровья какой-нибудь страшной тропической болезнью, движения его были намного более оживленными, чем у его вялого спутника.

– Решено! – с великим воодушевлением объявила леди, едва приблизившись на расстояние достаточно близкое, чтобы слова ее были услышаны. – Всем нужно быть в маскарадных костюмах и на коньках, хоть князь и говорит, что одно с другим не вяжется. Но ничего. Скоро начнется мороз, а у нас в Англии это редкость, так что такой шанс упускать нельзя.

– Мы в Индии тоже не круглый год на коньках катаемся, – заметил мистер Брэйн.

– Да и Италия как-то не наводит на мысль о морозах, – сказал итальянец.

– Италия в первую очередь наводит на мысль о морозах, – возразил мистер Хорн Фишер. – Я имею в виду мороженщиков. В нашей стране большинство считает, что вся Италия населена одними мороженщиками да шарманщиками. У нас их и в самом деле очень много. Может, это войско, вторгшееся к нам в такой маскировке?

– А что, если это хорошо организованная тайная сеть наших лазутчиков? – с несколько презрительной улыбкой произнес князь. – Представьте, целая армия шарманщиков ходит с механическими органами по всей стране и собирает информацию. Что уж и говорить об их обезьянках, те не только информацию соберут.

– Вообще-то шарманщики действительно хорошо организованы, – с легкой улыбкой отозвался мистер Хорн Фишер. – Мне, к слову, приходилось страдать от холода в Италии, и даже в Индии на гималайских склонах. По сравнению с ними наш маленький замерзший пруд будет выглядеть очень даже удобной площадкой.

Джулиет Брэй была красивой молодой брюнеткой с темными бровями и беспокойными глазами. В ее довольно властной манере разговаривать проскальзывали нотки добродушия и даже великодушия. Почти во всем она помыкала своим братом, хотя этот аристократ, как и многие другие люди туманных убеждений, мог встать на дыбы, когда его припирали к стенке. Разумеется, она помыкала и своими гостями, причем настолько, что сумела убедить их принять участие в своем средневековом маскараде, даже самых почтенных из них и тех, кто противился этому более всего. Создавалось даже впечатление, что ей, как какой-нибудь ведьме, были подвластны и силы природы, ибо мороз стал стремительно крепчать, и уже вечером озеро покрылось льдом, сверкающим в лунном свете, точь-в-точь как мраморный пол, и прежде чем наступила ночь, они танцевали и катались по нему на коньках.

«Приоров парк» или, что более правильно, весь окружающий его Холинуолл, некогда был единым поместьем, но со временем превратился в пригород Лондона. Если раньше он был всего лишь зависимой деревушкой, то теперь под каждым его окном можно было увидеть признаки приближения великого города. Впрочем, мистеру Хэддоу, занимавшемуся историческими исследованиями как в библиотечной тиши, так и, скажем, в полевых условиях, от этого не было никакой пользы. Благодаря сохранившимся документам он уже знал, что «Приоров парк» изначально был чем-то вроде фермы Приора, названной по имени кого-то из здешних жителей, но новые социальные условия не позволяли ему проследить историю по местным традициям. Если бы до этих дней дожил хоть один настоящий сельский житель, он бы мог рассчитывать услышать от него какую-нибудь старую легенду о мистере Приоре, в каком бы отдаленном прошлом тот ни жил. Но населявшее эти места нынешнее племя кочевников, состоящее из всевозможных мелких служащих и ремесленников, постоянно переезжающих из одного пригорода в другой и переводящих своих детей из школы в школу, не могло сформировать целостное общество, помнящее свои корни. Все они обладали той забывчивостью по отношению к истории, которая повсеместно распространяется вместе с образованием.

Тем не менее, когда следующим утром он вышел из библиотеки и увидел голые промерзшие деревья, стоявшие черным леском вокруг пруда, он вдруг почувствовал себя так, будто находится вдали от города в сельской глуши. Старая стена, обегающая парк, ничуть не портила картины, место казалось деревенским и романтическим. Можно было даже легко представить себе, будто глубины этого леса тянутся почти бесконечно по далеким долам и взгорьям. Серость, чернота и серебро зимнего леса казались еще суровее, еще мрачнее рядом с пестрой карнавальной компанией, которая стояла на замершем пруду и его берегу. В веселой суматохе гости уже успели вырядиться в причудливые наряды, и теперь рыжеволосый адвокат в строгом костюме оказался среди них единственной современной фигурой.

