3 книги в месяц за 299 

Ангельский грешникТекст

Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

Частые гости в доме государь с государыней. Прислуга бегает на цыпочках, разговаривает шепотом, а ему смешно: чего, спрашивается, переполошились? Для него царь друг семьи. Приятный, улыбчивый, не задает нудных вопросов об учебе и прочей ерунде. Зашел как-то в спортивный зал, где они с Николенькой занимались под присмотром учителя лазанием по «шведской стенке» и канату, наблюдал какое-то время, а потом, расстегнув мундир и разбежавшись, скакнул лихо через «козла».

Прислуживал за столом государю старый дворецкий Павел, не желавший никому уступить эту честь. Был стар, слаб глазами, часто проливал вино на скатерть. Деликатный монарх, заботясь о чистоте матушкиной скатерти, бережно поддерживал руку старика, когда тот наливал ему вино.

В памяти сохранились торжества по случаю его восшествия на престол. Родители взяли его с братом в Москву, они едут в собственной карете с гербом рода Юсуповых среди вереницы экипажей по Охотному ряду. Пестрит в глазах от сверкающих на солнце золототканых мундиров, орденов на груди военных, украшений на платьях и в волосах великосветских дам.

– Смотри, смотри! – хватает он то и дело за локоть брата.

Шумит запрудившая тротуары праздничная толпа, гремят военные оркестры, движутся нескончаемым потоком в сторону Кремля гвардейские части, казаки, представители подвластных России народов в пестрых одеяниях, чины Двора, царская охота со стремянными и ловчими в богатых ливреях. Царь во главе процессии на красавце-коне, царица-мать и молодая царица в запряженной четверкой золотой открытой карете.

После окончания коронации в их загородном имении Архангельское толпы гостей, среди которых престолонаследник Румынии Фердинанд с супругой, ради которых батюшка выписал модный в Европе оркестр румынских цыган со знаменитым цимбалистом Стефанеско. Прибывают без конца, катят через ворота по центральной аллее позолоченные кареты высаживая мужчин в военных мундирах и парадных костюмах, пышно одетых дам. Из Москвы телефонируют: через час-полтора в имение прибудет их императорское величие. Верхом, в сопровождении казачьего эскорта. Отец торопится к воротам, встречает сиятельного гостя. Государь в отличном настроении, говорит, что прокатился бы с удовольствием по лесу. Батюшке седлают коня, он едет впереди кавалькады, показывает дорогу.

В выходящей в парк срединной зале для особых торжеств накрывают столы, гремит с антресолей музыка. Вечером, после обеда, прогулок, любования с террасы зелеными лужайками, синеватой лесной дымкой на горизонте с предзакатным солнцем публика заполняет ряды домашнего театре. Обещан «Фауст» Гуно с приглашенным хором «Ля Скала» и итальянскими оперными звездами: тенором Маццини и несравненной этуалью, меццо-сопрано госпожой Арнольдсон.

Проиграли знаменитую увертюру, пошел занавес, прошло «на бис» первое действие. За минуту до второго матушке в ложу прислали записку: госпожа Арнольдсон, исполнявшая партию Маргариты, петь отказывается: в сцене в саду декораторы поставили цветы, запаха которых она не выносит.

В считанные мгновения цветы заменяются кустами живой изгороди из сада, занавес взвивается, вышедший на авансцену студент Зибель поет глядя на зеленые ветки:

– Расскажите вы ей, цветы мои!

Поздний ужин на террасе с канделябрами на столиках. В синем небе оглушительно хлопает, рассыпается пурпурным хвостом первая ракета фейерверка.

– Бежим! – хватает он за руку Николеньку, с которым они смотрят на огненную феерию из окон спальни.

Наскоро одевшись они бегут вниз по лестнице. Стоят завороженные у фонтана возле мраморных химер, на головы которых сыплется с небес золотой дождь.

