3 книги в месяц за 299 

АдельТекст

Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Шрифт:Меньше АаБольше Аа


Specially for Homo Sapiens.


Посвящается

А

.



Пролог.




Не требуй, бесхребетная толпа,


У Гения подобным быть себе!


Тем тяжкий грех ты на века


Вменишь посредственной душе!


Умолкни тот, что современник!


Умолкни, сердца не имея!


Потомок вешает пусть ценник!


Он разберется, разумея!


Завидуй! Ты – всего лишь пленник!


Завидуй редким и свободным!


Ты – им всего лишь соплеменник!


Но ты ли Суд тем благородным?!


Глава I.




Разбитой можно считать лишь ту жизнь, 


которая остановилась в своем развитии.


Оскар Уайльд.




I.


Бог весть шел который год,


Взвыл французский весь народ.


Правил им в тот день и час


Хитрый, вдумчивый Баррас1.


Он оброс могучей кликой.


Мерзкой, алчной, безликой;


Нувориш аббат Сийес2


И Фуше3,смердящий, здесь.


До диктатора, конечно,


Полю было далеко,


Но главенствовал беспечно


В Директории4. Легко


К ним примкнул Роже-Дюко5.


Талейран6, Гойе7, Мулен8,


Видом что своим блажен,


Также были в тех кругах,


Также были при делах.


Вся столичная богема


Утопала во грехе,


Как смертельная холера,


Предавая все трухе.


Вкус еды в мечтах внимая,


Чернь голодная роптала.


Интервентов злая стая


Спать «буржую» не давала.


Мимо «нельсоного взора»9


Доносилось эхом ора,


Что кругом бардак, позор,


А в Париже правит вор.


На окраине Каира,


За столом над картой мира,


Корсиканец-генерал,


Сидя молча, размышлял…


II.


«Что за рукопись такая на французском языке?


Только что нашел, копаясь, я у нас на чердаке», –


С неожиданным вопросом к бабушке он подошел,


Упиваясь любопытством, сей же час ответ нашел.



III.


Здравствуй, разный столь читатель!


Будь ты повар иль издатель,


Строгий цензор или циник,


Меланхолик иль сангвиник;


Друг Вольтера, может быть?


Кем бы ни хотел ты слыть:


Почитателем Гомера,


Брутом, может, для примера,


Изволь, прими же на свой суд


Сей скромный рукотворный труд!


Смешенье стилей, разных лет,


Спасение от многих бед.


Все лишь зависит от того,


Как примешь для себя его.


Горделиво скажешь: «Скука!


Сей роман читать мне – му́ка!»


Иль с надежностью гонца,


Стремглав прочтешь все до конца.


В нем думы вечные сплелись,


Играя ласково речами.


Любовь с Величием сошлись,


С пера стекая вечерами.


Отрада глаз, для слуха сладость!


В нем дух времен, смятенье, наглость!


Здесь добродетель и порок.


Судьбы превратной в нем намек!



IV.


В древнем городе Казани


Ходит множество сказаний.


Одним из них, мои друзья,


Делюсь теперь и с вами я.


Мне его однажды утром


Ветер вольный нашептал,


А ему в наследство прежде


Клен осенний передал.


Сдав предательски пароли,


Явки, адреса стеблей,


Я раздам героям роли.


Так знакомься же, скорей!


Вот идет походкой резкой,


Слякоти навстречу мерзкой,


По селу с названьем странным,


Гостем для нее желанным,


К бабушке родной своей


Внук приехал на шесть дней.


Звали парня Радамель,


По фамилии Укроев.


Уж таков его удел –


Главным быть средь всех героев.


Роль его пусть и мала:


Примечательна она.


Отроду без трех лет тридцать,


Нет ни брата, ни сестрицы.


Брюнет, эстет в рассвете лет;


Ах, как же жаль, что не поэт!


Рожден в семье простых людей,


Но не лишен ораторских речей.


Он в тренде рос с животной стаей,


Иначе было жить нельзя.


Надежду, правда, нам внушая,


Таилась в парне разума стезя.


Из маленького городка,


Откуда родом наш герой,


Чтоб тот развеялся слегка,


В деревню отправляли мальчика порой.


А там луга! Простор! Березой пахнет!


Там чистота, там дух не чахнет.


Там бабушкины пироги,


Как панацея от тоски.


Средь деревенской детворы,


От школьной парты отдыхая,


В укромном уголке страны


Рос мальчик, взрослых бед не зная.


Не ведая о «девяностых», «нулевых».


О том, что люди злы, коварны.


Ни о безгрешных и святых


Из прессы лживой и бульварной.


Пил молоко он с бабушкиных рук,


Рыбачил с дедом славный внук.


И все бы было ничего,


Да только отличало мальчика того,


От сверстников бесчисленных вокруг,


Стремленье вырваться за круг;


Шаблонный, предначертанный людьми:


Быть среднестатистическими, как они.


В июле смуглый восьмиклассник,


У речки сидя, пас гусей.

 

Бунтарь он! – Тем ли безобразник?