– Вы не собираетесь переодеваться? – спросила Джулиет, негодующее качнув в его сторону высоченным голубым париком четырнадцатого века, который, как это ни странно, прекрасно сочетался с ее лицом. – У нас все должны быть в средневековых костюмах. Даже мистер Брэйн надел какое-то коричневое платье и говорит, что он – монах. А мистер Фишер раздобыл на кухне пару старых мешков от картошки и сшил их вместе. Наверное, он тоже монах. А вот князь, тот просто неотразим в изумительном пурпурном костюме кардинала. Того и гляди кого-нибудь отравит. Вы просто обязаны тоже кем-нибудь стать.

– Я стану кем-нибудь чуть позже, – ответил он. – Пока что я остаюсь не более чем собирателем древностей и юристом. Мне нужно повидаться с вашим братом, насчет кое-каких юридических вопросов и поисков, которые он просил меня провести. Хм, я, пожалуй, перед ним буду выглядеть, как средневековый придворный управляющий, явившийся с докладом.

– Вы бы видели брата в его наряде! – воскликнула девушка. – Он просто стал другим человеком. Бесконечно преобразился, если так можно выразиться. О, да вот и он сам, во всей красе!

Благородный вельможа и в самом деле неспешно и величественно шествовал к ним в великолепном красно-золотом одеянии шестнадцатого века, сверкая золоченой рукоятью меча и покачивая плюмажем на шляпе. В тот миг во всем облике лорда было что-то большее, чем обычная картинность жестов и движений. Впечатление создавалось такое, будто перья на его шляпе вросли ему в голову, если так можно выразиться. Он повел полой длинного шитого золотом плаща, точно театральный царь эльфов крыльями, и даже выхватил из ножен шпагу и стал ею размахивать, как размахивал тростью. В свете последующих событий во всей этой избыточности можно было усмотреть что-то жутковатое и зловещее, что-то, как говорится, потустороннее. Но в ту минуту никто этому не придал значения, разве что кому-то пришло в голову, что он, наверное, пьян.

По дороге к сестре первым, кто попался ему на пути, был Леонард Крейн (во всем ярко-зеленом, с рожком и мечом, как и подобает Робин Гуду), так как стоял он ближе всех к леди, где и оставался несоразмерно большую часть вечера. Как выяснилось, катание на коньках было одним из его скрытых талантов, и теперь, когда ледовые потехи завершились, он, кажется, был не прочь продолжить тесное общение. Возбужденный Балмер в шутку сделал в его сторону выпад обнаженной шпагой по всем правилам фехтования и провозгласил довольно затасканную цитату из Шекспира о неком грызуне и некой венецианской монете[9].

 

Возможно, в тот миг Крейна тоже переполняли чувства, хоть внешне он и оставался спокоен, но, так или иначе, он молниеносно выхватил свой меч и искусно парировал удар. И тут, ко всеобщему изумлению, шпага Балмера как будто выпрыгнула из его руки, взлетела в воздух и со звоном упала на лед.

– Ну, знаете! – воскликнула леди, изображая возмущение. – Вы, оказывается, еще и фехтовать умеете!

Балмер поднял шпагу скорее в замешательстве, чем с недовольством, что только усилило впечатление, будто в ту минуту он был несколько не в себе, и резко повернулся к своему адвокату со словами:

– Насчет поместья поговорим после ужина. Однако я пропустил почти все катание, а лед вряд ли до завтрашнего вечера продержится. Встану завтра пораньше и сделаю пару кругов в одиночку.

– Ну, я вас своим присутствием так уж точно не побеспокою, – обычным уставшим голосом произнес Хорн Фишер. – Если и начинать день со льда, как это делают американцы, я предпочитаю его в кубиках. Но в декабре вставать рано утром – увольте! Кто рано встает, того простуда ждет!