На третий день празднеств случилось непонятное: родители с прибывшими родственниками о чем-то совещались запершись в кабинете отца, гости спешно отъезжали, прислуга шепталась по углам об ужасном происшествии на Ходынском поле. Уже вернувшись в Петербург, из обрывков взрослых разговоров он узнал: на одной из московских окраин власти устроили в честь коронации нового монарха гулянье для простого люда с аттракционами и раздачей подарков. Место выбрали неудачно: на изрытый рвами и канавами пустырь устремились за дармовым подношением (полфунта колбасы, сайка, пряник, леденцы и орехи) сотни тысяч горожан. Давка была невероятная, люди пробовали вырваться наружу, спотыкались, падали, по их головам несся обезумевший человеческий вал.

– Бают, полторы тыщи отдали Богу душу, – качал головой лакей Иван. – Покалеченных невиданно…

Он задумывался. Нестись за полуфунтом колбасы и леденцами невесть куда? Не укладывалось в голове. Вспомнился почему-то курьезный случай, свидетелем которого ненароком оказался. Матушка принимала в доме бывшего проездом в Петербурге китайского министра. Вышла к гостю в платье абрикосового цвета с собольей оторочкой и пандане с бриллиантовым колье, красивая, глаз не оторвешь. Под конец обеда двое сопровождавших министра слуг с черными лоснящимися косицами приблизились к нему низко кланяясь, один с серебряным тазиком, другой с павлиньими перьями и цветастым полотенцем. Министр, взяв из рук слуги перо, пощекотал им себе в горле и на глазах у изумленных сотрапезников изрыгнул съеденное в тазик. Матушка в ужасе обернулась с сидевшему рядом дипломату долго жившему в Поднебесной.

«Княгиня, – шепнул, – считайте, что вам оказана величайшая честь. Своим поступком китайский гость дал понять, что отведанные им кушанья были восхитительны и он готов еще раз у вас отобедать»…

– К ужину зовут! – отрывает его от мыслей отворивший дверь в комнату старший камердинер.

Он бежит по переходам, врывается в столовую.

– Это еще что такое? – в гневе приподнимается с кресла батюшка.

Сидящий в дальнем конце стола брат показывает выразительно жестикулируя себе на щеки.

Боже, он забыл, кажется, стереть румяна, которыми намазался от нечего делать у себя в комнате.

– Марш в ванную! – гремит голос родителя.

Очередная воспитательная беседа в отцовском кабинете. Что, позвольте спросить, с ним происходит? Эти постоянные сумасбродства, чудачества. Переодевания, возня с бабскими нарядами. Брат студент университета, а он? Ленив, капризен. Хватит воображать себя нежным растением, прятаться под матушкину юбку! Завтра же едем поступать в военную школу. Свободен!

Словами отец не бросается: на следующий день его везут экипажем в Павловское кадетское училище. В трехэтажном здании на Большой Спасской переполох: адъютант его высочества великого князя Сергея Александровича генерал-лейтенант от инфантерии Юсупов предпочли именно их прославленное заведение другим, привезли самолично младшего сына для поступления! В вестибюле с портретами знаменитых воспитанников на стенах их встречает начальник училища, ведет парадной лестницей в кабинет. Непродолжительный разговор:

– Так точно… Ясно, ваше превосходительство… Надеюсь, Феликс станет образцовым кадетом… Вот, извольте: перечень предметов, по которым необходимо сдать экзамены… Ждем. Честь имею!

Черта лысого станет он военным! На первом же вступительном экзамене по Закону Божьему поспорил нарочно с батюшкой. Тот велел ему назвать чудеса Христовы.

– Накормил пять человек пятью тысячами хлебов, – молвил он без запинки.

– Не торопитесь, пожалуйста, – попросил батюшка решив, что он оговорился. – Итак?

– Я же сказал, святой отец (его, по обыкновению, несло). Накормил пятерых голодных пятью тысячами хлебов.

– Пятерых пятью тысячами?

– Именно так.