В отличие от одноклассников-друзей:


С собой он к речке книги брал,


Слегка иначе рассуждал,


Себе вопросы задавал


И Чернышевского читал.


А Васи, Пети – Пушкина лишь знали,


Да и того не понимали.


В сорокапятиминутной суете


Знакомили между собой их по стране.



V.


Родителей цените, други!


Однажды может их не стать.


И матерям целуйте руки,


Отцов не перестаньте обнимать!


Не говорите тяжких слов


В порывах злости и обиды.


Ведь в эту жизнь они вам гиды,


А в ваших венах их любовь!


Когорту редкую пополнив,


Герой наш, благодарных сыновей,


Предначертание исполнив,


Дожил до отроческих дней.


На горизонте уж поры


Конец маячил школьной.


Эпохи звонкой детворы,


Беспечной и раздольной.


Пора из гавани отчалить,


Родительский покинув дом.


Амбиции свои прославить,


Заветный получив диплом.


Натруженный, заслуженный,


Не моде дань, не просто так!


В век, мракобесием простуженный,


Ходил с дипломом всяк дурак;


Глупец посиживал на троне,


Листву мудрец мел на перроне –


Казалось, до скончанья дней


Рабы мы парадигмы сей.



VI.


К прекрасной Франции герой мой тяготел.


Его манило – «L’art de vivre»10!


А стать он переводчиком хотел,


Открыв для себя этот мир:


Изысканности, чувств и такта.


Парижских крыш, что приютил уют.


И «сен-жерменского»11 антракта,


Где гении себя куют.


Богатством не обременен –


Он жребий бросил в Рубикон.


Ведь до скончания времен


Быть целью движимым – резон.


«Смогли другие, я смогу!


В Москву! В Москву!


Вся жизнь в столице!» –


Он улыбнулся проводнице.


Мечтой ведомый милый друг


Теперь средь профессуры.


Пуд лингвистических наук


Съедает без халтуры.


Язык Дюма-отца, что сына,


Коварен, сложен и красив.


Игривость Сены, Альп в нем сила,


Садов Прованса лейтмотив.


И за неделей вновь неделя


Копилась в жизни Радамеля.


Он будоражил девичьи умы,


Они харизмой были пленены.


Студенток юных дивный взор


Встречал безукоризненный укор.


Его самовлюбленный слог


С ума свести бы многих смог.


Одних гневил, других влюблял,


У Воробьевых гор гулял.


Жил жизнью малых авантюр,


Ценя клубничный конфитюр.


Вниманьем женским был не обделен,


Но ни одной из дам все ж не был окрылен.


Онегин был ему немил


И с Ленским дружбы не водил.



VII.


Он был классический брюнет,


И роста среднего, похоже.


В глазах таился карий цвет.


Встречали вы его, быть может?


Охранник в магазине, дворник,


На рынке грузчик вечером во вторник.


Нет, не лентяй – в трудах он пылок,


Не ждал родительских посылок.


Изнеженный студенческий бомонд


Нутром лелеять пролетарским он не мог;


Рабынь селфийных всяк тревог


Толпу гиалуроновых джаконд.


А особи мужского пола,


В наш век, совсем на грани фола;


Все изящней силуэты,


Все примитивнее портреты.


Студенчества пора беспечна –


Прекрасный нашей жизни миг!


Но и она, увы, не вечна,


Столь скоротечен ее лик.


Вот наш неизбалованный студент,


Тернистый путь пройдя невольно,


Пополнив редкостный процент,


Закончил обучение достойно.



VIII.


Ах, двадцать первый век!


В тебе надежд сокрыто сколько?


И человеку много ль бед


Велишь перенести ты стойко?


Что уготовил ты народам?


Войну иль мир, чуму иль пир?


Тиранам или антиподам


Судья ты будешь и кумир?


Какие здания отстроим?


Каких сынов себе родим?


Почем сегодня, люди, стоим,


Правдивый коль лжецом гоним?


Кому окажешь реверансы?


Труду ли выпишешь авансы?


Аль бездарю благоволишь?


Ну что же, брат ты мой, молчишь?…



IX.


Пригрета осенью Москва.


Сентябрь любит обнимать.


Бессмысленны порой слова –


Объятья эти описать.


Отбросив все свои труды,


На Воронцовские пруды,


Развод узреть желтеющей листвы


Вслед за героем отправляемся и мы.


Здесь за руку держась гуляют


И что-то мило обсуждают


Теть Катерина с Гошей


В воскресный день погожий.


Тут слышен детский смех игривый,


Собачки чьей-то лай пытливый.


Скамейка одинокая скучает,


Маняще интроверта завлекает.


Усевшись, рассмотрев пейзаж,


Мой вдохновленный персонаж


Надумал было мирно жить.


Но суждено тому ли быть?…


Подобных редко слышал голосов я.


Не помню, то ли уж Олесю Куприна,


Крик девичий неподалеку: «Софья!»


Напомнил кончику пера.