– От простуды я не умру! – ответил Балмер и рассмеялся.

Сначала каток парами и по трое стали покидать приглашенные соседи, а затем засобирались на ночь и те, кто остановился в доме, таких среди участников ледового маскарада была добрая половина. Соседи, которых всегда приглашали в «Приоров парк» на подобные увеселения, либо уходили пешком, либо уезжали на автомобилях; юрист-археолог вернулся в Судебные Инны поздним поездом, чтобы заняться бумагой, которую попросил подготовить его клиент; почти все остальные гости так или иначе были на пути к своим кроватям. Хорн Фишер, будто намеренно лишая себя оправдания за отказ вставать рано утром, первым ушел в свою комнату, но каким бы сонным он ни казался, заснуть он не мог. Он взял со стола старую книгу по топографии этих мест, откуда Хэддоу почерпнул первые сведения об истинном происхождении названия поместья, и углубился в чтение, поскольку, будучи по натуре своей человеком смирным, но и немного не от мира сего, мог с одинаковым интересом читать книги на любые темы. Время от времени он делал заметки, если находил в ней что-то такое, что подтверждало его собственные выводы. Комната его находилась ближе остальных к окруженному рощей пруду, поэтому в ней было тише, чем во всем остальном доме, но до его слуха не доносилось никаких отголосков недавнего ледового праздника. Он внимательно изучил все тезисы, доказывающие происхождение названия фермы мистера Приора от дыры в стене, и окончательно отделался от романтических бредней насчет монахов и волшебных колодцев, когда вдруг осознал, что слышит тихий шум, тревожащий промерзшую тишину зимней ночи. Шум был не очень громкий – несколько тяжелых гулких ударов, как будто кто-то стучал в закрытую деревянную дверь, требуя, чтобы его впустили. Потом раздалось тихое поскрипывание или потрескивание, точно преграду либо открыли, либо она подалась под ударами. Мистер Фишер открыл дверь своей спальни и прислушался, но, поскольку с нижних этажей доносились оживленные разговоры и взрывы смеха, решил, что, если это стучат с улицы, стук обязательно кто-нибудь услышит, да и что дом останется без защиты, тоже можно не бояться. Он вернулся к окну и посмотрел на замерзший пруд и освещенную луной статую в окружении темнеющих деревьев. Снова прислушался. Но тишина уже снова царствовала над этим спокойным местом. Еще долго он напрягал слух, но не услышал ничего, кроме далекого гудка отправляющегося поезда. Потом, напомнив себе о том, как много непонятных звуков слышится тому, кто не может заснуть даже в самую обычную ночь, пожал плечами и устало побрел в постель.

Проснулся он внезапно. Рывком сел в постели – в ушах у него, точно раскат грома после удара молнии, стоял отголосок душераздирающего вопля. Какой-то миг он просидел неподвижно, а потом выпрыгнул из кровати, накинул свой маскарадный костюм, сшитый из мешков, который носил весь вчерашний день, и первым делом бросился к окну. Ставни на нем закрыты не были, но плотная штора задвинута так, что в комнате все еще царил полный мрак. Отодвинув штору и выглянув во двор, он увидел, что над окружавшим маленький пруд черным лесом уже брезжит серебристо-серый рассвет. Больше он не увидел ничего. Несмотря на то что разбудивший его звук совершенно точно шел оттуда, место это в лучах утреннего солнца казалось таким же неподвижным и пустым, как и при лунном свете. А потом длинные вялые пальцы, которыми он держался за подоконник, медленно сжались, словно в попытке унять дрожь, а внимательные голубые глаза расширились от ужаса. Может показаться, что подобное проявление чувств было преувеличенным и бессмысленным, если вспомнить, какими аргументами он успокоил себя прошлым вечером, но то был совсем другой звук. Причиной его могло быть что угодно, от ударов топором по дереву до откупоривания бутылок. Но в природе существовал лишь один-единственный источник того звука, который только что эхом прокатился по еще погруженному в сон темному дому. Это был голос человека, и, что еще хуже, Фишер узнал этот голос.