В ведомости против графы «Закон Божий» батюшка поставил ему выразительный «кол», в приеме в училище, как он и надеялся, ему отказали. Отцовского гнева, слава богу, удалось избежать: родитель отбыл куда-то в срочном порядке с великим князем на инспекторскую проверку. Сердобольная матушка воспользовавшись моментом отдала его на учебу в знаменитую классическую гимназию Гуревича. Упредила, зная его характер, повторение конфуза в кадетском училище: уговорила директора принять сына в порядке исключения без вступительных экзаменов.

Одно из важных событий, повлекших за собой его новое положение гимназиста – сближение с Николенькой. Долгое время старший брат даже если его и замечал, то относился как к досадному явлению, которое, хочешь, не хочешь, а надо терпеть. Перемена в отношениях произошла незаметно, оба, словно бы, прозрели обнаружив рядом близкое тебе по духу существо, по устремлениям, характеру. В один из дней, когда он обложенный тетрадями и учебниками готовился к экзамену по истории, Николай заглянул к нему в комнату. Справился о чем-то, они разговорились и просидели беседуя до середины ночи.

Родная кровь не всегда родная душа. Николенька был родной душой. Открытый, порывистый, не терпевший скуки. Увлекался театром, писал картины, музицировал, сочинял романсы. Рассказы его, которые он печатал под псевдонимом «Рокотов», отметил Лев Толстой подчеркнув несомненную одаренность автора. Был первой ракеткой России по лаун-теннису, разгромил при стечении публики в Царском Селе пожелавшего сразиться с ним государя также увлекавшегося пришедшим с английских островов зажигательным видом спорта.

У них оказались общие интересы. Оба одинаково смотрели на жизнь в родительском доме, которая при всех ее привлекательных сторонах, была, тем не менее, однообразной, рутинной, не отвечала молодым их устремлениям, живому характеру, склонностью к опасным приключениям, озорству. У брата была любовница Мария Головина, которую он звал Муней. Отчаянная, плюющая на условности. Он стал завсегдатаем потайной квартирки с самоваром, водкой и закуской на столе, в которую набивалисьвечерами приятели Николая: студенты университета, артисты, веселые девицы. Дурачились, рассказывали анекдоты, пели под гитару. Напившись однажды решили продолжить гульбу у цыган. Собираясь он высказал опасение, что в гимназическом мундире к цыганах его не пустят.

– А мы вас девушкой нарядим! – вскричала Муня. – Вы страсть как миловидны!

Сказано, сделано. Нарядили с хохотом нарядом из Муниного гардероба, накрасили, родная мать не узнает!

 

Ехали несколькими экипажами до Новой Деревни, где жили особняком цыгане, долго, пили по дороге из горлышек «Клико». Ввалились гурьбой в ярко освещенный зал с диванами вдоль стен, креслами, столиками в несколько рядов.

Первый в его жизни вечер у цыган, впечатлений через край!

В помещение входили смеясь диковато-красивые женщины в широких юбках в оборку и шалями на плечах, следом с гитарным перезвоном молодцы в кафтанах и красных сапожках. Тонколицый кудрявый парень запел, бедово, с надрывом «Из-за-а ду-уб-аа, из-под вя-аа-за-а», песню мощно подхватил хор, пошла пляска с выкриками, ударами в ладоши, щелканьем каблуков. Звон гитар и цимбал, кружение цыганских чаровниц со смуглыми грудями в вырезах платьев, песня за песней распевным, слаженным многоголосием: « Застольная», «Ах вы, сени мои, сени». «Не бушуйте вы, ветры буйные!», страстная, на грани отчаяния «Рубашонка худо рваная» о незадавшейся жизни, с нотами невыразимой вселенской скорби, после которой – пропади все пропадом! – только в омут головой!

К столику подошла с серебряным подносом уставленным бокалами с шампанским молодая цыганка, поклонилась. Они с Николенькой бросили на стол кредитки, взяли по бокалу, чокаются, пьют. Он смотрит с нежностью на брата, по нарумяненным его щекам текут слезы, он их не стыдится, наполнен до края чарующей сладкой грустью, желанием любить, быть любимым…

С памятного вечера у цыган началась взрослая двойная жизнь. Днем прилежный гимназист, ночью наряженная Муней, готовая к приключениям смелая дама.