Да ладно я! Слегка зевнув,


Покой героя своего спугнув,


Его заставлю обернуться,


Сердца иначе разминутся…



X.


Знакомьтесь: Софья.


Вислоухая британка.


Под бирюзовой шлейкой


Изящная осанка.


Инстинкт в узде не удержав,


Заслышав лай неподалеку,


На ветку взобралась стремглав,


Тем самым вскрыв всю подоплеку


Своей хозяйки крика.


Она была безлика.


Спиной стояла к другу моему,


И лишь безлика потому.


Пропитанный беспомощностью голос


В мужчине пробуждать обязан логос.


А если он к тому же женский,


То лавры подвига – вселенски!


«Не волнуйтесь. Что случилось?»,–


Подходя к ней резвым шагом,


Изучая ее взглядом,


Оказался с ней он рядом.


Зеленые глаза, украдкой,


Предстали перед ним загадкой;


И головы неторопливый поворот,


Нехарактерный для сложившихся хлопот.


«Вот…», –


Слегка растерянно произнесла


Кокетка моего пера.


Она пленительно легка,


Невысока, на каблуках.


Миниатюрно-дерзкий носик;


И с робкой дрожью на губах,


Через мгновение попросит:


«Любезны будьте, помогите!


Все быстро так произошло…


И что так на нее нашло?!


Всегда гуляли в этом месте;


И лай собачий ей знаком,


И страх, казалось, неуместен.


Мне, нерадивой, поделом!»


Он, снисходительной улыбкой


Отчаяние незнакомки обуздав,


Решив полезть за кошкой прыткой,


Рубашки закатал рукав.


Но удержать себя не мог!


Любил он приводить в восторг


Пол слабый, ненадежный.


Ах, льстец он, невозможный!



XI.


«Не стоит милой столь особе


В прелестный день по пустякам


Тревогам поддаваться, злобе.


Я руку помощи подам!


Тем паче, что мое ведь кредо,


Наследованная от деда:


В любой ситуации – победа,


Без перерыва на обеды», –


В улыбке проходила та беседа.


Слегка пижонист и надменен


(Он в этом деле неизменен).


Она, смущаясь, улыбалась


И пальцами виска касалась.


Движение ловкое, второе,


Уверенное моего героя –


И словно покоритель Трои,


Взобрался ввысь по древу воин.


Маневр сей Софью не смутил,


Она прижалась крепко к ветке.


Всей хваткой цепкой, что есть сил,


Застыла в виде статуэтки;


И в левой вот уже руке,


На безымянной высоте,


Виновница сентябрьских тревог


(Читать умейте между строк)


У Радамеля оказалась


Да вместе с ним с небес спускалась.


Героям лавры не снискать!


Пустяк, казалось бы, но все же,


Взгляд благодарный испытать


Он на себе девичий сможет.



XII.


Она ждала ее, его…


Шатенка творческих фантазий;


Как андалузское вино,


Вобрав купаж многообразий.


В ней одиночество ютилось,


Таился мамин властный нрав,


Отцу-бедняге объяснявший,


Кто виноват, а кто здесь прав.


Но тело! Тело как прекрасно!


И безразлично, что в ней властно!


Венецианский бархат – кожа,


А статью с Барселоной схожа!


Без современного гламура,


Позерства и «утиных губ».


Естественная в ней натура,


Жаль только мир подобным скуп.


Прижав спасенную особу


К груди своей, поцеловав,


Сияя, проронила: «Слава Богу…»,


Взгляд Радамеля на себе поймав.


– Слов благодарности для вас


Я собрала бы все на свете. Браво!


– Ну не Помпею же я спас.


Не стоит, уверяю, право.


– Ах, улыбаясь и лукаво


Вы как-то все произнесли.


– А не пора ли вам идти?…


Она и он: смеялись оба;


Она – уютная особа.


Он – ироничен и шутлив,


И постановочно спесив.


Вот продолженье диалога


(Лишь атмосферу передал):


Она искала, видимо, предлога,


Он, видимо, ей в этом помогал.


– Навязчивой быть не хочу


В стремлении благодарить –


Позвольте хоть вас чаем угощу!


– Уговорили, так и быть.


– Недалеко отсюда, знаю,


Отличное местечко есть.


Не помешало бы присесть,


Сейчас об этом так мечтаю.


– Признаться, вас я понимаю


И эти взгляды разделяю.



XIII.


Любовь… любовь.


Ах, как банально!


Изношенно, сентиментально –


Писать об этом вновь и вновь:


Упоминать от сотворенья мира,


От первых праведных людей,


От Рима и до пьес Шекспира,


Слова и оды посвящая ей.


Идей и душ сколь много в жертву


Любви к ногам принесено?


И загнано сердец сколь в клетку


Ею?.. И ею ж освобождено!


О ней писал и друг мой, Саша.


Писал Тургенев, Тютчев, Блок.


Болели ею Аня и Наташа –


Знавал в любви Толстой все ж толк!


Какое право я имею?!


Судьбой неистовой гоним,


Творить иначе разве смею,


Коль сам я музою любим?!