К тому же он понял, что голос взывал о помощи. Ему даже показалось, что он расслышал сам призыв «Помогите!», вот только, каким бы коротким ни было это слово, прозвучало оно так, будто человек, выкрикнувший его, захлебнулся криком, словно в тот самый миг на него накинулись или стали душить. В памяти Фишера сохранились только отзвуки этого странного вопля, и все же у него не было сомнений в том, кому принадлежал голос. Он был совершенно уверен, что между ночной темнотой и предрассветным полумраком в последний раз прозвучал мощный бычий голос Фрэнсиса Брэя, барона Балмера.

Сколько он простоял у окна, Фишер не знал, но к жизни его пробудило первое замеченное им в этом полузамерзшем месте движение. По тропинке за озером, прямо напротив его окна, шел человек. Ступал он медленно и мягко, словно крадучись, но был собран и совершенно спокоен. Величественная фигура в прекрасных алых одеждах – это был итальянский князь, все еще в костюме кардинала. Многие из живших в доме по просьбе леди последние пару дней носили маскарадные костюмы вместо своей обычной одежды, и сам Фишер, находя свои мешки очень удобными и практичными, с удовольствием надевал их вместо халата. И все же этот красный попугайский костюм на столь ранней пташке казался необычно строгим и законченным. Впечатление было такое, будто пташка эта бодрствовала всю ночь.

– Что случилось?! – крикнул Фишер, высунувшись из окна, и итальянец повернул к нему большое желтое лицо, похожее на медную маску.

– Лучше обсудим это внизу, – ответил князь.

Фишер бегом спустился вниз и натолкнулся на князя в дверях, своей мощной фигурой он загородил дверь.

– Вы слышали крик? – первым делом спросил Фишер.

– Я услышал какой-то звук и вышел, – ответил дипломат. Лицо его оставалось в тени, поэтому выражения его нельзя было разобрать.

– Это был голос Балмера, – уверенно произнес Фишер. – Клянусь, это был его голос.

– А вы хорошо его знали? – спросил итальянец.

Вопрос этот мог показаться неуместным, хотя и не был лишен логики, поэтому Фишер коротко ответил, что лорда Балмера он знал, но не близко.

– Похоже, что никто его хорошо не знал, – негромким голосом продолжил князь. – Никто, кроме этого человека, мистера Брэйна. Брэйн намного старше Балмера, но, по-моему, у них было много общих тайн.

Фишер весь вздрогнул, точно стряхнул с себя оцепенение, и воскликнул новым энергичным голосом:

– Погодите, давайте лучше выйдем и проверим, что там стряслось!

– Лед, похоже, начал таять, – спокойно, почти бесстрастно промолвил дипломат.

Когда они вышли из дома, темные пятна и разбегающиеся звездами трещины на сером гладком поле действительно указали на то, что лед начал ломаться, как и предсказывал хозяин поместья, и воспоминание о дне вчерашнем вмиг напомнило о загадке нынешней.

– Он знал, что сегодня потеплеет, – заметил князь. – И специально хотел выйти покататься пораньше. По-вашему, он мог крикнуть, потому что провалился в воду?

Фишер посмотрел на него с недоумением.

– Кто-кто, а Балмер не стал бы реветь во все горло из-за того, что промочил ноги. Ничего другого здесь с ним случиться не могло. Человеку с его ростом вода в озере доходит едва ли до колена. Посмотрите, даже водоросли на дне и то видно, как через толстое стекло. Нет, провали Балмер лед, он бы не стал при этом голосить, хотя потом, наверное, много чего сказал бы. Мы бы наверняка уже слышали, как он носится здесь, по этой дорожке, с проклятиями, топает ногами и требует немедленно подать новые ботинки.

7До свидания (фр.).
8Судебные Инны – четыре корпорации барристеров (адвокатов) в Лондоне, существующие с XIV в., а также принадлежащие им здания.
9Речь идет о знаменитой сцене из «Гамлета» (акт III сцена 4), когда Гамлет пронзает шпагой прячущегося за ковром Полония, восклицая при этом: «Что крыса? Ставлю золотой, – мертва!»
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»