На летние каникулы они с Николаем поехали в Париж, остановились в «Отель дю Рэн» на Вандомской площади, в комнатах первого этажа, что при образе их жизни было чрезвычайно удобно: в любое время суток, чтобы попасть к себе, не надо пересекать вестибюль, шагай смело через окно! Катались на паровом катере по Сене, гуляли по бульварам, ездили в Версаль. Вечерами театры, варьете, кафешантаны с танцорками и певичками. Что ни день, приходило письмо от матушки: переживала, как любила она выражаться, что они «легкомысленничают», не следят за здоровьем, ленятся писать.

– Ну, что нового? – осведомлялся Николай застав его за чтением очередного послания. – Промывка мозгов?

– Послушай, если интересно.

– Слушаю, – смотрелся тот в зеркало.

– «Милый Феликс, – принимался он читать, – наконец-то я получила от вас известие, а то прямо тоска разбирала без строки от наших беглецов. Ты прежде писал ежедневно, а теперь совсем перестал! Меня очень волнует твой необходимый отъезд в Петербург. Надеюсь, что я скоро от тебя получу телеграмму с твоим решением, так как вопрос слишком серьезный, чтобы к нему относиться зря. Если ты нашел свидетельство о болезни и можешь дотянуть до конца октября, то брось Париж и французские замки и приезжай прямо в Петербург, устрой свои дела и приезжай сюда, где так дивно хорошо! Очень жаль, если Николай от тебя отстанет, так как Папа рассчитывает на его приезд сюда и постоянно об этом говорит»…

– О, господи! – зевает брат.

… – «Во всяком случае, – продолжает он чтение, – пусть Николай напишет Папа письмо, и милое письмо, как умеет быть милым, когда он этого хочет. Надеюсь, что вы живете в мире и согласии»…

– Не мутузите друг друга…

… – «и все маленькие недоразумения, – читает он, – забыты. Согласие между вами – большое для меня утешение, подумайте оба об этом и старайтесь его не нарушать. Мы приехали сюда на автомобиле из Бахчисарая и ехали почти столько же, как на лошадях, так как приходилось двигаться вперед очень осторожно благодаря крутым поворотам, спускам и подъемам. Мы должны были ехать через Эриклик, что гораздо ближе, но Папа прозевал дорогу и мы очутились в Ялте – это прибавило нам 12 лишних верст. Обиднее всего, что милые ай-тодорские соседи выехали нас встречать на Эриклик и прождали там два часа понапрасну!.. Вчера мы у них обедали с дядей Петей и Безаком, который приехал на несколько дней. Сегодня утром явились Квитки, радостно настроены приездом в Кореиз. Папа у моря, а я осталась дома тебе написать, моему Фелюньке, и хоть мысленно крепко его поцеловать. Без вас обоих Кореиз уныл, и мне нигде не хорошо. Крепко целую. Христос с вами. Мама».

С письмом в руках он идет к окну, стоит в задумчивости.

– Фелюнька, – слышит насмешливый голос брата. – Забыл? На блины опоздаем. Звонили из ресторана.

В один из дней, собираясь на костюмированный бал в Опере, нарядились – брат в «домино», а он в ставший для него привычным женский наряд. До начала маскарада оставалось достаточно времени, на бульваре Капуцинок они купили билеты на музыкальную пьеску в театр «Водевиль», устроились в первом ряду партера. Во время представления кто-то его упорно лорнировал из ближней литерной ложи. В антракте, когда зажегся свет, обнаружилось: король Великобритании Эдуард Седьмой! Брат, выходивший покурить в фойе, рассказывал со смехом: к нему подошел какой-то напыщенный тип, попросивший от имени его величества сообщить, как зовут его прелестную спутницу.

– Было бы желание, без труда свел бы его с ума, – отозвался он.

– Ты это серьезно?

– Вполне.

Посещая прилежно парижские кафешантаны он выучил наизусть все модные в ту пору песни и очень недурно их исполнял юношеским контральто на вечерах у Муни.