Коль среди гениев когорты


Меж мной и ими грани стерты.



XIV.


Мне б бренной славы не снискать,


А все ж продолжу я писать!


О том, что бьется чуть сильнее сердце


В уютном месте за стеклом.


Влюбленность не измерить в герцах


У двух, сидящих за столом.


Давайте им мешать не будем,


По мне, поступок сей разумен.


Тем более я с содержанием знаком,


Беседы миловидных о былом:


– Я в этой суете мирской


Совсем забыла вас спросить:


Все ж как зовется наш герой,


Каким вас именем благодарить?


– Меня запомнить будет сложно.

 

Зовут, как каждого второго, – Радамель.


– Тогда и вам меня, возможно,


Мое: куда банальнее – Адель.


Как вам все это удается?


Опять я улыбаюсь из-за вас…


– Сие харизмою зовется,


Увы, но ей я не указ.


А если уж и быть серьезным,


То нахожу я все курьезным;


В воскресный выходной свой день


Мне вас в себя влюблять столь лень.



XV.


Ей нравилось, что он самоуверен,


Немного циник и, возможно, мизантроп.


Все ж в театральности умерен,


Не быть излишне фамильярным чтоб.


Ему в ней нравилась улыбка,


Смущенный исподлобья взгляд.


И шарм, что в меру, без избытка,


И милый женственный наряд.


Знакомые досель едва ли,


Они друг друга узнавали.


Ей оказалось двадцать лет,


Ценитель мифов и легенд.


Истфака МГУ студентка,


Для женщины весьма что редко.


Быть может, сказано и едко,


Но, согласитесь, очень метко:


Как скучно женщину любить,


Коль не о чем с ней говорить!



XVI.


Историки – народ особый!


Уж их, поверьте, я знавал.


Они иной немного пробы,


Не той, что «доктор прописал»;


Анализа критического кладезь,


Мышления особый вид.


Вы обыватель? Что же… кланьтесь!


Глупец внутри коль вас сидит,


И стадным чувством аль гонимы,


Вам вряд ли ваши херувимы


Помогут рабством не страдать,


Коль рабство – ваша благодать.


Уж извините мою резкость,


Но мне чужда столь эта мерзость!


Средь нас таких, надеюсь, нет.


Раскрою маленький секрет:


Питаю в вас надежду в свет!


Признаюсь также, что порой


Коверкаю слова искусно.


В угоду рифме их покой


Тревожу да меняю русло.


Ах, пунктуацию не чту!


К тому я заявить хочу:


Мне индульгенция дана


Творить подобные дела!


Я внемлю внутреннему такту;


Я, сам решаю, где «антракту»,


А где иным, всяк поэтическим делам,


Быть там аль тут, иль тут, аль там!


Плюю с высокой колокольни


На ор презренный: «Так нельзя!»


Не с вами, многие! Сторонний.


И вы мне, к счастью, не друзья…



XVII.


Адель – прелестная особа,


Я расскажу о ней немного.


Она – самарская татарка,


Рожденная в объятьях марта.


Отец – купец, а мать – для фарта


Читать любила Кисселя и Сартра.


Купец в наш век – предприниматель.


Ах, знал бы, милый мой читатель,


Поэту мир сколь этот тленен,


Когда роман осовременен!


Я б лучше о балах писал,


Но времена те не застал!


Поэтому прошу прощенья


За то, что это воскресенье


Друзей двух моего пера


Чтоб описать, чудесные слова


Я черпаю из тех времен,


В которые неистово влюблен.


Стать исключением из правил,


Отец ее, не захотев:


Учиться в златоглавую отправил,


Купить недвижимость сумев.


В просторном доме проживая,


Нужды и горестей не зная,


По плану жизнь ее текла.


Желать ли большего могла?


Она бывала за границей.


Миланом любовалась, Ниццей.


Маршрут меняя каждый год,


Жила, не ведая невзгод.


Он на три года ее старше.


Работает. Преподает.


В квартире съемной проживая,


Совсем иную жизнь ведет.


Казалось, из миров двух разных,


По-своему прекрасных, праздных,


Сошлись два человека,


Иронии радь смеха.













Глава II.



– Я тебя люблю.


– Но ты же меня практически не знаешь?


– А какое это отношение имеет к любви?


Эрих Мария Ремарк.




Когда я хочу услышать умного человека  Я начинаю говорить.


Жозе Моуриньо.


I.


Я, запоздав иль слишком рано,


Главу вторую своего романа,


С соизволения, начну,


Оставив первую главу


На суд общественности, сыска


И критиков – хулителей изыска.


Да, кстати, сложно мне понять


Сия таинственную рать.


Как можно что-то толковать,


Пытаясь этим оправдать


Всю неспособность созидать?


Им пирожками б торговать…


На Сашу даже, друга моего,


Надеть старались те ярмо!


Но он, чертяка, – эталонный гений!


Тут Радамель, а там Евгений.


Нас рознит-то лишь одно:


Я – недавно, он – давно,


С Евтушенко заодно.


Жаль, что больше нет его…


Озарив собой свой век,


Был эпохой человек.



II.


Капризная в Москве погода,


Декабрь шел того же года.


Вот, невзирая на метель,


Мой друг Укроев Радамель


На Селезневскую спешил.


Ее он любит. Он решил.


Три месяца прошло, а все же,


Любви срок устанавливать негоже.


Достаточно и дня порой,


Чтоб любящею стать женой.


А может, и всей жизни не хватить,


Себя заставить мужа полюбить.


Адель к нему, весьма похоже,


Испытывала чувства тоже.


Она жила неподалеку,


Ждала к намеченному сроку.


В гостях чтоб у себя принять,


Домашним муссом угощать.


Грозилась все испечь пирог;


Ну разве устоять он мог?!


Поверьте мне, друзья, татарки –


Талантливые кулинарки!


III.


Пожертвовал герой наш многим,


Любовь свою чтоб навестить.


Не будь к нему, болельщик, строгим:


Посмел он дерби пропустить.


Бывала АПЛ12свирепа!


Жозе13 в тот вечер против Пепа14,


Во всеоружии предстал,


А Златан15 его страховал.


Уж очень каталонца модно


В наш век талантом называть.


Но если будет вам угодно:


Бесспорно! Я готов признать.


Вот только смею утверждать


(Всего лишь пленник рассуждений)


Фортуна – Гвардиолы мать,


А вот Жозе – в когорте – Гений!



IV.


Устали вы, возможно, ждать –


Пора к героям возвращать.


И пусть простит «туманный Альбион», –


Гонимых обскурантами персон


Ютить любитель всех времен.


Адель жила в элитном доме.


С десяток там, ее что кроме,


Подобных многокомнатных квартир


В себе надежно он хранил.


В угоду моде Радамель бородку


Заметную чуть отрастил.


Войдя, консьержа-сумасбродку


В подъезде этим он смутил.


Она жирна, ну в точь – амеба,


Безвестно шею потерявшая особа.


Из туловища сразу голова,


Была картина такова:


В руке одной держала бутерброд,


А во второй малиновый компот.


Пред нею на столе, без перспектив,


Конвейерный дурацкий детектив


Лежал раскрытым на восьмой главе.


Такие нынче: популярные в стране.


Каков купец – таков товар,


Каков приход – таков базар.


Из-под очков взглянув лениво,


Сие творение спросило:


– Мужчина, стойте, вы к кому?


– Подробности важны? К чему?


– Я знаю: здесь вы не живете,


А вдруг вы всех тут нас взорвете?


– Я в пятую на третьем этаже,


Да и бывал я тут уже.


– Не помню, не видала,


Все забывать я стала.


– Я в гости к Сафиной Адель, –


Лишь подытожил Радамель.


– Аделечка! Ах, знаю, знаю.


Ну проходите, одобряю.


– Позвольте все-таки сказать:


Чтоб на людей не клеветать,


Иные книги вам читать


Не помешало бы начать.


Что человека развивают,


А не в массовку превращают! –


И был на этом он таков,


Презритель всяких дураков.



V.


Открыла дверь, видна улыбка.


Как убаюкивает скрипка,


Дурманя человеку разум,


Она пленительную фразу


Переступившему порог произнесла:


«Ах, как же я тебя ждала…»


Внутри убранство таково:


Сомн комнат бежевого цвета.


Как в стилистическом панно –


Оттенки флорентийского рассвета.


Горит искусственно камин,


Уют небрежно создавая.


Обитель множества картин


Предстала, тишину внимая.


Все по-девчачьи, шебби-шик.


Отрада глаз, покоя миг.


Рюши, банты и кружева,


И кипа изящных штучек,


От коих кругом голова,


Безвкусию тут дали взбучек.


Ее доселе он до дома провожал,


Но вот внутри квартиры не бывал.


И то, что у другого вызвало б восторг,


Катализатором героя моего тревог


Стал этот изумительный чертог.


О сим мы позже чуть поговорим,


Ну а пока за чашкой чая,


Беспечности не нарушая,


Мы с ними тоже посидим.



VI.


Вкуснейший банановый пирог


И запах чая с бергамотом –


Их ароматом созданный мирок


Спокойствию стал оплотом.


Они уже друг друга знали,


Частенько по Москве гуляли.


И этот вечер ненароком


Всех этих встреч стал эпилогом.


Обняв его манерным взглядом,


Изящно встав из-за стола,


Она неторопливым шагом


К окну гостиной подошла.


Метель… метель кружила в танце.


Вальс неуемный чьих-то дум;


То ль одиночество скитальца,


То ль карнавалов праздных шум.


Взгляд, устремленный в никуда,


Адель с окна не отрывала.


Уютная, как никогда,


Непринужденно молвить стала:


«А знаешь, я должна признаться –


Казался мне слегка спесивым.


И как я рада ошибаться,


Ты в жизни оказался милым.


За эти месяцы знакомства


Ты классикою вероломства


Воспользовавшийся сполна,


Любовью сжег меня дотла.