– У меня идея! – загорелся однажды после его выступления брат. – Чего зарывать талант в землю?

По части выдумок Николаю не было равных. Отправился к директору модного петербургского кабаре «Аквариум», с которым был знаком, предложил послушать замечательную француженку-певичку. Явился час спустя давясь от смеха: клюнул, согласие дано, в среду вечером прослушивание!

Все прошло как по маслу: исполнившая стоя у рояля свой репертуар «француженка» с чернобуркой на плечах и шляпе с большими полями привела директора в восторг.

– Браво, мадемуазель! – вскричал он по окончанию. – Готов подписать с вами контракт на две недели!

В вечер дебюта его колотила дрожь: авантюра, кажется, зашла слишком далеко. Разжигая интерес публики на афишах, анонсировавших его выступление, вместо фамилии стояли три звездочки, публика валом валила в кабаре.

Выйдя по знаку режиссера на сцену в голубом тюлевом хитоне, наколкой на голове из страусиных перьев и матушкиных бриллиантах, щурясь от яркого света прожекторов, он испытал невообразимый страх. Стоял переминаясь с ноги на ногу, растерянно глядел в зал: «Провал… освистают!»

Оркестр заиграл первые такты «Райских грез», музыка казалась глухой, звучала словно из-под пола. За столиками из сострадания захлопали.

Мучительно раскрывая рот он запел, что-то, вроде, стало получаться, он приободрился. Следующий шансон публика встретила благожелательно, любимый его шлягер «Прелестное дитя» вызвал овацию, ему трижды бисировали, директор по окончанию поднес пышный букет, целовал руку…

Упав на диван в гримерной вместе с дожидавшимися его за кулисами Николаем и Поленькой он покатывался со смеху. Хлопала дверь впуская поздравителей, администратор нес цветы и записки. Закончили вечер триумфа у цыган, пили шампанское, вспоминали перебивая друг дружку эпизоды вечера.

Шесть его выступлений в «Аквариуме» прошли на-ура, на седьмой кто-то из сидевших в ложе знакомых его узнал. Последовал скандал, отец устроил ему ужасную выволочку, защищавший его Николай взял вину на себя. Несостоявшаяся карьера кафешантанной певички не отвратила его, однако, от любви к переодеваниям, потребность погрузиться в женское естество становилась неодолимой, волновала, льстила самолюбию: им увлекаются взрослые мужчины, военные, штатские, волочатся, теряют головы, пишут пылкие послания – ну, не чудо, разве!

– Ты, Фелюша, случаем, не заигрался в бабу? – спросил однажды Николай наблюдая, с каким удовольствием роется он в матушкином платяном шкафу, извлекает усыпанное бриллиантами бальное ее платье, чалму в оттоманском стиле, примеряет глядясь в трюмо.

– Может, и заигрался, – поправлял он кисточкой бровь. – А что, плохо?

– Не знаю, тебе виднее, – был ответ.

Странно: все вокруг от него в восторге, называют милашкой, а женщины, тем не менее, предпочитают ему мускулистых мужланов с грубыми манерами. Сам со временем стал предпочитать мужское внимание женскому: нравится, кружит головы, за ним ухаживают, льстят, исполняют малейшие капризы. Мимолетные подруги быстро его очаровывали и столь же быстро разочаровывали, с мужчинами было интересней: не столь тонки в обхождении, откровенны в желаниях, и все же честней, бескорыстней.

Петербург увлечен костюмированными балами, они с братом в числе завсегдатаев. Неожиданные знакомства, романтические приключения, игра на острие ножа, что еще в состоянии так будоражить кровь!

На одном из балов, бродя в переливчатом платье изображавшем аллегорию ночи среди шумной толпы, он переборщил: завел опасный разговор с преследовавшим его целый вечер гвардейским гусаром, известным волокитой и бретером. Офицер и трое его приятелей пригласили его поужинать, он оглянулся в нерешительности на брата – тот не обращал на него внимания, любезничал с какой-то маской.

«Была, не была!»

Он кивнул в ответ.