Сжег одиночество и грусть,


И их теперь я не боюсь.


Испепелил во мне тревогу,


Открыл собою мир, свободу.


И как я благодарна Богу,


Что ты нашел ко мне дорогу.


Ах, знал бы ты какое счастье,


К которому лишь ты причастен:


Томиться ожиданьем встречи,


Зажечь для тебя эти свечи.


Как суетливо в гардеробе


Платья́ свои перебирать.


Храня волнение в утробе,


Красивой пред тобой предстать.


Признаться я тебе спешу:


Люблю тебя, тобой дышу.


И доказательством тому


В глазах твоих безропотно тону.


Возможно, я еще юна


И не могу судить сполна


О столь высоких чувствах,


Им характерных буйствах.


Но все ж, прошу, будь милосерден –


Прими всю искренность мою.


Я знаю: в этом ты усерден,


Из рук твоих я счастье пью…»



VII.


В гостиной воцарилась тишина,


Она все так же у окна.


Беснуется московская метель,


Коснулся плеч ее тихонько Радамель:


«И я давно в твоем плену,


Что в снах своих, что наяву.


С собой ты принесла весну,


Твои я чувства не верну.


Отныне их себе оставлю


Лелеять нежностью своей.


Я их величием прославлю


Коль обещаешь быть моей.


Лукавить я в речах не стану:


Не красотою ты важна.


Я повторять не перестану:


Мне преданность твоя нужна.


Ценна мне в женщине покорность –


Природное их ремесло.


И коль изъявишь ты готовность


Дарить мне это естество,


Ревнителем я верным стану


Покоя и блаженства твоего.


В тебе весь без остатка кану,


Не требуя иного ничего».


Она к нему вмиг обернулась,


Окинув изумрудным взглядом.


К груди его щекой уткнулась,


Не совладавши с тем, что рядом,


С тем, что так близко от нее


Любви дурмана острие.


С тем, что нещадно, непокорно


Лишает разума упорно.


– Я легкомысленною показаться


Боюсь, должна тебе признаться.


Знай, дома этого порог


Переступить никто не мог.


В свой мир я прежде не впускала


Сторонних, чуждых мне мужчин.


Из всех, что в жизни я встречала,


Стал люб и дорог ты один.


Душа и тело девственны мои,


Я их хранила для любви.


Не растерявши понапрасну


Смогла сберечь тепло и ласку…


– Взгляни в глаза мои, прошу.


Всю твою ценность, чистоту,


И эту плоть, и красоту


Терпением я заслужу.


Хочу, чтоб на тебе фата


Венцом невинности лежала.


Чтоб страсти тленной суета


Тому никак не помешала.


Желаю я владеть тобой


Не как знакомой, как женой.


И тела твоего касаться


До той поры хочу бояться.


– Но обнимать тебя мне можно? –


Улыбчиво произнесла Адель.


– И даже целовать. Но осторожно,


Как будто я – твоя свирель.


Чтоб твои губы понимали:


Нежнее нужно быть со мной.


Глаза твои при этом вопрошали:


«Будь милостив ко мне, о мой,


Оплот морали и герой!»


– Ну все, ну хватит, Радамель! –


Она, смеясь, к нему прижалась.


– Люблю тебя за это неужель…


С тобой всегда я улыбалась.


– Самоирония не повод


Оставить без присмотра голод.


А посему пойдем отсюда


Вкушать твоих стараний блюда.


Был сытным и уютным вечер,


Признавшихся в любви друг к другу.


Усилился московский ветер,


Сменив метель на злую вьюгу.


Уехал друг наш на такси


Не дожидаясь десяти.


Адель под звуки Дебюсси


Осталась чистоту блюсти.


Помыты вилки, ложки, чашки.


На теле улетучились мурашки.


Уставшая, поспать не прочь,


Легла в постель, встречая ночь.



















Глава III.




Мужчина, допускающий, чтобы им помыкала женщина,


не мужчина и не женщина, а просто ничто.


Наполеон I Бонапарт.





I.


Был у меня один приятель,


Он по натуре – созидатель.


Талант и баловень судьбы,


Но здесь такие не нужны.


Опередил свое он время,


Взвалив на себя этим бремя;


Завистливых лентяев взор


И алчных бездарей укор.


Ах, как он вкусно говорил!


И эпатажностью был мил.


Прими пощечину страны!


Другие ей сыны нужны…


Но унывать тот зря не стал,


Свой гений реализовал.


На брегах мирной он Темзы́,


Начхать хотел на Яузы́.


Изыск вкушая по утрам,


Теперь он го́голится16 там.


II.


Наш Радамель, мой друг Укроев,


Причастен был к орде изгоев.


Он на печи не восседал,


А кое-что предпринимал.


С пассионарными друзьями


Труды свои объединив,


Собравшись «чистыми» деньгами,


Соорудил он коллектив.


«Амбициозная артель», –


Шутя, прозвал их Радамель.


А коль фундамент дела – честность,


То жди, приятель, неизвестность.