Четверка кавалеров повезла его в экипаже сквозь валивший снег куда-то на Острова. Вошли в ресторан, заказали кабинет, вызвали для настроения цыган. Музыка, шампанское ударили в голову, распаленные мужчины стали позволять себе вольности, он уклонялся как мог, в какой-то миг гусар изловчившись сдернул с него маску.

Бежать!

С трудом понимая, что делает, он схватил со стола бутылку шампанского, швырнул в зеркало, побежал к выходу. Крикнул извозчика, назвал Мунин адрес. Только мчась в раскрытых санях по заснеженным улицам заметил: забыл в гардеробной ресторана соболью шубку, едет полуголым…

О последних его похождениях стало известно отцу, чаша родительского терпения переполнилась, видеть в подобном состоянии батюшку давно не приводилось. Бледен, гневен, голос дрожит. Сказал, что он позор семьи, что место его не в княжеском доме, а в Сибири, на каторге, что ни один порядочный человек не подаст ему руки.

– Вон из кабинета, негодяй! – закричал топая ногами.

Потакать своим прихотям он не перестал, принужденье рождало желание поступать наперекор: сколько, спрашивается, можно обращаться с ним как с несмышленышем? Он взрослый мужчина, у него любовница-модистка, которой он по примеру брата снял квартиру на Васильевском острове, и, сам, кажется, скоро будет возлюбленным.

Однокурсника по гимназии Евгения Соколовского он скрывал даже от брата, между ними были невероятно сложные отношения. Обоих тянуло друг к другу, оба жили в напряжении, ждали, кто решится первым, откроется в чувствах. Прогулки вдвоем после уроков по Летнему Саду, пожатие руки в полутемном зале синема на Невском во время просмотра бегущих по экрану живых фотографий, поцелуй при прощании – все остро переживалось, кружило голову, не давало уснуть до утра.

Событие за событием, голова кругом! Он ужинает в один из дней с друзьями в ресторане, к их столику подходит рослый красавец-офицер в форме императорской свиты: черкеска с узкой талией, кинжал на поясе.

– Князь Витгенштейн, – кланяется. – Позволите?.. – присел рядом на диванчик. – Вряд ли вы меня вспомните, – говорит, – вы были тогда слишком юны. Но, может быть, вспомните обстоятельства нашей встречи, они были довольно необычны. Дело происходило в имении ваших родителей Архангельское…

Его осеняет: «Тот самый, на коне… в столовой!»

– Так это были вы? – не верил глазам.

–Увы, – выразительно клонит голову великан.

О той истории судачила потом вся Москва. Они обедали семейно в большой летней столовой, услышали снаружи топот копыт. Через минуту-другую в зал через распахнувшуюся дверь въехал всадник с охапкой роз в руках, бросил цветы к матушкиным ногам, развернул коня и исчез.

– Это было так удивительно, – вспоминал великан-офицер, – матушка ваша смеялась.

– А вы мне показались похожим на благородного рыцаря Ланселота, – отзывается он.

– Князь тогда, – вздыхает выразительно офицер, – прислал мне разгневанное письмо с требованием не переступать впредь порога вашего дома. Хотя жест мой был лишь знаком преклонения перед красотой и обаянием вашей чудесной родительницы, образ которой я ношу по сей день в своем сердце.

Он просидел в их компании до конца вечера, много пил, не пьянел.

– Как вы похожи на свою матушку! – произнес прощаясь.

На другой день телефонировал ему в Царское, спросил разрешения приехать. Он ответил, что живет у родителей и что учитывая прошлые обстоятельства визит его не вполне удобен. Князь предложил увидеться в городе, он дал согласие. В назначенный вечер поехали к цыганам, любимец женщин, кутила и бретер Грицко Витгенштейн пил стакан за стаканом, говорил с душевной грустью, что по сей день не может забыть его матушку, совершенно потрясен его сходством с нею, хочет с ним встречаться.

 

Нравился все больше. Стоило немалых усилий удержаться, ответить, что уже имеет привязанность и что дружба между ними невозможна. Больше они не виделись.