Невиданная публика досель


В амбициозную артель


Вдруг стала в гости приходить –


Амбициозность хоронить;


Залетали лебеди,


Ну, ей-богу, нелюди!


Заползали раки,


Злые, как собаки.


Заплывали щуки,


Преумножить муки.


Заходили пацаны –


Кладезь интеллекта.


Что-то им, мол, тут должны,


Стражам этикета.


Кто-то мило подмигнет,


Кто-то нагло взыщет.


Кто, зачем, кого гнетет?


Кто за кем тут рыщет?


Не продержавшись дольше года,


Порядочность в себе храня,


На скользких скрепах гололеда


Ребята поняли, что зря,


Лелея малый, верили в большой:


Расклад на практике иной.


И по совету смысловых людей


Он, отказавшись от затей,


В бюджетную вернулся благодать


«Язык Гюго» преподавать.



III.


Адель на предпоследнем курсе.


Экзамены июньские сдает.


В ее же до сих пор он вкусе,


Все по течению плывет.


Двадцать два месяца прошло,


Как ее сердце расцвело


С момента их знакомства.


И Софья уж потомство


Успела миру подарить;


Казалось бы, чего тужить?


К чему описывать их встречи?


Букеты слов, прогулки, речи.


Все, чем наполнились два года


С мгновенья их любви восхода.


Любовь – каприз такого рода,


Что, вкупе с счастьем, любит тишину.


У ней особая порода.


Да и рассказывать кому?


Неужто сами не любили?


Цветов весенних не дарили,


Не билось сердце с чьим-то в такт,


Не улыбались просто так.


И до утра пропав беспечно,


Хотели миг продлить навечно.


Симптомы у любви банальны,


Лишь анамнез оригинальный.



IV.


– Любимый, я сдала на пять! –


Счастливый голос в трубке телефона.


– Пойдем куда-нибудь гулять?


Не хочется сидеть так дома!


На улице шикарная погода,


А в парке явно дефицит народа!


– Ну кто-то разве сомневался?! –


Любимый в трубку улыбался.


– Неугомонная особа,


Ты можешь потерпеть немного?


У нас же выпускной сейчас.


11й «Г» как раз


Имеет виды на меня.


Им отказать никак нельзя!


Там – что ни ученик, то – личность.


Талантливая атипичность!


Напутствую, и у тебя! –


Ответил Радамель, шутя.



V.


Как на опасного микроба,


Спустя года консьерж-амеба


Не перестала на него глядеть,


Пусть и привыкла лицезреть.


Укроев часто появлялся,


Да и бородки след простыл.


Он с ней быть вежливым старался


И снисходителен к ней был.


Был снисходителен к инстинкту –


Трястись за одноклеточное бытие.


Витальному отдавшись лабиринту,


Влачить существование свое.


Что голову, что тело, набивая


Бессмысленной мирской трухой.


При этом не подозревая,


Что можно жизнью жить иной;


Аль мудрым львом один лишь день,


Аль лет под сто, но лишь овцой? –


А твой ответ, мой друг, какой?


Подумай, коль тебе не лень.


А ежель ленью болен разум –


Озвучу я диагноз сразу:


Твоя судьба, твой крест и гнет –


Влачить существование амеб.



VI.


И вот, как бабочка, порхая,


Себя счастливой ощущая,


Держа Укроева за руку,


В зачетке покорив науку,


Бархатотелая татарка


Парила по брусчатке парка.


В том самом, ставшим столь любимым,


В котором познакомились они.


И днем чудесным, не дождливым,


В плену у легкой болтовни,


Они под деревом в тени


Решили от людей вдали


По-европейски полежать,


Даря друг другу благодать.


Предусмотрительно-практично


Купив мороженое себе,


Они довольно прозаично,


Но романтично улеглися на траве.


Как на персидском сотканном ковре,


Под голову подставив руку,


Разлегся мирно на спине


Укроев в эту же минуту.


Адель, не в силах отказать


Пикантной слабости влюбленных,


Себе решила оказать


Услугу: лечь на груди оных;


На грудь мужскую, как подушку,


Обнять при этом, как игрушку,


И слушать самый лучший звук –


Любимого сердечный стук.





VII.


– Я, как Болконский у Толстого,


И небо под Аустерлицкое под стать.


Вот только облаков немного,


И под таким приятнее лежать…


– О чем ты, человек уютный мой? –


Спросила наглеца, спугнувшего покой,


В него уткнувшись, словно в теплую постель,


Улыбчиво-уснувшим голосом Адель.


– Да так… Забудь.


Я помешал тебе уснуть?


– Ты, Радамель, бессовестный…


Я неприлично счастлива с тобой.


– Да нет, скорее доблестный,


Раз счастья твоего герой.


– Я так бы пролежала вечность


Под ритмы сердца твоего.


Без слов. А только лишь беспечность


Нужна мне. Больше ничего.


Почти два года вместе мы уже,


А мне все интереснее сюжет


Нашей с тобой истории,


Той вопреки теории,


Которая гласит о том,


Что года три любовь живет.


– А что случается потом?


Она в агонии умрет?


– …


– Ты, вроде, у меня большая,


Но говоришь порой не зная,


Тебе неведомые вещи,


Как будто человек ты вещий.


Любовь – тяжелая работа.


Она – есть каждодневный труд.


Счастливыми быть всем охота,


Но счастье не находят, а куют… –


Уже увлекшись разговором,


Окинув любопытным взором,


Ручонки на его груди сложив,


За партой школьнице подобна,


На них свой подбородок опустив,


Адель устроилась вольготно.


Она задумчиво внимала


Тому, чего не понимала.


Серьезности не предвещавший разговор,


Былой беспечности с отсрочкой приговор,


Используя циничный моветон,


Выписывал украдкой в кулуарах крон.


– Адель, ты судишь о любви


Порой, мне кажется, из книжек.


Из дамских приторных романов,


Где много сахарных мальчишек.


В которых девочки – кокетки.


В которых мир – ковчег идиллий.


Где сами по себе котлетки


Себя готовят без усилий.


Любовь в тех книжках идеальна,


Я говорю вполне буквально;


Привита от изъянов и тоски,


И в них она – до гробовой доски.


Но жизнь привносит коррективы,


И не всегда лишь в розовых тонах,


А лето, солнце и Мальдивы


Порой бывают лишь в мечтах.


– Ну перестань, прошу… К чему ты?


Я все прекрасно понимаю,


И в облаках я не летаю.


Мне просто хорошо с тобой;


Ты теплый, нужный и родной.


– Все понимать – одно, а быть готовой


Ко всем превратностям судьбы,


Не знаю, будешь ли, увы…



VIII.


Пришла пора, читатель милый,


Унять мне слог свой легкокрылый.


Негоже складно рифмовать


Когда не к месту шутковать.


По ходу своего романа


С тобой я честен. Без обмана,


Без лести праздной, лицемерной,


Быть в дружбе предлагаю верной.


Сей метод буду применять,


И стиль привычный столь сменять,


Почувствовать чтоб мог легко,


Где мысль таится глубоко.


Где обретать и не терять,


Где есть над чем поразмышлять.


Чтоб смог прочувствовать героев;


Свободных редкостных изгоев


Или шагать привыкших строем,


Летать способных только роем.


Всяк встретится тебе, читатель,


Так потерпи же, созерцатель!


Да и талантливо перо


В руках пригретое мое.


Не стоит загонять его


В вольер шаблонный, как зверье.



IX.


– Прости.


Не знаю даже что


Сегодня на меня нашло.


(Хорошая моя, прости)


– Тебя тревожит что-то?


Говори…


Молчание – сомнений спутник.


Внутри себя их не взрасти.


– Я подошел к тому порогу…


Когда пора мне понемногу

1Поль Франсуа Жан Николя, виконт де Баррас (30 июня 1755— 29 января 1829) – деятель Великой французской революции, один из лидеров термидорианского переворота, директор всех составов Директории и фактический её руководитель в 1795—1799.
2Эммануэ́ль-Жозе́ф Сийе́с, (3 мая 1748— 20 июня 1836) – французский политический деятель.
3Жозе́ф Фуше́, герцог Отрантский (21 мая 1759— 26 декабря 1820) – французский политический и государственный деятель.
4Директория—(1795—1799) – французское правительство по конституции 1795—1799 годов, в котором исполнительная власть принадлежала пяти директорам.
5Граф Империи Пьер Роже́ Дюко́ (25 июля 1747— 16 марта 1816) – французский государственный деятель.
6Шарль Мори́с де Талейра́н-Периго́р (2 февраля 1754— 17 мая 1838) – князь Беневентский, французский политик и дипломат, занимавший пост министра иностранных дел при трёх режимах, начиная с Директории и кончая правительством Луи-Филиппа.
7Луи-Жером Гойе (27 февраля 1746— 29 мая 1830) – французский политик времён Великой Французской революции, министр юстиции в 1793—1794 годах.
8Жан-Франсуа Мулен, (14 марта 1752г – 12 марта 1810г), французский политический деятель.
9Морская блокада, установленная в результате победы английского флота под командованием адмирала Горацио Нельсона в морском сражении с французским флотом у побережья Египта в Абукирском заливе.
10С фр. – Искусство жизни.
11Театр "Сен-Жермен" (Le Theatre Saint-germain)
12Английская Премье́р-лига (англ. Premier League) – профессиональнаяфутбольная лига для английских футбольных клубов.
13Жозе́ Ма́риу душ Са́нтуш Моури́нью Фе́лиш (26 января 1963, Сетубал, Португалия) – португальский футбольный тренер.
14Хосе́п (Пеп) Мария Гвардио́ла-и-Са́ла (18 января 1971, Санпедор, Каталония) – испанский футболист и футбольный тренер.
15Зла́тан Ибраги́мович (3 октября 1981 года в Мальмё, Швеция) – шведский футболист боснийско-хорватского происхождения.
16*Ходит гоголем.
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»