3.

В отцовском кабинете кипы непрочитанных газет, сам батюшка в составе военной инспекции в Маньчжурии. Устроившись на диване он просматривает номера «Русского Слова», «Новостей дня», «Руси», «Гражданина», «Правительственного вестника». Тоска смертная, каждый день одно и то же: напряженные отношения с Японией, забастовки, аграрные волнения, социалисты, бомбисты… О-о, интересно: в понедельник велосипедные гонки в Стрельне, надо будет съездить, отличный повод обкатать только что привезенный из Берлина «Мерседес Даймлер» с шофером-австрийцем… В синематеке ничего нового. «Прибытие поезда», «Вид харьковского вокзала с находящимся на платформе начальством», «Коронование Николая Второго» … В Мариинском театра бенефис Матильды Кшесинской: вариации из «Арлекинады» Дриго и «Времен года» Глазунова. Принимают участи Ольга Преображенская, Юлия Седова, Аннушка Павлова (пойти обязательно, недавно познакомились, мила необыкновенно)… Объявления. Итальянские граммофоны, улучшенные фотоаппараты «Кодакъ», средство от геморроя, духи «Драпле», пудра «Леда»… Ой, умереть!

– Мамам! – врывается с раскрытой газетой в малую гостиную, где она вышивает для успокоения нервов гладью. – Вы только послушайте!

–Что, мой друг? – отрывает она взгляд от работы.

Вскинув голову на манер чтеца-декламатора он читает:

– «Кривые уродливые носы могут быть улучшаемы и исправляемы. Тайно, у себя дома».

– А! Улучшаемы и исправляемые!

Оба весело смеются.

Ему шестнадцать, он взрослый мужчина. Ознаменовать его совершеннолетие отец решил по своему: всей семьей они едут в Саровскую пустынь Тамбовской губернии, на церемонию обретения мощей и канонизацию почившего семьдесят лет назад преподобного старца Серафима. На торжествах ожидают государя с супругой, членов Двора, министров.

В поезде по просьбе отца он читает вслух жизнеописание святого старца. О его благочестии, случавшихся с ним в разное время чудесах. Поднялся с матерью на недостроенную колокольню, оступился, полетел вниз с высоты в тридцать пять саженей, рухнул на землю. Люди в ужасе, бегут, чтобы поднять труп несчастного юноши, а он встал на ноги, отряхнулся: цел и невредим! Много раз после этого подвергаясь смертельной опасности чудесным образом бывал спасен. Вступив восемнадцатилетним в Саровскую обитель посчитал монастырскую жизнь недостаточно суровой, удалился в пустынь…

– Недостаточно суровой, подумай только, Феликс! – с чувством говорит отец.

«Пятнадцать лет Серафим провел в отшельничестве, – читает он. – Постился и молился. О творимых им чудесах знала вся Россия, в убогую его келью стекались с просьбой о помощи тысячи паломников. Он всех принимал, утешал, наставлял, исцелял. Окрестные жители приносили ему еду, он большую часть скармливал зверям и птицам, с которыми был дружен. Проведавшая его как-то игуменья соседнего монастыря обмерла от страха увидев на пороге лежащего медведя, старец заверил ее, что зверь безобидный и носит ему всякий день из лесу мед»…

– Как медведь носил ему мед? – не выдерживает он. – В лапах?

– Читай, пожалуйста! – прикрикивает отец.

Одно место в жизнеописании заставило его задуматься. В келье после смерти Серафима Саровского нашли рукопись, которую после ознакомления сожгли по постановлению Святейшего синода. Один рукописный листок из нее, однако, чудом уцелевший, был сохранен монахами. В нем старец писал, что будет канонизирован в присутствии царя и царской семьи и что вслед за этим на русскую землю обрушатся беды, потекут реки крови. Несчастьями этими Господь пожелает очистить народ от созерцательства и лени, явить миру пример христианского смирения и христианского мужества.

«Не о войне ли с Японией речь?» – подумал он тогда.

Отец вернулся из командировки в Маньчжурию встревоженный, долго беседовал с матушкой за закрытыми дверями. В газетах неутешительные новости: японцы в спешном порядке модернизируют армию и флот, отказываются от ранее подписанного соглашения о передаче России прав на Ляодунский полуостров, всеми силами препятствуют русскому освоению Маньчжурии. Настроение в обществе шапкозакидательское: пусть только сунутся, разделаем косоглазых как бог черепаху.

В России торжества: ее величество государыня Александра Федоровна разрешилась от бремени сыном. В третьем часу дня со стороны Петропавловской крепости раздались артиллерийские залпы, по Неве в сторону Петергофа, где происходило крещение нареченного Алексеем наследника престола, потянулись разукрашенные флагами и гирляндами цветов катера с приглашенными гостями, родители были в их числе. На улицах, бульварах столпотворение: люди штурмуют газетные киоски со свежими новостями о состоянии здоровья государыни и младенца, добровольцы из прохожих зачитывают вслух взгромоздившись на скамьи газетные телеграммы. Вечером они с братом присутствовали на симфоническом концерте в саду «Аквариум», разгоряченная публика остановила игру оркестрантов, потребовала встреченного криками «ура! государственного гимна.

Они собираются в Москву. Художник Валентин Серов уже несколько лет пишет их портреты, выехал заблаговременно в Архангельское, чтобы продолжить работу, телеграфировал, что прибыл на место, ждет. И, надо же, накануне отбытия сюрприз: забастовали железнодорожные служащие! В Москву вернулись не добравшись до столицы два пассажирских поезда, скорый и курьерский, направлявшиеся в первопрестольную, напротив, дойдя до станции Тверь возвратились в Петербург.

Взбешенный батюшка разговаривает по аппарату с управляющим Николаевской железной дорогой, из кабинета доносится его голос:

– Что там у вас, милостивый государь, за бедлам? Не ведаете, как поступают с забастовщиками? Слово локаут вам знакомо, надеюсь?

Через два дня движение на дороге восстановлено, поезда идут по расписанию. Они в Архангельском, лучшим местом на земле! Все как всегда: наплыв гостей, беготня репортеров и фотографов, обеды, спектакли в домашнем театре, прогулки по окрестностям. Войдя в библиотеку он вспомнил, как много лет назад, в дни коронационных торжеств, встретил здесь румынскую княгиню Марию, гостившую в имении с супругом, будущим королем Румынии Фердинандом. Стройная, с поразительным взглядом серо-голубых глаза она потрясла тогда его детское воображение. Ходил за ней тенью, думал неотрывно. В то утро, когда он стоял у порога мешая ей выйти, она смеясь поцеловала его в щеку. Что с ним творилось! Ходил как помешанный, вечером наотрез отказался умываться…

Они позируют по очереди в малой гостиной Серову. Чем-то тот напоминает ему доктора Му: сосредоточен, пристально вглядывается в лицо, того и гляди произнесет: «Та-ак, высунули язык!» С головой ушел в работу, возится с красками, передвигает предметы. Известен, писал портреты царской семьи, знаменитостей, чувствует себя с клиентами на равной ноге. В один из дней, задумавшись перед мольбертом с почти законченным портретом матушки, который чрезвычайно ей нравился, воскликнул в сердцах: «Не то!» и принялся к ее ужасу смазывать живописный слой. И так не один раз. О независимом его характере ходило немало историй. Был случай, он работал в Зимнем над портретом Николая Второго. В один из дней не оставлявшая их ни на минуту царица попросила позировавшего супругу принять привычную для него позу. Извлекла из ящика сухую кисть и, водя по эскизу, принялась сравнивать его с натурой указывая Серову на замеченные погрешности: «Смотрите, тут у вас слишком широко, а тут надобно опустить». «Так вы, ваше величество, – протянул венценосной наставнице палитру внимательно слушавший Серов, – лучше тогда сами пишите, если хорошо так умеете рисовать, а я, с вашего позволения, слуга покорный!» Царь, говорят, долго потом извинялся перед ним за неловкость супруги.

Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»